Александр Проханов. Холм. Роман. М., Вагриус, 2008.

У Александра Проханова новый роман, новая поэма в прозе. Автор по-прежнему неукротим, неистощим, неисчерпаем. И можно смело сказать: поэмы в прозе его самобытны, новаторски великолепны. А система его мыслеобразов — это целая поэтика. Каждая деталь вырастает до знака, символа, высвечивает глубинные смыслы, собирается в единый свод.

Стремление к гармонии, к вселенскому равновесию всегда отличало письмо Проханова. И весь арсенал художественных средств во всех его вещих вещах свидетельствует о нём как об истинном поэте. Ведь он и стихи пишет. Недаром же Валентин Устинов в своей поэтической книге "Держава" Александру Андреевичу посвящает стихотворение "Ревнитель", в котором есть такие строфы:

Певун. Плясун. Затейник хитроглазый.

Поэт. Прозаик. Страстный острослов.

Прямой потомок молокан Кавказа.

Ревнитель государственных основ.

— -

Пируй, творец! Под ястребиной крышей

покоя нет и поворотов нет.

Одно дано, одно дано нам свыше -

любить и жить.

Живи в любви, поэт!

Совсем недавно я столкнулся с критическими выпадами против использования поэтического инструментария в прозе. Дескать, что поэту хорошо, то прозаику смерть. Аллитерированность или инверсионность якобы вредят прозе. Согласен, ничто не приемлет излишеств, мера — формат вещей. Лефорт не перепьёт Петра, ну да проза вполне может перепеть поэзию.

Что касается прохановской прозы, то в ней как раз вместе с "босхианскими метафорами" и "раблезианскими непристойностями" немало акустической звукописи, аллитераций, свои инверсии с эховыми словосочетаниями, свои мотивы, своя мелодия, наполняемая то сюитной, то симфонической полнотой.

Правда, от книги к книге и метафора, и эпитет становятся яснее и точнее, а потому и проще, зато интонация всё раскрылённее, сакральнее, со всё более долгим эхом. И в то же время излишеств всё меньше, зато каждая подробность бьёт в "десятку", неся и разворачивая смыслы. И всё это подчинено маятниково размахивающейся выверенной ритмике.

"Чеченский блюз" — название говорит само за себя. "Идущие в ночи", — отсылает к английской песне "Странники в ночи", но здесь уже не столько элегическая, сколько обострённая тревога, бетховенски зазвучал катарсис трагедии.

Названием романа может овладеть метонимия, да ещё и с тяготением к анафоре: пожалуйста, "Господин Гексоген". На официально патриотическом писательском крыле этот роман почему-то подвёргся чуть ли не разносной критике. И по мнению многих, вышеназванные романы о Чечне признаны лучшими в литературном наследии писателя и его затмевают.

Кто-то из откровенных недругов А.Проханова назвал его творения графоманией, приводя лишь одно удачное сравнение моста с кардиограммой сердца.

А В.Гусев, помещая в "Московском вестнике" свои дневники с разрозненными мыслями на полжурнала, как-то обвинил А.Проханова в саморекламе.

И каждое вступительное слово прохановской газеты "Завтра", где в небольшом срезе отражается вся эпоха, действительно, как бы рекламирует его неповторимый стиль, блистая точным, метким метаисторизмом и безобманным магнетизмом.

Такое впечатление, что гений Александра Проханова перехватывает гиперболоидные молнии Николы Теслы, этого славянского гения, пущенные им столетие назад с башни на Лонг-Айленде, и творит ими свои огненные страницы.

Даже либералы вынуждены были поднять руки перед "красно-коричневым" автором, проголосовав за вручение ему престижной премии "Национальный бестселлер", — и именно за "Господина Гексогена".

Есть гипотеза, что Тунгусский катаклизм — дело рук Теслы. И, по всей вероятности, его добрый гений, осознав разрушительность силы, какой он овладел, прекратил свои опыты с извлечением мощной энергетики из вселенского потенциала.

