Когда отступает фантастика

Лысогоров Новомир Васильевич

Знаете ли вы, что «союз» растений и микробов намного теснее, чем думали раньше? Белки микробов становятся частью тела растений, которые, кстати сказать, позволяют микробам питаться соками своих корней? Или что изучение «войны» низших грибов с бактериями привело к открытию антибиотиков?

Но этого мало. Вызывая по своей воле борьбу обычно мирных микроорганизмов друг с другом, человек научился «дирижировать» их взаимоотношениями. Исследование идет дальше, и… обыкновенные пивные дрожжи начинают нападать на клетки раковой опухоли.

Изучение строения вирусов и бактериофагов во многом изменило наши знания о живой природе. Мир микробов предстает перед человеком во всем многообразии деятельности его обитателей, и начинается перестройка этого мира по желанию человека.

О том, как это происходило, какими путями шли ученые и как в последние годы удалось снять покров таинственности со многих сторон жизни обитателей «микрокосма», об их роли в существовании высших организмов и самой Земли увлекательно рассказывает эта книга.

 

#i_001.png

#i_002.png

Художник Радий Матюшин

 

Вместо введения

Много миллиардов лет прошло с тех пор, когда из космической пыли первичной туманности образовались солнечная система и наша планета — Земля. Ландшафт и внешние условия на этой тогда еще необитаемой планете были совсем не похожи на окружающие нас. Воды древних морей и океанов покрывали лишь небольшую часть суши, а воздух был нацело лишен кислорода.

В воде морей и океанов молодой Земли постепенно накапливались различные углеродистые соединения, вымываемые древними реками из горных пород и потоками ливней из первичной земной атмосферы. Под влиянием ультрафиолетового излучения Солнца, космических частиц, электрических разрядов простые соединения углерода изменялись, усложнялись, становились более разнообразными. Наконец 2–3 миллиарда лет назад в водоемах юной Земли зародились прототипы современных бактерий и водорослей — примитивные микроскопические существа, уже способные, однако, питаться, расти и размножаться.

Существа эта были столь же не похожи на современных животных и растения, сколь условия их жизни отличались от наших. Так, первые существа не дышали — им просто нечем было дышать, ибо в атмосфере Земли еще отсутствовал кислород. Энергию, позволяющую расти и размножаться, они черпали из химических превращений простейших углеродистых соединений, растворенных в воде.

Иногда среди первожителей нашей планеты возникали новые существа, способные питаться иной пищей. Так, место сахара и крахмала в их рационе могли занимать входящие в состав земной коры неорганические химические вещества, содержащие серу или железо. Питаясь столь «невкусной» пищей, они отнюдь не погибали. Напротив, когда они попадали в подходящие условия, наступало бурное размножение, количество их неуклонно нарастало, а их массу уже можно было исчислять сотнями тысяч тонн.

Они заселяли все новые и новые участки земной поверхности. Столь непривередливые в пище, они проникали всюду, где только оказывалась вода. Они «съедали» целые пласты различных горных пород. Мириады их отмирали, мириады крошечных мертвых телец оседали на дно водных бассейнов, образуя древние осадочные породы биогенного происхождения, составленные из «переплавленных» в микроскопических живых «печах» различных химических соединений, послуживших им пищей. Толщи осадочных пород, покрывавшие дно древних водоемов, при различных геологических сдвигах выносились на сушу. Так уже первые обитатели Земли приняли участие в изменении ее внешнего облика, в изменении химического строения ее поверхностных слоев.

Но этого мало. Естественный отбор создавал новые, все более совершенные формы живых существ, все более экономично использующие энергию, скрытую в простых окружающих их химических веществах. Наконец появились существа, способные «питаться»… солнечным светом. Возник фотосинтез. Древние прототипы наших земных растений научились строить белки своего тела прямо из молекул воды и углекислого газа, при помощи квантов солнечных лучей. И как продукты отхода производства «солнечных консервов» в первичную атмосферу Земли стали поступать кубические километры кислорода.

Земной шар оделся кислородной оболочкой. В верхних слоях атмосферы возник защитный слой озона, предохраняющий от нередко гибельной бомбардировки квантами ультрафиолета. Условия на Земле коренным образом изменились. И это сразу же сказалось на образе жизни ее обитателей.

Появились живые существа, способные дышать. Дыхание, окисление кислородом воздуха различных органических соединений — наиболее выгодный в энергетическом отношении процесс. Эволюция дышащих живых существ пошла ускоренным темпом.

Вместе с ростом «населения» земного шара менялся его состав. Теперь основную массу обитателей водных бассейнов составляли организмы, способные дышать. Началось освоение суши. Но и возникновение многоклеточных животных и растений и дальнейшее развитие их вплоть до высших цветковых и человека происходило в уже довольно стабильных внешних условиях, почти не отличающихся от современных.

Итак, весь процесс развития жизни на Земле не только начался с первичных простейших организмов, но и стал возможным благодаря их жизнедеятельности. Первые микроскопические живые существа и были творцами биосферы — мощной живой пленки, покрывающей нашу планету.

Можно прямо сказать, что все великое многообразие жизни на Земле, созданное эволюцией, было порождено миром микробов. А многообразие это поистине велико.

Сейчас даже трудно подсчитать, сколько различных видов живых существ обитает на нашей планете. Так, зоологи полагают, что существует 1,5 миллиона видов животных. Число же различных видов растений составляет 500 тысяч, а по другим подсчетам — миллион. Конечно, в будущем эти цифры придется увеличить. Ежегодно ученые открывают и описывают десятки до того не известных видов. А ведь нога человека еще не ступала на колоссальные подводные материки, где в сумеречных лесах малоизученной подводной флоры наверняка обитают многие неведомые науке существа.

Но, породив весь огромный мир высших организмов, микробы в то же время сделали его средой своего обитания. Миллионы посторонних жильцов населяют тело каждого животного и растительного организма. Мир микробов буквально заполняет и небо, и землю, и море. Бактерии, кокки, спириллы, макроскопические грибы и их споры насыщают и воздух, и воду, и почву.

И нет такой среды на Земле, где бы не могли существовать микробы. Многие из них легко обходятся без кислорода. Это так называемые анаэробы.

Термофильные (теплолюбивые) микроорганизмы не гибнут, если их кипятить 100 часов.

Одни бактерии процветают и размножаются в арктических морях при температуре –7 градусов; другие выживают после погружения в жидкий гелий, температура которого близка к абсолютному нулю.

В Италии, в минеральных источниках, найдены бактерии, прекрасно себя чувствующие в насыщенном растворе борной кислоты. Есть микробы, способные существовать в таких ядовитых средах, как хлористая ртуть, медный купорос, селитра.

Вообще в этом удивительном мире понятия «пища» и «яд» совершенно не укладываются в привычные житейские представления. Так, есть бактерии, для которых сахар — яд. Но есть и другие, которые питаются раствором карболовой кислоты — той самой карболки, что обычно употребляется для уничтожения микробов.

Хитин, из которого состоит панцирь рака, с большим трудом поддается воздействию кислот. Но для некоторых микробов это вполне «удобоваримая» пища. Чтобы разложить каолин (белую глину), необходима температура около 1000 градусов. Микробы же в подобных случаях обходятся температурой обычной.

Известно, как губительно действует на все живое ионизирующая радиация, но советский микробиолог, член-корреспондент Академии наук СССР Анатолии Евсеевич Крисс высказал предположение, что существуют микроорганизмы, способные использовать энергию, выделяющуюся при радиоактивном распаде веществ. Правда, с этой гипотезой многие не согласны, и сейчас очень трудно сказать, окажется ли она вообще правильной. Но даже если и не признавать за микроорганизмами способности существовать за счет энергии радиоактивного распада, из приведенных примеров видно, сколь велика приспособленность обитателей мира микробов.

Однако микробы не только приспосабливаются к различным условиям внешней среды, но и сами активно влияют на окружающую среду, делая ее более пригодной для обитания. Простой пример: когда для бактерий или грибов среда оказывается слишком кислой, они ее нейтрализуют; когда же слишком щелочной, они ее подкисляют. Все это достигается выделением десятков и сотен разнообразных химических веществ. В том, что мириады различных микроорганизмов в процессе своей жизнедеятельности потребляют одни вещества и выделяют другие, и проявляется влияние мира микробов на живую и неживую природу нашей планеты, влияние, обеспечивающее возможность существования высших организмов.

Тысячи видов одноклеточных водорослей и всевозможных бактерий, потомки примитивных первосуществ, поддерживают количество кислорода в земной атмосфере на том уровне, который столь благоприятен для жизни; осуществляют гигантский круговорот веществ в природе; поглощают удушливый углекислый газ; «убирают» трупы себе подобных и высокоразвитых собратьев; создают плодородные почвы; очищают водоемы.

Но существует и оборотная сторона медали. Ведь если одни обитатели мира микробов своей деятельностью создают условия существования жизни на Земле, то другие его представители в то же время собирают обильную жатву смерти.

Трудно даже себе представить, как много различных болезней растений, животных и человека вызывают микроорганизмы. И если даже оставить в стороне страшные эпидемии чумы, холеры, гриппа и других болезней, унесшие за всю историю человечества миллионы и миллионы жизней, проблема продления жизни людей — это прежде всего проблема борьбы с болезнетворными микробами. Ведь за многие тысячелетия существования человечества ни один человек на Земле не прожил отведенного ему природой срока и не умер естественной физиологической смертью от старости. Таково мнение современной науки. Причиной смерти всегда было какое-нибудь нарушение жизненного процесса, а не его логическое завершение, называемое физиологической смертью. И если устранить все моменты, укорачивающие жизнь, человек может дожить до двухсотлетнего возраста, то есть естественного отведенного ему природой срока.

Задача науки — сделать «второй век» жизни достоянием каждого. И хотя не все болезни имеют инфекционный характер и не всегда в их основе лежит действие именно болезнетворных микробов, борьба с болезнями — это борьба за долголетие человека, за приближение его жизни к естественному пределу.

Но было бы неверным думать, что изучение огромного мира микробов и вирусов имеет целью только решение проблемы продления жизни человека. Успехи микробиологии и вирусологии последних десятилетий так велики, что разрешение многих важных общебиологических проблем оказалось связанным с изучением строения и образа жизни вирусов и микробов. Это прежде всего относится к проблеме наследственности, выяснению механизмов синтеза белка, проблеме… Впрочем, не будем забегать вперед. Скажем только, что, раскрыв многие тайны микроскопических существ, наука сегодняшнего дня стала перед новыми волнующими загадками этого удивительного мира.

 

Борьба миров

Я должен заранее предупредить читателя, что в этом очерке он не встретит ни пауконогих уэллсовских марсиан, ни воинственных покорителей многих галактик с Альдебарана, блестяще описанных Станиславом Лемом. И вообще речь пойдет не о космосе. Но война будет. С наступлением и обороной и даже с применением химического оружия.

Вакцины и сыворотки

Со времени великих открытий Пастера предупреждение инфекционных заболеваний сводилось главным образом к использованию вакцин, то есть ослабленных или убитых возбудителей заразных болезней. Искусственное введение таких микроорганизмов создает у животного или человека невосприимчивость к заболеванию — иммунитет.

В чем же тут секрет?

Оказывается, стоит чужеродному белку (в том числе и микробному) попасть в организм, как в крови и тканях образуются особые вещества. Ученые их назвали антителами. И когда в тот же организм снова попадут те же белки (читай — микробы), антитела нейтрализуют их.

Казалось бы, инфекционные болезни не должны больше представлять угрозы для человечества, коль скоро в руках медицины есть такое мощное оружие, как вакцины. Но… Собственно, здесь не одно «но», а несколько. Во-первых, антитела образуются далеко не на всю жизнь и не у всех людей одинаково. Во-вторых, и это большая беда, антитела обладают способностью воздействовать только на те вещества (белки), которые вызвали их образование. Другими словами, они специфичны. Если, например, морской свинке ввести убитую культуру холерных вибрионов, то образуются антитела, специфически действующие только против возбудителей холеры, но совершенно бессильные против других даже менее опасных микробов.

А возбудителей болезней великое множество, и создать вакцины против каждого из них просто невозможно. Да и получить ослабленную культуру микробов — дело не всегда легкое.

Семь лет непрерывных пересевов в неблагоприятных для данного микроорганизма условиях понадобилось французским ученым, чтобы получить ослабленную культуру возбудителя туберкулеза — палочки Коха. Этот закаленный микроб выдерживает температуру +110 градусов и не гибнет при охлаждении до –7 градусов. Впрочем, управа была найдена и на палочку Коха. Но это особая история.

Итак, использование защитных свойств организма — иммунитета — не всегда предотвращает заболевания. Инфекционные болезни существуют, и их надо лечить. А как? Можно вводить в организм сыворотки. Их получают из крови животных, обладающих иммунитетом, и поэтому они содержат антитела. Это мощное средство. Тысячи людей были спасены сыворотками, и все-таки полностью проблема лечения инфекционных болезней таким путем не могла быть решена. Ведь принцип оставался прежним. Чтобы получить сыворотку, надо иммунизировать животное, ввести в его организм именно тех возбудителей, против которых сыворотка будет использована. Но возбудителей-то тысячи.

Воспаление легких вызывается пневмококками. Но есть несколько типов пневмококков (I, II, III и т. д.), и антитела, полученные против одного типа, безвредны для другого. И ученые, не отказываясь от вакцин и сывороток, вынуждены были искать иные пути в борьбе с инфекционными заболеваниями.

«Магические пули»

Немец Пауль Эрлих был человеком веселым и шумным. Глядя в его лучистые глаза, мало кто догадывался, что их хозяину далеко не весело. Лишь самые близкие из друзей Эрлиха знали, что его постоянно преследует мысль о несовершенстве методов медицины и безоружности врачей против многих болезней.

«Нельзя, нельзя лечить людей вслепую, на ощупь, в надежде на одну только спасительную природу человека! Вакцины и сыворотки — как это мало! — думает он. — Ведь должны же быть другие способы уничтожения болезнетворных микробов! Их только надо найти».

И Эрлих ищет. Он верит, что есть «магическая пуля», которая может убивать микробов, не причиняя вреда организму хозяина. Это должно быть какое-то химическое вещество. Но химических соединений много, очень много.

И опыт идет за опытом. Испытываются сотни химических препаратов. Результаты все время отрицательные. Как правило, препараты либо не действуют на микробов, либо оказываются вредными и для самого организма. Но Эрлих не падает духом от неудач. Он только чаще повторяет свою излюбленную фразу: «Нужно научиться стрелять по микробам „магическими пулями“», — и тотчас начинает испытывать новую серию химических соединений.

На чем же основывается эта безудержная вера, питающая ученого? Может быть, это просто фанатизм? Нет, у Эрлиха есть серьезные основания верить в то, что химия даст медицине «магическую пулю».

Он родился в 1854 году и учился в эпоху бурного развития химической промышленности в Германии. Особенно быстро росла тогда химия красителей. На огромных заводах красителей химики испытывали тысячи и тысячи различных химических соединений.

Эрлих еще в юности увлекся окраской тканей человека и животных.

Опытов ставилось много. Уже тогда Эрлих отличался завидным упорством. В одном из экспериментов в ушную вену кролика была введена метиленовая синька. Разлившись по кровяному руслу, краска, к удивлению исследователя, окрасила в голубой цвет только окончания нервов. Это было нечто новое. Удача окрылила Эрлиха, и работа продолжалась до тех пор, пока не был сформулирован четкий обоснованный вывод: окрашивание тканей организма происходит избирательно, каждая ткань удерживает лишь определенный краситель. Например, нервную ткань окрашивает метиленовая синька, и только она.

Хорошо, значит, таким путем можно изучить расположение нервных клеток. А как ведут себя по отношению к красителям микроорганизмы?

И вот наблюдательный ученый замечает, что болезнетворные паразиты, поселившиеся в высшем организме, впитывают в себя некоторые красители лучше, чем клетки хозяина. Дальше Эрлих начинает рассуждать как химик. Почему дифтерийный токсин (яд, вырабатываемый возбудителем дифтерии) поражает сердечную мышцу, а столбнячный — нервные клетки? Значит, между молекулами токсинов и тех клеток, которые они поражают, существует химическое сродство. Значит, если какие-нибудь молекулы, обнаружив химическое сродство к токсинам, соединятся с ними, то микробные яды будут нейтрализованы, а ткани организма останутся здоровыми. Но ведь это новый способ лечения болезней!

Так родилась идея «магической пули» — целебных антитоксинов.

Идет 1904 год. Эрлиху 50 лет. Он уже многое сделал в науке и руководит Французским институтом серотерапии, но «магическая пуля» еще не найдена.

Со своим ассистентом, японским врачом Шига, Эрлих ставит огромное количество опытов. Они ищут средства борьбы с опасным паразитом трипанозомой. Микроскопическая инфузория — у нее вытянутое тельце с ядром и двумя жгутиками на концах — почти вездесуща. Она живет паразитом в крови птиц, рыб, лягушек, млекопитающих, обнаружена и в крови человека.

Эрлих торопится. Он пробует краситель за красителем и, наконец, получает обнадеживающие результаты. Их дают особенно активные красители: трипановый синий и трипановый красный. Кажется, «магическая пуля» вот-вот будет найдена. И снова опыты, опыты, опыты…

Эрлих еще не знает, что самая крупная победа впереди, а имя его будет напечатано в золотой книге медицины рядом с Пастером, Кохом, Мечниковым, Пироговым, Павловым. И одержит он эту победу не над трипанозомой, а над другим, еще более страшным микробом — бледной спирохетой — возбудителем сифилиса.

