"ЛГ"-досье:

Игорь Караулов - поэт, публицист. Родился в 1966 году в Москве. Окончил в 1988 году географический факультет МГУ по специальности «геохимия ландшафтов». Работает переводчиком. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Новый берег», «Воздух» и др. Автор поэтических сборников «Перепад напряжения» (2003), «Продавцы пряностей» (2006), «Упорство маньяка» (2010). Лауреат Григорьевской поэтической премии (2011). С осени 2012 года – колумнист газеты «Известия».

– Вы давно уже к штыку приравняли перо. Ваши колонки в «Известиях» приводят в бешенство «либеральную общественность». А с чего вы вообще стали писать на общественно-политические темы? Наболело?

– Я сроду не пытался жить в башне из слоновой кости. Может быть, это вредило стихам, но я никогда не мог удержаться от интереса к политике. До «Известий» я часто писал о политике в Живом Журнале, а потом в Фейсбуке, и это было лучше, чем раздражённо смотреть в телевизор, не имея возможности ответить, как в 90-е годы. А писать в газету – это ещё лучше, чем вести блог. Дело даже не в гонораре (он совсем небольшой, и я бы не сказал, что он полностью компенсирует стоимость моего рабочего времени), а в том, что колумнистика – это уже не пикейно-жилетные рассуждения, а какое-никакое ремесло, со своим форматом, графиком. Я люблю осваивать новые ремесла, это позволяет мне думать, что я ещё не старею и не устареваю.

– Ещё в конце нулевых ваши статьи появлялись на сайте Агентства политических новостей Константина Крылова, но постоянным колумнистом вы там не были. А ведь АПН – это просто красная тряпка для рукопожатной общественности. Любите вызывать огонь на себя?

– Константин Крылов, умнейший из известных мне современников, – это тот человек, который заставил меня поверить в себя. Он годами убеждал меня в том, что я напрасно хороню свой дар публициста. Однажды он в присутствии самого Глеба Павловского объявил меня талантливым политологом, и это художественное преувеличение заставило меня покраснеть. Я не знаю, насколько Костя рад тому, что я в конце концов последовал его советам; на пространстве в 5–6 тысяч знаков неизбежно проявляются расхождения во взглядах, которые тушуются в светской беседе.

Вызывает огонь на себя всякий, кто публично и подробно высказывает свою позицию. Нельзя нравиться всем. Но я бы не сказал, что я пытаюсь делать в публицистике карьеру анфан террибля, травмированного на всю голову. В этом амплуа прекрасно выступают другие люди. Я стараюсь быть взвешенным, исходить из здравого смысла, не гнать вдохновенной пурги, вообще по возможности не прикидываться в этом жанре «поэтом». Это не так эффектно смотрится, как радикальные эскапады, но это именно то, зачем я пришёл в публицистику. И я понимаю, что кого-то и это может сильно бесить.

– А как складываются отношения с друзьями? Со многими из них рассорились? Помнится, вас обычно относили к либеральному лагерю. Или, во всяком случае, отводили вам место где-то возле него. И потом вдруг...

– Не знаю, кто меня относил к либеральному лагерю. Вроде бы я не давал повода. Сам по себе я, наверное, либерал. Я за экономическую свободу и за свободу слова, я против вмешательства государства и Церкви в личную жизнь и в жизнь искусства. Кто же я ещё, как не либерал?

Но либеральный лагерь – это другое. Это лагерь людей, у которых столица в Вашингтоне. В этом лагере, как правило, состоят люди, которые поддержали расстрел парламента в 1993 году, а я как раз был на стороне депутатов. В конце концов, в этом лагере цветёт русофобия, а я до дрожи не люблю русофобию, все эти разговоры о загаженных подъездах и лифтах, о вечно рабской русской душе. В США негры были рабами, но попробуйте там порассуждать о рабской негритянской душе. Там вокруг негров хороводы водят. А раз в российской истории порабощены были русские, то и хороводы надо бы водить вокруг русских, холить их и лелеять, пытаться как-то возместить им былую несправедливость.

Вообще я не любитель жанра «публичное расставание с бывшим другом», хотя и на этом иные люди делают свои маленькие пиары. Друзей у меня никогда не было много, и всё же кое с кем пришлось прекратить общение. Не знаю, временно или насовсем. Когда между вами и другим человеком пропасть во взглядах, вы можете общаться и пить весёлые напитки лишь до тех пор, пока в эту пропасть не начала натекать кровь. А она начала – со 2 мая прошлого года, и со временем она лишь прибывает.

– Но врагов-то явно прибавилось.

– Враги – это здорово. Держат в тонусе, дают почувствовать полноту жизни. Особенно умные враги – но это редкость. Обидно, когда враги глупые. Бесить дураков – грешное, постыдное удовольствие.

Я, как и многие, развращён Сетью и в своё время сделал себе немало явных и тайных врагов неосторожными репликами, которые вообще-то можно было не произносить. Теперь, когда моя публицистика исправно поставляет мне врагов без моих специальных усилий, я стараюсь внимательнее следить за собой и не делать врагов попусту. Более того, если враг талантлив, я стараюсь отнестись к его таланту с особой нежностью. Никогда не скажу про хорошего поэта, что у него плохие стихи, если вдруг разошёлся с ним в политических взглядах.

– Чем стали для вас события на Украине?

– Разломом на карте и разломом в душе. У Украины был шанс стать двуединым русско-украинским государством, и даже после первого майдана я не видел ничего плохого в том, чтобы у русских была ещё одна страна, чтобы эти страны между собой конкурировали: где русскому будет дышать вольнее. Вместо этого Украина пожелала стать реактором, перерабатывающим русских в украинцев. Спокойно смотреть на работу этого зловещего реактора нельзя.

