Тесс всего однажды была в тюрьме штата, причем при странных обстоятельствах. А при каких еще обстоятельствах четырнадцатилетняя девочка могла оказаться в мужской тюрьме Мэриленда? В случае Тесс все началось, когда она решила заняться танцами. Это решение было вызвано не стремлением стать танцовщицей, а желанием быть на них похожей: быть маленькой, как эти крохотные хрупкие подростки, — кругом одни глаза, ребра и тазовые кости. Тесс понимала, что все танцоры сначала были худыми, а потом морили себя, чтобы навсегда остаться похожими на неоформившихся подростков, но она думала, что ей удастся все исправить.

После двенадцати недель занятий, несмотря на то что животик Тесс остался таким же круглым, инструктор настояла, чтобы она танцевала в ее труппе, которая выступала по всей стране. Тесс это польстило, и она с радостью ухватилась за ее предложение, решив, что инструктор увидела в ней скрытые от нее самой таланты. И та увидела — пару многообещающих бицепсов. Она дала Тесс всего одну роль — банку «Комета» в своей собственной модернистской постановке — вариации на тему «Ученика чародея». «Это большая роль», — пообещала инструктор. Роль была действительно большая — в буквальном смысле. Костюм «Комета» достигал шести футов в длину и был сделан из брезента, покрытого толстым слоем краски, и трех хула-хупов, чтобы Тесс могла то съеживаться, то вытягиваться в ходе двадцатиминутного танцевального номера. Ей приходилось подолгу держать вытянутые руки над головой на блокированных локтях, чтобы демонстрировать зрителям банку «Комета» во всей красе. Только очень крепкая девочка с сильными руками и спиной могла выжить в этом костюме.

Первое выступление состоялось в тюрьме. Миниатюрные девочки — настоящие танцовщицы — должны были изображать эти банки «Комета», семеня на пуантах и легко кружась по грязному линолеуму. Тесс вставала и падала, вставала и падала, еле передвигая босыми ногами по полу — ступни потом были черные. Но не грязный пол, не зависть к более изящным девочкам, не страх перед тюрьмой и даже не анонимность ее костюма заставили Тесс бросить танцы после первого же выступления. Причиной был неожиданный свист, которым заключенные приветствовали ее появление из банки «Комета» — сочная красотка Боттичелли среди худосочных танцовщиц; пропотевшее трико выставляет напоказ все интимные подробности ее не по годам развитого тела. Понимая всю тщетность своих планов, четырнадцатилетняя Тесс распрощалась с банкой «Комета».

Все эти воспоминания вернулись, когда она кружила по тюремному комплексу на восточной окраине города, пытаясь найти нужный ей вход. Добравшись наконец до «Супермакса», где содержались самые опасные преступники штата, она буквально обливалась потом.

— Сектор смертников? — спросила она у охранника, как спрашивала у двух других входов, получая немой отказ.

— В Мэриленде нет сектора смертников, мисс. Некоторые парни здесь, некоторые в тюрьме штата. Кто вам нужен? Как ваше имя?

Он заглянул в блокнот и отправил ее к другому входу, где ее уже с нетерпением ждали, чтобы проводить к Такеру Фокеру.

— Охранник у другого входа сказал мне, что здесь нет сектора смертников, — озадаченно заметила она.

— А его здесь и нет. Камеры разбросаны по всей территории. Если ребята могут навредить себе или, что более вероятно, другим заключенным, их переводят в «Супермакс». Иначе они сидят здесь, в блоке А. Такера сначала держали в «Супермаксе». Но сейчас он образцовый заключенный. Тем более мало кто помнит, за что его посадили. По тюремному времени, он попал сюда в прошлой эпохе.

Тюремщик — Гарфилд Ларднер, как было указано на бейджике с фотографией, прикрепленном к его синтетической куртке, — был запыхавшийся розовощекий человечек с сияющей лысиной, в которой Тесс, казалось, могла разглядеть свое отражение. Он обыскал ее сумку, извинившись за вторжение, и прошелся металлоискателем по ее телу, извинившись еще раз. Его беспокойство и заботливое внимание растрогали ее, правда, она быстро вспомнила, что все это предназначалось не ей, а внучке рыбного короля с обширными политическими связями.