В 1905–1907 годах химиками был выпущен препарат мышьяка под названием атоксил (нетоксичный, неядовитый). Эрлих его испробовал.

Трипанозом препарат убивал, гибли от него и спирохеты. Победа? Нет. Препарат оказался все-таки токсичным для высших организмов. И Эрлих решил переделать атоксил, чтобы тот действительно стал безвредным для больного. Работа эта потребовала необыкновенного терпения и упорства.

Под руководством Эрлиха химики синтезировали одно производное атоксила за другим, и каждое проходило полный курс испытаний на животных. Тысячи мышей и морских свинок были принесены в жертву во время этой битвы исследователя с двумя едва видимыми под микроскопом злейшими врагами человечества.

Но вот в 1909 году препарат № 418 дал обнадеживающие результаты. Однако, как вскоре выяснилось, радость была преждевременной. Пришлось отказаться и от этого препарата. По-прежнему полный энтузиазма и веры в свою «магическую пулю», Эрлих продолжал поиски. Наконец в мае 1909 года в одном из опытов соединение № 606 уничтожило всех трипанозом, не убив при этом ни мышей, ни свинок. Немногим позже состав испробовали и на кроликах, зараженных сифилисом. В течение трех недель животные были излечены.

Эрлих нашел «магическую пулю».

Она била прямо в цель, уничтожая паразита и не нанося вреда тканям хозяина. Найденное лекарство Эрлих назвал «сальварсаном», что значит в переводе «спасающий мышьяком». Так был создан первый антимикробный препарат и этим заложены основы новой мощной науки — химиотерапии инфекционных болезней. Медицина получила новое оружие в борьбе с микробами.

Химиотерапия развивалась быстро. Не прошло и двух десятилетий, как появилась еще одна «магическая пуля» — сульфамидные препараты. Производные серы оказались эффективными против многих кокковых инфекций: менингококков, пневмококков, гонококков. Особенно хорошие результаты получались при комбинированном лечений вакцинами и химическими препаратами. И все-таки в борьбе против некоторых микробов сульфамиды были бессильны. Здесь врач по-прежнему оставался безоружным. К тому же, когда бактерии внедрялись в омертвевшие или воспаленные ткани, то становились для сульфамидов недосягаемыми. Да и вне организма, в лабораторной культуре, сульфамиды не всегда могли справиться с микробами. Препараты легко расправлялись с разведенной культурой, где микробы присутствовали в малых концентрациях, но приостановить рост свежих, неразведенных культур не могли.

И все-таки значение химиотерапии нельзя переоценить. И по сей день создаются все новые и новые препараты. «Магические пули» уничтожают несметные количества болезнетворных микробов. Но микробы не сдаются. Они берут числом. При лечении болезни мириады болезнетворных бактерий гибнут от действия химических препаратов, мириады, но иногда не все. А из этих «недобитых» (и стало быть, устойчивых) возникают новые штаммы, на которые препарат уже не действует.

Борьба продолжается. Человек, совершенствуя старые, испытанные способы борьбы, ищет новые пути уничтожения болезнетворных микробов.

Микробы против микробов

Со времен Дарвина известно, что мир — вековая арена борьбы за существование всего живого. Смерть рано или поздно губит все, что неспособно выдержать эту борьбу, эту конкуренцию с более совершенными, более приспособленными к жизни существами. Однако, пожалуй, сам Дарвин не подозревал, что и в мире, который находится за пределами человеческого зрения, среди мельчайших живых существ, среди микробов, бушует та же вековая борьба за существование. Но кто с кем борется? Какие виды оружия используются при этом? Кто оказывается побежденным и кто победителем?

На эти и подобные им вопросы ученые нашли ответы далеко не сразу. Долгое время в распоряжении исследователей были лишь отдельные разрозненные наблюдения.

Еще в 1869 году профессор Военно-медицинской академии Вячеслав Авксентьевич Манассеин заметил, что, если на питательной среде поселилась плесень, на ней никогда не растут бактерии. В то же время другой ученый, профессор Алексей Герасимович Полотебнев, использовал на практике наблюдение своего коллеги. Он успешно лечил гнойные раны повязками с зеленой плесенью, которую соскабливал с лимонных и апельсиновых корок.

Луи Пастер заметил, что обычно бациллы сибирской язвы хорошо растут на питательном бульоне, но, если в этот бульон попадут гнилостные бактерии, они начинают быстро размножаться и «забивают» бациллы сибирской язвы.

Илья Ильич Мечников установил, что гнилостные бактерии, в свою очередь, подавляются бактериями молочнокислыми, образующими вредную для них молочную кислоту.

Известно было и еще несколько фактов такого же рода. Этого оказалось достаточно, чтобы зародилась мысль использовать борьбу микроорганизмов друг с другом в целях лечения заболеваний. Но как? И каких?

Вот если бы заглянуть в жизнь микромира, рассмотреть, что делают микробы в естественной обстановке, а не в искусственно выращенной лабораторной культуре. Ведь в одном грамме почвы, взятой где-нибудь в лесу или на огороде, содержится несколько тысяч спор плесневых грибов, несколько сотен тысяч других грибов-актиномицетов, миллионы бактерий различных видов, не говоря об амебах, инфузориях и других животных.

И, конечно, в таких тесных сообществах микробы вступают в самые различные взаимоотношения друг с другом. Здесь могут наблюдаться и случаи взаимопомощи — симбиоза, и ожесточенная борьба представителей разных микробных видов, так называемый естественный антагонизм микробов, и просто безразличное отношение друг к другу.

Но как это увидеть?!

…Киев. 1930 год. Опыт за опытом ставил доцент Киевского университета Николай Григорьевич Холодный, пытаясь найти «способ изучения микроорганизмов в их естественной обстановке». Такой способ им уже найден для микробов, обитающих в водной среде. Но как рассмотреть жизнь микробов в почве?

Собрав в окрестностях Киева образцы почв, Холодный по нескольку дней не выходит из своей лаборатории. К тому же университетская лаборатория — его дом. Квартира, где Николай Григорьевич жил раньше, была разрушена артиллерийским снарядом еще в 1919 году. С тех пор он поселился в лаборатории. Равнодушный к материальным благам и удобствам жизни, он даже считает, что устроился неплохо: можно работать в любое время суток.

Сейчас Холодный уже известный исследователь железобактерий, «крестный» нескольких дотоле науке неведомых видов из рода Лептотрикс. Пройдет несколько лет, и две его статьи, «Почвенная камера, как метод исследования микрофлоры» и «Метод непосредственного изучения почвенной микрофлоры», положат начало новому направлению в микробиологии. «Войны микробов» в их естественном состоянии станут предметом прямого изучения. Но пока пробуется один прием за другим, опыт следует за опытом. Многое из найденного Холодного не удовлетворяет, сложно. Во всех своих методических разработках он ищет простоты. Способ должен быть таким, чтобы им легко мог воспользоваться любой исследователь. Вот, например, острым ножом ученый делает вертикальный разрез в почве и вставляет в него четырехугольное стерилизованное стеклышко, стекло закапывается. Со временем оно покрывается почвенными растворами, мелкими частичками почвы, среди которых поселятся обитающие в ней микроорганизмы. Теперь остается только извлечь стекло и после специальной обработки рассмотреть его под микроскопом. Приставшие к стеклу частички почвы и микробы сохраняются в их естественном расположении, и, таким образом, можно наблюдать отдельные «кадры» из грандиозного фильма о жизни микробов в почве. Проще, кажется, не придумаешь.

Действительно, это было то, что так упорно искал Холодный. Он видел, как мир микробов жил своей бурной и тайной жизнью. Ежесекундно здесь шла ожесточенная борьба, приводящая к смерти одних обитателей и усиленному размножению других.

Теперь уже ученые знают, каким оружием пользуются различные виды микробов в своих непрекращающихся «войнах». Это не обязательно прямое уничтожение, как делают амебы и инфузории с бактериями. Очень часто микробы применяют и другие методы воздействия на своих врагов. Винные дрожжи, например, выделяют спирт, а уксуснокислые бактерии — уксусную кислоту. Такое «химическое оружие» угнетает развитие большинства других видов микробов, являясь для них ядом. Это как бы оружие против всех, кто посмеет приблизиться.

Однако в арсенале некоторых микроорганизмов встречается и оружие «персонального» прицела. Оно направлено только против некоторых видов микробов, угнетает только их и не поражает все остальные микроорганизмы. Как правило, такие вещества вырабатываются специально для нападения и защиты против микробов, с которыми первым приходится чаще всего сталкиваться в своей жизни. Вещества эти получили название антибиотиков.

Особенно много антибиотиков вырабатывают почвенные микроорганизмы. Это и понятно — ведь в почве отдельные виды микробов образуют целые скопления. Создав вокруг такого «поселения» зону антибиотической защиты, микробы находятся за ней, как за крепостной стеной. Причем она служит им не только надежной защитой, но в какой-то степени даже средством наступления, так как по мере роста колонии «крепостные стены» раздвигаются и его обитатели расширяют свои владения. Кстати, отсюда понятно, почему не вырабатывают антибиотиков водные микроорганизмы. В воде крепости не создашь, да и соседи здесь непостоянные. Тут нужно оружие против всех, кто посмеет приблизиться, — допустим, какая-нибудь кислота.

Близкое знакомство с почвенной микрофлорой показало, что почвенных микробов-антагонистов очень много и большинство из них для решения основного вопроса борьбы за существование «жить или не жить» вырабатывает антибиотические вещества, убивающие врагов.

Многолетние систематические исследования советского ученого Николая Александровича Красильникова показали, что особенно широко распространены в почве различные виды плесневых грибов и так называемые лучистые грибы — актиномицеты. И те и другие вырабатывают антибиотики.

У них это, пожалуй, единственное средство защиты против бактерий, для которых грибы являются лакомой пищей. Кстати, сами бактерии тоже вырабатывают антибиотики, но уже против почвенных амеб и инфузорий, охотящихся за ними. Этот интересный факт был впервые установлен профессором Александром Александровичем Имшенецким.

Итак, казалось бы, все просто. Микробов, вырабатывающих антибиотики, много. Остается только отобрать у них это оружие, выделить его в чистом виде и применять как лекарство против болезнетворных бактерий. Но не тут-то было!

Действительно, антибиотиков много. Так, только из почвы Подмосковья в лаборатории профессора Георгия Францевича Гаузе было выделено в чистую культуру 556 штаммов почвенных грибов, 234 из них оказались продуцентами самых разных антибиотиков. Большая часть штаммов (56 процентов) вырабатывала противобактериальные антибиотики; 23 процента были универсалы: их антибиотики подавляли и рост бактерий и рост других грибов; остальные владели оружием лишь против своих собратьев — грибов иных видов.

Богатый набор продуцентов антибиотиков имеет и почва других мест. Однако здесь повторяется история с «магической пулей» Эрлиха: антибиотики оказываются токсичными не только для возбудителей болезней, но и для организма человека.

С одной стороны, в природе великое множество антибиотиков, но использовать в качестве лекарственных препаратов можно лишь считанные единицы. Впрочем, это стало известно уже после того, как в поиски новых средств борьбы с болезнетворными микробами вмешался случай. И хотя ученые в своей работе на случай никогда не рассчитывают, а гипотезы и пути исследований строятся, исходя из уже известных закономерностей, в истории науки можно найти немало примеров, когда дальнейшее развитие определяла счастливая случайность. Но случай не слеп. «Судьба, — как сказал Пастер, — одаривает только подготовленные умы».

Так было и на этот раз.

Новое оружие

Лондон. 1921 год. Крошечная, рядом с лестницей, лаборатория Александра Флеминга. Из единственного окна виден кабачок на Фаунтин-аллее и Пред-стрит — улица, где теснятся антикварные лавочки.

Клетушка захламлена. На столе и полках громоздятся чашки и связки пробирок с культурами микробов. Флеминг не любит выбрасывать старый материал, и уже вышедшие из опыта культуры хранятся в лаборатории по нескольку недель.

— Вы слишком аккуратны! — говорит он своему помощнику Элисону, который с английской педантичностью ликвидирует перед каждым новым опытом все старые культуры. В устах ультракорректного и сдержанного шотландца это звучит как «вы недостаточно любознательны».

Сам Флеминг, прежде чем уничтожить выращенные поселения микробов, изучает их внимательно и долго: а вдруг произошло что-нибудь интересное и неожиданное?! Впоследствии он сформулирует свое кредо так: «Никогда не пренебрегайте ни тем, что кажется внешне странным, ни каким-либо необычным явлением: зачастую то ложная тревога, но это может послужить и ключом к важной истине».

Но пока никаких больших открытий не сделано. Сейчас он просто решил навести в лаборатории некоторый порядок. Впрочем, предоставим слово доктору Элисону. Вот как он описывает этот случай:

«Как-то вечером, это было через несколько месяцев после того, как я стал работать в лаборатории, Флеминг отбирал ненужные чашки Петри, которые уже стояли много дней. Взяв одну из них, он долго рассматривал культуру и, наконец, показал мне, сказав: „Вот это интересно!“ Я посмотрел. Агар покрылся большими желтыми колониями.

Но поразительно было, что обширный участок оставался чистым, за ним находилась зона, содержащая прозрачные, стекловидные колонии, и, наконец, третья зона, где колонии еще не приобрели прозрачность, но уже начали терять свою пигментацию.

Флеминг объяснил, что на этой чашке он, когда был простужен, посеял слизь из собственного носа. Зона, где была нанесена слизь, не содержала никаких колоний, стала стерильной. Он тут же сделал вывод, что в слизи находилось вещество, которое или растворяло, или убивало находящихся по соседству микробов и, распространяясь, воздействовало на уже развившиеся колонии.

— Да, это интересно, — повторил Флеминг. — Надо это повнимательнее исследовать.

Первым делом он окрасил культуру и увидел крупные кокки желтого цвета, видимо занесенные через окно с улицы. Затем он проверил действие носовой слизи на кокки, но уже не в чашке Петри, а в пробирке. Он приготовил культуру этих микробов и добавил к ней носовую слизь.

К нашему с ним удивлению, мутная от бесчисленного количества микробов жидкость через несколько минут стала совершенно прозрачной.

— Прозрачная, как джин, — сказал Флеминг.

Он тут же испробовал действие слез в подобных же условиях. Капля слезы растворяла микроорганизмы в течение нескольких секунд. Это было поразительное и захватывающее явление».

Надо признать, что наблюдаемое Флемингом и Элисоном явление и в самом деле было поразительным. В слезах содержалось вещество, способное с удивительной быстротой растворять некоторые микробы.

Активность этого вещества была необычайной. Ведь даже если в зараженный микробами бульон добавить антисыворотку и держать его в водяной бане, пройдет довольно много времени, прежде чем микробы растворятся, да и то не все. Здесь же, хотя пробирку согревало лишь тепло руки, за несколько секунд происходило полное растворение микробов. Найденное вещество было названо лизоцимом («лизис» — «растворение»).

Соответствующее имя получил и случайно залетевший в лабораторию микроб. Его назвали Микрококкус лизодестикус — микроб, дающий возможность наблюдать растворение.

Итак, Флемингом было сделано удивительное открытие. Что же ему помогло? Во-первых, конечно, случай, чудесное стечение обстоятельств. Ведь в чашку залетел именно тот микроорганизм, на который лизоцим оказывает наиболее сильное действие. И, во-вторых, необыкновенная любознательность и наблюдательность самого Флеминга.

Впрочем, здесь трудно сказать, что было ведущим — случай или наблюдательность. Скорее всего, одно определяло другое. И если Пастер говорил, что «судьба одаривает лишь подготовленные умы», то, по-видимому, так же верно, что подготовленный ум всегда найдет подарок судьбы. Получив такой подарок, Флеминг сразу решил, что это лишь начало пути. Прекрасный экспериментатор и широко образованный ученый, он знал, что открытие любого нового факта или явления всегда влечет за собой пересмотр каких-то уже укоренившихся в науке взглядов и возникновение новых теоретических построений, позволяющих объяснить открытие. И начинается это с вопроса: «Почему?» Такой вопрос: почему естественные секреты (выделения) организма обладают свойством убивать микробов, то есть почему они бактерицидны, и задал себе Флеминг.

Ответ напрашивался сам собой.

Конечно, для защиты уязвимых поверхностей. Со дня рождения любой высший организм соприкасается с тысячами тысяч самых разных микробов. Они проникают в нос, в рот, в кишечник, «лезут» в глаза. И конечно, чтобы не погибнуть, организм должен обладать средствами защиты от этих невидимых полчищ. Кровь со своей армией фагоцитов расправляется с микробами, проникшими во «внутреннюю среду» организма. Здесь защита обеспечена. Но ведь есть и незащищенные участки: слизистая оболочка полости рта и дыхательных путей, оболочки глаз, кожа. У них должны быть свои средства обороны, вещества, убивающие микробов. Лизоцим, по-видимому, и является таким естественным антисептиком.

Так рассуждал Флеминг.

Казалось бы, тут все логично. Но, увы, эти рассуждения, как говорят в науке, не согласовывались с существующей теорией; причем теорией, построенной таким великим авторитетом, как Илья Ильич Мечников, и разделяемой большинством микробиологов. Ведь давно известно, что кожа и слизистые оболочки защищаются от микробов «чисто механическим путем». «Природа, — писал Мечников, — для их защиты не употребляет антисептиков. Жидкости, которые омывают слизистую полость рта и поверхность остальных слизистых, либо совсем не бактерицидны, либо бактерицидны в незначительной степени. Благодаря слущиванию поверхностных клеток вместе с ними удаляются и микробы. Природа прибегает к этому механическому способу так же, как хирурги, заменившие применение антисептиков полосканием соленой водой».

