В тот год, когда к нам в колледж Шампанья пришел Куэльяр, мы неугомонные, беспечные, упертые, любопытные до всего огольцы — еще не курили, еще ходили в форме младших классов: не брюки, а короткие штаны, еще только-только учились подныривать под волны и прыгать в воду со второго трамплина „Террас“, но уже, само собой, обожали футбол.

— Брат Леонсио, правда у нас будет новенький? В третьем „А“?

Брат Леонсио, отбрасывая волосы со лба, — правда, правда, а теперь — тихо!

Куэльяра привел его отец, за руку — и прямо на утреннюю линейку, а брат Леонсио поставил его первым, потому что он был еще меньше, чем наш Рохас. В классе брат Леонсио посадил его с нами, позади, — вот здесь, дружок, за этой партой никого нет. Как тебя зовут? Куэльяр, а тебя? Большой, а тебя? Чижик, а тебя? Маньуко, а тебя? Лало. Ты живешь в Мирафлоресе? Да, всего месяц назад переехали на улицу Маршала Кастильи, рядом с кинотеатром „Колина“, а раньше жили на улице Сан-Антонио.

Он был старательный, но не зубрила, нет, в первую неделю вышел на пятое место, во вторую — на третье, ну а дальше, пока не случилось это страшное несчастье, всегда был первым. После, конечно, сразу съехал и стал хватать плохие отметки.

Ну-ка, Куэльяр, назови Четырнадцать Инков, говорил брат Леонсио, и тот — наизусть, без запинки, а теперь — десять заповедей, три куплета нашего гимна, стихотворение Лопеса Альбухара „Мой флаг“. Куэльяр шпарит как заведенный, одним духом. Ну молоток, восхищался Лало. А брат Леонсио прекрасная память, мой мальчик, и нам — берите пример, оболтусы! И Куэльяр водит ногтями по лацкану пиджака, поглядывает на ребят с фасоном, вроде рад, но это так, на самом деле он никогда не рисовался, не строил из себя, просто валял дурака, артист… И товарищ — каких мало: на экзаменах всегда подсказывал, а на большой переменке угощал ребят вафлями с кремом. Счастливчик, говорил Большой, денег — куча, чертяка, тебе одному старики отваливают больше, чем нам четверым. А он — это за отметки, и мы — ладно, ладно, ты у нас головастый и вообще молодчага, это его и спасало.

Занятия в младших классах кончались ровно в четыре, в десять минут пятого брат Леонсио отпускал ребят домой, а в четверть пятого они уже были на футбольном поле. Ранцы, пиджаки, галстуки — все летело в траву; скорее, Чижик, не спи, становись в ворота, пока никого нет, а Иуда беснуется в своей клетке — ггаав — хвост струной — ггаав, ггаав — ощерился клыками — ггаав, ггаав, ггаав — прыгает чуть не до потолка — ггаав, ггаав, ггаав наваливается на проволоку. Вот гад! Возьмет вдруг и выскочит, говорит Чижик, а. Маньуко — если выскочит, бежать нельзя, собаки — они кусают тех, кто их боится. Откуда ты знаешь? Мой старик говорил. А Большой — я бы сразу залез на ворота, и привет, прыгай не прыгай, а Куэльяр вытащил перочинный ножик джик, джик — вертит им, раскрывает, закрывает; уу-уу-уо-уо-уа-уа! — и еще раз во весь голос — у-у-уо-уо-уо-уо! — голову задрал к небу у-у-уоуо-уо-уо-уо! — ладони приставил лодочкой к губам у-ууууо-ууууу-ооо-уо-уо! Точь-в-точь как Тарзан!

Мы играли совсем недолго: в пять прибегали ребята старших классов и выпроваживали нас с футбольного поля.

Потные, взъерошенные, мы наспех подбирали свои пиджаки, галстуки, книги и, хочешь не хочешь, отправлялись домой. Сначала шли по Диагональной до парка, перебрасываясь портфелями, как баскетбольным мячом, — достань, мамуля! — пересекали парк у кафе „Утеха“ — что, съел, папуля! — и в кондитерской „Д'Онофрио“ покупали вафельное мороженое — ванильное? слоеное? Смотри, чоло, чтобы без обмана, клади побольше, добавь лимончика и клубничку! А потом молча до ресторана „Цыганская скрипка“, по улице Порта тоже молча: главное, чтобы не капало мороженое, вс-с, вс-с, тает, зараза… И так до светофора, а потом вприпрыжку до собора Сан Николас, где Куэльяр с нами прощался.

Брось, шустрик, еще рано, пошли лучше в спортзал на „Террасы“, прихватим мяч в лавочке у китайца… А почему он, собственно, не играет в сборной их класса? Легко сказать, ребята, надо же потренироваться! Ну пошли, поиграем часов до шести, не позже. А Куэльяр — ни в какую: отец уже дома, он против и уроков куча. Ребята провожали его до дома. Ну правда, как он может играть в сборной без всякой тренировки? В общем, мы убегали в клуб одни, без него.

Хороший парень, но слишком ударился в учебу, ему уроки важнее футбола, говорил Большой, а Лало — он не виноват, у него, по-моему, отец стервозный, и Чижик — факт, сам-то Куэльяр спит и видит, как удрать в клуб, а Маньуко рановато ему играть в нашей команде, у него ни дыхания, ни удара, чуть что и скис. Зато здорово бьет головой, говорил Большой, и за нас болеет, нет, мы должны всунуть его в команду, и Чижик — ну ладно, об чем речь! Сделаем — это железно.

А Куэльяр, он был упорный, до смерти хотел играть в сборной и за лето натренировался так, что на следующий год занял место левого полусреднего. Mens sana in corpore sano [В здоровом теле — здоровый дух (лат.). ] говорил брат Агустин, видите, можно быть хорошим спортсменом и прилежным учеником. Берите пример! Откуда что взялось, ахал Лало, какие пасы, какие угловые подачи, силен, брат! Куэльяр с улыбкой: да ну, ребята! что тут особенного, тренировался с двоюродным братом, с отцом ездил на стадион, там и насмотрелся, там играют — будь здоров, кое-чему научился! Да и вообще три месяца никуда — ни в кино, ни на пляж, один футбол целыми днями, играй, учись, вон потрогайте, какие мускулы на ногах!