Шокировало меня и поведение части нашей «интеллектуальной элиты», которая в ходе этих событий следовала неумолимому и безошибочному инстинкту несочувствия русским. Люди, которые закрыли глаза на одесскую трагедию, на все жертвы донбасской войны и выбрали себе для сострадания одну лишь палачиху Савченко, – это существа с каким-то другим химизмом мозга, и я пока не понимаю, каким образом у нас с ними возможны общее дело, общая литература, общая страна.

– А возврат Крыма?

– Наверное, многим кажется, что «габреляновский писака» должен был во всю глотку орать «крымнаш». А я вначале был против присоединения Крыма. Мне казалось, что иметь под боком даже не дружественную, а просто нейтральную Украину важнее, чем съесть крымского чижика. Но вышло иначе, и в момент, когда «вежливые люди» спустили украинский флаг на здании крымского парламента, стало понятно, что все 60 лет украинской власти в Крыму растаяли, как будто их и не было. Крым намертво прирос к России, и люди, которые теперь требуют его вернуть киевской власти, просто не в ладах с реальностью.

– Вы теперь публикуете мало стихов. Да и не издаёте ничего. Не пишется?

– Я никогда не писал много. Случалось так, что молчал годами. Сейчас жизнь наша сильно взмучена, а для моих стихотворящих клеток это не полезно. Но всё же недавно читал вслух целых 15 минут и обошёлся только теми стихами, которые были написаны в мой «известинский» период. А мог бы и полчаса их читать.

Что же до публикаций, то тут я лежачий камень, никогда не ходил по редакциям с тортиками, не рассылал рукописей. Просят подборку – даю подборку. Издавать новую книжку не вижу смысла. Ради тщеславия можно издать одну. Я выпустил три, и не за свой счёт. Можно ли сказать, что они прочитаны? Мне кажется, нет.

Конечно, непрочитанных авторов и без меня много. Не прочитан мой абсолютно любимый Михаил Квадратов. Не прочитан пронзительный Сергей Шестаков. Не прочитан Константин Рупасов. И Дмитрий Мельников не получил должного признания.

Но за свои книжки я отвечаю сам, и если говорить о гипотетической четвёртой книжке, то я боюсь её выпускать в пустоту. Выход книги должен быть подготовлен. Её должны ждать. Не ждёте? Ну и ладно, будем беречь леса.

– Но вот одно из последних ваших стихотворений, в котором вы относите к молодым поэтам Моторолу, Безлера и Мозгового, буквально взорвало интернет. Больше всех негодовали молодые и «актуальные» поэты. Оскорбились...

– Взрывать интернет мне случалось, но не по этому поводу; если и были обсуждения, то они прошли мимо меня.

Да, было у меня такое полемическое стихотворение. Вряд ли разумный человек поймёт его буквально, хотя легендарный луганский командир Алексей Мозговой, например, и в самом деле пишет стихи. Но я прежде всего намекал на то, что поэзии сейчас приходится конкурировать с несколькими мощными каналами информации, в том числе и со сводками новостей. В этой конкуренции поэзия чаще всего проигрывает, и стихотворцы замыкаются в своей тусовке, устанавливают в свои мозги информационные фильтры и начинают под микроскопом разглядывать «молодых поэтов», зачастую вялых и невыразительных, не замечая слона истории, топчущего их хилые посевы.

– А что происходит с литературой в таком случае? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Но сейчас в этой среде и поэтами назначаются, и гражданами быть не хотят. Чего ж обижаться на то, что кто-то считает Моторолу человеком, более причастным к русской словесности и вообще более достойной личностью?

– Мне бы не хотелось вещать о «роли литературы», об «ответственности писателя». Я – частное лицо, время от времени пишущее стихи. Рядом со мной – множество других таких же частных лиц, и они в самом деле иногда собираются в группы, назначают друг друга поэтами и даже самовольно учреждают премии. Эта литературная бесхозность и безначальность, как административная, так и эстетическая, наверное, даёт невиданную свободу для творчества, хотя и без гарантии результата. Никто не может сказать наверняка, какими должны быть стихи сегодня и что именно мы будем называть стихами завтра. Стихотворец напоминает старателя, который застолбил свой участок, но не знает, найдёт ли он там золото.

Гражданская позиция для меня – тоже частное дело, которое я не вправе никому навязывать. Я полностью осознаю, что никаких пряников мне за неё не видать. Инвалидам локальных войн у нас говорили: «Мы вас туда не посылали». В случае чего мне тоже скажут: «Мы тебя не посылали на информационную войну».

Гражданского чувства сейчас у стихотворцев много, но важно, чьими гражданами они себя ощущают. Один поэт-эмигрант заявил, что все самые сильные, на его взгляд, стихотворцы поддержали майдан. Думаю, он преувеличивает. Но я с сожалением признаю, что многие интересные мне современные поэты оказались не с нами. Зато с нами Юнна Мориц, которая пишет стихи не пером, а миномётом и по актуальности может сравниться с Моторолой.

– Сейчас много разговоров о возможной гражданской войне в России. Полагаете, что такой сценарий у нас невозможен?

– У нас с Украиной общая гражданская война. Там горячо, здесь пока попрохладнее. Есть люди, которые любят поговорить о «холодной гражданской войне», об «атмосфере ненависти» и мыслят себя равноправной стороной гражданского конфликта. Но они зря накликают на себя бурю: для того чтобы физически ликвидировать эту сторону, было бы достаточно одной ночи не самых длинных ножей. Именно поэтому до горячей фазы здесь не дойдёт – просто нет повода.

– А что возможно?

– А возможно (и желательно) постепенное, эволюционное очищение национального организма от шлаков и токсинов.

Беседу вёл Игорь ПАНИН

Теги: Игорь Караулов