Основную активную роль в борьбе с микробами Мечников отводил лейкоцитам — белым шарикам крови.

«Но, может быть, лейкоциты как раз потому и убивают микробов, что сами вырабатывают лизоцим?» — спрашивает себя Флеминг. Догадка оказалась правильной. Эксперимент и анализ показали, что кровь содержит лизоцим и располагается он главным образом внутри лейкоцитов. А если так, то лизоцим должен присутствовать везде, где живая ткань соприкасается с миром микробов, должен он быть и у растений.

И снова Флеминг оказался прав. Он обнаруживал лизоцим всюду: в полости рта, в сперме всех животных, в икре щуки, в женском молоке, в стеблях и листьях деревьев. Были исследованы все имеющиеся под рукой растения. Тюльпан, лютик, пион, крапива — все содержали лизоцим. Очень много его оказалось в репе. Однако все рекорды по содержанию естественного антисептика побил яичный белок. Разведенный в воде в отношении 1 : 60 000 000, он даже тогда продолжал растворять некоторых микробов.

Интересная деталь. Еще в 1913 году в русском журнале «Природа» была помещена заметка, в которой говорилось: «По исследованиям Коссивича, свежая скорлупа куриных яиц непроницаема для бактерий и грибов; напротив, в старых яйцах дело обстоит иначе. Установлено, что начиная с 8 недель яйцо становится доступным проникновению различных плесеней. В то же время способность белка уничтожать микробов тоже постепенно уменьшается».

Итак, факт бактерицидного действия яичного белка был открыт задолго до Флеминга. Но ведь констатация факта — это еще далеко не все. Ни теоретического обоснования, ни расширения опытов, ни попытки выяснить механизм действия и сделать какие-то общебиологические выводы не последовало. Факт остался фактом, а разразившаяся вскоре первая мировая война привела к тому, что он прошел почти незамеченным.

Флеминг же работал планомерно и целенаправленно. И вот он выясняет, что способностью растворять микробов обладали и такие, казалось бы, мертвые ткани, как волосы и ногти. Теперь Флеминг, читая лекции о естественных защитных силах организма, неизменно предлагал студентам исследовать срезы собственного ногтя, поместив их в суспензию микробов.

Почти мгновенное растворение микробных клеток поражало студентов «тем больше, — писал Флеминг, — что они перед этим слушали лекции физиолога, где им внушали, будто ноготь состоит из мертвой ткани».

Итак, лизоцим — это первая линия обороны организма от окружающих его микробов. Поначалу незначительное и как будто частное наблюдение в крохотной лаборатории Флеминга привело к пересмотру одного из пунктов общебиологической теории естественных защитных сил высших организмов. Человек узнал о новом и важном оружии, данном ему природой в борьбе с миром микробов.

Но на каких микробов действует лизоцим?

Флеминг ставит простой и очень показательный опыт: он испытывает действие человеческих слез на три группы микроорганизмов. Первая группа — 104 вида безвредных микробов, выделенных из воздуха лаборатории; вторая — 8 видов, болезнетворных для животных, но безопасных для человека; третья группа состоит из микробов, вызывающих болезни человека. Результат опыта: сильное действие лизоцима на 75 процентов микробов первой группы; сильное действие на вторую группу (погибает 7 видов из 8); на третью группу микробов (болезнетворных для человека) действие очень слабое.

Но Флеминг не обескуражен результатами. Он этого ожидал. Ведь болезнетворные микробы потому и вызывают заболевание, что им удается пробиться сквозь первую линию обороны организма. Значит, если найти способ повысить содержание лизоцима в организме, тогда, возможно бы, удалось остановить рост и болезнетворных микробов. Идея заманчивая. Здесь есть над чем поработать. Исследования продолжаются.

Идет 1928 год. В маленькой лаборатории Флеминга все так же тесно. Составленные в колонки чашки Петри, связки пробирок со старыми культурами, ощетинившиеся штативы с пробирками, заселенными заново, громоздятся, на столе и полках. Беспорядок в лаборатории давно стал предметом шуток сотрудников. Но Флеминг не обижается. Он уже доказал, что и беспорядок может быть плодотворным.

К тому же, располагаясь в центре заключенного в бесчисленные чашки и пробирки микробного царства, очень удобно работать: все под рукой. Чтобы взять любую нужную культуру, не надо даже вставать из-за стола. Работает Флеминг много и упорно. Сейчас он согласился написать для солидного микробиологического сборника статью о стафилококках и усердно изучает их многочисленные колонии, выращенные на агаре в чашках Петри. Чтобы лучше рассмотреть колонии под микроскопом, чашки приходится некоторое время держать открытыми. Это приводит к загрязнению чистой культуры микробами воздуха и усложняет работу. Поэтому Флеминг не в духе. К тому же ученый не любит, когда его отвлекают от наблюдений, а тут зашел бывший коллега по работе.

Разговаривая, Флеминг машинально снял крышки с нескольких чашек со старыми культурами. Большинство из них оказалось испорченными плесенью. Вполне обычное явление. Кто из начинающих заниматься микробиологией, столкнувшись с подобным, не отодвигал с досадой испорченную чашку? Флеминг прореагировал так же.

— Как только вы открываете чашку с культурой, вас ждут неприятности, — недовольно проговорил он, — обязательно что-нибудь залетит из воздуха. — Но вдруг замолк, внимательно рассматривая очередную культуру, а через некоторое время внешне спокойно произнес: — Это очень странно…

В чашке, как и во многих других, вместе с колониями стафилококков выросла плесень. Но там, где стафилококки соприкоснулись с плесенью, их колонии растворились, и теперь вместо желтой мутной слизи на их месте виднелись янтарно-прозрачные капли, напоминавшие росу.

Коллега Флеминга, много до этого работавший со стафилококками, рассмотрев все это, ничуть не поразился.

Конечно, плесень выделяет какие-то кислоты, вредные для стафилококков. Опять-таки обычное явление. Но, увидев, с каким интересом Флеминг относится к происшедшему, из вежливости сказал:

— Точно так же вы открыли лизоцим.

Флеминг ничего не ответил. Он просто пересадил культуру гриба в отдельную пробирку, а чашку Петри с безнадежно испорченной плесневым грибом культурой стафилококков аккуратно отставил в сторону. Эту чашку он хранил дольше всех своих культур — всю жизнь.

Конечно, в тот момент Флеминг и не подозревал, какой великий подарок приготовила ему судьба. Просто наблюдательный исследователь заметил нечто, на его взгляд, не совсем обычное. Но в том-то и была сила таланта этого ученого, что он мог увидеть новое там, где другие не замечали ничего заслуживающего внимания.

Семь лет назад таким образом был открыт лизоцим. Он не оправдал надежд Флеминга. Использовать лизоцим как средство борьбы с болезнетворными бактериями наподобие «магической пули» Эрлиха не удалось. И все-таки лизоцим оказался веществом далеко не бесполезным. Врачи применяют его при лечении глазных и некоторых кишечных заболеваний. В пищевой промышленности он используется для консервирования икры и предохраняет от гниения продукты питания.

И все это стало возможным лишь потому, что однажды внимательный наблюдатель, прежде чем выбросить засоренную культуру, тщательно обследовал ее и сказал: «Это интересно!» Теперь ему показалось странным что-то в культуре стафилококков, пораженной плесенью. Так было положено начало цепи новых поисков. Работу над стафилококками пришлось отложить. Флеминг целиком посвятил себя изучению необычной плесени.

Пройдет 12 лет, и весь мир узнает новое слово — «пенициллин», а Флеминг войдет в историю как один из величайших целителей человечества. По тому, что сделано Флемингом для людей, по масштабности благодеяния его имя стоит сейчас на одном из первых мест среди имен великих деятелей медицины.

Открытый Флемингом пенициллин по праву считается королем антибиотиков. Если даже основываться только на таком заболевании, как пневмония (воспаление легких), которой на земном шаре ежегодно болеет более 15 миллионов человек, то можно сказать, что пенициллин в течение четверти века с первых дней его применения спас уже многие миллионы больных воспалением легких от неминуемой смерти. Перестали страшить врачей заражение крови и гнойное воспаление брюшины (перитонит), которые раньше обязательно кончались смертельным исходом.

Необыкновенное снижение детской смертности во многих странах — это тоже в значительной степени результат применения пенициллина, так как детские инфекции часто осложнялись катаральной пневмонией.

Отступила перед пенициллином и такая страшная болезнь, как острый гематогенный остеомиелит (септическое гнойное воспаление костного мозга), чаще всего поражающий детей.

Невольно вспоминается взволнованный рассказ одного из крупных деятелей советской медицины, действительного члена Академии медицинских наук профессора Иосифа Абрамовича Кассирского.

«Еще за несколько месяцев до открытия пенициллина, — пишет Кассирский, — мне пришлось пережить гибель детей, заболевших этой страшной болезнью, внезапно вызываемой вселившимся в хрупкий детский организм стафилококком. Ничто не могло спасти жизнь детей, даже множественные трепанации костей и выпускание гноя наружу.

А как они страдали от этих операций! Было бы во имя чего страдать! Их страдания в 90 процентах случаев были бесплодны. Ради десятипроцентного шанса на спасение жизни ребенка шли на все…

И вот через несколько месяцев пришел пенициллин Флеминга.

Я еще сейчас вспоминаю лица этих детей. Они могли бы жить…»

Почти стопроцентное исцеление дает применение пенициллина в случаях заболевания эпидемическим менингитом. Панический ужас у родителей вызывало возникновение эпидемий этой болезни. Медицина здесь была бессильной, и смерть уносила 90 процентов заболевших.

С успехом применяется пенициллин при скарлатине, дифтерии и некоторых других заболеваниях.

В настоящее время официально признано, что средняя продолжительность жизни в цивилизованных странах резко повысилась благодаря пенициллину, победившему самые злые инфекции.

Средняя продолжительность жизни человека равнялась в Европе XVI века 21 году, XVII века — 26 годам, XVIII — 34 годам, в Европе конца XIX века — 50 годам. В России до революции — 29 годам. Теперь в некоторых странах средняя продолжительность жизни человека достигает 60 лет, а в нашей стране, учитывая благоприятные социальные условия, — 70 лет.

Таковы заслуги Флеминга перед человечеством. Но этого мало. С открытием пенициллина в истории медицины началась новая эра — эра антибиотиков.

Антибиотическая терапия, начало которой положил своими работами Флеминг, оказалась еще более эффективным способом борьбы с инфекцией, чем химиотерапия, рожденная «магической пулей» Эрлиха. Случайная плесень в старой чашке дала врачам такое мощное средство лечения инфекционных болезней, о котором они раньше не могли даже мечтать. Но случилось это далеко не сразу.

Более 10 лет разделяет тот день, когда наблюдательный Флеминг заинтересовался странной плесенью, и время, когда человечество узнало о новом лекарстве под названием «пенициллин».

Конечно, было делом случая, что в чашке со стафилококками поселилась плесень, поражающая именно эту культуру. Но еще более великой, просто почти невероятной случайностью следует признать то, что выделяемые чистым плесневым грибом вещества (антибиотики) оказались безвредными для высших организмов.

Мы знаем, что в почве обитают десятки и сотни различных грибов (в том числе и плесневых), способных вырабатывать антибиотики. Тысячи и тысячи спор этих грибов летают в воздухе. Но в маленькую каморку Флеминга залетели споры именно редчайшего, уникального, абсолютно непатогенного для высших организмов вида.

Сейчас, когда изысканием новых антибиотиков занимаются целые институты, испытания проходят сотни и тысячи штаммов грибов, выделенных из образцов почв, собранных почти со всего земного шара: от тундры до тропиков, от вершин Гималаев до глубоких пропастей. И все-таки великой редкостью остается получение культуры гриба, подобной той, которую Флемингу дал случай.

В том, что выросшая на знаменитой чашке плесень губительно действует на многих возбудителей болезней и абсолютно безвредна для человека, Флеминг убедился довольно быстро. Но это было лишь началом пути. Наблюдательность ученого и игра случая свое дело сделали, теперь им на смену пришли годы упорного труда, с тем чтобы растущую на чашках и в бульоне зеленую плесень превратить в лекарственный препарат.

Задача ясна, и ее надо решить. Этого требовала жизнь, требовала именем тех, кого уносили болезни.

Вот простудился и заболел воспалением легких брат Флеминга Джон. Два года назад его спасла от той же болезни противопневмококковая сыворотка. На этот раз болезнь была вызвана пневмококком того же типа, но сыворотка почему-то не помогла. Вылечить брата не удалось. «Магическая пуля» против пневмококков еще находилась в бульоне с плесневым грибом, но извлечь ее оттуда и использовать Флеминг никак не мог.

Снова и снова ищет ученый способ превратить зеленую плесень в лекарственный препарат. Уже получена из культуры гриба жидкость, которая содержит вещество, убивающее микробов. Вещество это он назвал пенициллином. Теперь все сводилось к тому, чтобы выделить пенициллин из общего раствора.

Удается Флемингу и это. Если жидкую культуру гриба подкислить, а потом взболтать с эфиром, можно получить раствор пенициллина в эфире. Теперь у Флеминга есть жидкий пенициллин. Вроде бы все идет хорошо. Но, увы, именно здесь, на самом, как казалось вначале, обнадеживающем этапе работы, Флеминга ждало глубокое разочарование. Жидкий пенициллин ни в коей мере не решал проблемы. Это был лекарственный препарат, но препарат, негодный к употреблению. Чтобы им пользоваться, надо было избавиться от эфира и получить чистый пенициллин в виде устойчивых кристаллов. Но именно это и оказалось невозможным. Все попытки удалить эфир кончались неудачей. Очень неустойчивый жидкий пенициллин в этих случаях просто разлагался.

Несколько лет безуспешно бился Флеминг над задачей получения чистого пенициллина и все-таки в 1935 году вынужден был сдаться. Одного творческого энтузиазма и упорства оказалось недостаточно. Пенициллин сочли веществом нестойким и практически непригодным в качестве лекарственного препарата. Флеминг занялся другими работами, и вопрос о пенициллине сняли с повестки дня.

Не следует, однако, думать, что Флеминг был единственным микробиологом, пытавшимся получить новый лекарственный препарат, используя способность микроорганизмов вырабатывать антибиотики. «Болели» этой идеей и некоторые другие исследователи.

…1938 год. Америка. Сотрудник Рокфеллеровского института француз Рене Жиль Дюбо начинает свои работы: поиски нового лекарственного антибиотика. С историей открытия пенициллина он знаком. Он хорошо знает, что судьба редко делает такие щедрые подарки, как это случилось со штаммом гриба, полученным Флемингом, да и нельзя в науке рассчитывать на случай. Дюбо начинает работу с четко намеченной целью.

Враг определен заранее: стафилококки — опасные гноеродные бактерии. Задача: найти среди великого многообразия почвенных микроорганизмов какие-то бактерии или грибы, способные разрушать живые клетки стафилококков и питаться за их счет. Как это сделать?

У Дюбо есть на этот счет свои теоретические предпосылки, а насколько они плодотворны, покажет эксперимент.

И Дюбо приступает к опытам, которые в те времена многим казались довольно странными и даже не совсем научными, впрочем, как и вся подготовка к ним. Действительно, ученый начал ходить по огородам и собирать в мешочки землю. К тому времени, когда, по мнению исследователя, мешочков набралось достаточно и можно было приступить к экспериментам, среди огородников Дюбо уже был известен как довольно основательный чудак; во всяком случае, за ученого его не принимали.

Начались лабораторные опыты, и настала очередь удивляться коллегам по работе. И было чему! Смешав собранные образцы огородных почв, Дюбо поместил их в ящик. Дальше пошло самое несерьезное. Каждый день он подходил к ящику и поливал его водой.

Прошла неделя. В ящике ничего не росло. Да и не могло расти — ведь оригинал-экспериментатор ничего не посеял. Но зачем же тогда поливать? Что могут дать чистая вода и земля? Земля и вода… Разве это наука?! Однако бесполезное поливание продолжалось еще неделю, и только потом Дюбо сменил воду на… культуру стафилококков. Ежедневное орошение стафилококками длилось больше года. (Впоследствии все эти манипуляции получили название метода накопительной культуры.)

В чем же логика этого «странного» эксперимента? Дюбо рассуждал так: «Собрав землю с различных огородов, я тем самым буду иметь в опыте множество разнообразных почвенных микроорганизмов, и — кто знает! — может быть, среди них случайно окажутся враги стафилококков. Тогда останется их выявить и дать возможность размножаться в достаточном количестве. Для этого нужно создать подходящие условия.

Начнем с того, что заставим голодать всех микробов, попавших в ящик: пусть съедят всю пищу, которая есть в почве, воду же мы им дадим. Теперь, после двухнедельного „питания“ водой, добавим стафилококков. Если в ящике есть микроорганизмы, способные питаться стафилококками, то они не только выживут, но и значительно размножатся, другие же микробы погибнут».

Наступило время решающего эксперимента. Дюбо берет две чистые пробирки и наливает в них культуру стафилококков, затем в одну из них добавляет немного земли из ящика. Пробирки ставятся на сутки в термостат при температуре 37 градусов — температуре тела человека, температуре, при которой стафилококки проявляют свои заразные свойства «во всей красе». Проходят сутки ожидания и сомнений: есть ли среди миллионов и миллионов микробов, собранный в щепотках огородной земли, хотя бы несколько недругов стафилококков?

