БРИЗ

Весна никогда не начинается сразу: она начинается несколько раз, но сперва у нее получается не так, как нужно. То она забудет закрыть дверь на север - ворвется студеный ветер и все заморозит; то по ошибке выпустит из зимнего чулана снежные тучи; то совсем спутается - и солнце светит, и ручьи шумят, и носы краснеют. Но не надо сердиться на весну - рано или поздно она сделает правильно. Тогда люди скажут: «Да, это настоящая весна!» - потому что сразу видно, какая весна настоящая. Весенним вечером Нина Павловна, отдыхая дома, читала у открытого окна. Закончив укладку рюкзака, Катя села на медвежью шкуру и вздохнула.

- Доктор сегодня мне сказал, что как только я вернусь из лесничества, после праздника, выпишет меня на работу, - сказала она.

- Ты была сегодня на заводе? - удивилась Нина Павловна. - Почему же ты не зашла в термический цех?

- Я вообще никуда не заходила, - ответила Катя. - Я сначала пошла за колонны, вижу - они все работают… Я расстроилась и ушла.

- Ты хотела бы, чтобы они бездельничали? - усмехнулась Нина Павловна, отложила книгу, села рядом с Катей, обняла ее и спросила: - Почему ты расстроилась?

- Просто я никому не нужна, - объяснила Катя. - Я стояла за колонной, смотрела, а у них все идет… очень хорошо. Леночка вполне справляется. Зачем я им теперь нужна? Я больная, а Леночка здоровая… - Она подумала и добавила: - Нина, возьми меня в термический цех! Хорошо?

- Стоило получать квалификацию токаря, чтобы потом переучиваться! Уверяю тебя, что такая стахановка, как ты, нужна в бригаде.

- Не нужна я бригаде, не нужна, не нужна! - затвердила Катя. - А кроме бригады, мне тоже ничего не нужно… Все равно, как только доктор выпишет меня на работу, я пойду за колонны, стану за свой станок… И пускай только посмеют меня прогнать! Пускай только Ленка посмеет! Я буду ее щекотать вот так, вот так!… - И она принялась щекотать смеющуюся Нину Павловну.

Разговор как будто кончился шуткой, но на другой день Нина Павловна передала его ребятам. Это было, когда они шли вчетвером на завод, на холме нагнали Сергея Степановича и пошли медленно, так как Сергей Степанович из-за своей раненой ноги не мог ходить быстро. Такие встречи бывали не раз, и ребята любили эти неторопливые прогулки с парторгом. Обычно он шел впереди, слушал разговоры ребят, иногда вставлял словечко-другое или расспрашивал, как идет жизнь в цехе, в чем нуждается молодежь.

Ребята уже убедились, что он ничего не спрашивает просто так и ничего не обещает, лишь бы пообещать. Из его слов непременно получалось что-нибудь путное, потому что он был деловой и, как говорил Сева, пользовался большим авторитетом.

- Конечно, я сразу отдам Кате ее станок! - поспешила заявить Леночка. - Но только я совсем не понимаю, Нина Павловна, что мы будем делать все вчетвером. Теперь каждый из нас может обслуживать два станка, а мальчики даже три, мы все многостаночники, а станков у нас всего по одному.

- Слышишь, Малышок? - многозначительно произнес Сева.

- А хоть бы и слышал, - ответил недовольно Костя. - Виноват я, что не получается? И Герасим Иванович говорит…

- Что у вас не ладится? - спросил Сергей Степанович.

Ребята рассказали, что именно и почему не получается. Он признал, что это действительно сложно, пожалел, что ничего не может посоветовать, но все-таки совет у него нашелся:

- А почему бы вам не проконсультироваться у инженера Балакина? Он вчера вернулся из командировки и теперь перешел на другую работу. Кстати, мне нужно с ним повидаться. Пойдем, Малышев!

Это было самое лучшее, что можно было придумать. Услышав, что Балакин вернулся на завод. Костя обрадовался, так как твердо верил, что Павел Петрович может решить любую задачу. Вдвоем с Сергеем Степановичем они вошли в здание заводоуправления. В самом конце коридора Костя увидел на двери плакат с четырьмя большими буквами: «БРИЗ». Тут же маленькими буквами было написано объяснение: «Бюро рабочего изобретательства и рационализации». В просторной комнате Костя увидел Павла Петровича Балакина, который развешивал какие-то чертежи по стенам. Сразу же выяснилось, что он такой же, как прежде, веселый и голос у него прежний - звонкий.

- Привет первым посетителям нового заводского отдела! - крикнул он. - Присаживайтесь, прошу вас, Сергей Степанович. Я сейчас сделаю вам маленький доклад о моей поездке. Впечатлений на всю жизнь!

Он стал рассказывать, какой интересной была поездка по заводам боеприпасов, которым он помогал бороться со стружкой. На всех заводах кипит горячая работа. С каждым днем выпуск боеприпасов идет в гору, так как везде складываются фронтовые бригады, везде народ думает, как сделать больше и больше.

- Везде народ думает… - сказал Сергей Степанович. - Кстати, мы пришли к вам с Малышевым по поводу одного замысла. Не можете ли вы его проконсультировать и дать совет?