Меры безопасности закончились, только когда они миновали всевозможные контрольно-пропускные пункты и вереницу вестибюлей. Ларднер привел ее в комнату, в которой стоял длинный стол для переговоров в окружении кожаных стульев. Не было ни пуленепробиваемого стекла, ни телефона — ничего похожего на то, что она видела в кино. Просто обычная, чуть обшарпанная переговорка.

— Здесь обычно собирается комиссия по условно-досрочному освобождению, — пояснил Ларднер. — В первую и третью среду месяца. Сегодня вам никто не должен помешать. Но Такер сможет уделить вам не более сорока пяти минут. У него запланирована встреча.

— Встреча? С кем-то с воли?

— Нет, с руководством совета. Внутренние дела. Он там секретарь. Давайте я приведу Такера.

Он поспешил к двери, и Тесс крикнула ему вслед:

— С нами будет охрана? Или вы сами будете присматривать за ним?

Ларднер замер, словно такая мысль никогда не приходила ему в голову.

— Обычно мы обходимся без охраны. Но, если вы хотите, я могу привести кого-нибудь. Уверен, я смогу это устроить.

— Нет-нет, что вы. По крайней мере, никто не будет совать нос в мое «социологическое исследование».

Она села во главе стола, но решила, что это несколько авторитарная позиция. Она перешла на дальнюю сторону стола и села посередине. Нужно ли ей вставать, когда он войдет? Подавать руку? Углубившись в размышления о тонкостях местного этикета, Тесс не заметила, что упустила момент. Такер Фокер стоял на пороге и ждал, когда она его заметит.

Это был невысокий, чисто выбритый мужчина с влажными, зализанными назад волосами. Тесс помнила его моложе, каким он был на фотографии с Абрамовичем. Даже вымытый и выбритый перед судом, тот человек с длинными волосами и плохой кожей действительно был похож на серийного маньяка-извращенца. Стоящий перед ней мужчина с бледной, с голубыми венами кожей выглядел как человек, давно не видевший солнечного света. При этом он не вызывал неприязни и не казался больным. У него была красивая, почти мраморного цвета кожа, как на рекламе крема от солнца или широкополых шляп. Сейчас ему должно быть около сорока, но выглядел он моложе. Тесс невольно коснулась своей дубленой солнцем щеки.

Он улыбался, а Тесс безуспешно пыталась найти что-то отталкивающее в его лице. Необычно острые, как у собаки, зубы придавали его облику что-то звериное, но были ровными и белыми. С десяток лет назад эта улыбка вызвала бурные обсуждения — предполагалось, что именно благодаря ей ему так легко было расположить к себе жертв. Тесс решила, что улыбка действительно приятная, но не гипнотическая. Она не поможет приманить птичку или заманить мальчика в машину. Такер Фокер казался довольно незаметным, по крайней мере, в обычных обстоятельствах. Возможно, это как раз и было проблемой.

— Мистер Фокер, я Тесс Монаган.

— Да, меня предупредили о вашем визите. Они сказали, что вы работаете над учебным проектом. — Он говорил мягко и тихо, что только подчеркивало легкую шепелявость, которую он пытался скрыть.

— Возможно, произошло какое-то недоразумение, мистер Фокер. Не знаю, почему вам дали такую информацию. Разве что из-за слухов, которые дядя Дональд распускал по телефону. Я работаю на адвоката, который считает, что вам может быть известно что-то о Майкле Абрамовиче. Могу я задать вам несколько вопросов?

— По поводу его убийства?

— Разумеется. — Казалось, он забавляется: быть может, над ее манерами, а может — над этой ложью, которую он, видимо, сразу раскусил. — Меня интересуют факты, которые могут пролить свет на это преступление. Должна вам сказать, если вы решите признаться в его совершении, то значительно облегчите мне работу.

Фокер снова улыбнулся:

— Думаю, в свое время я сделал достаточно признаний. Это дело им придется раскрывать самим.

Он сидел напротив нее в какой-то неестественной позе и слегка покачивался. Одну ногу он подложил под себя — странная поза, которая казалась очень неудобной, но так он казался чуть выше. Тесс видела, что он наслаждается собой, вниманием к своей персоне.

— Я так поняла, мистер Фокер, вам хотелось о чем-то рассказать. Этим вы хотели поделиться с Джонатаном Россом. Только вы передумали.