Можно себе представить волнение Дюбо, когда он вынимал из термостата заветные пробирки с мутной взвесью стафилококков! Но Дюбо повезло: в пробирке, на дне которой помещалась земля, жидкость выглядела значительно менее мутной, чем в контроле. Мало того, на поверхности располагалась тоненькая пленка каких-то посторонних микробов. Это была победа!

Тонкие палочки, составлявшие поверхностную пленку, растворяли стафилококков. Дюбо выделил чистую культуру палочек и установил, что в ней содержится вещество, убивающее стафилококков.

Антибиотик, открытый Дюбо, оказался очень устойчивым и вскоре был получен в виде белого порошка. Ученый назвал его тироцидином. Проведенный химиками анализ этого вещества показал, что, по сути дела, оно состоит из двух антибиотиков: собственно тироцидина и грамицидина, очень мощного лекарства, убивающего многих болезнетворных бактерий.

Так «странные» опыты чудака-ученого завершились открытием нового оружия для борьбы человека с микробами.

Полученные Дюбо лекарства быстро нашли широкое применение в клинике при лечении гнойных ран и ряда других воспалительных процессов. Но, к сожалению, скоро выяснилось, что эти препараты нельзя применять внутривенно, так как они губительно действуют на красные кровяные шарики.

В общем антибиотик, полученный Дюбо, не стал настоящей «магической пулей». Найти «короля антибиотиков» было суждено другим. Однако это ни в коей мере не умаляет работы талантливого исследователя, сумевшего найти способ заставить мир микробов дать в распоряжение человека именно ту культуру, которую он искал.

Забегая вперед, скажем, что немногим позже (в 1942 году) двое советских ученых, Гаузе и Бражникова, поставив перед собой задачу получить антибиотик, подобный тироцидину Дюбо, смогли даже отказаться от орошения почвы взвесью стафилококков. В отличие от Дюбо они полагали, что микробы, выделяющие антибиотики, распространены в почве очень широко. Исследователи не ошиблись. В одном из опытов удалось выделить из подмосковной почвы 70 штаммов, угнетавших развитие других бактерий.

Дальнейшее изучение вскоре показало, что один штамм из 70 выделяет вещество, не только похожее на тироцидин, но даже являющееся чистым грамицидином. Так был получен советский грамицидин — грамицидин С. Препарат этот оказался во многом еще более активным, чем его американский предшественник.

Но вернемся к судьбе пенициллина, родившего своим поведением в лаборатории много надежд и разочаровавшего исследователей нежеланием существовать в виде стойкого соединения.

…Разбитая под Дюнкерком и разбомбленная гитлеровской авиацией Англия переживала тяжелые дни. Большинство заводов работало на оборону, производство многих лекарств прекратилось. А госпитали были переполнены ранеными. И вот тогда снова вспомнили о пенициллине. В 1940 году в Оксфорде уже целый научный коллектив во главе с биохимиком Чэйном и австралийским патологоанатомом Флори пытался преодолеть препятствие, перед которым отступил Флеминг. Работала оксфордская группа не жалея сил, самоотверженно и изобретательно, преодолевая одно препятствие за другим.

Вскоре им удалось добиться и первых обнадеживающих результатов. Выяснилось, что если заморозить концентрированный водный раствор пенициллина и в таком замороженном состоянии высушить при пониженном давлении (в вакууме), то он превратится в относительно устойчивый порошок.

Полученный препарат ввели больному… Исход оказался трагическим. Пенициллин вызвал резкое повышение температуры, за которым последовала смерть. Но работа продолжалась. Нужно было найти какие-то способы дополнительной очистки препарата от примесей, вызывающих повышение температуры.

Очистка при помощи колонок с окисью алюминия решила задачу. Полученный таким образом препарат убивал многих болезнетворных бактерий, не вызывая у больных никаких нежелательных явлений. Препарат оказался стойким. Продолжительность его жизни составляла уже несколько месяцев.

В результате дальнейшей тщательной очистки пенициллин был выделен в кристаллической форме. Он обладал активностью необычайной, превосходя в этом отношении своего предка — жидкий пенициллин Флеминга — в миллион раз. Это была уже полная победа.

Так окончилась история, начавшаяся с микроскопической споры плесневого гриба, которую случай занес в крохотную лабораторию Флеминга 12 лет назад.

Узнав о том, что удалось сделать оксфордским ученым, Флеминг, познакомившись с их работой, грустно сказал:

— Вот с такими учеными-химиками я мечтал работать в 1929 году.

И легко представить, сколько жизней было бы спасено, если бы работы Флеминга получили признание и материально-техническое обеспечение еще в то время.

Открытие пенициллина послужило толчком к изысканию новых лечебных веществ среди мира микробов. Теперь уже ни у кого не вызывало сомнения, что антибиотики, служащие производящим их бактериям, плесневым грибам и актиномицетам химическим оружием подавления микробов-конкурентов, могут оказаться мощными лекарственными препаратами.

Последние 15 лет работы по изысканию новых эффективных антибиотиков ведутся очень широко во многих странах. В разработку этой проблемы включилось несколько десятков крупных институтов, объединивших несколько тысяч научных работников: микробиологов, химиков и химиотерапевтов.

Поиски идут широким фронтом. Еще в 1956 году немецкие микробиологи Линдер и Валлахойзер подсчитали, что открыто около 400 антибиотиков, подавляющих рост болезнетворных бактерий. Однако лишь 14 из них нашли применение в медицинской практике. От остальных по тем или иным причинам пришлось отказаться.

Итак, поиски новых лекарственных препаратов — дело нелегкое, похожее на поиски иголки в стоге сена. В огромном арсенале химического оружия микробов лишь немногие вещества оказываются пригодными в качестве лекарств.

Впрочем, не все исследователи идут путем поисков антибиотиков среди естественных антагонистов — микробов, которых сама природа, борьба за существование сделали врагами.

Враги поневоле

Несколько лет назад в одной из литературных газет промелькнуло небольшое произведение, не имеющее, казалось бы, никакого отношения к серьезным научным проблемам. Это была хлестко и ярко написанная пародия на научно-фантастические рассказы. Как и полагается пародии, фантастика здесь доводилась до абсурда. Особенно запоминались следующие абзацы:

«На ракетодроме, сразу после посадки, марсианину Нави сделали земные прививки, но болезней всегда больше, чем прививок, и на другой день он схватил сразу пять болезней: холеру, свинку, коклюш, малярию и туляремию.

Свались на земного жителя столько недугов, бедняга умер бы, а Нави — ничего, излечился, даже не прилег на кровать! Он применил к себе метод лечения, называемый „науськивание микробов друг на друга“. От проглоченной марсианской таблетки микробы в животе у Нави стали ужасно нервными и пошли пожирать друг друга. Свинка съела малярию, малярия — туляремию. Эта, в свою очередь, расправилась с коклюшем, но была поглощена холерными микробами, а последние сами скончались от обжорства».

Можно ли представить себе большую нелепость, чем «науськивание микробов»? Фантастика! Автору даже на секунду не могло прийти в голову, что придуманный им способ лечения марсианина не так уж фантастичен. Мало того, «науськивание микробов» — это серьезная научная проблема, при решении которой получены результаты поистине удивительные.

Страшный холерный вибрион и в самом деле может стать жертвой даже безобидных дрожжевых грибков, если, конечно, суметь их «науськать». Идею эту выдвинул еще перед первой мировой войной ассистент Ильи Ильича Мечникова Игнатий Горациевич Шиллер, занимавшийся в то время вместе со своим великим учителем проблемой естественного антагонизма микробов.

«Действительно, почему бы, вместо того чтобы искать микроорганизмы, которые природа сделала врагами, не попробовать вызвать борьбу одного вида микробов против другого искусственно здесь, в стенах лаборатории?» — решил однажды он.

Мысль представлялась заманчивой, и начались эксперименты. И вот после долгих упорных трудов ученому, наконец, удалось заставить бороться друг с другом виды микробов, абсолютно мирно сосуществующие в обычных природных условиях.

Так, безобидная картофельная палочка (микроб, живущий на поверхности картофельных клубней) стала уничтожать опасного стрептококка — возбудителя гнойных заболеваний. В других опытах пивные дрожжи растворяли туберкулезную бациллу — микроба, как известно, весьма устойчивого. Но вот меняются условия эксперимента, и эта же палочка Коха легко становится победительницей дрожжей. Снова опыты, и обычно мирные в природных условиях дрожжи выступают как злейшие враги возбудителя брюшного тифа и т. д.

Способность микроорганизмов вступать в состояние борьбы в искусственных условиях Шиллер назвал явлением «насильственного антагонизма микробов». Но как, при помощи какой «волшебной палочки» удалось ученому дирижировать в мире микробов, превращая по своей воле во врагов обычно мирно существующие в природе и безразличные друг к другу виды микробов?

В общих чертах рецепт как будто не сложен: нужно просто хорошо знать биологию, условия жизни различных видов микроорганизмов, знать, если можно так сказать, их запросы и чаяния. Вот и все. А затем, сталкивая между собой «мирных» микробов в определенных условиях эксперимента, добиваться антагонизма между ними.

Допустим, нам необходимо заставить дрожжи уничтожать стафилококков — бактерий, вызывающих фурункулез. Мы знаем, что в обычных условиях дрожжи не убивают стафилококков (кстати, как и других болезнетворных микробов), а, наоборот, рост дрожжей часто заглушается этими бактериями. Но в то же время известно, что дрожжи для нормальной жизни нуждаются в первую очередь в сахарах, а затем уже в белках. Стафилококкам же необходимы только белки. Этим и воспользовался ученый.

Посмотрим, что произойдет, если поместить чистые культуры дрожжей и стафилококков в пробирку с дистиллированной водой, предварительно добавив туда сахар. Теперь, чтобы жить и размножаться, эти микроорганизмы должны вступить в борьбу за существование. Ведь они оказались «с глазу на глаз» друг с другом, на одной территории. Но условия борьбы неравные. В более выгодном положении дрожжи: у них есть пища — сахар. Стафилококки же сахаром питаться не могут, им нужен белок. Но где его взять? Только за счет тела дрожжей. Однако справиться с дрожжами голодные и слабые стафилококки не в состоянии. Дрожжи процветают. Для размножения им тоже необходим белок. И вот они начинают употреблять в пищу уже совсем ослабевшие и неспособные к сопротивлению клетки стафилококков. Освоив непривычное «меню», дрожжи вскоре начинают усиленно размножаться. Проходит несколько дней, и в культуре остаются только дрожжевые клетки, уничтожившие всех стафилококков.

Продолжим опыт дальше. Возьмем нашу пробирку и поместим в центрифугу. После центрифугирования дрожжи осядут на дно пробирки, а в верхней ее части расположится прозрачная желтоватая жидкость — центрифугат. Теперь, слив ее в другую пробирку, добавим туда свежую культуру сытых и сильных стафилококков. Оказывается, не пройдет и часа, как стафилококки исчезнут из пробирки: центрифугат растворит их без остатка.

Значит, в пробирке находится «оружие», которое дрожжи использовали в борьбе со стафилококками. Но ведь в естественных условиях дрожжи таких веществ не вырабатывают! Необычные условия существования, созданные человеком, заставляют мирных грибков производить средства нападения на бактерий. Вещества, убивающие бактерий, Шиллер назвал «лизинами».

В более или менее чистом виде лизины удалось выделить еще в 1915 году, то есть задолго до открытия пенициллина. По существу, это и были первые в истории науки антибиотики.

Итак, ключом для превращения мирных видов микробов в антагонистов служит изменение условий существования. Пользуясь таким методом, можно любой вид микробов натравить против другого и, таким образом, получить антибиотики — лизины. Но для этого нужно очень хорошо, до тонкостей знать, в какой пище, температуре и других условиях нуждается тот или иной микроб. А дело это далеко не простое…

Некоторым исследователям удалось даже «науськать» безвредных микробов на клетки раковых опухолей. В одном из экспериментов при помощи лизинов, полученных от картофельной палочки, было вылечено 29 крыс из 35, зараженных раком. Правда, говорить об использовании бактериальных лизинов для лечения раковых заболеваний человека еще рано. Пока проводятся опыты на животных. Сам Игнатий Горациевич Шиллер, заставляя предварительно голодать безвредную для человека картофельную бациллу, лечил гнойничковые заболевания кожи (стафилодермию). Используются лизины и при лечении некоторых других болезней. Работы по изучению явления «насильственного антагонизма микробов» развиваются все шире.

Теперь, после того, что мы здесь рассказали, едва ли покажется фантастичным способ лечения, который применил к себе упомянутый в начале главы марсианин Нави.

Только в XVI веке Антон Левенгук поведал людям о существовании мира микроорганизмов. Два столетия ушло на то, чтобы узнать, какие беды несут с собой болезнетворные микробы, и создать против них первую линию обороны — вакцины и сыворотки, мобилизующие защитные свойства высших организмов. И совсем небольшой срок прошел с тех пор, как наука перешла в активное наступление на возбудителей болезней. Всего полвека. Однако уже найдены средства борьбы со многими болезнетворными микробами. Созданы «магические пули» — химические препараты, и их становится все больше. Разгаданы «тайны» микробных войн, и мир микробов сам дал человечеству новое мощное оружие — антибиотики.

Антибиотики лечат не только человека, животных, но и растения. Можно привести немало примеров, как антибиотические вещества, образуемые микробами-антагонистами, активно подавляют фитопатогенных микробов внутри тканей пораженных растений.

Сейчас применение антибиотиков в борьбе с болезнями растений принимает все большие масштабы. Заводы некоторых стран мира производят специальные препараты — агримицин, агристрин, фитомицин, аккострептомицин. Изыскиваются антибиотики, предназначенные только для растениеводства. В Японии применяют такие новые препараты, как блистицидин — против грибной пятнистости риса, вентруциадин — против антракноза персиков и т. д. В Канаде препаратом Р-9, полученным от культуры актиномицетов, «лечат» в полях пшеницу и другие злаки от ржавчины. Немало в этом отношении сделано и в нашей стране.

Антибиотики эффективны при различных грибных болезнях растений — фузариозах злаков, хлопчатника, льна, сеянцев сосны, при раке томатов, клубней картофеля.

На I Всесоюзной конференции по применению антибиотиков в растениеводстве, состоявшейся в 1958 году, выяснилось, насколько перспективен и многообещающ этот метод борьбы с заболеваниями растений.

Но этого мало. Создавая новые штаммы продуцентов антибиотиков, микробов теперь заставляют выдавать это оружие в огромных количествах.

Если актиномицеты образуют в почве активного вещества 10–20 единиц в грамме, то в лабораторных условиях на искусственных питательных средах они синтезируют сотни и тысячи единиц в кубическом миллиметре. На заводах сейчас получают стрептомицин в количестве 5–8 тысяч, а пенициллин от 10 до 120 тысяч единиц в кубическом миллиметре.

Иногда же, как мы видели на примере работ Шиллера, микроорганизмы вынуждены учиться создавать вещества, которых в природе они не вырабатывали вообще.

Наступление продолжается.

Человек, познавший впервые мир микробов в виде «хаоса» (так определил место микробов в естественной системе великий систематик XVIII века Карл Линней), теперь не только основательно разобрался во многих взаимоотношениях его обитателей, но и находит способы управлять ими.

А может быть, проще? Может быть, человечеству следует найти способ вообще начисто уничтожить мир микробов и войти в новую «безмикробную» эру существования? В конце концов наши микроскопические предки «свое дело сделали», дав начало существам более высоко организованным и обеспечив им условия совершенствования (эволюция). Может, им уже пора освободить планету Земля от своего присутствия, предоставив ее потомкам?

Вопрос этот легче задать, чем на него ответить, но попробуем в нем хотя бы немного разобраться.

Новая наука — гнотобиология

Сразу расшифруем термин «гнотобиология» — наука о безмикробной жизни. Считается, что сейчас ей около 10 лет. Так было решено на IX Международном микробиологическом конгрессе, проходившем в Москве в 1966 году. В то же время именно здесь полностью оправдывает себя древнее изречение, что «часто новое — это хорошо забытое старое». Во всяком случае, мысль о том, могут ли высшие организмы существовать без микробов, родилась почти одновременно с самой наукой о микробах — микробиологией. Первым этот вопрос сформулировал Пастер. Но сначала немного рассуждений.

Если вы спросите биолога-натуралиста, каковы, по его мнению, наиболее подходящее для живых существ условия существования, он, не задумываясь, ответит, что, конечно, условия естественные, в которых данный вид сложился и обитает. Однако каждый, кто занимался разведением животных или растений, знает, что для них можно создать (обычно так и бывает) условия воспитания, резко отличные от естественных. И это не вредит. Наоборот, часто такие условия оказываются не только вполне пригодными для развития данного организма, но и даже более благоприятными.

И здесь встает простой вопрос: что понимать под условиями существования или, точнее, обитания в естественной среде? Обычный ответ: температура, влажность, освещенность, определенного типа пища, межвидовые отношения со своими «соседями» и т. д. И редко кто задумывается над тем, что одним из всеобщих и обязательных факторов условий естественной среды для любого существа, обитающего на нашей планете, является присутствие микроорганизмов. Микробы, если так можно выразиться, буквально пропитывают все более высокоорганизованные формы жизни.

Но до какой степени присутствие микробов необходимо для существования высших организмов? Должны ли мы всегда рассматривать микробов как злейших врагов, стремящихся погубить, разложить и уничтожить вышеорганизованные существа, или, наоборот, есть микроорганизмы не только полезные, а, быть может, и даже абсолютно необходимые для жизни животных и растений? Вот этот вопрос и предложил Французской академии наук в 1895 году Пастер. Сам он знал многое. Он знал, что большинство микроорганизмов, с которыми имел дело в своих исследованиях, попадая в организм человека или животного, как правило, вызывает заболевания, часто тяжелые и даже неизлечимые. И все-таки Пастер считал, что существование высших организмов вне окружающего их мира микробов невозможно.