- Что у тебя опять? - добродушно спросил инженер у Кости. - Хочешь станок сломать? Говори, в чем дело.

КОНСУЛЬТАЦИЯ

Павел Петрович выслушал Костю, делая своим блестящим карандашиком пометки на клочке бумаги. Когда Костя замолчал, Павел Петрович пожаловался Сергею Степановичу, который остался послушать консультацию:

- Этот Малышев все время задает мне головоломки. Беспокойный паренек!

- Вы только что радовались, что народ думает, - усмехнулся парторг. - Вы уж помогите и Малышеву думать…

- Да, головы работают, - задумчиво пощелкал пальцами Павел Петрович. - Итак, в чем дело? Ты хочешь расширить участок за колоннами на два «Буша»… Так… Но если поставить эти два станка на черновую обдирку «труб», то нынешний отделочный станок не успеет пропустить все обдирки. Конечно, можно перевести отделочный станок на двухсменную работу…

- Никак! Это совершенно исключено, - решительно остановил его Сергей Степанович.

- Да, понимаю: ребятам не позволят оставаться в цехе после гудка, ломать и разбивать бригаду. В таком случае, как будто остается такой выход - из двух дополнительных станков один сделать отделочным и таким образом иметь два отделочных при четырех черновых.

- Расчета нет! - испугался этого предложения Костя. - При четырех черновых два отделочных «Буша» ни к чему. - Он призадумался на минуту, еще раз проверил в уме и сказал: - Будет у нас шесть станков на участке. Норма на станок - двадцать «труб», а на шесть станков - сто двадцать. Дадут четыре черновых станка по пятьдесят обдирок - на четыре станка двести обдирок. Двести против ста двадцати…

- Сто шестьдесят пять процентов, - подсказал Павел Петрович.

- Вот видишь, - омрачился Костя. - А мы нынче при одном отделочном да при трех черновых, коли нажмем, сто девяносто, а то и двести процентов даем…

- Значит, получается, что если вы один из двух новых «Бушей» превратите в отделочный, он будет не загружен и процент выработки по бригаде снизится?

- Выходит, так, - вздохнул Костя.

- Все идет к одному, - сказал Сергей Степанович. - Нужно, чтобы два новых «Буша» стали черновыми и чтобы на участка по-прежнему был один отделочный станок. Вот вам головоломка, товарищ Балакин.

- Тогда ладно получится! Севолод считал… Он проценты знает… - быстро заговорил Костя. - Норма на шесть станков сто двадцать «труб», а мы с пяти черновых двести пятьдесят верных обдирок снимем. Двести десять, а то и больше процентов дадим.

- Жадный человек Малышев, - сказал Павел Петрович. Костя смутился: он знал, что жадным человеком быть нехорошо, и насупился.

- Павел Петрович не в осуждение тебе говорит, что ты жадный, - успокоил его Сергей Степанович. - Жадность бывает разная. Если человек хочет себе больше заграбастать, это самое подлое чувство. Человек делается зверем. А для нашего государства нужно быть жадным. Очень жадным нужно быть, за каждую лишнюю штуку продукции драться. Сейчас надо быть жадным для фронта, а когда разобьем фашистов и возьмемся за строительство коммунизма, будем стараться для коммунизма… Жадность для себя делает человека трусливым, подлым, а забота о государственном добре создает героев труда. Вот и будь таким!

Все это Костя понял и обрадовался, что он жадный так, как нужно.

- А теперь посмотрим, что можно выжать из отделочного станка и согласится ли он давать почти в два раза больше, чем сейчас, - сказал Павел Петрович.

Началась самая ответственная часть консультации, и до самого конца парторг сидел возле Кости, поглаживая здоровой рукой свою раненую руку и поддерживая Костю, когда Павел Петрович восклицал:

- Нет, чего он хочет, чего он хочет, этот разбойник! Но надо думать, надо думать!

И инженер снова брался за карандашик или перелистывал справочники.

- Беги говори с товарищами, Малышев, - сказал Сергей Степанович, когда консультация пришла к благополучному концу. - Смотри, мы вашей бригаде даем широкую дорогу! Смело идите вперед. Если что-нибудь понадобится, - поможем.

Косте не терпелось поговорить с Севой и Леночкой.

ВЫЗОВ

Вихрем влетел он за колонны и чуть не зарылся носом - так круто остановился. За колоннами были гости. Он увидел не только Зиночку, но и двух хорошо одетых молодых людей в новых черных пальто, в одинаковых кепках и в блестящих галошах. Издали Костя и не узнал бы Мишу Полянчука и Мингарея Бекирова, но тут он узнал их сразу, только не понял, зачем они явились. Этого не знали и Леночка с Севой. На их лицах было написано: «Нам нисколько не интересно».

Гости поздоровались с командиром бригады за руку, причем Миша шепнул ему:

- Держись, корешок!

- Здравствуй, как поживаешь? - спросил Бекиров.

- Живой, - ответил Костя и приготовился слушать что-то очень важное.

- Помнишь разговор на воскреснике?

- Не забыл…

- А я думал, что ты забыл, - усмехнулся Мингарей. - Хвалился, что много деталей дашь, а сам мало «труб» точишь… А? Говорят, больше «труб» точить можно, только ты не стараешься.