Фокер явно удивился. Он откинулся на спинку стула, уперся ладонями в стол, расставив локти. Руки его были тонкие, но испещренные ярко-синими выпирающими венами. Поднимает тяжести, решила Тесс, причем не для того, чтобы накачать мышцы, а чтобы сделать руки сильными, крепкими.

— Ну, тогда я могу сказать, что и Джонатан изменил своему слову, не так ли? Он обещал, что наши с ним беседы конфиденциальны. А потом он берет и рассказывает все это вам. Он поступил намного хуже.

Он напомнил ей маленького мальчика, который, чтобы его не ругали за мелкий проступок, обвиняет старшего брата в более крупном.

— На самом деле, все было несколько иначе, мистер Фокер. Джонатан сообщил мне, что встречался с человеком, приговоренным к смерти, с «гадким» человеком, который связался с ним после смерти Абрамовича. Шансы вычислить вас были один к тринадцати. Одна женщина, сотрудница Абрамовича, рассказала мне, что он жаловался на одного своего клиента — тоже «гадкого» джентльмена, осужденного на смертную казнь. Ставки упали до одного к трем. Оба они называли вас гадким факером. Вы любили называть себя гадким факером. Мистер Росс и мистер Абрамович мертвы. Что это, совпадение?

— Странные вещи случаются в этом мире, — ухмыльнулся он. — Вот, например, я случился.

— Расскажите мне историю, которую собирались рассказать Джонатану, которую вам хотелось рассказать до того, как вы умрете. Когда вы умрете, от нее не будет никакой пользы, так ведь? Вам нужно предать ее огласке, пока вы еще живы. Вам что-то нужно — время ли, внимание. Может, то и другое сразу. Я могу дать вам одно из этого.

— Внимание меня не слишком интересует, и я думаю, что вряд ли мне грозит умереть прямо сейчас.

— А зря. Мэриленд начинает терять терпение. Народ жаждет крови этих ребят — особенно вашей. После казни Таноса все еще больше закрутилось. Вы вряд ли доживете до следующего лета.

— Чертов Танос, — сказал Фокер, словно о погоде или об успехах «Orioles». — Чертов грек, ублюдок сумасшедший. Если ему захотелось умереть, все остальные не должны строем идти на казнь.

Тесс решила попробовать зайти с другой стороны. Может быть, получится запутать его вопросами, перескакивая с одного на другое, и он выболтает что-нибудь.

— Вы злились на Абрамовича?

— Слушайте, он хреново поработал. Я же здесь, так? А потом он бросил меня, отфутболил к другому государственному защитнику, чтобы тот занимался подачей апелляций. Он кинул меня. Мне ни чуточки его не жаль, но я отсюда никого не могу убить. Даже если бы у меня была такая возможность, не думаю, что Абрамович был бы первым в списке.

— Да что вы? И кого же вы убили бы?

— Бена.

Это тот самый мальчик, который видел, как он убивал, и единственный, кому удалось сбежать.

— Я любил его, а он меня предал.

— Неужели? Я думала, что вы и его собирались убить.

— Ну да. Но до этого я любил бы его. Я любил всех своих мальчиков, но Бен был самым красивым. Знаете, Джонатан был похож на моего Бена. Когда я первый раз увидел его, я даже подумал, что это Бен. Разумеется, мне сказали, что Бен сейчас в какой-то психушке, но мне не говорят, в какой именно, и это досадно. Мне бы хотелось как-нибудь написать ему письмо.

Фокер улыбнулся, ожидая реакции Тесс. Она пыталась не показать, как ей противно, потому что понимала, что именно этого он и добивался своими словами. В рощице, что в двух шагах от шоссе Гавенор Ричи, Фокер задушил свою последнюю жертву обрывком красно-белого флажка из придорожного магазинчика, затем расчленил ее и закопал. Тесс вдруг вспомнила странную, неуместную подробность. На суде Бен сообщил, что Фокер, копая могилу, напевал песенку Коула Портера «You’d Be So Nice to Come Home To».

Она потрясла головой, пытаясь отогнать отвратительное воспоминание. Другого шанса у нее не будет. Кто-нибудь обязательно выяснит, что у рыбного короля Эда Монаганна нет внучек.