Его прямо не узнать! — говорил Большой тренеру — брату Леонсио. — Вот молодец! И Лало — он нападающий что надо, бегает отлично, а Чижик — как провел вчера атаку! высший класс, и главное — все по правилам, и тут Маньуко — гнал мяч прямо к воротам, когда те нажали, помните, брат Леонсио? Давайте возьмем его в нашу команду! Куэльяр смеялся от радости и, тихонько дыша на ногти, водил ими по майке (майки в четвертом „А“ были классные: белые рукава, синий перед). Ну, Куэльяр, — порядок, тебя приняли, только не задирай нос раньше времени.

В июле все классы готовились к чемпионату, и брат Агустин разрешил команде четвертого „А“ тренироваться на школьном поле вместо уроков рисования и музыки — два раза в неделю, по вторникам и пятницам. Сразу после второй переменки одиннадцать игроков четвертого „А“ неслись к футбольному полю через мокрый от мелкой мороси пустынный школьный двор, который блестел, как новенький мяч. Там, в кабинках, они быстро переодевались в спортивную форму и черные бутсы, выстраивались на дорожке в одну линию, а потом четко, в ногу, впереди Лало — капитан, шли к центру поля. Изо всех окон школы за нашей игрой следили завистливые глаза. Свежий ветерок морщинил воду в бассейне — может, искупаемся, ой нет, лучше потом, бр-р, холодно, смотрели, как они бьют угловые, — и шелестел листьями на верхушках эвкалиптов, которые высились за желтой каменной стеной колледжа, — как выбрасывают мяч на поле.

Время летело незаметно. Мы здорово поработали, говорил Куэльяр, наша возьмет — нет вопроса! Через час брат Лусио нажимал кнопку звонка, и, пока все классы строились во дворе, игроки сборной четвертого „А“ спешили переодеться, главное — раньше всех уйти домой. Но Куэльяр, тот всегда нас задерживал (ну все перенял у крэков ему, видите ли, нельзя без душа после тренировок). Иногда они всем скопом шли в душевую. А в тот злосчастный день — ггаав, ггаав — когда в дверях раздевалки возник Иуда — ггаав, ггаав, ггаав — там были только двое — Лало и Куэльяр — ггаав, ггааав, ггааав Большой, Чижик и Маньуко успели выскочить через окно, Лало взвизгнул — беги, шустрик! — рванулся вперед и захлопнул дверцу кабинки прямо перед ощеренной мордой дога.

И там, в кабинке — белый кафель, узорные плитки, сильная струя воды, Лало слышал все: лай Иуды, плач, дикий вой… Потом началась какая-то возня, что-то ухнуло, шмякнулось на пол… Потом один лай, а через какое-то время раздался истошный крик брата Леонсио (ну сколько прошло, Лало, две минуты? Больше… пять? Больше, больше!), а следом заорал брат Лусио, ругался последними словами (по-испански? Да. И по-французски. А ты понимаешь, Лало? Чего тут понимать, балда, если человек не в себе), они вопили как резаные дьявол, гоните его вон, Господи помилуй, какой ужас, ужас! — я чуть не умер со страху. Он отворил дверцу, когда Куэльяра уже уносили. Еле разглядел за черными сутанами. Без сознания? Ну да! Голый? Ну да! И кровь, как из крана, честно, крови на полу — жуткое дело! Но Лало не знает, что было, когда он одевался в душе… И тут Чижик — брат Агустин с братом Лусио несли Куэльяра на носилках к директорской машине, мы с лестницы смотрели, — и Большой рванули, ну с ходу на все восемьдесят (Маньуко — сто!), сигналят, что тебе пожарные или „скорая“. Брат Леонсио кинулся ловить Иуду, а тот носится по двору туда-сюда, прыгает, не дается в руки. Все же поймал его, гада, затащил в клетку и давай стегать плетью прямо через проволоку (хотел забить насмерть, — сказал Большой, ты бы видел, что было, — конец света), а сам весь красный, волосы растрепались, жуть!

В ту неделю и воскресная месса, и молитвы перед уроками и после — все за выздоровление Куэльяра, но, стоило ребятам начать разговор об этом, братья на них с криком: замолчите, нечего болтать без толку — и костяшками пальцев по столу: все останетесь в школе до шести. Но мы — мы только про это и говорили на переменах и на уроках, а на следующей неделе, в понедельник, пришли к Куэльяру в Американскую клиническую больницу и обрадовались: лицо и руки у него в порядке, лежит в красивой палате — привет, Куэльяр, — стены белые, занавески кремовые, — ну, поправляешься, шустрик? — за окном сад, цветы, поляна и высоченное дерево, — мы с ним расквитаемся, старик, каждую перемену лупим камнями этого гада, на нем уже живого места нет.

А Куэльяр, бледный, похудевший, — молодцы! Когда его выпишут, они ночью проберутся в колледж, спустятся по крыше во двор, а там — чаек, чаек, да здравствует Орлиный Глаз! пум, пум! Этому сволочному Иуде будет куда хуже, чем тебе, увидишь!

У изголовья Куэльяра сидели две сеньоры, они угостили ребят шоколадом, а потом вышли в сад. Поговори, мое сердечко, с друзьями, а мы покурим и вернемся. Куэльяр смеялся, вроде как в хорошем настроении. Та, что в белом, — мама, а другая — моя тетя. Ну давай, расскажи, шустрик, как и что. Было очень больно? Жуть! А куда он тебя укусил, паразит? Да это… и замялся. В пипку? Ага. Залился краской, хихикнул, и мы хихикнули, а тут обе сеньоры из окна — до свидания, сердечко. И нам — вы не очень долго, Куэльяр еще не совсем здоров. А Куэльяр прищурился — только ш-ш, об этом молчок, мои старики не хотят, чтобы знали… Смотри, мальчик, смотри, сердечко, никому ни слова, говори, что в ногу, понял, чолито? Операцию делали два часа, а выпишут дней через десять, доктор сказал, что ему повезло — каникулы длинные.