- Сколько обязались, столько даем, да еще приплюсуем.

- Ничего, еще без буксира ходим, - через плечо бросил Сева. - На Северном Полюсе кое-кто к буксиру больше привык.

- Ой, не хвались! - смеясь, ответил Мингарей.

- А ты вообще не задирайся, Бекиров, - вмешалась Зиночка. - Какой ты, честное слово!… Малышок, можно прервать работу на десять минут? Послушайте, что вам скажут полярники.

Все собрались у доски показателей.

- Комсомольский привет тебе от филиальских ребят, Малышок! - сказал Мингарей, сразу ставший серьезным. - Мы тебя помним - ты парень боевой… Дело к тебе есть. Ты знатный командир, я тоже командир. Лучше твоей молодежной бригады на заводе нет, и лучше моей на филиале нет. Так вот: моя бригада вызывает твою бригаду на соревнование - работать для фронта как надо. Ты давай больше «труб», а мы будем давать больше паковок. Мы до Первого мая будем вахту стоять на самый высокий показатель, и вы стойте. А с Первого мая будем опять соревноваться до первого июля - кто первым выполнит свои полугодовые обязательства. Вот это наш вызов вам! - Он расстегнул и широко распахнул пальто, точно ему стало жарко, а на самом деле для того, чтобы показать свою медаль «За трудовое отличие», и добавил: - Принимаешь вызов или испугался?

- Это возмутительно! - прошептала Леночка. - Филиальские думают, что лучше их абсолютно никого нет! - И стала протирать очки.

- Действительно, испугал! - не вытерпел Сева. - Вот так испугал. Сейчас заплачем!…

- Ребята, получается нехороший тон, - заявил Миша. - Ты всегда азартничаешь, Мингарей! Разве соревнования для того, чтобы друг друга оскорблять? Соревнование для того, чтобы дать хороший пример или помочь. А ты налетаешь, как на футбольный мяч… Давайте обсудим по-деловому… Вот Малышок хочет сказать.

- Ты на сколько будешь майскую вахту стоять? - в упор спросил Костя у Мингарея.

- На двести! - гордо ответил Мингарей. - А, Миша? Правильно говорю?

- И мы на двести, - спокойно сказал Костя, обменявшись быстрым взглядом с Севой. - А потом на сколько?

- Потом? - Мингарей чуть замялся, вдруг громко хлопнул кепкой по ладони и взглянул на Костю с торжеством. - На двести двадцать будем стоять!… Верно, Миша?

- Смотри, Мингарей! - сказал Миша Полянчук. - Опять в футбол играешь!

«На шести «Бушах» столько не взять! - с отчаянием подумал Костя. - Не дадут столько шесть «Бушей»!…»

- Что скажешь, комсомолец? - спросил Мингарей, прищурившись и сияя лукавой улыбкой. - Где ответ?

- Он еще не комсомолец, - внесла ясность Зиночка. - Он еще не комсомолец, но, конечно, вскоре станет комсомольцем…

Сердце Кости подпрыгнуло, кровь бросилась в лицо. Впервые Зиночка Соловьева соединила его имя с большим, пылающим именем - комсомол; с комсомолом, который делал людей отважными бойцами. Он еще не был комсомольцем, но он уже стал им, когда проговорил:

- До июля, коль нам еще станков дадут, будем работать на… двести тридцать процентов.

Наступила тишина. Зиночка и делегаты с Северного Полюса, удивленные, смотрели на Костю и его товарищей. Костя заметно побледнел, Сева опустил глаза, а Леночка снова стала протирать очки, зажмурив глаза и крепко сжав губы, чтобы не ойкнуть и не выдать своего ужаса.

- Зарвался? - тихо спросил Миша и положил руку на плечо Кости.

- Если лишнее сказал, я не слышал, - свеликодушничал Мингарей.

- Сказано слово! - сердито ответил Костя. - Слышал, так помни!

- Ребята, - очень внушительно выступила Зиночка, - все это не шутки. Понимаете? Мы начинаем соревнование молодежи завода с молодежью филиала. Договор Бекирова и Малышева будет первым, а потом мы вовлечем в соревнование всю молодежь. Конечно, парторганизация поддержит нас только в том случае, если договоры будут серьезные, а не филькины грамоты. Нам не нужно детского хвастовства.

- Понятно! - сказал Миша. - Так держать!

- Бригадиры до обеденного перерыва должны еще обдумать свои обязательства. После перерыва мы соберемся в комсомольском комитете и составим проект договора. А завтра проведем в цехе митинг.

Она долго говорила о том, как будет развертываться соревнование, но Костя не запомнил. Сейчас, вот сейчас-то он, кажется, испугался - он, кажется, понял, что зашел слишком далеко. Но это был не страшный испуг, да, может быть, это вовсе и не был испуг. Костя был готов защищать двести тридцать процентов до конца. Он ждал, что, оставшись с Севой и Леночкой с глазу на глаз, получит жаркую баню, но Сева спокойно спросил:

- В чем дело - на три «Буша» замахнулся?

- На три…

- А отделочный будет один?

- Один… Павел Петрович его настроит, оснастит. - И он промолчал, что вел с Павлом Петровичем разговор о двух, а не о трех добавочных «Бушах».