«Я не скрываю, — писал он, — что, если бы у меня было время, я бы предпринял это исследование с предвзятой мыслью, что жизнь в этих условиях (безмикробных) невозможна». И Пастера не трудно понять. Ведь он хорошо знал, какое огромное значение для существования высших организмов имеют химические превращения, обеспечиваемые процессами брожения. Здесь ведь тоже работают микробы. И вполне естественно было полагать, что среди неисчислимого микробного населения нашего кишечника (143 миллиона бактерий на каждый миллиграмм содержимого) есть и виды, которые своим химическим действием обеспечивают организму усвоение пищи, а стало быть, и его существование. Короче говоря, вопрос стоял четко: могут ли высокоразвитые существа нормально жить и развиваться в безмикробной среде? Рассуждения здесь были бесполезны. Слово оставалось за экспериментом.

Самой первой попыткой в этом направлении были, по-видимому, опыты Тирфельдера и Нутталя, проведенные в 1895 году. Исследователи решили воспитать детенышей морской свинки, извлеченных из матки путем кесарева сечения, в абсолютно асептических условиях. Стерильность удалось соблюсти как при самой операции, так и при дальнейшем содержании животных. Питались морские свинки стерилизованным молоком. Опыт длился всего 10 дней, и результаты его можно было трактовать по-разному. Да, действительно, десять дней молодые морские свинки прожили в «безмикробном мире». Они не умерли. Мало того, они прибавили в весе. Но тут же выясняется: прибавили за счет… непереваренной пищи. Свернувшееся стерилизованное молоко заполнило их кишечник.

В общем первая экспериментальная попытка выяснить возможность безмикробного существования высших организмов четкого ответа не дала. «Живут?» — «Да». — «Сколько?» — «10 дней». — «А могут ли больше?» — «Неизвестно!»

И почти в то же время другой экспериментатор утверждает категорически: «Млекопитающие организмы в безмикробной среде существовать не могут!»

…Шоттелиус работал с цыплятами. Исследование длилось несколько лет, потраченных главным образом на преодоление бесчисленных технических трудностей в постановке опытов. Но изобретательность и упорство победили: Шоттелиусу удалось добиться асептических условий выращивания. И что же? Воспитанные в таких условиях цыплята были слабыми. В своем развитии они намного отставали от контрольных. Чаще они просто погибали. Но эксперимент продолжается. Стоит только в пищу подопытных цыплят добавить микробов (Bacilus colli — кишечная палочка), как их самочувствие улучшается и развитие идет нормально. Тем более что вскоре госпожа Мечникова наблюдает такую картину по отношению к головастикам. В безмикробной среде развитие головастиков замедляется, и метаморфоза (превращения головастика в лягушку) у них не происходит. В контрольной же группе все идет нормально.

Итак, в конце XIX — начале XX веков эксперимент вроде бы сказал свое слово: предвидение Пастера было правильным. Мир микробов и мир существ более высокоорганизованных за многие тысячелетия взаимной эволюции и сосуществования обрели столь тесные узы, что разорвать их невозможно.

И все-таки в 1912 году Кохенди приходит к совершенно противоположному выводу. Работал он, как и Шоттелиус, с цыплятами, на которых еще Пастер указывал как на существа, самой природой созданные для подобного рода экспериментов. Ведь в яйце цыпленок развивается в миниатюрном мире, не содержащем других живых существ. Техника эксперимента у Кохенди была по тому времени довольно сложной и совершенной.

На 18–19-й день насиживания яйца брались из-под курицы, дезинфицировались теплым однопроцентным раствором сулемы и помещались в специальный аппарат. Это была относительно большая (более метра) камера, в которой специальная система поддерживала постоянный приток стерильного воздуха определенной влажности. Камера делилась на два отсека. Меньший, куда помещались яйца, играл роль искусственной наседки. Там поддерживалась температура 40 градусов. Второй отсек был для новорожденных цыплят как бы выгульным двориком, где они находили стерилизованную пищу. Здесь цыплята могли свободно бегать, пить воду, клевать зерна и время от времени греться около искусственной наседки. Температура внутри «дворика» была 24 градуса.

Вот в таких условиях Кохенди выращивал цыплят в течение 15, 20, 33, а в некоторых опытах и 40 дней. Конечно, исследователю хотелось провести эксперименты более длительные, но тут подводила техника. Несмотря на все совершенство, аппарат, сконструированный Кохенди, вскоре становился тесен для цыплят.

Но посмотрим результаты этих опытов. Повторностей было много, и во всех случаях выращенные в безмикробной среде цыплята оказывались по росту и весу то одинаковыми, то чуть выше, то чуть ниже контрольных. Разница была всегда в пределе обычных индивидуальных колебаний. Не отличались «безмикробные цыплята» от контроля и по своему анатомическому и физиологическому развитию.

Вообще из опытов Кохенди совершенно однозначно можно было заключить, что существование позвоночных животных возможно, по крайней мере некоторое время, при полном отсутствии микробов, причем эти условия не вызывают никаких нарушений в жизни и развитии организма. Однако, как ни доказательны были эти результаты, они все же не свидетельствовали о том, что организм может провести всю свою жизнь и размножаться в асептической среде. Правда, принципиально такая возможность вскоре была установлена французами Делькуром и Гюэно, но для… мушек дрозофил. Эти исследователи, использовав сложную и хитроумную аппаратуру и проработав несколько лет, получили многие тысячи совершенно стерильных насекомых на протяжении более чем 20 поколений. И они с полным правом могли утверждать, «что мухи эти могут развиваться, претерпевать превращения и размножаться в течение многих поколений без всякого участия микробов. Рост их не только совершается быстрее, чем в условиях неасептических контрольных опытов, но и смертность их чрезвычайно сокращается; почти все яйца, откладываемые мухами, дают насекомых, способных к размножению, тогда как при развитии в обыкновенных условиях смертность нередко настолько значительна, что может даже повести к исчезновению целых поколений».

Итак, если теперь распространить выводы, полученные в опытах над насекомыми, на позвоночных, то есть основания думать, что все животные могут жить и развиваться в безмикробных условиях. Да, но можно ли это делать? Мухи есть мухи, и до позвоночных им далеко. Для окончательного суждения нужны были новые, более доказательные эксперименты, а это прежде всего более совершенное их техническое оснащение.

Такую технику удалось создать лишь в середине нашего века. Основную роль здесь сыграли новые пластмассы и пластики, обеспечивающие надежный и удобный противомикробный барьер в камерах различных конструкций. Были разработаны и оригинальные методы стерилизации пищи, вплоть до применения ионизирующей радиации. Создатели безмикробных камер использовали и последние достижения электроники и автоматики, контролирующие и поддерживающие внутри камер стабильные и четко регулируемые условия среды (температура, влажность, газовый состав и т. д.).

Короче, почти все достижения технической мысли нашего века были использованы гнотобиологией. И может быть, действительно справедливо считать эти годы временем рождения гнотобиологии как самостоятельной научной дисциплины, имеющей свои цели и задачи, свой метод исследования, свою терминологию. Сейчас как за рубежом, так и в нашей стране созданы целые колонии безмикробных цыплят, крыс, морских свинок, мышей, мух дрозофил, кроликов. В некоторых колониях животные развивались до семнадцатого поколения. И ряды гнотобионтов (безмикробных животных) все время пополняются. Дошла очередь и до крупных млекопитающих. Сейчас получены безмикробные котята, телята, поросята, ягнята и даже… ослики. Выращиваются и безмикробные обезьяны. Как правило, все гнотобионты-млекопитающие развиваются так же хорошо и ведут себя так же активно, как и обычные животные. Правда, в безмикробных условиях крупные млекопитающие пока не размножаются, но это, как говорится, «вопрос голой техники». Все дело в размерах камер. Вообще же успехи гнотобиологии уже существенны.

И все-таки, по утверждениям американского биолога Т. Д. Лаки, это лишь ранняя фаза развития гнотобиологии как науки. Конец этой фазы младенчества он определяет 1972 годом. Лаки можно верить, так как он сам много сделал для зарождения (точнее — возрождения) гнотобиологии. Понятен и его прогноз столь точной даты, поскольку она совпадает с одним из этапов американской программы освоения космоса, в которой именно на 1972 год запланирована посылка межпланетного корабля. И пожалуй, не будет большой натяжкой, если сказать, что среди множества технических, астронавигационных и прочих проблем, связанных с полетами на другие планеты, проблема видового состава и количества микрофлоры в замкнутом пространстве космического корабля является одной из важнейших.

Будущий полет на Марс продлится более двух лет. А как поведут себя в это время микробы, населяющие кишечник человека? Чем должны питаться космонавты?

Известно, что различные питательные вещества оказывают большое влияние на состав микрофлоры и взаимодействие между различными видами бактерий — это доказал еще Илья Ильич Мечников. К тому же сейчас установлено, что у человека, изолированного в биологически ограниченной среде, уже через две недели после изоляции наблюдаются сдвиги кишечной флоры, причем в сторону патогенных форм. Кабина космического корабля представляет собой именно такое биологическое ограниченное пространство, полностью изолирующее находящиеся в нем организмы от внешней среды. Это самостоятельный, замкнутый микромир со своей воздушной микрофлорой, которая будет получена на Земле. А какие сдвиги произойдут среди микробов воздуха в космическом корабле во время длительного полета? Ведь среди микробного населения воздуха, кроме безобидных микроорганизмов, есть и болезнетворные. А может быть, состав воздушной микрофлоры должен быть заранее заданным микробиологами, готовящими полет, и строго определенным? А может, проще: сделать воздух вообще стерильным?

Но тогда стерильной должна быть и пища космонавтов и они сами, то есть космонавты, должны стать гнотобионтами. А насколько это возможно? Нельзя же будущего космонавта растить в безмикробной камере с момента рождения до старта космического корабля. Мажет, давать космонавтам антибиотики? Какие?

На все эти вопросы должна ответить гнотобиология. Как они будут решены, мы, наверное, скоро узнаем. Во всяком случае, работы ведутся интенсивно. Предположительно можно сказать, что скорее всего внутри кабины космического корабля будет создан свой мир микробов, строго сбалансированный и контролируемый по видовому составу микрофлоры как самих космонавтов, так и окружающей их замкнутой среды корабля.

Но возможны и иные решения. В общем время покажет. Гнотобиология развивается быстро. Кстати, «космические» проблемы далеко не единственные, которые призвана решить эта наука.

Но сначала несколько слов о терминах. Термин «гнотобиологический» включает в себя и понятия «безмикробный» и те состояния, когда в организме присутствуют отдельные, известные экспериментатору виды микроорганизмов, при отсутствии всех других микробов. Для обозначения второго случая применяется термин «гнотофор». В гнотобиологии получены различные категории гнотофоров в зависимости от количества микробных видов, имеющихся в их организме. Наиболее простая система — «дибиотическая», когда один вид микроорганизмов находится в одном организме. Два вида микробов в организме обозначаются как трибиотическая система и так далее.

Изучение этих систем имеет очень большое значение для решения многих проблем как чисто микробиологических, так и общебиологических и медицинских. Помните проблему естественного и насильственного антагонизма микробов? А как недруги относятся друг к другу, попав внутрь организма? Или, наоборот, синергизм (содружество) микробов. Он проявляется во взаимном усилении воздействия на организм одного микроба другим. Известно много инфекционных заболеваний, вызываемых именно такими «дружескими» ассоциациями микроорганизмов. А как эти ассоциации складываются? В каких условиях и какой вид играет ведущую роль? Или, может, они равноправны и бороться надо сразу со всеми?

Четкие ответы на эти вопросы можно получить, лишь изучив трибиотическую систему (если речь идет о двух видах микробов). Исследование же дибиотических систем позволяет глубже понять механизмы иммунитета, так как здесь «в чистом виде» определены отношения высшего организма и заранее данного (а главное, единственного) вида микроорганизмов.

Используются гнотобиологические животные и в вирусологических исследованиях, при изучении вирусной природы рака и других вирусных заболеваний. В общем гнотобиотические животные — прекрасная, если не сказать, идеальная модель для решения самых разнообразных проблем медицинской микробиологии, модель, значение которой трудно переоценить. Ведь таким путем исследователи получают в руки еще один инструмент, позволяющий проникнуть в тайны мира микробов, и, что самое главное, именно микробов болезнетворных. А ведь узнать во всех деталях, как эти микроорганизмы взаимодействуют друг с другом и организмом высшим, — это значит получить ключ к созданию новых, более действенных способов борьбы с ними.

Ну, а если теперь вернуться к вопросу, с которого начался наш рассказ о гнотобиологии: не следует ли человечеству стремиться к тому, чтобы вообще уничтожить мир микробов и войти в новую «безмикробную эру» существования? Ответ может быть лишь один: нет, не следует, не следует хотя бы потому, что болезнетворные микробы составляют лишь малую часть представителей этого огромного и еще недостаточно познанного мира (в этом вы убедитесь из последующих очерков). Однако ликвидировать всех патогенных микробов, ликвидировать инфекционные болезни человечество может и должно. Оно к этому стремится, и так будет! Залог тому успехи микробиологии, о которых мы здесь рассказали.

В борьбе между миром микробов и миром людей победит человек. К сожалению, однако, путь этот не гладок, и виноваты здесь сами люди, но это уже тема следующего очерка.

 

В кривом зеркале человеческой злобы

Тайна «острова смерти»

«Не так давно четверо английских ученых, одетых в костюмы космонавтов, отплыли с королевской морской базы в Олтби на корабле „Лак Ив“ в свою ежегодную инспекционную поездку на „остров смерти“.

В течение двух часов они занимались сбором образцов почвы и воды на крошечном островке Гринард, расположенном в миле от пустынного шотландского побережья Западный Росс. Образцы были затем отправлены в английский сверхсекретный институт химико-бактериологических средств ведения войны в Партане, в графстве Уултирш. Хотя анализ проб еще не был произведен, руководитель инспекционной группы доктор Гордон Смит уже тогда мог с абсолютной уверенностью сказать о результатах, которых с нетерпением ждали корреспонденты в Олтби: запретный остров поражен сибирской язвой.

Смертоносный микроб язвы крайне вирулентен и с быстротой огня заражает овец, крупный рогатый скот, лошадей, свиней. У людей, пораженных этим микробом, появляется лихорадка.

Владельцы местных овцеводческих ферм приняли это сообщение довольно спокойно. Они и раньше знали, что на острове Гринард, когда-то знаменитом своими пастбищами, происходит что-то зловещее. Но что? Вплоть до нынешнего года правда о происходящем на острове тщательно скрывалась».

Так в стиле стандартного детектива начинается статья «Тайна „острова смерти“» специальной корреспондентки канадской газеты «Торонто дейли стар» Джейн Армстронг, опубликованная в сентябре 1966 года. И к этому мы еще вернемся. А пока…

«Бактерии вступили в бой еще до официального объявления войны. Сначала среди животных вспыхнула чума, затем были зарегистрированы многочисленные случаи пситтакоза, а потом появились такие болезни, о которых никогда в этих краях не слышали. Свирепствующие болезни сопровождались уничтожающими взрывами атомных бомб и отравляющими парами иприта. Население и армия были охвачены паникой, тем более что „пятая колонна“ неприятеля намеренно усугубляла ужас и преувеличивала рисовавшуюся опасность. В кульминационный момент, когда психическое напряжение уже достигло предела, враг добавочно использовал фитогормональные средства и различных вредителей посевов, которые уничтожили все продовольственные ресурсы. В этот момент наступила катастрофа: непобедимая в бою армия сложила оружие и должна была принять очень тяжелые условия капитуляции».

Нет, это не бред сумасшедшего, записанный психиатром, и не отрывок из произведения одного из «кровожадных фантастов», которых сейчас немало за границей.

Цитата взята из серьезной статьи видного зарубежного ученого, теоретика бактериологической войны, и цель этой жуткой картины — показать еще одну сторону действия бактериологического оружия: страх, панику, ужас, возникающие в стане противника.

Автор дальше так и пишет: «Историки этой войны с сожалением констатировали потом, что… поражение следует приписать прежде всего нервам, так как фактические результаты действия биологического оружия были несравнимо меньше, чем эффект действия огнестрельного, химического и атомного оружия, откуда следует, что паника и страх, неизменно сопутствующие бактериологическому оружию, составляют — по крайней мере теперь — основную черту его действия».

В общем получается, что, дескать, не так страшен черт, как его малюют. Но все-таки это черт! И чтобы он выглядел пострашней, его время от времени подмалевывают «случайно просочившимися в печать» сведениями, вроде тех, что дает статья Джейн Армстронг, с цитаты из которой начат этот очерк. Из нее мы узнаем, что в английском центре по производству химико-бактериологических средств войны в Партане работают 2 тысячи ученых, а «расходы предприятия равняются примерно 15 миллионам долларов», что там производится яд ботулинус «настолько сильный, что 8,5 унции его способны убить все живое на земле».

Впрочем, англичане здесь не оригинальны. Еще в 1946 году в США были опубликованы труды сотрудника научно-исследовательского центра по вопросам биологического оружия, располагающегося в Кемп-Детрике, Лэманна. Его теоретический расчет показал, что одного грамма чистого кристаллического колбасного яда (тот же ботулинус) достаточно для смертельного отравления 8 миллионов человек. Правда, от теории до практики, как говорится, дистанция огромного размера, но цифра сама по себе страшная, особенно для людей недостаточно сведущих. Кстати, если верить официальным данным, то в этот период в Соединенных Штатах в разработке проблем биологической войны было занято около 4000 человек. Каков же размах подобных исследований в настоящее время, точно сказать трудно, но вряд ли они сократились, тем более что сам Кемп (лагерь) Детрик уже давно превратился в Даун (город) Детрик.