Мы ушли, а на другой день в классе всем, конечно, хотелось выудить у нас, что к чему. Ему живот зашивали? а чем? иголкой с ниткой? И Чижик — а может, и нельзя об этом говорить, он ведь сразу скис, застеснялся. Подумаешь, цаца, сказал Лало, с ним дома носятся, не забудь, детка, почистить зубы, не забудь сходить перед сном куда надо. А Маньуко — бедняга Куэльяр, натерпелся так натерпелся, туда мячом попадет, и то взвоешь, а тут собака прокусила, да еще такими клыками, — пошли, наберем камней и на поле. Раз, два, три! — рррав, рррав, авва — что, гад, не нравится? Получай…

Да, бедняжечка, говорил Большой, не покрасуется теперь на чемпионате, а Маньуко — столько сил вложил, и все зря, и тут Лало — плохо, без него команда слабее, надо поднапрячься, а то — полный абзац. Не бойся, Лало, все будет путем!

***

Куэльяр вернулся в колледж только после праздников, и странное дело: должен бы, казалось, невзлюбить, забросить футбол (в каком-то смысле все случилось из-за футбола), но нет — стал заядлым спортсменом. А вот учеба его почти не занимала. Он быстро усек (слава Богу — не дурак), что ему незачем пыхтеть над уроками: на экзамены допускали без всяких и с хвостами, и с двойками. И никогда не заваливали. Не сходится с ответом — ладно. Навалял какое-то сочинение — и молодец!

С тобой теперь все нянчатся, говорили мы, ты ни бум-бум про дроби, а пожалуйста — шестнадцать. Он прислуживал на мессе — Куэльяр, читай Катехизис — нес штандарт в процессии — Куэльяр, сотри, дружок, с доски, — пел в хоре — раздай, дорогой, тетради — и по первым пятницам, не причастившись, запросто приходил на завтрак. Ну, знаешь, говорил Большой, у тебя теперь райская жизнь, жаль, Иуда нас не покусал, а он — да это все ерунда и носятся с ним только из-за старика, его тут боятся. Мерзавцы, что сотворили с моим сыном, я ваши колледжи все позакрываю и всех до единого упеку в тюрьму, они еще не знают, что их ждет! Он чуть не прикончил самого директора, не то что Иуду, гада. Ему все кругом успокойтесь, сеньор, успокойтесь, а он директора — хвать прямо за шиворот! Так и было, клянусь, говорил Куэльяр, я подслушал еще в больнице, когда отец с матерью шептались. Поэтому и носятся с ним в школе, и ежу ясно.

И Лало — неужели за шиворот, во дает! А Чижик — может, и правда, ведь дог исчез… Наверное, продали, или удрал? или кому-то подарили? а Куэльяр нет и нет: Иуду наверняка убил отец, он слов на ветер не бросает. Вот, значит, почему однажды утром опустела клетка, а через неделю вместо Иуды появились четыре беленьких кролика. Отнеси им салату, Куэльяр, возьми еще десять морковин — так и юлили перед ним, — смени им воду — а он и рад.

Не только учителя, но и родители танцуют вокруг него. Куэльяр каждый день ходил с нами на „Террасы“ играть в футбол. Твой старик теперь не против? Нет, наоборот, даже интересуется — кто выиграл? Моя команда, — а ты сколько голов забил? Три, — молодец, сынок! На днях порвал дорогую рубашку и сразу матери — нечаянно, не сердись, а она — Бог с ней, с рубашкой, не беда, сердечко мое, служанка зашьет, и поносишь дома, лучше поцелуй меня, сыночек, а потом мы пробирались на галерку в „Эксельсиор“, или в „Рикардо Пальма“, или в „Леуро“, чтобы посмотреть новый ковбойский фильм, или что-нибудь „Только для взрослых“, или комедию с Кантинфласом, с Тин Таном.

Куэльяру давали все больше и больше денег на мелкие расходы — они мне ни в чем не отказывают, что захочу — покупают сразу, я, можно сказать, в их карман как в свой, они прямо молятся на меня, не знают, что и придумать. Ему первому из нас купили коньки, велосипед, мотороллер. Куэльяр, вот бы твой старик подарил нам кубок для чемпионата, пусть свезет нас в бассейн на водные соревнования, пусть заедет за нами после кино, и его старик пожалуйста, — возил их на своем автомобиле и туда и сюда, лишь бы сыну удовольствие.

Вот тогда-то (не прошло и месяца после больницы) стали называть его Фитюлька. Прозвище родилось в классе, — наверное, этот пройда Гумусио придумал? точно, кому же еще! Куэльяр поначалу плакал — брат Агустин, они меня дразнят, — кто? что говорят? что-то обидное, даже сказать стыдно заикается, всхлипывает, слезы в три ручья, а на переменках ребята из других классов — как дела, Фитюлька? что нового, Фитюлик? Он с плачем к брату Агустину, к брату Леонсио, к брату Лусио, к учителю Каньону Паредесу: вот тот, вот этот…

Куэльяр жаловался, приходил в ярость: ты что сказал? повтори! Лицо белое, бледное от злости, руки дрожат, голос рвется. Повтори! Подумаешь, испугал, ну и повторю — Фитюлька. Бедняга зажмурится и сразу слышит отцовский голос: главное, не бойся, бей по морде, — кидается на обидчика с кулаками, — зажми ему ногу, порядок, — молотит, колошматит, раз по морде, раз под ребро, раз в ухо, раз туда, раз сюда, — вали его на землю, и все дела, — лезет драться везде и всюду: на футбольном поле, на уроках, даже в церкви — теперь не тронут, подумают!