— Было время, когда вы считали Абрамовича своим лучшим другом. Вы говорили репортерам, что вам сильно повезло с ним. Что изменилось?

Фокер, который так и сидел, раскинув руки, начал разглядывать свои ногти. Тесс заметила, что у него был французский маникюр, а на пальцах ни одного пятнышка от никотина.

— Представьте, что вы что-то совершили, — произнес он тем же мечтательным голосом. — Что-то удивительное. Дело всей вашей жизни. И никто не оценил этого, никто даже не узнал.

Тесс подавила вздох:

— Вы действительно считаете, что совершили что-то удивительное?

— Я был гениален. — Он подался к ней через стол, глаза его сияли от счастья. — Многие думали, что я подражал Джону Уэйну Гейси, но я начал задолго до него. Я убил первого мальчика, когда об этом клоуне еще никто не слышал. Я был очень осторожен. Я собирался убивать по мальчику в каждом округе. Потом понял, что мне нужен свидетель, иначе никто не узнает. Я хотел, чтобы Бен посмотрел, а потом подписал расписку о том, что видел. Повторяю, из округа в округ, от гор до морей. Янтарные волны хлебов. Боже, благослови Америку.

— «Америка прекрасна» — это там про янтарные волны хлебов и величие пурпурных гор, возвышающихся над плодоносными равнинами. Вы соединили две песни.

Его глаза сузились:

— Плодоносными? Что это вы имеете в виду? Что я педик?

— Конечно же, нет.

— Потому что это не так, вы же знаете. Я был художником. Меня должны были внести в Книгу рекордов Гиннесса, и именно к этому я стремился. Чтобы туда попасть, нужно иметь доказательства.

— Не думаю, что в Книге рекордов Шннесса есть раздел для серийных убийц. К тому же вы остановились на — сколько там было? — двенадцати или тринадцати? Так что у вас нет шансов.

— Я был уверен, что мною заинтересуются кинорежиссеры или какой-нибудь писатель захочет написать книгу. Но никто так и не пришел. По крайней мере, именно так говорил мне мой еврей-адвокат, пока шло разбирательство. Вот и я думаю. Вы же знаете, что адвокат сам решает, кого пускать к своему подзащитному, а кого нет. Мой новый адвокат не вмешивается в это. Он не гадит. Но Абрамович мог просто изолировать меня от всех этих людей, и я никогда не узнаю об этом.

Десять лет назад никто не хотел узнавать подробности этой истории. Разумеется, случись это сейчас, через пару недель после ареста Фокера на полках появились бы две книги в бумажных обложках, по телевизору показали бы документальный фильм, а толпа скандальных телерепортеров готова была заплатить кому угодно за любые обрывки информации. Возможно, разочарование Такера Фокера было вполне оправданным. Он опередил свое время.

— Но что бы вы делали с деньгами, если, конечно, закон штата позволил бы вам получить их? Вы же никогда не выйдете отсюда.

Говоря это, Тесс услышала голос Джонатана: «Эти деньги — просто средство для достижения цели».

— Откуда мне знать, что это действительно стоящая информация, если никто мне за нее не заплатит? Я просил Абрамовича найти покупателя для моей истории. Но единственное, что ему удалось, — этой найти человека, который платит мне пятьдесят тысяч долларов в год за молчание.

— А зачем кому-то платить вам за молчание?

— Они заплатили мне, чтобы я дал показания, но всего однажды. Потом они каждый год платят мне, чтобы я не рассказывал о том, чего не делал. Неплохо, да? Двойное отрицание. Если я не скажу, что не делал этого, значит, я это сделал.

«Так что этот парень хочет рассказать историю о преступлении, совершенном человеком, которому удалось избежать ответственности, потому что он богат и имеет связи». Снова Джонатан помогает ей, подсказывает, куда нужно идти. Настолько богат, что смог убедить человека сознаться в преступлении, которого он не совершал? Что такое лишнее убийство для приговоренного к смерти, еще одно признание в его деле?

— Но вы заговорили. Вы общались с Джонатаном. Не слишком-то хорошо вы держите обещания, не так ли?