- А черновые по скольку обдирок должны давать? По пятьдесят? - допытывался Сева.

- По пятьдесят мало… - пробормотал Костя. - Пятьдесят пять нужно… Тогда двести тридцать пять процентов сделаем… А «труб» триста тридцать сдадим.

- Когда это мы по пятьдесят пять давали на станок, чудак?

- А мы в обеденный перерыв станем «Буши» крутить…

- «Крутить, крутить»! Значит, ты или я пойдем обедать, Галкина за отделочным, а Леночке придется три станка взять… Накрутишь тут!

- Я научусь! - быстро проговорила Леночка. - Умру, а научусь! Ты, пожалуйста, не думай, что я такая дура! - И она обиделась.

- Ну, если ты научишься, тогда выйдет! - решил Сева. - После гудка будем как-нибудь задерживаться, а Мингарея обгоним.

- Ой, непременно! - воскликнула Леночка. - Он такой хвастун, что я даже удивляюсь, как ему не стыдно.

Не успел Костя по-настоящему перевести дыхание и разобраться в своих мыслях, как за колоннами появился Герасим Иванович.

Он бросил на Костю строгий взгляд, не удовлетворился этим, надел очки, посмотрел на Костю поверх стекол, приказал: «Ступай за мной!» - заложил руки в карманы и, переваливаясь, пошел из-за колонн, увлекая за собой Костю, как пароход увлекает на буксире утлую шлюпчонку.

СОГЛАСИЕ

Он шел за мастером и - странное дело! - с каждым шагом чувствовал себя увереннее, тверже. Почему? Очевидно, новость облетела весь цех и всех взбудоражила. Его встречали и провожали взгляды, в которых он читал тревогу, одобрение, задор. Маленький Маркин подкатился к нему шариком и шепнул: «Не дрейфь! Надо с филиальских пыльцу сбить», а долговязый револьверщик Карамолин стукнул себя кулаком в грудь и сказал: «Малышок, имей в виду!» - причем было ясно, что он тоже требует от Кости решимости и отваги. Так-то так, но было непонятно, куда ведет Костю строгий мастер.

У цеховых ворот Герасим Иванович круто остановился и повернулся к Косте всем корпусом.

- Опять своевольничаешь? - спросил он. - Ты куда сунулся, я тебя спрашиваю? Посоветоваться не мог, прежде чем хвост трубой задирать?

- А коли они насели, - ответил Костя. - Вас-то за колоннами не было, а они… Мингарей думает, что против филиальских никто не устоит. Только они на филиале сознательные!…

- А ты сознательный? Не вижу! Драться - дерись, я против полезной драки ничего не имею. Но ты понимаешь, чем шутишь? Ты именем лучшей фронтовой бригады шутишь. Кто позволил? Кто будет за тебя позор рахлебывать?

- Не опозоримся! - защищался Костя. - Три «Буша» дайте. Многостаночный участок сделаем…

- Распыхался! - проговорил мастер, глядя на него уже сквозь стекла очков. - Ишь распыхался, ишь залетел! - добавил он и отвернулся, чтобы скрыть невольно пробившуюся улыбку. - Что-то ты врешь насчет трех «Бушей»… Ступай за мной!

Мастер свернул в коридор, который соединял станочный участок ремонтного цеха с первым цехом. Все стало ясно, но Костя даже не успел обрадоваться, так как увидел директора завода и Павла Петровича, которые осматривали «Буши».

На участке из четырех станков работал лишь один; за ним стоял Колька Глухих, страшно заинтересованный необычным наплывом посетителей.

- А вот и виновник торжества, - сказал директор. - Здравствуй, Малышев!… Ты что же это делаешь представителям филиала безответственные заявления? Хочешь и свою бригаду и молодежный цех подвести?

После памятного разговора с директором Костя почему-то перестал бояться этого человека, и директор стал даже казаться ему красивым, хотя у него были широкий нос и узкие глаза, из которых он так и постреливал огоньками, то сердитыми, то насмешливыми. Он перестал бояться директора, но, как и все на заводе, уважал этого справедливого и простого человека.

- Никого мы не подведем, - сказал Костя. - Дайте «Бушей», так не подведем. Я филиальским и сказал: «Коли мне станков дадут, так двести тридцать процентов сделаем…»

- Позволь, позволь! Сколько ты «Бушей» просишь? - удивился Павел Петрович, вытянулся вверх и нагнулся к Косте, как вопросительный знак. - При двух дополнительных черновых «Бушах» можно рассчитывать максимум на двести пятнадцать процентов…

- А мы три «Буша» просим…

- Ах ты разбойник! - подпрыгнул Пацел Петрович. - Ты же понимаешь, что один отделочный станок не обслужит шесть черновых. Значит, ты все-таки на двухсменную работу сбиваешься?

- Двухсменную работу в молодежном цехе не разрешу, - твердо сказал директор.

- В одну смену успеем, - объяснил Костя. - Станки будем без обеденного перерыва крутить. Обедать по очереди станем ходить. Мы многостаночники. Время уплотним. На отделочную работу Катерину Галкину поставим.