Чем больше горячился, тем настырнее приставали, и однажды вышел настоящий скандал: явился его папаша и давай метать громы и молнии в дирекции — над его сыном просто издеваются, он такого не позволит, пусть вспомнят, что они, как-никак, мужчины, пусть накажут этих дурней, не то он сам за них возьмется и тогда все заткнутся, какая наглость! — бац по столу безобразие! — бац, бац по столу!

Но прозвище прилепилось, как почтовая марка к конверту. Оно попало на улицу и покатилось по Мирафлоресу, несмотря на все усилия братьев — будьте людьми, имейте хоть каплю совести, — несмотря на строгие наказания, на уговоры директора, — где у вас сердце? — несмотря на слезы, тумаки, брань Куэльяра. Он, бедняга, так и не смог избавиться от прозвища до самого конца.

Фитюлька, пасуй мне, чего зажимаешь; Фитюлик, что получил по алгебре? Давай махнемся, Фитюль: мой кекс, твой пирожок! не забудь, шустрик, что завтра едем в Чосику, там искупаемся! Братья дадут перчатки, и он сможет отделать этого черта, Гумисио, а сапоги у тебя есть, Фитя? Они в горы собрались, а на обратном пути успеют завернуть в кафе… ну как, годится, Куэльяр?

Они сами поначалу старались, чтоб не сорвалось с языка, а потом — раз выскочило, другой, и пошло-поехало. Мы ему — ладно тебе, Куэльяр, ведь нечаянно, старик, ну хватит, чудик, само вылетело, а-а — е-мое! — снова Фитюлька… Он побелеет — что, что? Зальется краской — ты, значит, тоже, Чижик? Глаза вылупит, уставится, не моргая, — Куэльяр, прости, я ведь без всякого, просто так, а он — выходит, друзья — туда же? Да кончай, старик, не злись, наслушаешься кругом и не заметишь, как… И ты, Большой? А тот — ну и что, соскочило с языка, велико дело! И ты, Маньуко, тоже? Выходит, отвернешься, и они — Фитюлька?

Да брось, откуда? — мы его обнимать, утешаем — вот те крест, больше не услышишь, и, между прочим, зря заводишься — прозвище как прозвище, ты-то запросто зовешь Оратором заику Риверу, а Хромыгой этого, Родригеса Вироло, который ногу волочит. И нашего Переса, у которого рот на сторону, кто ему придумал — Зеворот? А разве ты не говоришь ему — Большой, а ему — Чижик. Зря заводишься, лучше играй — твоя подача.

Постепенно он смирился со своим прозвищем и в шестом классе уже не ревел, не лез на стенку, даже виду не показывал, а иногда и в шутку — нет уж, не Фитюлик, а целый Фитиль, ха-ха-ха! А прошло года два — совсем привык к тому, что его называют Фитюля, и, когда вдруг слышал — Куэльяр, настораживался, смотрел недоуменно, словно силился понять, нет ли тут какого подвоха… Даже при знакомстве с новыми ребятами говорил — очень приятно, Фитюль Куэльяр.

Девочкам, само собой, так не представлялся, только — ребятам. А в ту пору мы уже стали интересоваться девочками. В классе пошли всякие разговоры, шуточки, знаешь, вчера я засек нашего Лало со своей телкой — больше на переменках, — они под ручку гуляли по набережной, и он ее чмок прямо в губы, — и после звонка — прямо в губы? А то нет, они там целовались, не расцепишь. Незаметно все разговоры — только об этом: у Кике Рохаса девчонка старше его, блондиночка, глазищи синие, в воскресенье Маньуко видел, как они вдвоем шли на дневной сеанс в „Рикардо Пальма“, а после кино, вы бы посмотрели — вся растрепанная, ясно, чем занимались, — время даром не теряли. На другой день Большой засек венесуэльца из пятого класса, ну этого, губастого (Сосулю), и не где-нибудь, а в машине с какой-то размалеванной куклой, факт, что у них любовь на полном ходу, а у тебя, Лалик, как с любовью? А у тебя, Фитюля, ха-ха-ха! Нашему Маньуко нравится сестра Парико Саенса, а Большой стал недавно платить за мороженое и — хлоп! — уронил портфель, а из портфеля выскочила фотография девчонки, которая на празднике была Красной Шапочкой, ха-ха. Лало, не придуривайся, мы-то знаем, что ты втрескался в эту выдру, Сандру Рохас. А ты, Фитюль, влюбился в кого-нибудь или нет? И он, вспыхнув, — нет, пока обошлось, или, бледнея, — и в мыслях нет, ха-ха, а ты, а ты…

Если выйти из колледжа ровно в пять и бежать что есть духу по проспекту Прадо, можно поспеть к концу уроков к лицею „Ла Репарасьон“. Мы останавливались на углу — смотрите, вон их автобусы, сзади сидят девчонки из третьего „А“, а в том окне, ух ты! гляньте, сестра Канепы, сделай ей ручкой, чао, чао, ха, улыбнулась, улыбнулась, птичка, а та малявка машет — до свидания, до свидания, дурында, не тебе машут, а вон та, а вон эта…

Иногда мы приносили записочки и бросали их, как бумажных голубей. „Ты очень красивая, мне нравятся твои косы, тебе очень идет форма, твой друг Лало“. Осторожно, старик, нас засекла монахиня, чего доброго, им влетит. Как тебя зовут? Меня — Маньуко, может, сходим в воскресенье в кино, пусть она завтра даст ответ в такой же записочке или кивнет из автобуса, что — да. А тебе, Куэльяр, нравится кто-нибудь? Ага, вот та, что сидит сзади. Очкастая? Нет, нет, рядом. Возьми и напиши ей. И он — ну что писать? Да хоть что. Ладно, напишу — „Хочешь со мной дружить?“ Ой нет, лучше по-другому — „Я хочу с тобой дружить и шлю тебе поцелуй“. Так, старик, уже лучше, но маловато, тут надо закрутить этакое. Пожалуйста — ха, ха, ха. „Я тебя целую нежно и питаю все надежды“, ха-ха, молоток! Теперь ставь свою фамилию и нарисуй что-нибудь… А что? Да что угодно, хоть бычка, хоть этот… крантик с бантиком.