А.Проханов тоже обладает недюжинным даром извлекать скрытую энергию времени и мощно и чутко отражать катаклизмы — явные и невидимые, отечественные и глобальные, социально-политические и психологические. Иногда даже кажется, что он с наслаждением описывает их, и не будь их, не было бы прохановских произведений. И всё же их смысл как раз и состоит в противостоянии разрушительству, которое принесло с собой новое смутное время. Автор постоянно извлекает из реальности сакральные смыслы, побеждающие хаос.

И вот новый роман "Холм". Он о мистериальном холмотворении, о соединении разорванных русских времён, новом собирании утраченных Русью земель.

Русская цивилизация — та божественная субстанция мира, которую необходимо сохранить во имя спасения Земли и всего человечества на ней. Из её священных мест излучается та энергетика, что очищает мир, и важно извлечь её, синтезировать, соборовать, это и станет залогом возрождения светлых начал.

Эту мысль в своём новом романе автор и воплощает провидчески. Он не просто пишет — он священнодействует за писательским столом, как будто перед соборным алтарём. Иногда этот алтарь окружают языческие символические смыслы, как видения и духи. Они, как всё в этом мире, в борьбе, они вступают в схватку с единым православным Вседержителем, но само Его присутствие, Его провидение неизменно побеждает.

Образы в монолитном соборном единстве, и автору важно постоянно уравновешивать все слагаемые архитектоники произведения.

Может быть, кому-то вновь будет приятно выискивать у признанного мастера мелкие изъяны (по принципу: у крупного мастера все изъяны крупные). А мне любо упиваться замыслом и вымыслом, когда современность и отечественная история в тигле смыслов кипят, бушуют, варятся.

"Сражаются между собой петровская Петербургская империя и допетровская Московская Русь, Исаакиевский собор и Храм Василия Блаженного. Святое мистическое православие Сергия Радонежского и золочёная помпезная церковь, служанка императоров. Старообрядцы отвергают никониан, царя Алексея Михайловича, а заодно и Петра, нарекая его антихристом. Но само православие напрочь отметается язычниками, которые не могут забыть жуткие избиения волхвов, учинённые святым князем Владимиром сразу же после крещения Руси…"

Какое невероятное умение держать пульс на деснице истории! Какое пространственно-временное дыхание гения! И если скажут: ушла "почвенность", присущая ранней прозе Проханова, — отвечу: времена такие, что почва уходит из-под ног. А в новых произведениях в полный рост заявила о себе поэзия борьбы, вступают во взаимодействие исторические пласты. И этому в полной мере соответствует отточенный выверенный слог. От почвеннической словесной вязи — до метафорического очерчивания нового русского модерна в прозе.

Этот русский модерн свивал свои гнёзда в поэзии Юрия Кузнецова. И напрочь ушёл из стихов Андрея Вознесенского, от его "Мастеров" через "Озу" и "Лонжюмо". И "Авось", построенная на американо-русском материале, не стала возвращением.

Как видим, и в названии "Холм" заключена спружиненная метафора-символ. Поначалу возникают аллюзии — от рубцовского "Взбегу на холм и упаду в траву…" до мистического триллера "И у холмов есть глаза".

А потом выстраивается уже совершенно свой оригинальный замысел — Холма-Храма. Свершается обряд холмотворения, он заключается в ссыпании земель с заветных мест Киевско-Новгородской Руси, подобно закладке дрожжей в созревающее тесто. На них должна взойти воскрешённая Русь, всплыть Небесным Китежем. Как в Откровении Иоанна Богослова — на Новой земле под Новым небом, но не через Русский апокалипсис, а через Русскую мистерию.

Сам принцип и метод отражения реальности, взвешенная целостность частей и закручивание их по орбитам вокруг единого центра (в данном случае Холма) — это всё и составляет некое планетарное смыслообразующее начало.

Что наиболее ценно — это впервые автобиографически введённый образ писателя Коробейникова. Певец народных волнений, стихии оппозиционных выступлений, особенно в романе "Красно-коричневый", автор здесь делает знаковое признание: "Всё это уже случалось с ним, было остро пережито, погрузилось в тексты. Нынешние зрелища лишь воспроизводили прежние".