В общем факт остается фактом, подготовка к бактериологической войне в империалистических странах ведется в широких масштабах.

Но что, собственно, представляет собой бактериологическая война? Каково ее научное определение?

Откроем Большую Советскую Энциклопедию: «Бактериологическая война — запрещенный международным правом и осужденный всем прогрессивным человечеством способ ведения войны с применением бактериологических средств (болезнетворных микробов, вирусов и их токсинов) в виде бактериологических бомб, путем распространения бактерий через воду и т. п.».

В настоящее время это определение должно быть расширено. Теперь на Западе все чаще пишут и говорят о войне «биологической», где применение болезнетворных бактерий и вирусов составляет лишь «часть программы», плюс к которой планируется использование насекомых, уничтожающих урожаи (саранча, колорадский жук, амбарный долгоносик и т. д.), а также веществ, способных после их распыления вызвать быструю гибель всей флоры в местности, подвергшейся нападению.

В сочетании с ядерным и химическим оружием это делает будущую войну столь мрачной и безнадежной, что даже сами ее приверженцы — западные империалисты — все чаще задумываются над возможными последствиями. Такая война — самоубийство мира. Но тем не менее исследования в области смертоносных биологических средств продолжаются, и люди должны знать, что им может угрожать.

А что произошло на крошечном островке Гринард, с которого начался наш рассказ? Как попали туда микробы сибирской язвы?

Раскрытие тайны «острова смерти» пролило свет на одно из событий второй мировой войны. Впрочем, предоставим слово автору:

«Во время второй мировой войны над островом Гринард были рассеяны с воздуха бактерии сибирской язвы с целью проверить возможность распространения эпидемий таким путем. В то время еще не было вакцины против этой болезни, столь редко встречающейся в Англии. Тогда этот эксперимент считали необходимым, так как в 1940 году через английских агентов в Европе, в частности в Румынии, стало известно, что немцы начали производство одного из видов бактериологического оружия — ОВ, вызывающего гибель людей и скота.

Результаты произведенных над островом Гринард экспериментов показали, что этот способ бактериологической войны осуществим. Ежегодные проверки через 20 лет после произведенных опытов свидетельствуют, что микробы язвы, находящиеся в почве на глубине одного фута, по-прежнему вирулентны».

Итак, 20-летний эксперимент со смертью! Впрочем, применение бактериологических средств имеет, к сожалению, историю куда более древнюю, и о ней мы расскажем. Здесь же пока заметим, что в действительности вызвать эпидемию не так просто, как рисуется в статье Армстронг. Но об этом позже.

Две стороны одной медали

Первой научной попыткой применения микробов для уничтожения живых существ была одна из работ Пастера. Разумеется, великий микробиолог ни в коей мере ни на секунду не ставил перед собой антигуманных целей. Наоборот, как всегда, Пастер стремился помочь людям.

…Франция прошлого века — это во многом страна виноделов. Французское шампанское знаменито на весь мир и составляет ощутимую статью национального экспорта. Конкурентов в этой области на внешнем рынке у французской винной промышленности нет. Но вдруг появляется враг внутренний. Враг, с которым виноделы борются из года в год, «терпя поражение», а главное, убытки. В масштабах страны ущерб просто огромен.

На французскую экономику напал… кролик. Обыкновенные дикие кролики расплодились в небывалом количестве. Копая свои бесчисленные норы, они обнажали камни винных погребов, в буквальном смысле слова «подрывая устои» винной промышленности. Ежедневно многие сотни бутылок ценного шампанского разбивались вдребезги, так и не успев попасть на рынок. И вот некая мадам Поммери из Реймса, занимающаяся оптовой продажей вин, обратилась за помощью к Пастеру. Мадам Поммери повезло.

Еще раньше по своим лабораторным работам ученый знал, что кролики очень чувствительны к бациллам куриной холеры. Это и было решено использовать как метод борьбы с ними. В Реймс едет ассистент Пастера доктор Луар и, заразив нескольких кроликов, выпускает их в окрестностях погребов предприимчивой мадам. Через три дня там было обнаружено тридцать два мертвых кролика. Напуганные столь необъяснимой для них массовой гибелью остальные сотни кроликов бежали. Шампанское было спасено. Метод борьбы с кроликами найден.

Ободренный успехом Пастер год спустя послал того же Луара в Австралию. Здесь необыкновенно расплодившиеся кролики наносили сельскому хозяйству страны еще более колоссальный урон, чем их коллеги виноделию Франции. Однако вызвать эпизоотию у австралийских кроликов не удалось. Доктор Луар едва начал свои опыты, как австралийские скотоводы, в общем-то без достаточных оснований опасаясь за свои стада, добились отъезда ученого из Австралии.

И все-таки опыт Пастера следует считать первой научно обоснованной попыткой применения болезнетворных микробов для уничтожения живых существ, и попыткой удачной. Отсюда лишь шаг до перенесения этих опытов на… людей. Повторяю: сам Пастер о подобном аспекте микробиологии не думал. Но такова, к сожалению, природа человека: как это ни печально, но история нас учит, что во все времена достижения человеческого разума использовали как в добрых, так и в злых целях.

На кораблях можно бороздить океаны, развивая торговлю, но на них же можно доставлять солдат для завоевания более слабых стран. Изобретение пороха не только повлекло за собой развитие инженерного дела, но и принципиально изменило способы ведения войны. Высвобожденная энергия атома одними используется для освещения городов, другие ту же энергию применяют, чтобы города уничтожать. Микробиология и эпидемиология не исключение. Добытые ими сведения о причинах возникновения и путях распространения эпидемий можно использовать как для предотвращения массовых заболеваний, так и для того, чтобы их вызывать.

Другими словами, здесь, как и в отношении остальных достижений науки, возможны два подхода: гуманный, цель которого сохранить жизнь и здоровье человека, и антигуманный, несущий болезни и смерть. Дело исследователя, его образа мыслей, совести, наконец, — выбрать тот или иной путь в науке и обществе. Это если говорить с позиций общечеловеческой морали. Однако в наш век действует еще один важный момент: социальная система, на которой основан государственный строй той или иной страны.

Ни одно социалистическое государство никогда не применит биологического оружия, так как это противоречит самой сути социализма, основанного прежде всего на гуманизме, но в то же время каждая страна социалистического лагеря не гарантирована от угрозы и возможности бактериологического нападения. Попытки же использовать микробов («заразу») в качестве орудия завоевания были давно. И пусть свою научную основу они обрели лишь в наш век, а до этого людьми двигала скорее злоба, чем действительное знание, о них стоит рассказать. Рассказать хотя бы потому, что это не должно повториться.

Как это ни странно, но первые упоминания о том, что болезнетворные микробы применялись для уничтожения людей, мы находим на заре истории человечества. Люди еще ничего не знали о мире микробов; микробиологии, как науке, было суждено родиться через тысячелетия, и все-таки в древнейших хрониках и книгах можно часто встретить то, что мы сейчас назвали бы «бряцанием бактериологическим оружием».

Например, в Моисеевых книгах читаем: «И наведу на вас мстительный меч… и пошлю на вас моровое поверье (читай — эпидемию), и преданы вы будете в руки врага». Или: «И накажу живущих в земле Египетской так, как Я наказал Иерусалим: мечом, голодом и мором». (Пророк Иеремия.) И так далее… Подобных «божественных» желаний в церковных книгах много.

Допустим, все это просто пустые легенды. Но вот факт исторический. Факт настолько конкретный и неопровержимый, что его можно считать прототипом бактериологической войны.

…XVIII век. 1763 год. Губернатор Новой Шотландии (Северная Америка) английский генерал Амхерст направляет своему подчиненному коменданту крепости Форт-Питт полковнику Буке деловое письмо. (Переписку нашел и обнародовал уже в наше время французский бактериолог Шарль Николь.) Между прочими распоряжениями в письме такие строки: «Не могли бы Вы попытаться распространить оспу среди взбунтовавшихся индейских племен? Необходимо использовать все средства для истребления этих дикарей». Полковник отвечает сразу же: «Я попробую их заразить оспой с помощью одеял, которые я уж как-нибудь им доставлю». Английский генерал соглашается не колеблясь: «Рекомендую Вам распространить оспу именно таким образом и использовать все возможные средства, чтобы уничтожить, наконец, эту отвратительную расу».

Индейские вожди были приглашены на «мирные» переговоры. «Дары данайцев» (два одеяла и платок, доставленные из госпиталя для больных оспой) сделали свое дело: через некоторое время среди индейских племен штата Огайо вспыхнула серьезная эпидемия оспы.

В качестве еще одного примера, как была использована оспа в прошлых войнах, можно привести высказывание Ваксмана, ученого, открывшего стрептомицин, о том, что войска страшного испанского конкистадора Писарро подарили индейцам одежду, принадлежавшую больным оспой. О предохранительных прививках против этой болезни тогда, разумеется, ничего не было известно, и вызванная эпидемия унесла около трех миллионов жизней.

Такова была поступь «цивилизации» на Американском континенте. И конечно, мы многого еще не знаем. Деяния подобного рода их авторы не стремились сохранить для истории.

В Европе в первую мировую войну также были попытки использовать бактериологическое оружие. На это решились немцы. Вот один из случаев, когда бактериологическая диверсия не удалась, так сказать, по причинам, не зависящим от ее инициаторов.

Дело происходило в Румынии в 1916 году. За несколько дней до того, как эта страна объявила войну Германии, в немецкое посольство прибыл ящик с надписью «Строго секретно». Груз был адресован военному атташе полковнику фон Хаммерштейну. Поскольку состояние войны с Германией было объявлено раньше, чем предполагалось, все немецкое имущество перешло в руки дипломатического представительства Соединенных Штатов, в то время еще сохранявших нейтралитет. Подозрительный багаж доставили в американское посольство и ящик закопали в саду. Однако об этом каким-то путем узнали румынские полицейские власти. Начались переговоры с американцами. Тянулись они долго, но в конце концов ящик все-таки выкопали и вскрыли. В нем, помимо взрывчатки, оказались стеклянные ампулы, наполненные какой-то темноватой жидкостью. Имелась и инструкция, рекомендовавшая вливание жидкости в корм лошадей и других домашних животных. Проведенный бактериологический анализ показал, что ампулы содержат живых бактерий сапа и сибирской язвы.

Другой пример. Верховное командование французской армии 26 марта 1917 года издало приказ, в котором сообщало о задержании немецкого агента, снабженного жидкостью и специальными кисточками для смазывания ноздрей у лошадей. В жидкости были обнаружены живые палочки сапа.

Весьма подозрительными кажутся историкам и многочисленные случаи столбняка, наблюдавшегося среди гражданского населения Соединенных Штатов после их вступления в войну. Расследование установило, что столбняк развивался у больных, которые при раздражении кожи или сыпи пользовались определенным сортом пластыря. Как выяснилось позже, в пластыре находились споры столбнячной палочки. Партии такого «лекарства» попали в США окольным путем из вражеских государств.

И опять же мы многого не знаем. Бесспорно одно: бактериологическое оружие в первую мировую войну было применено, но не дало ожидаемого эффекта. Однако сам по себе этот факт столь антигуманен, что под давлением мировой общественности и по предложению крупнейших в то время авторитетов в области микробиологии — Борде, Кэннона, Мэтсона и Пфейфера — ассамблея Лиги наций постановила осудить бактериологическую войну.

17 июня 1926 года в Женеве представителями сорока восьми государств (в том числе США и Японии) был подписан «Протокол о запрещении применения на войне удушливых, ядовитых и других подобных газов и бактериологических средств». Все государства, за исключением США, Японии, Бразилии, Никарагуа, Сальвадора и Уругвая, ратифицировали этот документ или присоединились к нему. Американский сенат тогда отклонил ратификацию договора, а в 1947 году президент Трумэн изъял его из сената как «устаревший». Подготовка США к бактериологической войне в то время зашла уже далеко. Но не будем забегать вперед.

Итак, две крупнейшие империалистические державы (США и Япония) отказались принять в качестве руководства к действию важнейший документ, призванный сохранить жизнь и здоровье людей, сразу же по его появлении. И именно эти страны впоследствии первыми пытались развернуть бактериологическую войну в широких масштабах, предварительно организовав массовое производство бактериологического оружия.

Индустрия смерти

…Октябрь 1936 года. Шестьдесят руководящих деятелей Японии ночью собрались на тайное совещание. Здесь представлены как гражданские, так и военные власти. Один из высших офицеров японской армии, Бушикава, знакомит собравшихся с состоянием исследований по изучению возможностей применения в предстоящей войне бактериологического оружия. Он подчеркивает, что исследования были начаты по прямому приказу императора Хирохито.

— Наша экспериментальная лаборатория, — говорит Бушикава, — закончила все подготовительные работы. Отряд, работающий на острове, полностью изолирован от внешнего мира. Не может быть лучших условий для такой работы. Есть все, что касается оборудования, химикалий, подачи воды, газа и тока.

Сам факт совещания и то, что на нем говорилось, стали известны миру лишь через 13 лет, в 1949 году, когда в Хабаровске проходил процесс по делу двенадцати бывших японских военнослужащих, виновных в подготовке и развязывании бактериологической войны. Хабаровский процесс полностью раскрыл тайну организации и деятельности современных «фабрик заразы».

Уже в 1935–1936 годах на территории оккупированной Маньчжурии японцы создали первые лаборатории для подготовки бактериологической войны. Конспирация строгая. Одно соединение называлось «Управление по водоснабжению и профилактике частей Квантунской армии», второе «Иппоэпизоотическое управление Квантунской армии». Название второго отряда внешне вроде бы и мудреное, но в переводе с языка науки довольно мирное: дескать, управление по предотвращению эпизоотий (эпидемий) среди животных. Руководил этим соединением, имевшим и другое шифрованное название — «Отряд 100», ветеринарный врач генерал Вакамацу. «Управление по водоснабжению» и т. д., названное «Отряд 731», возглавлял известный японский бактериолог генерал Исии Сиро. И вот что за этим стояло.

В «Отряде 731», например, было восемь отделов. Их работа:

Отдел 1. Задачи: экспериментальное выращивание микробов чумы, холеры, газовой гангрены, сибирской язвы, брюшного тифа и других заболеваний, которые, как тогда считалось, пригодны для применения в бактериологической войне. Отдел имеет «филиал». Это строго засекреченная тюрьма, узники которой служат подопытными кроликами для определения эффективности действия «продукции» отдела.

Отдел 2. Задачи: исследования в области применения бактерий в полевых условиях. Здесь конструируются бактериологические снаряды. Всевозможные: фарфоровые авиабомбы, артиллерийские снаряды, парашюты для сбрасывания бактерий и т. д. А также «мелочи»: автоматические ручки, трости, «сувениры», в которые можно поместить заразный материал. Отдел имеет в своем распоряжении авиационное подразделение. Ему же придана лаборатория, занимающаяся разведением большого количества (десятки миллионов) блох для распространения чумы.

Отдел 3. Задача: оправдать замаскированное название всего «отряда 731». Отдел действительно занимается водоснабжением и профилактикой, но в его мастерских производятся гильзы для бактериологических авиабомб системы «Исии».

Отдел 4. Задача: массовое производство бактерий. Это целая фабрика с мощным оборудованием и поточным производством. Производительность огромна. Обвиняемый Карасава показал, что при максимальной загрузке оборудования отдел 4 в течение месяца мог выдавать 300 килограммов бацилл чумы, 800–900 килограммов бацилл брюшного тифа, около 600 килограммов бацилл сибирской язвы, 1000 килограммов бацилл холеры, а также 800–900 килограммов бактерий паратифов и дизентерии.

С таким же размахом и жуткими целями была организована работа и остальных отделов «отряда 731».

«Отряд 100» по структуре и масштабам весьма сходен с соединением Исии Сиро. Однако задача, стоявшая перед генералом Вакамацу, была несколько иной. Он готовил заразу против домашних животных. «Важную роль», как цинично отмечал один из обвиняемых, в работе обоих отрядов играл опытный полигон на станции Аньда. Здесь творились чудовищные преступления: действие бактериологического оружия проверялось на людях, китайских и маньчжурских военнопленных. Их привязывали к вкопанным в землю столбам, а поблизости производили взрывы различных бактериологических снарядов, бомб, мин, гранат и т. д. Около привязанных к столбам людей разбрасывались зараженные чумой блохи, распылялись суспензии других, не менее страшных бактерий и пр. На одних военнопленных испытывалось действие новых вакцин, на других — определенных ядов и наркотиков. Жертвы, выдержавшие одно испытание, подвергались следующему, пока, наконец, не умирали. Многих пленных, уже непригодных для опытов, попросту убивали: ни один из них не дожил до конца войны.

Так «работал» этот страшный комбинат смерти. Японские агрессоры, несомненно, планировали бактериологическое нападение на СССР, и лишь молниеносный разгром Квантунской армии советскими войсками ликвидировал эту опасность.

Перед самой капитуляцией японские преступники уничтожили лаборатории и оборудование отрядов 731 и 100. Однако скрыть полностью следы своей страшной деятельности не удалось. И хотя главным преступникам, в том числе Исии, удалось скрыться от правосудия, двенадцать их пособников понесли заслуженную кару. Военный трибунал в Хабаровске приговорил их к исправительно-трудовым работам в лагерях сроком от 2 до 25 лет.