И вот так, высматривая девочек в микроавтобусах лицея „Ла Репарасьон“, бегая за ними вдогонку, они проводили время после уроков, а иногда мчались на авениду Арекипа посмотреть на девочек в белой форме из „Вилья Мария“. Вы что, после Первого причастия? А порой вскакивали в экспресс и сходили на остановке „Церковь Святого Исидора“, чтобы познакомиться с девочками из колледжа „Святой Урсулы“ или „Сердца Христова“. Футбол уже не занимал в их жизни такого места, как прежде.

Когда стали приглашать девочек на день рождения, нам будто без разницы, торчали в саду, прикидывались, что играем в салки, в ручеек, в вышибалу, а самим — только бы не пропустить, что там в гостиной, где девочек развлекали ребята постарше, — ух ты! танцуют! вот бы нам бы!

В один прекрасный день мы тоже решили учиться танцевать и все воскресенья, все субботы танцевали друг с дружкой. Соберемся у Лало? давайте к нам — у нас просторнее, а Большой — у нас новые пластинки, и Маньуко зато у меня сестра, она нас поучит, но Куэльяр — нет, к нему, старики уже в курсе, тут на днях прихожу домой и на столе проигрыватель, это тебе, сердечко, подарок от мамы, мне одному? да, родной, разве плохо? Поставь проигрыватель к себе в комнату, ну и приглашай друзей, когда захочешь, пора научиться танцевать, сходи, сердечко, в „Мелодии века“, купи пластинок. Мы, конечно, всей компанией двинулись в магазин и накупили целую гору пластинок — мамбо, вальсы, уарачи, болеро, а счет велели отослать его старику — улица Маршала Кастильи, два восемь пять, сеньору Куэльяру, и все дела!

Вальс и болеро — проще простого, считай себе и помни — ты сюда, он туда, а музыка — дело десятое. Вот уарача, та куда труднее, столько всяких па, с ума сойти, говорил Куэльяр. Да и мамбо тоже с накрутом — то поворот, то отпусти партнершу, то хватай снова и сам держись как надо. Они почти одновременно стали танцевать и курить, наступали друг другу на ноги, давились дымом „Lucky“ и „Viceroy“, крутились, как заведенные, под музыку уф, старик, кончай, — кашляли, плевались — давай шевелись, — голова как чугун, кружится — враки, у него дым под языком, а Фитюля — ну что? неважно, что бумажно, зато видали? Восемь, девять, десять — а теперь, пожалуйста, кольцами, вот так-то, а теперь прямо через нос, а теперь поворот, и еще один, и встал, и с ритма не сбился! Ну что?!

Еще недавно существовали только футбол и кино. Что угодно променяли бы за один футбольный матч! А теперь все мысли только о девочках и танцах, теперь все, что хочешь, — за тусовку с записями Переса Прадо и, разумеется, там, где курить разрешено. Принято было собираться каждую субботу, и мы таскались по гостям, звали не звали. Если не звали, мы, прежде чем вломиться в дом, отправлялись в подвальчик к китайцу и сразу к стойке — пять „капитанов“! И чтоб взяло, вот таким манером, говорил Фитюлька, — глю-глю, как настоящие мужчины, как я!

Когда в Лиму приехал Перес Прадо со своим оркестром, они, конечно, помчались в Корпас — встречать любимую звезду, и Фитюлька — ну-ка за мной! — продрался сквозь толпу, подошел прямо к Пересу Прадо, дернул за пиджак и крикнул во весь голос: „Да здравствует король мамбо!“

Перес Прадо мне улыбнулся, честно, и руку пожал, теперь в моем альбоме его автограф, вот пожалуйста — глядите.

Они, ясное дело, двинулись вместе со всей лавиной поклонников за Пересом Прадо — Боби Лосано подвез их на машине до площади Сан-Мартин, — а уж потом исхитрились, пролезли все-таки на трибуны солнечной стороны, попали на фестиваль мамбо, думать забыли о запретах архиепископа и угрозах брата Леонсио и брата Лусио.

Каждый вечер в доме Куэльяра мы находили по радио программу „Эль Соль“ и слушали, млея, обалдевая — вот это труба, вот это ритм, старик, — концерт Переса Прадо, — вот это голос!

К тому времени они очень возмужали, уже ходили в брюках, зачесывали вихры щеткой, — словом, выросли, особенно Куэльяр, раньше был самым дохлым, самым маленьким в их пятерке, а теперь — самый высокий, сильный. Ты, Фитюль, ого-го, тебя прямо на выставку, настоящий Тарзан!

***

Первый, кто завел любовь — мы тогда учились в третьем классе второй ступени, — был Лало. Однажды вечером вкатывается этот Лало в кафе „Cream Rica“ с такой сияющей мордой, что мы сразу — ты чего? А он распустил павлиний хвост, напыжился: ребята, я „приклеил“ Чабуку Мелина, она сказала мне, что — да! Они всей компанией пошли отметить такое в „Часки“, и со второго стакана Куэльяра повело — Лало, как же ты объяснился ей в любви? а она что сказала? а за ручку ее держал? а Чабука что на это? — прилип как банный лист, — а вы целовались? А Лало сияет, размяк, что тебе персик в сиропе, и отвечает на все вопросы, да еще с удовольствием! Теперь за ваше здоровье, теперь ваша очередь, пора уже заводить девушек. А Куэльяр стучит стаканом по столу и знай свое: ну как все было, ты поподробнее, что она сказала, а ты ей на это… Ты, Фитюля, точно священник на исповеди, смеется Лало, а Куэльяр — ну говори, говори, не тяни резину. Они выпили три „хрусталя“, и к двенадцати Куэльяра развезло. Привалился к столбу прямо у городской больницы и — блевать. Эх ты, мозгля, говорили мы, пивом улицу поливаешь, деньги швыряешь зазря. Но Куэльяру не до шуток — ты нас предал! сам не свой — Лало, ты — предатель! — на губах пена — втихаря откололся, завел девку — рвет на себе рубаху — и не хочешь рассказать, как ее отделал!