- Верно… У этой Галкиной руки золотые, - как бы про себя отметил мастер.

Старшие задумались. Директор, Балакин и Герасим Иванович несколько раз прошлись по участку, совещаясь вполголоса. Наконец директор подозвал к себе Костю.

- Мне только одно непонятно, Малышев, - сказал он, - как же ты теперь в тайгу удерешь, коль скоро ты такую историю затеял? - Эта шутка означала, что предложение Кости принято. - Сегодня, Герасим Иванович, я дам команду о переброске трех «Бушей» за колонны. Проследите за этим делом. А вы, Павел Петрович, подумайте об оснастке отделочного станка. Нужно также усилить бригаду одним человеком на всякий случай. - Он быстро обернулся к Кольке Глухих: - Сильно ты загружен?

- Не… не… очень, - заикаясь, ответил Колька.

- Ты очень не очень загружен, - пошутил директор. - Ремонтный цех вполне обойдется взрослыми токарями… Малышев, возьмешь Глухих в бригаду? У вас при семи станках рабочей силы будет в обрез. Чуть кто вышел из строя - и готов прорыв. Возьми, Малышев, в свою бригаду Глухих. Если он станет работать хорошо, мы сообщим об этом гвардии капитану, порадуем фронтовика… - Он помолчал и добавил: - Впрочем, я не буду неволить: подбор работников в бригаду - твое дело.

Только самый тонкий психолог мог бы прочитать все чувства, которые отразились во взгляде Кольки, но два основных чувства Костя понял: радость и мольбу. «Возьми, возьми меня в бригаду! - умолял его великий конспиратор и заговорщик. - Ты видишь, какой я одинокий в ремонтном цехе. От такого одиночества не то что в синий туман сбежишь, а на луну заберешься, честное слово! Я не лодырь! Это только печальное недоразумение. Возьми меня в бригаду, и ты увидишь».

- Возьму, - согласился Костя, отвечая директору. - Только коль не будет слушаться, прогоним. Нам поперечных в бригаде не нужно.

- Так и запомни! - сказал директор Кольке. - Малышев берется сделать из тебя гвардейца трудового фронта, достойного твоего отца… Всё! Иди работать, Малышев!

- Разбойник! Как же все-таки заставить отделочный станок обслуживать шесть «Бушей»? - спросил Павел Петрович. - Ты только и умеешь ставить мне задачи…

Костя поскорее убрался из ремонтного цеха, чтобы директор, чего доброго, не отменил своего решения.

«ТЫ БЫЛ НЕ ЛУЧШЕ!»

Волнения и тревоги этого дня еще не были исчерпаны. После того как Костя вторично встретился с делегатами филиала в комсомольском комитете, после того как был составлен черновик договора, он бросился в цех и попал в бурю, в шторм. Это была буря, это был шторм негодования.

Маркин крикнул ему:

- Поздравляю с боевым работничком!

Карамолин протянул поперек прохода длинную, как шлагбаум, ногу, остановил таким образом Костю, стукнул себя кулаком в грудь, спросил:

- Мало тебе в цехе хороших ребят?

А тихонькая Петюнина пожаловалась, глядя на Костю сиреневыми глазками:

- Неужели я хуже этого блажного? Сколько к вам просилась в бригаду…

Сева работал злой, сразу похудевший. Увидев Костю, он сначала показал ему спину, потом одним рывком повернулся и спросил, едва шевеля губами:

- Ты где голову потерял?

- Моя голова при мне! - обозлился Костя. - За своей смотри! Директор велел Глухих в бригаду взять.

- Врешь! Глухих всем раззвонил, что ты сам согласился. Ты думаешь, что делаешь? Вылез на двести тридцать процентов, а в бригаду кого тащишь? Кого берешь, я тебя спрашиваю? Лодыря первой марки!

- Сева! - грозно произнесла Леночка. - Я еще раз прошу тебя, перестань!

Тут Костя увидел, что возле Леночки стоит Колька Глухих.

Он прислонился к стене, бледный, с кривой усмешкой, бросил на Костю быстрый взгляд и еще крепче прижался к стене, бледный, легковесный Колька, попавший в крепкий переплет.

- Что «Сева», что «Сева»! - зашумел Булкин. - Что ты меня муштруешь? Пусть! Пусть лучше я из бригады уйду, чем работать с этим… с этим…

- Уходи! - сказал Костя, у которого задрожали руки и в горле пересохло. - Ты что? Ты зачем нахально при нем? Сдавай станки, обойдемся!

- Сева, Костя! - произнесла Леночка точно таким же басом, каким говорила ее мама.

Она подошла к мальчикам, взяла одного и другого за плечи и решительно развела, что было вполне своевременно, так как потасовка могла начаться каждую минуту.

- Ты был лучше? - спросила она, глядя в глаза Севе.

- Не лезь! - рванулся Сева, но не выдержал ее взгляда и отступил.