Как выяснилось на Нюрнбергском процессе, готовилась к бактериологической войне и гитлеровская Германия, и притом в широких масштабах. Вот показания немецкого генерала Вальтера Шрейбера: «Несмотря на многократные и определенные заключения санитарной инспекции армии (опиравшейся на данные разведки и заявления врачей с Восточного фронта), на основании которых не следовало опасаться применения бактериологического оружия со стороны Советского Союза, начальник главного штаба вермахта фельдмаршал Кейтель приказал начать подготовку к бактериологической войне. В июле 1943 года в главном штабе вермахта была созвана секретная конференция, на которой мы присутствовали вместе с майором Кливе в качестве представителей санитарной инспекции армии».

Здесь участников совещания оповестили, что сам фюрер поручил Герингу заняться подготовкой к бактериологической войне, наделив его широкими полномочиями, и что поражение немецких войск под Москвой и Сталинградом требует скорейшего применения новых способов ведения войны.

«На этой конференции, — сообщил далее Шрейбер, — была создана рабочая группа под названием „Бактериологическая война“. Геринг со своей стороны назначил себе заместителя по вопросам бактериологической войны. Им стал шеф немецких врачей профессор Бломе, занявшийся практическим руководством подготовки бактериологической войны. В целях ускорения подготовки бактериологической войны против Советского Союза под Познанью был создан институт, в котором выращивались как бактерии (в том числе бациллы чумы), так и вредители растений. Руководил институтом профессор Бломе. В институте имелось оборудование для проведения бактериологических экспериментов на людях. Проводились также опыты по распылению с самолетов жидкостей, содержащих бактерии».

И в этот раз быстрое наступление Советской Армии сорвало планы преступников: организованного применения бактериологического оружия не произошло. Профессору Бломе вместе с его институтом пришлось бежать, оставив большую часть оборудования в Познани.

Но немцы не отказались от планов применения бактериологического оружия против нашей страны. В беседе со Шрейбером профессор Бломе просил его помощи в создании и оборудовании нового института, уже на территории Германии, где Бломе намеревался продолжать работу по выращиванию бактерий чумы, колонии которых успел вывезти из Познани. И не из-за недостатка усердия этих двух преступников гитлеровцы не успели создать такой институт — великий рейх рушился под ударами Советской Армии.

До самых последних дней войны во многих немецких концентрационных лагерях продолжались опыты на военнопленных, которых заражали сыпным тифом, сибирской язвой, дизентерией, туберкулезом и другими инфекционными болезнями. Помимо этого, немецкие фармацевтические фирмы, занимавшиеся производством лекарств против инфекционных болезней, «покупали» узников из лагерей, заражали их различной инфекцией, испытывая новые препараты. Так погибли тысячи людей. Молниеносные победы Советской Армии на территории Европы в последние месяцы войны не только освободили несчастных жертв гитлеровской «науки» из концентрационных лагерей, но и не позволили фашистам организовать последнюю отчаянную оборону с помощью бактериологических средств ведения войны. Генерал Шрейбер прямо признал на Нюрнбергском процессе, что «только быстрый марш Советской Армии спас Европу и человечество от страшной катастрофы».

Итак, два самых агрессивных капиталистических государства в последней войне — Япония и фашистская Германия — всерьез готовились к бактериологической войне. Но агрессоры были разбиты. Их человеконенавистнические планы официально осуждены на Нюрнбергском и Хабаровском процессах. Казалось бы, человечество навсегда освободилось от страшного призрака бактериологической войны. Однако у стран оси нашелся преемник — Соединенные Штаты Америки.

5 января 1946 года Джордж У. Мерк, бывший председатель комитета по вопросам биологической войны в составе химической службы армии США, направил военному министру Петтерсону доклад, из которого явствовало, что систематические исследования в области бактериологической войны начались в США еще в конце 1941 года. Их проводил комитет, созданный Национальной академией наук в соответствии с директивами военного министерства. Работы велись в условиях строжайшей секретности.

В докладе подчеркивалось, что главной целью исследований были поиски соответствующих методов обороны (вдруг Япония применит бактериологическое оружие!), но «не сбрасывалось со счетов также исследование перспектив наступательных действий, поскольку нельзя было пренебрегать возможностью расплаты той же самой монетой». Поэтому производились опыты с большим количеством возбудителей болезней людей, животных и растений. Взятые для исследования бактерии культивировались на специально подобранных питательных средах с тем, чтобы в результате они приобрели высшую степень вирулентности.

Видимо, работа шла небезуспешно, так как, несмотря на использование специальной защитной одежды и другие меры предосторожности, действие «продукции» пришлось испытать на себе и некоторым сотрудникам, к чему они, разумеется, не стремились. Так, в Кемп-Детрике и подчиненных ему лабораториях за это время 25 сотрудников заболели сибирской язвой, 17 — бруцеллезом, 7 — туберкулезом, 6 — сапом и 1 — пситтакозом. Уже по этим трагическим случаям можно судить, с каким размахом было поставлено дело. Как мы упоминали, к этому времени в разработке проблем бактериологической войны в США было занято около 400 сотрудников многих лабораторий. Результаты не замедлили сказаться. Мерк в своем докладе не без гордости сообщает, что, хотя японцы начали работы в области бактериологической войны раньше, чем США, тем не менее к концу войны они не добились таких «выдающихся» результатов, как американцы. «В своих исследованиях государства оси остались позади США, Великобритании и Канады», — пишет Мерк.

Из материалов Хабаровского процесса мы знаем, в каких масштабах было организовано производство бактериологического оружия японскими милитаристами. Соединенные Штаты их превзошли!

И, будто не замечая всей гнусности и античеловеческой сущности этих страшных мероприятий, Мерк с чисто американской деловитостью подчеркивает в своем докладе «необыкновенную дешевизну» бактериологической войны. Действительно, стоимость всей программы исследований в области бактериологии составляла в то время 50 миллионов долларов, которые, по сравнению с расходами на атомное и термоядерное оружие, казались просто грошами.

Доклад Мерка изъяли сразу же после его опубликования: уж слишком велико было возмущение общественного мнения. Но подготовка к бактериологической войне и производство страшного микробного оружия от этого, разумеется, не пострадали. «Индустрия смерти» в империалистических странах (главным образом в США и Великобритании) продолжала развиваться. Стало ясно, что рано или поздно бактериологическое оружие будет испытано в широких масштабах. Так оно и случилось.

Чума идет в атаку

Первая крупная попытка практического применения бактериологического оружия была предпринята в 1940 году под личным руководством уже нами упомянутого японского микробиолога генерала Исии Сиро. Это он «организовал» и «обеспечил» грузом заразы экспедицию самолетов в район китайского города Нинбо. Задача: разбросать в окрестностях города блох, разносчиков чумы. Налет оказался эффективным: вскоре в городе вспыхнула эпидемия, унесшая многие жизни. По указанию Исии был снят документальный фильм о том, как совершалась эта «акция» и к чему она привела. Делался фильм в «учебных целях». Эта бактериологическая диверсия не была единственной, проведенной японцами во время войны в Китае. Вот еще один случай среди других, ему подобных.

По приказу того же Исии в 1942 году в момент отхода японских войск из Центрального Китая 130 килограммов бактерий паратифов и сибирской язвы использовали для заражения водоемов, полей и пищевых продуктов на оставляемой территории. Тифом и паратифом были заражены и сотни китайских военнопленных. Как только у них появлялись первые признаки заболевания, их выпускали на «свободу».

В общем японские милитаристы шли на самые гнусные преступления, лишь бы развязать бактериологическую войну в широких масштабах. О том, почему им это не удалось, мы уже говорили.

Однако все «акции» генерала Исии меркнут перед тем, что пытались предпринять Соединенные Штаты Америки, воюя с Корейской Народно-Демократической Республикой. Правда, и здесь не обошлось без участия японского генерала, привлеченного американцами в качестве «главного консультанта» по применению биологического оружия в корейской войне. Вот как это было.

…25 июня 1950 года. Американские войска вместе с частями южно-корейского диктатора Ли Сын Мана нападают на Корейскую Народно-Демократическую Республику. Северная Корея становится ареной агрессивной войны со стороны США. Почти год длится военная кампания, но борющийся за свою свободу и независимость корейский народ один за другим срывает военно-стратегические планы агрессоров. Тогда командующий американскими войсками генерал Риджуэй зимой 1951 года делает соответствующие распоряжения, и в Корею прибывают избежавшие приговора Хабаровского трибунала японские военные преступники: генералы Исии, Вакимацу и Китано. Как сообщало агентство Телепресс, они прибыли в Корею, чтобы «произвести эксперименты на корейских и китайских военнопленных и усовершенствовать биологические средства войны в целях их применения в зимней кампании против населения Кореи и Китая. Они прибыли на судне, груженном оборудованием для ведения бактериологической войны…»

В том же году американское министерство обороны приглашает в США еще одного знакомого нам «специалиста» — немецкого генерала Вальтера Шрейбера. Гитлеровский военный преступник получает пост советника американских военно-воздушных сил по вопросам «профилактической медицины». Функции его определены как «конфиденциальные и не подлежащие обсуждению». Итак, закончив почти десятилетнюю подготовительную работу и заручившись «квалифицированными (читай — уже имеющими опыт преступлений перед человечеством) консультантами», американские империалисты зимой 1951 года начали бактериологическую войну против Корейской Народно-Демократической Республики.

На позиции корейских войск и различные районы тыла с американских самолетов посыпались неисчислимые количества насекомых — носителей чумы, холеры и других заразных болезней. Это были не разрозненные «акции» генерала Исии в сороковые годы в Китае, а то, о чем он всегда мечтал, — систематическое и планомерное бактериологическое наступление, рассчитанное на массовое уничтожение людей. Чтобы не быть голословными, приведем небольшую выдержку из протеста, направленного правительством Корейской Народно-Демократической Республики в Организацию Объединенных Наций 8 мая 1951 года.

«…28 января в районах Нансодон и Енсудон, расположенных юго-восточнее Игхоня, военные самолеты противника разбросали большое количество не встречавшихся в Корее до войны насекомых трех видов, похожих на черную муху, на блоху и на клопа. 29 января военный самолет противника в районе Игхоня разбросал большое количество мух и блох. 11 февраля военные самолеты противника сбросили на позиции наших войск в районе Чхолвоня большое количество бумажных коробочек и бумажных пакетиков, наполненных блохами, пауками, комарами, муравьями, мухами и другими видами мелких насекомых. В районе Саньяини было разбросано большое количество мух, а в районе Пхенчана — большое количество блох, мух, комаров и других насекомых. 13 февраля самолет противника в районе Кымхва разбросал большое количество мух, комаров, пауков, блох и других мелких насекомых. 15 февраля самолеты противника разбросали в районе Пхенчана большое количество разных насекомых. 16 февраля… и т. д. и т. п.».

В общем список этот можно было бы продолжить. Американское бактериологическое нападение охватило многие районы и велось планомерно. Однако использование только зараженных насекомых американскому командованию показалось недостаточным.

И вот отдел бактериологической войны при американских химических войсках изготовляет 16 видов бактериологического оружия, которое при разбрасывании бактерий может заражать воздух и воду и тем самым вызвать массовое заражение людей. Преступники шли на все. И в марте 1951 года это оружие было испытано на военнопленных из состава корейской Народной армии и китайских народных добровольцев. Место испытаний — остров Кочжедо. Факт этот был также приведен в заявлении правительства КНДР. Вскоре с подобным же протестом выступило и правительство Китайской Народной Республики, на территорию которой также было совершено бактериологическое нападение.

Изложенные в обоих заявлениях факты вызвали волну возмущения и протеста во всем мире, даже в самих США. Были созданы две международные комиссии, подтвердившие, что Соединенные Штаты действительно совершили «неслыханные преступления перед человечеством, используя бактериологическое оружие массового уничтожения». Вмешательство мировой общественности избавило корейский народ от необходимости бороться с новыми шестнадцатью видами бактериологического оружия, которое США смогли лишь испытать, но уже не решились применить в широких масштабах. Не принес ожидаемых результатов американцам и «дождь» смертоносных насекомых, обрушенный на города и села Корейской Народно-Демократической Республики. Хорошо организованная разъяснительная работа среди населения и четко налаженная противоэпидемиологическая служба сделали свое дело: многочисленные случаи заболеваний ни разу не переросли в эпидемию.

Итак, ожидаемого эффекта применение бактериологического оружия командованию США не дало. Война была проиграна. Оборона оказалась сильнее средств нападения. Из этого, к сожалению, не следует, что неудачи в Корее заставили американских империалистов навсегда отказаться от бактериологической войны в будущем. Совершенствование биологического оружия продолжается.

Их планы

…Май 1947 года. Соединенные Штаты Америки. В серьезном научном журнале «Джорнал оф иммюнолоджи» (Иммунологический журнал) появляется статья трех бактериологов: Розбери, Кэбета и Болдта. Название статьи категорично: «Бактериологическая война». Имеет статья и предысторию. Дело в том, что написана она была еще пять лет назад, и 8 июня 1942 года в качестве доклада была направлена так называемому «национальному научно-исследовательскому совету». Правда, тогда она называлась несколько по-иному. Полностью это звучит так: «Бактериологическая война. Критический анализ доступных возбудителей, возможностей их военного применения и способов защиты от них». Как утверждал потом один из основных авторов, Розбери, хотя это и был неофициальный документ, но основан он исключительно на доступных источниках: в общем такой документ «могло составить любое лицо в любой части света, способное усвоить соответствующую литературу». И все-таки доклад 5 лет оставался строго секретным и был опубликован лишь в 1947 году.

Рассчитанная сугубо на специалистов статья содержала подробное описание и разбор, с точки зрения их пригодности в бактериологической войне, 70 видов инфекционных заболеваний, 33 из которых, по мнению авторов, оказались пригодными, 37 они «забраковали».

Это была настоящая энциклопедия бактериологической войны, где каждый из семидесяти смертоносных микроорганизмов разбирался со всех сторон. Вот таких:

а) «токсичность» (читай: «сила» заразы);

б) «военная эффективность» (как скоро убьет и как быстро передается от больного организма к здоровому);

в) «возможность производства данного микроба в большом масштабе» (на чем культивировать и можно ли быстро набрать десятки и сотни килограммов материала);

г) «устойчивость к воздействию внешней среды» (каким путем, в какое время и при помощи каких средств можно перебросить противнику);

д) «возможность распространения по территории противника» (как быстро возникает эпидемия или эпизоотия, когда речь идет о животных; у растений — эпифитотия);

е) «возможность иммунизации и лечения» (эта сторона характеристики доставила авторам много «разочарования», так как против большинства инфекционных заболеваний человечество уже нашло средства лечения и предохранительные прививки);

ж) «степень трудности обнаружения и индентификации данной инфекции» (есть ли быстрые методы установления «лица» обнаруженной инфекции? Оказывается, как правило, есть);

з) «обратное действие» (как скоро возникает эпидемия на территории или в войсках стороны, применившей бактериологическое оружие, если у противника такую эпидемию удалось искусственно вызвать).

И вот так все семьдесят!..

Это был «труд». И он был оценен американским командованием: все три бактериолога вскоре стали сотрудниками Кемп-Детрика. Что же там планируется?

Ну, прежде всего скажем, что опыт применения бактериологического оружия в Китае и Корее, по мнению западных теоретиков, себя не оправдал. Как выяснилось, рассчитывать следует скорее на «эффект психологический», чем на военный. Любая экономически достаточно развитая страна, имеющая хорошо организованную противоэпидемиологическую службу, может быстро «погасить» бактериологическую диверсию без какого-либо ощутимого ущерба для собственного, военного потенциала. Правда, это верно лишь в том случае, когда речь идет о бактериологической войне против людей. Ни чума, ни холера, ни другие подобные им инфекции не могут дать желанного перевеса воюющей стороне, если ее противник имеет хорошо налаженную противоэпидемиологическую службу. К тому же нельзя забывать и «обратное действие» такого оружия. В устах западных теоретиков бактериологической войны на первом месте по-прежнему в качестве «идеального» бактериологического оружия против людей («живой силы») остается действие яда, вырабатываемого бациллой Клостридиум ботулинум, о котором мы уже говорили.

Яд этот выделяет своеобразный микроб, развивающийся в мясных или растительных продуктах. Само отравление (влекущее, как правило, почти 100-процентную смертность) даже не требует присутствия живого микроба — достаточно продуктов его выделения — токсина-яда. Производство такой отравы не сложно, и любое крупное бактериологическое предприятие может сравнительно быстро выдать 100 килограммов более или менее очищенного ботулинового токсина — количество, вполне достаточное (если верить теоретическим расчетам), чтобы уничтожить все население земного шара. Как бактериологическое оружие данный токсин имеет преимущество перед другими видами инфекций — он не обладает «обратным действием», то есть не передается от человека к человеку. Но это и его «недостаток» — невозможность вызвать эпидемию.

В общем можно сказать, что применение болезнетворных микробов и продуктов их выделения (токсинов) в качестве средств уничтожения людских резервов противника себя не оправдало.

Правда, из этого, к несчастью, не следует, что от войны подобного рода на Западе отказались вообще. Так, например, там серьезно разрабатывается «бактериологическое оружие гуманного аспекта». Вот что это такое.