Фитя, смени пластинку, давай наклонись, а то весь перемажешься, а он хоть бы что — предатель, так друзья не поступают, пусть перемажусь, тебе что! Потом, когда его приводили в божеский вид, злость с него спала, затих, погрустнел — теперь мы Лало не увидим, теперь все воскресенья будет со своей Чабукой, а к нам, паразит, и дороги не вспомнит. И Лало — ну брось, Фитюля, одно другому не помеха, девчонка девчонкой, а друзья — это друзья, зря кипятишься. И они — хватит, миритесь, дай ему руку. А Куэльяр — ни в какую пускай отчаливает к своей телке! Мы проводили Куэльяра до самого дома, и всю дорогу он что-то бормотал, — помолчи, старик, — чего-то мямлил, — ты лучше не шуми, иди тихо, по лестнице на цыпочках, а то проснутся предки и застукают. Но Куэльяр нарочно стал орать, бить в дверь кулаками, ногами эй, пусть проснутся, пусть застукают, ему плевать, он своих родителей не боится, а они все четверо — трусы, чем бежать, дождались бы, пока откроют.

Надо же, как его забрало, — сказал Маньуко, когда мы мчались по Диагональной, ты только сказал о Чабуке, а у него враз лицо посерело и настроения никакого. И Большой — зависть взяла, вот и напился. А Чижик родители ему покажут!

Но нет, родители не кричали. Кто тебе дверь-то открыл? мать, и что было? орала? Да нет! разревелась, сердечко мое, как ты мог, разве в твоем возрасте пьют спиртное? Потом пришел его старик, поругал, так, для порядка это больше не повторится? нет, папа. Его вымыли, уложили в кровать, а наутро он попросил прощения. И у Лало тоже попросил — знаешь, не сердись, это пиво мне в голову, я, может, тебя оскорбил, может, стукнул? Да ну, ерунда, с кем не бывает под градусами, давай пять — и мир, мы же друзья, Фитюля, и пусть все будет по-старому.

По-старому уже не выходило: Куэльяр начал блажить, откалывал всякие номера, старался привлечь к себе внимание. А они его подначивали, подливали масла в огонь — слабо мне увести машину у старика? Давай попробуй. Он увел „шевроле“ из отцовского гаража, и они всей компанией уезжали кататься по петляющей Костанере. Слабо мне побить рекорд Боба Лосано? Давай попробуй, Фитя. И он — ее-жж-жик — по набережной, — ее-жж-ик — за две с половиной минуты, — ну что, съели? Маньуко даже перекрестился — твоя взяла. А ты небось уделался со страху, пичуга? А слабо ему пригласить их в бар „Как это здорово!“ и не заплатить по счету? Веди! И они шли в этот бар, ели гамбургеры, пили молочные коктейли, наедались до отвала, а потом исчезали поодиночке. Только у церкви Пресвятой Марии переводили дух и оттуда наблюдали за Куэльяром. Он о чем-то говорил с официантом минуту-другую, а потом — бац его головой в живот — и к нам пулей.

Ну, чья взяла? Вот стяну дробовик у папаши и перебью все стекла в этом доме. А чего — давай! И стекла вдребезги! Он черт-те на что шел, лишь бы отличиться, удивить, — что вылупился? — досадить Лало — вот ты струсил, а я нет! — не мог простить ему Чабуки, возненавидел…

В четвертом классе Большой стал ударять за Финой Салас, она стала его девушкой, а Маньуко — за Пуси Ланьяс, и тут все о'кей. Куэльяр целый месяц отсиживался дома и в школе здоровался с ними сквозь зубы. Слушай, ну чего ты? Ничего! Почему тогда не приходишь, почему никуда с нами не ездишь? Куэльяр стал какой-то замкнутый, странный, вид надутый и чуть что обижался. Но потом все-таки отошел и вернулся к ребятам. По воскресеньям они вдвоем с Чижиком отправлялись на утренние сеансы в кино (эй вы, горемыки!), а после не знали, как убить время, — слоняются по улицам, молчат, руки в карманах, свернем туда, а может — сюда? Слушали пластинки у Куэльяра в доме, травили анекдоты, в карты играли, а часов в девять приходили в парк, где собирались все ребята, но уже без своих девушек. Ну как, вы в порядке? ухмылялся Куэльяр, входя в бильярдную, где мы торопливо снимали пиджаки, развязывали галстуки, засучивали рукава. Позабавлялись, миляги? — голос неживой, в нем и зависть, и досада, и отчаяние. И мы — смени пластинку, не трепись, а он — губки, ручки и прочие штучки! — моргает глазами, будто дым глаза дерет, будто свет слепит. И мы уже на взводе — ну что ты злишься, Фитюль. Завел бы подружку, чем языком чесать, а он — взасос целовались? — и кашляет, сплевывает, точно его мутит, — юбчонки-то задрали, поигрались? возит каблуком по полу туда-сюда. А они — доходит наш Фитюлька от зависти, вот где самое оно, вот где весь смак! — свихнется, ей-ей, заткнулся бы наконец. А он как заведенный, но уже серьезно, без улыбочки — ну что, что делали с ними? а давались целоваться? а куда? а как? Слушай, хватит, надоел. И однажды Лало взбесился — дерьмо собачье, сейчас двину в рожу, несет черт-те что о наших девушках, будто они какие-то бляди. Их еле-еле растащили, а потом уговорили помириться, но Куэльяр ничего не мог с собой поделать, это было сильнее его, и каждое воскресенье все начиналось сначала: ну? не облажались? Все о'кей? Выкладывайте!