И все его главные герои — Последний солдат империи и Африканист из одноименных романов, разведчики ГРУ и журналисты, конфликтологи и воины, воюющие в Афганистане и Чечне, — несут на себе глубокий отпечаток личности самого автора. Теперь же он стал почти полностью прототипом своего героя, всецело встраивая с ним себя в контекст эпохи.

Важно отметить, А.Проханов при всей своей вещности и зримости ещё и певец призрачной туманности. Смотрите, как часто описана у него столица в такой дымке, то сумеречной, то утренней. И вот уже фата-морганическая столичная дымка, прикрывая памятник Пушкину, становится металлической.

Дух всегда стремится к воплощению. Этот туман сгущается смыслами и мыслеобразами, и их уже столько, что кошмарный сон реальности перестаёт восприниматься как модернистский сон. И автор это утверждает каждым взмахом пера, каждым творческим проявлением.

Роман состоит из 21-й главы, и в этом прочитывается знак ввода его в XXI столетие.

В первой главе появляются хорошо узнаваемые исторические персонажи современности, они обрисованы зримо и точно. Сразу опознаются Вождь, похожий на Троцкого и культивирующий эту свою схожесть с ним (Э.Лимонов), и Шахматист (Г.Каспаров), и Премьер (М.Касьянов). Их имена автор не озвучивает, но всем должно быть понятно, о ком идёт речь. Вот и в "Господине Гексогене" президента В.Путина называет он Избранником, только так и не иначе.

Автор всё меньше вовлекает в свой круг сенсационные события, факты и фикции, отмечает их посторонним взглядом, а изображает лишь те события, в которых участвует сам, — как недавнее антикремлёвское выступление оппозиции с участием вышеназванных лиц, разогнанное ОМОНом.

Во второй главе автор с виртуозной художественностью показывает телепередачу "К барьеру!", в которой сам не раз принимал участие. Дуэль с либеральным русофобом Немчиновым передана с не меньшим драматизмом, чем битва за дом в "Чеченском блюзе". Кажется, с таким же накалом автор мог бы изобразить и Армагеддонское побоище.

Выпады либерала, как пули со смещённым центром тяжести, почти физически кромсают писателя: "Пуля, выпущенная в Коробейникова, обрела дополнительную тяжесть. Её оболочка заострилась, сердечник раскалился, центр тяжести сместился. Ворвавшись в тело Коробейникова, пуля стала описывать ломаные линии, терзала органы, рассекала сухожилия. Остановилась в левом предплечье, застряв в кости. Рана была болезненна, но не смертельна. Позволяла ответить выстрелом на выстрел".

В третьей главе, где писатель находится в лоне семьи, возникает деревянный футляр, на бархат которого укладываются дуэльные пистолеты, и происходит обмен впечатлениями после схватки с либеральным лидером.

В четвёртой главе проявляется исповедальная интонация прощания с супругой, с семьёй — прощания навеки, глубоко лирически описываются взаимные воспоминания о молодости.

С пятой главы, собственно, и начинается путешествие главного героя во Псков, исполнение миссии по зову свыше и велению сердца — собирание горстей земли с заветных мест России: "Эти горсти были одухотворены его исповедью, оживлены его покаянием".

***

Надо отдать должное автору, он не выискивает артефактов, как это стало модно у авторов типа Дэна Брауна в поисках очередных "кодов да Винчи". Он избегает такого неомодерна, остаётся в формате своего метода, потому и находит в горстях земли сокровенную силу русской, "богоносной" энергии.

Продолжая мысль о русском модерне, я хотел бы напомнить, что в изобразительном искусстве его понятие вошло вместе с полотнами художника-передвижника В.М. Васнецова ("После побоища", "Алёнушка", "Богатыри"). И сегодня протест против этого определения может возникнуть лишь постольку, поскольку к русскому приставлено нерусское слово.

А теперь скажите, кто былинные образы трёх богатырей назовёт сегодня модернистскими?