Есть такая «хорошая» болезнь — лихорадка денге. Возбудитель ее — фильтрующийся вирус. Встречается она почти на всем земном шаре, правда, в основном там, где климат более или менее теплый и где могут существовать ее переносчики — комары. В Европе лихорадка денге есть. «Хороша» она еще и тем, что в случае возникшей эпидемии не приводит к большой смертности (1–1,5 процента), однако вывести человека на довольно длительный срок из строя может. Розбери считает, что это «просто идеальное» бактериологическое оружие ввиду его «гуманного характера». Единственное, что тревожит его и некоторых других авторов, это «возможный не всегда правильный выбор места и времени диверсии», дескать, переносчики — комары в данной местности могут не прижиться. И все-таки лихорадка денге остается «особенно пригодной» для военных целей.

Однако, по-видимому, в настоящее время разработка средств ведения бактериологической войны против людей на Западе не является ведущей. Применение болезнетворных микробов в качестве оружия получило другие акценты. Прямое уничтожение противника в XX веке не единственный способ подорвать его военно-промышленный потенциал и выиграть войну. Видимо, поэтому сейчас чаще говорят уже о войне биологической, чем о войне бактериологической: об уничтожении с помощью микроорганизмов культурных растений и животных, а не людей. Разработка же такого типа бактериологического оружия ведется интенсивно.

И хотя на первый взгляд перспектива биологической войны против животных и растений и не представляется столь грозной, как применение такого оружия для уничтожения людей, при ближайшем рассмотрении все выглядит совсем по-иному. Совершенно ясно, что, если бы неприятель с помощью бактериологических средств уничтожил всех или большую часть домашних животных и растений в стране, исход войны был бы решен. Государство, подвергшееся такому нападению, не могло бы долго продержаться. Западные теоретики считают, что удачно примененное бактериологическое оружие против животных и растений в срок, значительно более короткий, чем всякого рода блокады, может лишить страну мяса, молока, сыра, масла, яиц и хлеба. Поэтому в Кемп-Детрике проблема эта изучена весьма обстоятельно, и особенно с точки зрения нападения.

Интенсивно работая над получением бактериологического оружия против домашних животных, американские ученые выделили несколько особенно опасных инфекций, о которых говорится, что они «весьма перспективны». Вот некоторые из них.

Повальное воспаление легких крупного рогатого скота. Это остроинфекционное заболевание с высокой смертностью (30–50 процентов). Возбудитель его — микроскопический гриб Перипневмониа коутагиоза бонум. Повальное воспаление легких крупного рогатого скота в Европе известно с середины XVIII века, к середине же следующего столетия оно перекинулось также в Америку, Африку и Австралию. В то время эта болезнь была настоящим бедствием. В одной только Англии в 1860 году ее жертвой пало около 187 тысяч голов скота.

Чума рогатого скота. Возбудитель — фильтрующийся вирус. Заболевание с очень высокой смертностью (до 75 процентов). Эпизоотии чумы рогатого скота известны с IV века. В этих случаях единственный способ прекращения эпизоотии — безоговорочный убой больных и подозреваемых по чуме животных. Кроме коров, к возбудителю чумы восприимчивы также овцы и козы.

Ящур. Острое и очень заразное заболевание, поражающее крупный рогатый скот, свиней, овец и коз. Первые случаи ящура описаны в XVI веке в Северной Италии. Оттуда болезнь распространилась по всей Европе, унося миллионы животных. В одной только Германии в 1920–1921 годах от ящура погибло 218 445 голов скота. В 1938 году болезнь бушевала в Польше и нанесла сельскому хозяйству огромный ущерб. Некоторые ученые считают ящур самым заразным заболеванием животных, так как выделения ящурных больных не теряют свою инфекционность даже в разведении 1 : 10 000 000. Этот факт, а также и то, что путем соответствующих пассажей вирус ящура может дать такую страшную форму, когда смертность от него достигает 70 процентов, делает его одним из сильнейших средств бактериологической войны против животных. Таково мнение специалистов Кемп-Детрика.

Мы не будем здесь давать характеристику другим инфекциям, планируемым в качестве бактериологического оружия в войне против домашних животных. Сказанного, по-видимому, достаточно, чтобы представить, как широко поставлена эта работа. Особенно если добавить, что, помимо трех названных заболеваний, американским исследователям кажутся «вполне пригодными» для бактериологического нападения инфекционный энцефаломиелит лошадей, пастереллезы (группа тяжелых инфекционных заболеваний крупного рогатого скота, овец, коз, свиней, кроликов и домашней птицы), чума свиней, шотландский энцефаломиелит овец, чума птиц и т. д.

Совершенно очевидно, что не менее страшный «букет заразы» заготовлен и в биологической войне против растений, тем паче, что западные теоретики считают это наиболее перспективным средством ведения войны. Действительно, без полезных растений в короткий срок оказалась бы невозможной жизнь животных и людей, по крайней мере в отдельных районах земного шара. Без корма быстро погиб бы скот, а уничтожение зерновых и плодовых культур лишило бы людей растительной пищи.

Итак, не убивая людей и животных, не разрушая деревень, городов и предприятий, можно — по крайней мере теоретически — победить даже более сильного противника, использовав против него в определенный момент достаточно эффективные средства, поражающие растения.

Кстати сказать, пытаясь развязать бактериологическую войну на территории Северного Китая и Северной Кореи, американское командование, помимо бактериологического оружия, уничтожающего людей и животных, применяло также и инфекцию, поражающую культурные растения. С самолетов неоднократно сбрасывались листья и другие части растений, зараженные болезнетворными грибами. Так, были обнаружены грибы страшного врага сои — Церкоспора соини Хара. Далее, была установлена зараженность сброшенных листьев грибами Оломерелла, вызывающими болезнь хлопчатника и поражающими также яблони и груши. Кроме того, международная комиссия ученых доказала факт военного использования гриба Макрофома Куматсуки Хара, — грозного и чрезвычайно патогенного вредителя плодовых культур.

Чтобы не утомлять читателя, мы не будем здесь больше перечислять возбудителей болезней растений и вредителей сельскохозяйственных культур, которые планируются в биологической войне против растений. В качестве примера из прошлого лишь кратко расскажем об одной из эпифитотий — эпифитотии фитофторы картофеля (гриб, поражающий клубни).

…Ирландия. Конец XVI века. Длительные политические и военные распри опустошили и разорили страну. Народ голодает. И вдруг является «заморский» спаситель. Это завезенная в Ирландию культура картофеля. Быстро выясняется, что картофель легко выращивать, что он дает высокие урожаи и очень питателен. Разведение картофеля принимает небывалые по тому времени масштабы. Проходит всего пятьдесят лет, и он становится основой питания населения.

Идет время, и никто не подозревает, что именно это обернется для Ирландии катастрофой. 1845 год. Внезапно и неожиданно на картофельных полях вспыхивает эпифитотия фитофториоза. Болезнь распространяется со скоростью пожара. Буквально за год свирепый гриб полностью уничтожает весь урожай картофеля в стране. Эпифитотия перекидывается на Британские острова и в Западную Европу, но здесь ущерб от нее не так велик, как в Ирландии, где выращивают почти исключительно картофель. В Ирландии же положение без преувеличения трагическое: около миллиона человек умирает от голода, и еще миллион эмигрирует из страны. И все это дело рук внешне безобидного гриба, который любой неспециалист легко посчитает за обыкновенную плесень. Кстати, в арсенале биологического оружия, вырабатываемого в Кемп-Детрике, фитофтора тоже числится. Цель же применения всего, что дает этот комбинат смерти, там не скрывают. Так, Розбери, рассуждая о возможности обратного действия биологического оружия, пишет без обиняков: «В будущем мы (читай: американцы) могли бы совершенно безнаказанно распространить заразу где-нибудь, например, в окрестностях Тобольска, так как океан защитил бы нас от ее обратной волны». Комментарии, как говорится, излишни!

Если повернуться на 180 градусов

Здесь нам снова придется вернуться к Пастеру. Помните предприимчивую мадам Поммери из Реймса, побудившую ученого впервые использовать болезнетворные бактерии против кроликов, разорявших ее винные погреба? И вот, в то время как одни микробиологи (типа Исии Сиро и Розбери и Ко) изыскивали бактериологические средства уничтожения людей, домашних животных и… сельскохозяйственных растений, другие продолжали работать в направлении, начатом Пастером, пытаясь обратить способность патогенных микробов поражать высшие организмы на пользу людям.

Особенно успешными и показательными оказались работы по уничтожению вредителей полей и лесов.

По подсчетам специалистов, вредные насекомые ежегодно уничтожают до 33 миллионов тонн продовольственного зерна. Такого количества хлеба хватило бы, чтобы прокормить 150 миллионов человек в течение года. На состоявшемся в 1957 году в Гамбурге Международном конгрессе по защите растений отмечалось, что от сельскохозяйственных вредителей ежегодно во всех странах мира теряется пятая часть всего урожая пшеницы, шестая — картофеля и фасоли, половина урожая яблок. В 1947–1956 годах в Англии от картофельной огневки ежегодно пропадало полмиллиона тонн картофеля. А все потери урожая в этой стране по той же статье за год оцениваются суммой в 140 миллионов фунтов стерлингов. Огромны потери такого рода и в США, Канаде, Франции, Италии, Японии и в других странах. Значительны они и в нашей стране.

По счастью, насекомые — вредители сельскохозяйственных культур имеют и своих врагов. Довольно часто такими врагами являются так называемые энтомопатогенные микробы, вызывающие у насекомых различного рода инфекционные болезни. В первую очередь они поражают личинки и гусеницы насекомых.

Заманчивая мысль использовать энтомопатогенных микробов для заражения и истребления вредных насекомых привлекала ученых давно. Здесь полностью оправдался бы принцип: «Враги наших врагов — наши друзья».

Первые попытки в этом направлении предпринимались еще в прошлом столетии. Так, культура гриба энтомофтора довольно успешно применялась в борьбе с хлебным жучком и свекловичным долгоносиком, вредителями сахарного тростника и кокосового ореха, с кукурузным мотыльком и вредной черепашкой. Культурами некоторых энтомопатогенных грибов в небольших водоемах заражали личинки комаров, вызывая их гибель.

Однако больше всего в этих исследованиях уделялось внимания энтомопатогенным бактериям. Таких микроорганизмов немало. Есть среди них и довольно значительная группа бактерий, так называемых цереус. Она включает много различных видов и разновидностей, обладающих большой энтомопатогенной активностью к целому ряду вредных насекомых.

Впервые группу бактерий цереус изучил немецкий ученый Берлинер. В 1926 году ему удалось выделить из больной гусеницы амбарной моли культуру бактерий, оказавшихся болезнетворными для насекомых. Работа проводилась в Тюрингии, и бактерия была названа бациллой тюрингензис. Бацилла оказалась очень «злой». Ученый легко в этом убедился, применив ее против гусениц амбарной моли: вспыхнувшая эпизоотия быстро очистила растения от вредителя. Но главное было впереди. Через некоторое время выяснилось, что бацилла тюрингензис поражает не только амбарную моль, откуда она была впервые выделена, но и вызывает заболевание и других насекомых. В Югославии ее использовали против лугового мотылька, во Франции — против капустной белянки, в Панаме — против вредителей корней банана — и везде результаты были положительными.

В США и Канаде с помощью цереус успешно истребляют вредителей леса — непарного шелкопряда. Вообще эта группа бактерий, с точки зрения их использования в качестве биологической защиты от насекомых, оказалась очень перспективной.

В нашей стране бактерии группы цереус применялись в борьбе с капустной огневкой, репной и капустной белянкой, непарным шелкопрядом и другими вредителями. В коллекции Всесоюзного института защиты растений имеются культуры бактерий, активно поражающие плодожорку, кольчатого шелкопряда, яблоневую моль, листоверток. Очень удачны оказались опыты по применению энтомопатогенных бактерий в борьбе с сибирским шелкопрядом. О них стоит рассказать поподробнее.

Если бы вы попали в тайгу на участок, подвергшийся нападению сибирского шелкопряда, вы бы увидели жуткую картину царства смерти. На много километров вокруг стоят начисто обглоданные, лишенные хвои кедры, сосны, ели и лиственницы. Ветви лиственных деревьев тоже голы. И ничего живого. Ушли соболь и белка, улетели птицы и насекомые, исчезли и все остальные обитатели тайги. Деревья умирают. Влагообмен почвы нарушен. Идет заболачивание. Тайга гибнет. Всего 500 гусениц сибирского шелкопряда за десять дней сжирают могучий четырехсотлетний кедр. А ведь только одна бабочка шелкопряда откладывает 600–800 яичек. Нападает же шелкопряд буквально тучей, и местами на одно дерево приходится до 2 тысяч насекомых. Ущерб от сибирского шелкопряда в тайге огромен.

Долгое время с этими страшными вредителями боролись с помощью дуста. Но эффект был невелик. Ядохимикаты быстро смывались дождями, да еще оказывались токсичными для животных. К тому же само мероприятие стоило дорого, так как на обработку одного гектара леса требовалось 40–50 килограммов ядохимикатов.

Ученые Сибирского отделения Академии наук СССР решили избрать иной путь борьбы с сибирским шелкопрядом. В 1956 году ими был выделен сильный энтомопатогенный микроб — возбудитель болезни шелкопряда. Так как исходный материал был получен из лесов Тувинской автономной области, микроб назвали тувензисом. Вскоре был изготовлен и бактериальный препарат — туверин. Препарат оказался очень эффективным. Его разбрызгивали с самолетов над самыми пораженными участками леса и всегда получали отличный результат. На обработанных лесных массивах Восточной Сибири и Тувинской автономной области гибель гусениц в результате возникающей среди них эпизоотии достигала 92–100 процентов. Деревья после обработки туверином почти полностью сохраняли хвою и листву. Действует туверин быстро. Уже на второй день гусеницы шелкопряда перестают пожирать хвою и листву, а на четвертый-пятый они почти полностью погибают, свисают с ветвей, с коры деревьев и надолго остаются источниками инфекции для других гусениц. Для человека, животных и растений туверин безвреден. Сейчас туверин выпускается в нашей стране на одном из заводов бактериальных препаратов. Для обработки гектара леса, зараженного шелкопрядом, требуется всего лишь 300–500 граммов бактериального концентрата, что обходится в 6–8 раз дешевле, чем обработка ядохимикатами.

В качестве средств в такой защите применяются не только энтомопатогенные бактерии, но и вирусы. Ведь насекомые подвержены вирусным заболеваниям в не меньшей степени, чем заболеваниям бактериальным. Вирусные препараты, вызывающие массовую гибель насекомых-вредителей, известны как за рубежом, так и в нашей стране. Их применение также дает хорошие результаты, как применение препаратов бактериальных.

В общем сейчас ни у кого не вызывает сомнения, что патогенные бактерии и вирусы могут сослужить человеку верную службу, помогая бороться с вредителями лесов и полей, тем более что это уже делается.

И становится грустно, когда подумаешь, что где-то выделяются, разводятся и «совершенствуются» формы микробов и вирусов, назначение которых уничтожение людей, домашних животных, растений. Как много получило бы человечество, если бы огромные средства, силы и научные знания, которые сейчас тратятся на создание биологического оружия, были бы направлены на пользу человека. Если бы вместо бактерий чумы, холеры и других инфекционных болезней искались новые способы уничтожения инфекций; если бы, например, вместо поисков путей распространения сапа нашли бы способ его предупреждения и лечения; вообще, если бы работа лабораторий типа Кемп-Детрик была повернута на сто восемьдесят градусов.

Накопленные микробиологией, вирусологией и эпидемиологией знания о мире микробов и вирусов должны быть применены только на благо человечества, не преломляясь в кривом зеркале человеческой злобы.

 

В глубинах микромира

За гранью светового микроскопа

Благодаря работам гениальных «охотников за микробами», главным образом Пастера и Коха, к концу XIX века в медицине сложилось стройное учение об инфекциях. Суть его проста: любая инфекционная болезнь должна иметь своего возбудителя. И действительно, один за другим открывались возбудители различных заразных заболеваний.

Микробиологи уже знали возбудителей сибирской язвы, туберкулеза, столбняка, чумы человека, сапа, рожи свиней и многих других болезней. Выделение все новых и новых микроорганизмов шло столь стремительными темпами, что к началу нашего столетия были выявлены возбудители большинства распространенных болезней человека и животных.

Исследователи научились не только выделять болезнетворных микробов, но и культивировать их в искусственных лабораторных условиях на питательных средах.

Казалось бы, путь борьбы человека с опасными представителями мира микробов предопределен. И хотя в то же время как бы в подтверждение положения, что нет правил без исключения, накапливались факты, не соответствующие классической теории инфекций, на них особого внимания не обращали. Не удается выделить и охарактеризовать возбудителей бешенства или ящура — неважно! Ведь это все равно должны быть микробы, и рано или поздно их удастся получить в чистой культуре, нужно лишь создать подходящую среду. Поиски продолжались. Никто не мог даже допустить мысли, что природа и здесь приготовила человеку «сюрприз» и существует огромнейший мир организмов, в тысячи и сотни тысяч раз более мелких, чем микробы. На этот раз из состояния неведения вывел человечество не любознательный дилетант, как это случилось с миром микробов, открытым Левенгуком, а ученый-экспериментатор.

Все началось с событий, не имеющих, казалось бы, никакого отношения к медицине и волновавших людей, довольно далеких от нее. Это были промышленники-табаководы, начавшие терпеть убытки от болезней табака, которые снижают урожай и ухудшают качество продукции. Многочисленные курильщики выражали недовольство.

Но табаководы ничего не могли поделать. Болезнь распространялась, охватывая все новые плантации. Называлась она табачной мозаикой. Название древнее и довольно удачное. Чередование здоровых и больных участков на листьях табака, пораженных болезнью, действительно похоже на мозаику. Этим сравнением исчерпывались почти все сведения о заболевании.

Впрочем, не совсем так. Относительно причин болезни у табаководов некот