На другой год Чижик положил глаз на Бебу Ромеро, но она дала ему отставку, тогда он перекинулся на Тулу Рамирес — и тут осечка, тогда взялся за Японочку Сальдивар и — не промахнулся. С третьего захода, смеялся Чижик, — повезло.

Мы это дело обмыли в маленьком баре „Самбо“ на площади Сан-Мартин.

Веселились все, а Куэльяр забьется в угол, сидит поникший и молча пьет пиво. Не кисни, Фитя, теперь твой черед. Ему надо выбрать девочку и „на крючок“, ну а они подстрахуют, словом, помогут, и девочки — тоже. Да, да, он это сделает — „капитан“ за „капитаном“, и вдруг, ни с того ни с сего, встал из-за стола — чао, ему пора, сегодня хочет лечь пораньше. Останься еще чуть, он бы заплакал, сказал Маньуко, а Большой — еле-еле сдержался, и Чижик — не заплакал — завелся бы, как в тот раз, и Лало — ему надо помочь, нет, серьезно, надо подобрать девчонку, ну хоть какую, хоть страшненькую, и все у него образуется. Да, они помогут, он хороший парень, иногда, конечно, вредный, чумовой, но на его месте любой… каждому ясно, жалко Куэльяра, ему все простительно, его все любят, выпьем за него, давай, Фитюлик, за тебя!

С той поры Куэльяр ходил в кино один и по воскресеньям, и в праздники (мы видели, как он, сидя в последнем ряду, зажигал сигарету за сигаретой, чтобы разглядеть в темноте влюбленные парочки), а с ребятами встречался только по вечерам в бильярдной, или в „Брансе“, или в „Cream Rica“. Лицо мрачное — ну как повеселились в воскресенье? — голос едкий. Лично он прекрасно, а уж они, надо думать, лучше нельзя?

Но к лету Куэльяр вроде успокоился, отошел, мы вместе ездили на пляж только не в Мирафлорес, а за город, к „Подкове“ — на машине, которую старики подарили ему на Рождество. Раскатываясь без глушителя на этом „форде“-кабриолете, Куэльяр пугал всех пешеходов — не признавал никаких светофоров, летел на огромной скорости и, надо не надо, жал на кнопку сигнала.

Так или иначе, он подружился с нашими девушками и, в общем, ладил с ними отлично, хоть те дергали, прямо мучили его — Куэльяр, ну чего ты ломаешься? нашел бы себе кого-нибудь, и в нашей компании стало бы ровно пять парочек, ездили бы всем скопом куда хочешь — и туда и сюда. А Куэльяр лишь отшучивается — мой „форд“ не резиновый: десять не посадишь, одной из вас придется пешком, нас и так в машине как сельдей… Нет, серьезно, говорила Пуси, у всех, кроме него, есть подружка, разве ему не надоело тянуть волынку? взял бы и завел любовь с этой худышкой Гамио, она же сохнет по нему, сама признавалась, когда девочки играли в „садовника“. Давай, Куэльяр! А он — на кой пес ему эти „симпатии“, ему дороже собственная свобода, посматривает на них свысока, усмехается — одному в тысячу раз лучше. Ну а зачем тебе свобода, Куэльяр? чтобы вытворять невесть что, блажишь, дружок, говорила Японочка, и Чабука — чтобы путаться с этими „прости-господи“? А у Куэльяра на лице какая-то таинственная, нагловатая улыбка, скорее, похабная ухмылка: может быть, может быть…

Почему больше не приходишь на танцы? — спрашивала Фина, — то ни одной вечеринки не пропускал, такой заводила и так хорошо танцуешь! Что с тобой, Куэльяр? и Чабука — пусть не киснет, пусть приходит, тогда и найдет девочку по себе, а там, глядишь, — понравитесь друг другу. Но Куэльяру хоть говори, хоть нет — ваши сборища — тоска зеленая — корчит из себя неизвестно что, он знает такие места, где можно повеселиться по-настоящему. Вся штука в том, говорила Фина, что ему не нужны порядочные девочки, а он — неправда, дружить с порядочными вполне можно, и они — а время проводить только с чолитами, с этими бэ? С этими дешевками? А Фитюлька вдруг — чч-епуха, ему вообще нравятся порядочные девочки, но эта спичка Гумисио нн-ичуть. Они — ага, уже на попятную, а он — у мм-еня экзамены, времени сс-овсем нет. Тут мы в его защиту — хватит, оставьте парня в покое, чего прицепились; у него свои дела, свои планы, свои шуры-муры. Вези-ка нас, Фитюль, быстрее, смотри, какое солнце, на Подкове небось жарина будет страшенная, давай жми. Твой „форд“ сила, мигом домчит.

Они купались против клуба „Часки“, и, пока четыре парочки грелись на песке, Куэльяр лихо нырял под волны, глядите, мол, не всякий такое может!

А вон ту, здоровенную, вон ту осилишь? — говорила Чабука. Куэльяр одним прыжком вскакивал с разогретого песка — он только и ждал, чтобы его просили, уж в этом у него соперников нет, ну что — попробую. Чабукита, вот смотри! И бегом к воде: голова откинута, грудь вперед — бултых! А потом, красиво взмахивая руками, быстро плыл навстречу волне. Как он здорово плавает, восхищалась Пуси. А Куэльяр приближается к волне, вернее, к огромному водяному холму и ждет, когда тот достигнет самой большой высоты — вот-вот рухнет. Смотрите, смотрите, — кричит Японочка, — сейчас он будет на самом верху. Куэльяр заработал одной рукой (другая прижата к телу), быстро забрался на гребень холма и в тот же миг опрокинулся вместе с ним вниз, исчезая в пенном водовороте. Глядите, глядите, — кричала Фина, — сейчас его закрутит, перевернет, ой, мамочка! Но еще несколько мгновений — и огромная косая волна несет Куэльяра вперед. Теперь он виден лучше — тело выгнуто дугой, ноги скрещены в воздухе, голова чуть высовывается из воды.