Стиль А.Проханова — это уже ставший классическим обогащённый русский модерн, принципиально дистанцирующийся от постмодернизма и поп-культуры, и можно сказать — поп-литературы.

Там явственна тяга к вавилонским мистериям со знаком минус — антимистериям, к шоузации литературы, к либеральным стихиям, разрушающим мораль и нравственность; этические и эстетические ценности опрокидываются со стёбом, циничной ироничностью и демонстрацией всяческого отсутствия чего-либо святого.

У А.Проханова всё принципиально противоположно. И святость у него остаётся на своём державном месте, она как местоблюстительница, престолодержательница Российского государства.

Он глубоко историчен и в этой связи оптимистичен. Если сегодня многое десакрализовано, то в перспективе обязательно должно обрести вновь исконную свою святость. "На карте оставались меты нынешнего периода русской истории, случившейся после катастрофы распада, когда страна едва уцелела, спасённая молитвами праведников и жертвами немногих героев".

Новый роман — один из самых целомудренных произведений Александра Проханова. И при всей своей тяге к возвышенной духовности написан ничуть не менее реалистично и не менее новаторски предшествующих произведений. Автор не изощряется в изысках новых приёмов и метафор; системно он верен себе, и в прежние испытанные мехи вливает новое вино. Тем самым его слог становится не только сакральнее, но и ближе к сердцу читателя, сложные атрибуты приобретают доступность культового знака.

А.Проханов пишет о конкретном холмотворении и о святом обрядовом таинстве вообще. Ведь и сам автор, выходит, составляет холм из собственных книг и изданий, и они источают свечение вокруг себя, устремляясь ввысь. Обрядом холмотворения он утверждает мистериально доверительный обмен энергиями со сферой высшего разума.

Мистериальный реализм — так можно назвать, наконец, уже достаточно оформленное в общественном сознании представление о реалистическом методе Проханова.

И это вполне актуально, это в русле современного пирамидально направленного ввысь нового мышления. В последнее время просачивается апокалиптически тревожная информация, что американские "полярные станции" на Аляске и в Норвегии воздействуют лучами на ионосферу, вызывая ответное возмущение живого космоса, и, я так думаю, биоэнергетического поля Земли, её небесной ноосферы (разум-сферы). Возможно, это и влечёт за собой зачастившие наводнения и торнадо, вулканические извержения и землетрясения, циклоны и цунами, тектонические сдвиги и геофизические изменения.

В подтексте "Холма" именно это мною и прочитывается: не квантовыми или лазерными лучами целесообразно сейчас осуществлять позитивный обмен между Человеком и Вселенной, человечеством и ноосферой, а метафизически, молитвенно, духовно. Иначе можно очень сильно навредить, действительно, доведя планету до апокалиптического светопреставления.

Автор и в этом плане остаётся оптимистом. Вот только трагический финал, который он как бы предрекает самому себе, не хотелось бы идентифицировать с ним. Для того, чтобы подготовить читателя к нему, тема жизни и смерти в ходе повествования просветляется. Устами старика-духовидца из народа говорится так: "Думаешь, ты человеком стал? Дескать, родился, по земле ходишь, силу свою проверяешь, перед людьми гордишься? Ан нет, ты покуда в мамкином животе лежишь, сил от неё набираешься. А умер — вот и родился. Как умер, так, значит, на свет появился. Тогда и спрос с тебя".

Другой духовидец — современный волхв Водолей — выступает как хранитель живой воды: "Всё из воды вышло, и всё в воду уйдёт. Солнце — вода в огне. Звёзды — огонь в воде. Одни планеты — лёд. Другие — кипяток. Третьи — горячий пар", "Праведник своей жизнью искупает жизни злодеев, воду высвечивает. Он и есть Водосвет. Иначе говоря, Водосвят. Праведнику сокровенная вода открывается. От злодея же убегает, прячется глубоко".