- Ты был не лучше! - продолжала Леночка, тяжело дыша. - Совсем, нисколько не лучше! Я никогда не называла тебя Булкиным-Прогулкиным, а весь цех называл. Потому что ты был… ты знаешь, кем ты был… Ты работал плохо… Скажешь, неправда? - Спокойствие оставило ее, голос упал и подозрительно охрип. - Я не могу, когда так относятся… когда так… не по-комсомольски… Я прошу тебя, Сева, не надо так! - Она совсем расстроилась, стала прежней Леночкой, горько сказала: - Ой, какие вы все абсолютно невозможные! - Пошла к своему станку и закончила с отчаянием: - Лучше я первая уйду из бригады, чем быть с такими, как ты. Сева! Я тебе серьезно говорю.

- Он меня смертельно оскорбил, когда мы принимали присягу! - гордо заявил Сева.

- «Смертельно»! - усмехнулся Костя, почувствовав, что опасная минута миновала. - Что ж ты не помер, коли смертельно? Болтаешь сдуру!

Он открыл шкафчик, достал пеструю жестяную коробку из-под монпансье, выпрошенную у Антонины Антоновны, открыл ее, вынул присягу, красиво перевязанную красной шелковой ленточкой, и сказал:

- Ленушка, Севолод, подите-ка сюда. И ты, Николай, иди… Руки вытри, а то запачкаешь. Читай, чтоб слышно было.

- Не волнуйся! - сказала Кольке его заступница. - Почему ты так волнуешься? У меня мама - медработником… Я думаю, что у тебя невроз.

Стараясь не волноваться, Колька заспешил, забормотал, но понемногу пришел в себя и дочитал присягу вполне удовлетворительно.

- Все понял? - спросил Костя.

- Конечно, конечно! - заторопился Колька.

- Будешь выполнять по-фронтовому?

- Малышок, честное слово! Ты напрасно спрашиваешь. Ты же понимаешь!… - И его глаза быстро заморгали.

- Распишись!

Колька сделал это с таким видом, будто дал расписку в получении всех богатств мира. Костя протянул ему руку.

- Поздоровайся и ты с ним, Севолод, - сказал он.

Так Колька Глухих стал членом первой фронтовой бригады. Тотчас же Костя стал объяснять Кольке его обязанности, и великий конспиратор ловил каждое слово, каждое движение на лету, потому что он, по правде сказать, был сообразительным. Кроме того, он понимал, что либо станет гвардейцем трудового фронта, либо… Даже не хотелось думать, что будет, если он не удержится за колоннами.

ПОЧЕТ

Катя прожила десять дней в лесничестве, недалеко от города, и это были смешные дни. Ее поили молоком, заставляли дышать свежим воздухом, и тетя, у которой не было детей, все уговаривала Катю совсем перебраться к ней. Потом Катя рассказывала, что в доме лесничего часы стояли, хотя маятник качался; что же касается календаря, то его совсем не было. Она скучала и в солнечные дни ходила на Ермакову гору. Отсюда она видела родной город. Сидя на камне, Катя думала обо всем сразу: о заводе, о папе, о Нине Павловне и о своей бригаде. Да, о своей бригаде, потому что она даже не могла представить, как можно жить без своей бригады. Если бы Катя знала, что бригада тоже не хочет расстаться со своей лучшей работницей, она, наверное, побежала бы в город, не попрощавшись с тетей.

На заводе время тоже вело себя странно. Часы, минуты и секунды таяли незаметно. Сначала Костя думал, что это спешат часы и гудки, но нет, - это спешило время. Одно дело подгоняло другое и приводило за собой третье. Приказ директора был выполнен - еще три «Буша» переселились за колонны. Герасим Иванович помогал Косте налаживать участок. Надо было покрасить «Буши», подумать об инструменте, проследить, как электрики подключают новые станки к энергии, и главное - надоедать инструментальщикам, чтобы они без задержек смастерили оснастку для отделочного станка по чертежам Павла Петровича.

На самого Павла Петровича полагаться не приходилось: он готовил подарок к Первому мая - цельнометаллический транспортер для «рюмок», заказанный Ниной Павловной, - и почти не выходил из термического цеха.

Голова Кости была занята хозяйственными заботами, и почти всю программу везли Леночка и Сева. Это было нелегко, но они справлялись и не жаловались на усталость.

Возле доски показателей висел красиво написанный договор, скрепленный подписями Мингарея и Кости. Бригаде не приходилось краснеть перед этим договором: каждый день она давала сто шестьдесят -«труб» - двести процентов общебригадной нормы.

Теперь уже все бригады молодежного цеха соревновались с молодежными бригадами Северного Полюса. Завкомовскому художнику приходилось писать много «молний» о высокой выработке, Зиночка Соловьева увозила самые хорошие «молнии» на филиал, а Миша Полянчук привозил с филиала ответные «молнии» и часто бывал за колоннами.

Праздник приближался. За колоннами снова появился рыжебородый фотограф. Он сказал:

- Здравствуйте, старые знакомые!… Культурно, культурно! - раздвинул штатив, привинтил фотоаппарат, нацелил его на стеллаж против окна и распорядился: - Подходите, ребята, один за другим, садитесь перед аппаратом. Улыбаться можно, шевелиться нельзя. Снимать буду без магния, с выдержкой…

Он сфотографировал Костю, Леночку, Севу и похвалил их за выдержку.

- А где та девочка? - спросил он. - Такая белокурая, синеглазая, хорошенькая. Кажется, Катя… Да, совершенно точно: Катя Галкина, У меня отличнейшая память.