— Обещания! — Он выплюнул это слово ей в лицо. — Спросите у Абрамовича про обещания. Этот жид заключил сделку и заграбастал все мои деньги. Год назад я попросил представить мне отчет о состоянии моего банковского счета. Я знал, что деньги будут проходить через него, потому что люди, которые платили мне, не хотели, чтобы я знал, кто они такие. Абрамович сказал, что вложил их во что-то. Но когда я попросил показать мне мой счет, проверить сбережения, он долго мялся, а потом выдал: «О, я отдал деньги на благотворительность». Разве в это можно поверить? Никуда он их не отдавал. Он украл их. А вы думаете, как он начал заниматься частной практикой? Он и был благотворительностью. Он прикарманил мои деньги. Мои деньги!

От волнения голос Фокера не стал громче, но начал дребезжать. Теперь Такер шепелявил еще сильнее. Он шипел, слюна летела во все стороны при каждом слове. Только усилием воли Тесс заставила себя не отшатываться и не уворачиваться.

— И все это вы рассказали Джонатану?

— В итоге — да. Скорее, позволил ему разговорить меня. Мне нравилось общаться с Джонатаном. Он был симпатичный. — Фокер лукаво посмотрел на Тесс. — А зам он не казался симпатичным?

— Вы говорили ему, какое из признаний было ложным?

— Я сказал бы, если бы он мне заплатил. Но он сказал, что не собирается давать мне денег. А что с ним случилось потом, вы знаете.

«Да, я была там, ты, гаденыш».

— Вам не кажется, что Джонатан был убит из-за того, что услышал от вас?

— Не знаю и знать не хочу. Меня им не достать. Вот анекдот. В Мэриленде сложнее всего убить приговоренного к смерти. Я просто жду хорошего предложения. Сколько вы можете мне предложить?

Фокер наклонился к Тесс, теперь их разделяло всего несколько дюймов. Тесс, держа дистанцию, отодвинула стул назад. Что-то с этой историей не так. Чего-то не хватает. Даже если бы Джонатану тогда удалось выяснить, какое признание было ложным, пришлось бы узнавать, кого прикрывает Фокер. Мерзкая ситуация. Где-то живут родители мальчика, и их хоть как-то греет мысль о том, что убийца их сына сидит в тюрьме в ожидании смертной казни, пусть даже за убийство другого мальчика. И нельзя отбирать у них эту мысль, если не можешь рассказать им всю историю, сказать, кто это сделал на самом деле и почему. Фокер солгал, и что с того? Все равно он убийца. Но кому это выгодно?

— Вы не получите от меня ни цента, — сказала она. — Вы не знаете самого главного. Вы не знаете, чью вину на себя взяли. Без этого ваша история — голубые грезы.

Каламбур получился совершенно случайно, но Фокер пришел в ярость:

— Кого ты назвала голубым, ты, корова? Шлюха. Ты что, думаешь, что ты умнее всех? Ты пытаешься выяснить, какое убийство я не совершал, и это интересует тебя значительно больше, чем настоящий убийца. Джонатан думал, что он сможет найти его. Может быть, именно поэтому сейчас он мертв. По крайней мере, надеюсь, что так оно и есть.

Он вскочил на ноги, хрипло крича и брызгая слюной. Тесс тоже встала, радуясь, что оказалась выше его дюймов на пять.

— Я сейчас позову мистера Ларднера. Я хочу, чтобы вы оставались на своей стороне стола.

Фокер моментально успокоился. Тесс поняла, что он не боится ни тюремщика, ни ее. Он просто хочет держать все под контролем. «Идеальный заключенный» пытался загнать свою ярость как можно глубже. Когда пришел Ларднер, Фокер стал вести себя очень дружелюбно.

— Как прошла встреча? — обратился тюремщик к Тесс и Фокеру.

— Прекрасно, благодарю вас, — сияя, ответил Фокер. — Она просто красавица, правда, мистер Ларднер? Я бы с удовольствием пригласил ее на свидание.

Тюремщик кивнул, словно это была вполне здравая мысль.

— Думаю, я не совсем в вашем вкусе, — возразила Тесс. — И не только потому, что я женщина. Видите ли, мистер Фокер, я думаю, что вы просто не можете испытывать симпатию к человеку, которого не в силах убить или причинить ему боль. А я могу здорово надрать вам задницу. Вы просто гадкий мерзавец.

Фокер смотрел на нее волком. Гарфилд Ларднер стоял открыв рот, шокированный грубостью внучки рыбного короля Эда Монагана.