Провидцы из народа, из провинции стали излюбленными персонажами у писателя. В них звучит наивная и глубокая народная мудрость, истина, открывшаяся и выраженная по наитию. И это придаёт немаловажный элемент художественности лучшим страницам его книг.

Даже информационные блоки у А.Проханова насыщаются художественной сочностью слова, а идеологемы обретают полнокровность, насыщаются жизненной силой.

И нет ни единого повода уличить автора в схематизме — то ли концептуальном, то ли сюжетном. Кстати, отдельными критиками такие попытки делались, к примеру, в отношении "Крейсеровой сонаты" или того же "Господина Гексогена". Не знаю почему, но и там и здесь мне по нраву, по душе пришёлся повествовательный порыв; сюжетные линии возникают естественно, спонтанно, ненатужно, герои вырисовываются, как из воздуха, легко и непринуждённо. А ведь речь идёт о сложнейших социально-политических и психологических коллизиях.

"Холм" не столь сюжетно разветвлён, он несколько проще, но по замыслу всё же сложнее. Здесь нет феерически фейерверочной или фантасмагорической составляющей, стремительных поворотов и лабиринтных ходов. Здесь соблюдены все признаки обрядового действа, дух не обременён лабиринтами, обозначены метафизические выходы из всевозможных тупиков.

И что очень важно. Следуя за словом автора, начинаешь верить, что социальное зло коренится не столько в государстве либо в религии, сколько в тех лидерах, которые преследуют сатанинские планы переустройства мира под свой ранжир — не во имя, Боже упаси, всеобщего счастья, светлого будущего или Русского рая, а ради личного обогащения и утверждения превосходства.

В этом смысле Сталин много чище современных либеральных проводников "общечеловеческих ценностей", опрокинувших множество рядовых граждан на самое дно социальной иерархии.

И если Немчуровы и иже с ними использовали социальные лифты для своего продвижения на самый верх, то народному большинству они оставили полуразрушенные лестницы. Патриотизм и гражданственность, честность и совестливость по их милости всё пуще становятся архаизмами и атавизмами, идёт вырождение лучших качеств русского национального характера, вымывание генофонда.

И только сильное государство способно восстановить иерархические лестницы, создавая доступ к ним для всех, а наиболее достойных — и к лифтам.

А.Проханов страстно и самоотверженно отражает демагогические вылазки и выпады теряющих власть "демократов", разваливших и разоривших державу. И его Последний солдат, трансформируясь в образе Коробейникова, не сдал "красную империю", хоть и воспринял Империю триколора. Смолоду Коробейников от тёти Кати усвоил уроки "имперского патриотизма, проверенного лагерем, разрушением родового уклада. Воспринял эту русскую терпимость к жестокому государству, прибегаю- щему к жестокости во имя сбережения империи". Как никому другому ему понятно, что от разрушения империй не выигрывает никто, ни прошлое наше, ни будущее, а только малая кучка дорвавшихся до власти, кто на этом наживает баснословные барыши, превращая страну в сырьевой придаток Запада.

Не оттого ли герой Проханова не может не признать и новое государство — хотя бы за то, что оно стало пресекать ниспровергателей святынь и создавать условия для храмотворения.

Пусть ещё не во всём последовательно, в современном обществе в этом направлении выстраивается верный вектор. Да, оно ещё оступается на безднах, образовавшихся от засилия рыночно-базарного либерализма. Его неотступно преследует опасность нового раскола, как на рубеже 80-90 годов советское государство.

А.Проханов пережил это время и правдиво отразил в своих публикациях и книгах. Тень этой опасности и сегодня сильно ощутима в его каждой новой вещи.

Однако, несмотря ни на что, прочитывая А.Проханова, отчётливо осознаёшь: эпоха может преломиться, как отрезанный ломоть, а духовный хлеб его книг всё равно останется. В них всегда будут заложены и закодированы те самые горсти земли, которые дают возрождение, как только к ним прикасаются новые искатели исторической истины, археологи — холмо-отворители и созидатели — холмотворители. А ведь весь народ наш в той или иной мере принадлежит к ним, пока сознательно соотносит себя со своими истоками и корнями.