Леночка тотчас же объяснила:

- Она болеет, но скоро совсем поправится. Она заболела от вас, когда вы приходили нас снимать и расстроили ее, потому что спросили об отце…

Узнав, что случилось с Катей, фотограф опечалился:

- Никогда себе не прощу, что огорчил ее. Очень, очень жаль…

- Ей тоже будет жаль, что вы ее не сняли, - вежливо сказала Леночка.

- Ну ничего, она есть на общем снимке вашей бригады, и я постараюсь сделать портрет получше… Простить себе не могу, что завел с ней разговор о папаше…

Дня через три Леночка после обеда влетела за колонны с воплем:

- Мальчики, нас вывесили! Идите посмотреть! Там столько народу!

В садике возле заводоуправления появилось прекрасное сооружение. Это была витрина в виде развернутой книги, установленная на четырех столбах. Наверху блестели буквы из нержавеющей стали: «Доска Почета», а из-за стекла на зрителей глядели фотографии знакомых людей. Сначала шли портреты взрослых Стахановцев, инженеров, техников, а потом - молодых, и на первом месте - Кости, Леночки, Кати и Севы. Возле доски Почета было людно; зрители обсуждали, кто получился хорошо, а кто - не похоже на себя.

- А ну, как вышел Булкин-Прогулкин? - спросил Сева и, прищурив один глаз, посмотрел на свой портрет. - Кажется, ничего себе, как с натуры. Культурно, культурно!

- А Катерину рыжий дядька плохо нарисовал, - озабоченно отметил Костя. - В чем душа держится…

- Ничего ты не понимаешь! - фыркнул Сева. - При чем тут дядька? Она такой и была, когда он нас всех снимал. Фотограф не рисует, а только снимает.

- Да, не рисует! Небось веснушек у нас не нарисовал, а ее нарисовал тяп-ляп.

- Правда! - обрадовался Сева. - Ни одной веснушки нет. Он их, наверное, замазал. Культурно, культурно!

- Поздравляю, корешок! Вот теперь хорошо видно, что ты недаром держался за станок! - послышался за спиной Кости знакомый голос.

Миша Полянчук, который только что привез с филиала новую порцию задорных «молний», крепко пожал руку Косте.

- Рад, что в почет попал?

- А чего плакать? - усмехнулся Костя.

- Желаю тебе удержаться на этой доске всю жизнь, - пожелал Миша. - Но, смотри, будет нелегко. После праздника Мингарей сядет сам на себя верхом и начнет атаку. Его бригада много нового придумала. Вот, например, помост строят. Будут «катюши» паковать прямо на помосте. Подошла вагонетка - пустые ящики в сторону, заполненные ящики сдвинул с помоста на вагонетку, и всё! Большая экономия времени, и вагонетки не задерживаются. - Он призадумался и сказал: - Между прочим, Малышок, у меня к тебе есть дело по бытовой линии: не можешь ли ты поговорить с вашими хозяйками, чтобы они пустили одного жильца? Человек солидный, молодого возраста, среднего роста, не кусается, не ругается. Может спать даже на булыжниках. Спросишь?

- У нас в боковушке жить будешь! - сразу ответил обрадованный Костя, который понял, о каком человеке идет речь.

- Догадался? Правильно. Меня переводят на завод в бригаду по налаживанию новой сборки. Я теперь сборочный процесс назубок знаю. Если твои хозяйки согласятся, будет славно!

ПЕРЕД ПРАЗДНИКОМ

Много, очень много хорошего обещал праздник и месяц май: возвращение Катюши, переезд в город Миши, кипучую жизнь за колоннами, двойную выработку и горячее соревнование с Мингареем, который готовился сесть на себя верхом.

Право же, праздник мог наступить каждую минуту, но он немного задержался, потому что праздник не может начаться, если не все готово. Это выяснилось, когда Костя и Колька вечером подкрашивали станины новых «Бушей». Колька обмакнул кисть в ведерко с краской и вздохнул.

- Знаешь, Малышок, я буду с тобой откровенным, - сказал он. - Мне очень тяжело в моральном отношении…

- Чего? - удивился Костя.

- Ну, на душе тяжело, понимаешь? Конечно, я тебе очень благодарен, что ты взял меня в бригаду, но я переживаю адские муки. - Колька прижал руку, державшую кисть, к груди, попутно мазнув себя по щеке. - В цехе ребята смеются, что я на побегушках у Севы, что я впал в ничтожество и только подсобный рабочий…

- Все мы друг другу пособляем…

- Конечно, конечно, я понимаю! Я согласен! Я ничего не говорю! - заторопился Колька, размахивая кистью. - Но почему Севка ни разу не пустил меня к станку? Я вчера попросился поработать на двух станках, а он говорит: «Куда лезешь, слабое звено!» Вот так здорово! Конечно, я тогда глупо поступил с твоим станком, но почему я до сих пор слабое звено?

У Кольки было по-смешному разобиженное лицо с забавным зеленым мазком на щеке, но Костя слушал его задумчиво. Он вспомнил, как был «слабым звеном», знал, как обидно, тяжело, когда человеку не верят, что он может стать настоящим, хорошим звеном.

- Убери краску, кисти, - сказал он. - Теперь покажи, как ты можешь на двух «Бушах»!

На другой день Костя так распределил обязанности:

- Ленушка - за отделочный, мы с Николой до обеда три станка потащим, а ты, Севолод, будешь пособлять…

- Что такое? - высокомерно переспросил Сева. - Почему это я должен быть подсобным при каком-то Глухих?

- А он почему должен быть подсобным при тебе? - спросила Леночка. - Я давно хотела поговорить с Малышком, только он все время занят… Как тебе не стыдно! Мне абсолютно не нравится твой тон, как ты говоришь с Колей. Ты… Я недавно стала тебя уважать, но теперь я абсолютно разочаровалась… Да молчи, пожалуйста, а то я сейчас открыто скажу, кто ты внутри.

- Ну кто, кто? - крикнул Сева. - Что ты увидела своими очками?

- Ты опять об очках? И без очков видно, какой ты… - выпалила Леночка и пошла за станок.

Началась новая полоса в жизни Кольки Глухих. Он учился у Кости управляться с двумя станками, смотрел на него преданными глазами и готов был за него и за бригаду броситься в огонь и в воду. Леночка все еще переживала утреннюю стычку и часто вздыхала, а Сева… Когда Костя, выбрав минуту, шутливо спросил: «Кто с кем заодно?» - он ответил:

- Ну и радуйся!

- Никола-то с двумя станками свободно управляется. И с тремя управится, дай срок!

- Пока все сразу не запорет, - ревниво бросил Сева.

- Нет! - уверенно возразил Костя. - Он хоть и томошится, а руки у него ловкие, скорые. Вот тебе и слабое звено!… Напрасно ты про человека плохое говоришь…

- Человек!… - Сева сплюнул и прекратил спор.

После работы Колька попросил Костю «на минуточку», увел его с участка «Бушей», оглянулся по конспиративной привычке, засуетился, но вспомнил, что теперь ему запрещается иметь невроз, спрятал руки за спину и потупился.

- Малышок, ведь я не лодырничаю, правда? - спросил он.

- Ты работаешь, как надо, - признал Костя.

- Я еще лучше буду работать, вот клянусь! Вот ты увидишь! Я буду работать все время с энтузиазмом… И… и в тайгу не пойду. Честное слово!

- Да Севолод тебя в тайгу не возьмет… коли сам пойдет.

- А если бы он даже на коленях просил, я все равно не пошел бы… Вогульское золото - это чепуха. Главное - это побольше оружия и снарядов давать фронту. - Он, застеснявшись, оробев, продолжал: - Малышок, если ты мне веришь, ну хоть немного, напиши удостоверение моему батьке на фронт, что я работаю хорошо. Напишешь? Ты мне его дашь, а я сам… я сам попрошу директора, чтобы печать поставили… Батька у меня гвардии капитан… И знаешь, он хоть и строгий, но лучше его на свете нет. Я… хочу, чтобы он знал, как я… помогаю фронту.

- Напишу, - пообещал Костя. - Только ты работай с энтузиазмом.

- Малышок! - воскликнул Колька. - Если… если я буду работать без энтузиазма, убей меня без разговоров, как nocAtA него шакала! Хорошо?

- Вот ты уж глупости болтаешь! - сказал Костя.

По дороге домой ребята говорили о Кате, которая должна была приехать из лесничества утром первого мая. Пускай приезжает! Ребята ей ничего не скажут о новых «Бушах», и Нина Павловна, по их просьбе, тоже промолчит. После праздника Катя придет за колонны, все увидит своими глазами и ахнет от удивления.

Они остановились на вершине холма. Вечер был прозрачный, спокойный - обычный апрельский вечер, но в нем было что-то очень хорошее для сердца. Легко, свободно дышалось на высоком холме, перед которым раскинулся город, зажигавший желтые и зеленые огоньки - крохотные золотые и изумрудные точки.

- Как хорошо! - прошептала Леночка. - Мне кажется, что уже Первое мая. Правда, ребята?

Далеко-далеко, за грядой каменных домов, в небо прыгнула багряная зарница, точно взмахнуло огненное крыло. До холма не скоро докатился глухой, тяжелый грохот и два раздельных коротких стука. Ребята знали, что это такое, и все же насторожились.

- Новые зенитки на пушечном заводе пробуют… А может быть, пушки для танков, - задумчиво проговорила Леночка.

Вдруг все наполнилось гудением. Казалось, что гудит само небо; казалось, что стомоторный самолет парит над городом, то поднимаясь, то опускаясь, и что вот-вот он коснется сердца, которое сжалось и притихло.

- Моторы для танков гудят, - объяснила Леночка, хотя ребята знали и это.

- Танков будет невпроворот, - как бы про себя сказал Костя, подождал отклика Севы и не дождался.

- Ребята Ивана Стукачева в городе видели - он в школе танковой хорошо учится… Тоже говорит, что танков уже много, - добавил Колька.

- Домой пора, - отрывисто сказал Сева.

К холму один за другим катили далекие грохоты, не затихая, точно гудел в небе невидимый стомоторный самолет. Леночка болтала о празднике, о том, как хорошо они проведут этот день с Катей.