И вот он уже спокойно подплывает к берегу, подталкиваемый перекатами погасшей волны. Надо же, как здорово, молодец! — восхищались девочки, следя глазами за Куэльяром, который, помахав рукой, резко поворачивал обратно и снова — навстречу волнам.

Подумать, такой интересный, такой смелый, а девочки у него нет! В чем тут дело? Ребята переглядывались, Лало фыркал, а Фина — чего вы смеетесь, сказали бы наконец почему. И Большой, покраснев, — да никто и не смеется, откуда ты взяла, просто так. А она — не крути, нас не обманешь, и он — ну кто крутит, кто? зачем придумывать. У него нет девчонки по робости, говорит Чижик. А Пуси — нашли робкого, он рядом с робкими и не стоял. И Чабука — ну так в чем же дело? И тут Лало — Куэльяр просто не может найти себе девушку по душе, но придет время — найдет. А Японка — враки, он и не ищет, раз на танцах не бывает и никуда не ходит. А Чабука — нет, тут какая-то своя причина?

Они все прекрасно знают, говорил Лало, голову на отсечение, что знают. Знают и делают вид, что не знают. И зачем? А чтобы выпытать, выудить все, что можно. Да по их взглядам, по всем этим хитростям, по голосу и то видно. И Большой — все это мура, ничего они не знают, а спрашивают так, без всякого, им просто жаль, что у него никого нет, они переживают, хотят помочь. Может, и не знают, но в один прекрасный день додумаются, — говорит Чижик, — и тогда пусть он пеняет на себя. Трудно, что ли, повстречаться с какой-нибудь, хотя бы так, для отвода глаз! И Чабука — ага! значит, что-то тут есть! И Маньуко — какое тебе дело, нечего к нему приставать, придет время, наш Куэльяр влюбится, да еще как, а сейчас — молчите, он сюда идет.

День ото дня Куэльяр становился все более подавленным, замкнутым и молчаливым в присутствии девочек. И все более неуправляемым, отчаянным: на дне рождения Пуси взял и выбросил в окно все бенгальские огни, и она, конечно, разревелась. Маньуко вскипел, кинулся на Фитюльку с кулаками, а тот залепил ему пощечину. Только через неделю их помирили. Прости, Маньуко, даже не знаю, как это у меня вышло. Брось, Фитя, и ты меня прости за то, что я психанул. Вон Пуси стоит, она уже не сердится и к себе приглашает. Однажды он, пьяный вдрызг, пришел на рождественскую мессу; Лало с Большим тащили его в парк на себе, еле выволокли. Отпустите меня, — вопит как резаный, плевать мне на все, — наизнанку выворачивается, — вот бы сейчас револьвер! Зачем, Фитюля, нас, что ли, пристрелить? — дрыгает ногами. — Да, да! И этого, что сюда плетется, и тебя, и тебя — паф, паф! А в воскресенье ворвался на своем „форде“ — жж-иик — прямо на газон ипподрома и давай пугать людей — жж-ж-иик, кто орать от страха, кто прыгнул через барьер, паника страшная! На карнавале все девочки бегали от него врассыпную, как от прокаженного, — чем в них только не кидал: кожурой, гнилыми яблоками, вонючими хлопушками, даже резиновыми шарами с мочой. Перепачкал кого мог грязью, кухонным мылом, мукой, гуталином. Они ему — псих, свинья, скотина, паразит, крыша поехала… В праздники на „Террасах“, в парке, на танцах и в „Lawn Tennis“ разгуливал — шпана шпаной, в изжеванном костюме, грязный, нечесаный, в руках пузырьки с эфиром — пики-ти, пики-та, бам-бац! Я ей прямо в глаза — ха-ха-ха, пики-ти, пики-та, — бам! — она ничего не видит. Подставлял палки танцующим, пусть споткнутся, а-а, упали — с приземлением вас, ля-ля! Лез во все драки, и его били, ну а мы, конечно, за него, когда могли. Смотри, Куэльяр, доиграешься, уговаривали, ты плохо кончишь! Совсем дурная слава пошла о нашем Куэльяре, и Чижик — слушай, друг, пора кончать, а Большой — на тебя смотреть радости мало, а Маньуко — девчонки вообще не хотят с тобой знаться, думают, ты — псих, бандит какой-то, ломака. Куэльяр грустно, понимающе — больше этого не будет, самому стыдно, честное слово! А то с вызовом, злобно — ага, бандит, значит, да? Эти пискушки так говорят о нем? Ну а ему — плевать сто раз, он их в гробу видал, он на них положил…

На торжественном выпускном вечере — начальство, два оркестра, "Country Club", — собрался весь класс, кроме Куэльяра. Не дури, — говорим, — ты должен быть с нами, мы тебе найдем какую-нибудь птичку, Пуси уже говорила с Марго, Фина с Илсе, Японочка с Эленой, Чабука с Флорой, да они все помирают заполучить тебя, выбирай любую и приходи с ней. А Куэльяр уперся — на кой шут ему этот дурацкий смокинг, на хрена ему этот вечер, лучше они потом соберутся. Ну ладно, твое дело, только ты сам себе враг. Тогда пусть ждет их в два часа у "Часки". Они проводят девочек и придут — надо же отметить такое событие, а он грустный-прегрустный — надо, само собой…

***

На следующий год, когда Чижик и Маньуко были уже на первом курсе инженерного факультета, а Лало — на подготовительном медицинского, когда Большой начал работать в фирме "Wiese", когда за Чабукой вместо Лало стал ухаживать Чижик, а за Японочкой вместо Чижика — Лало, в Мирафлорес приехала Тереса Аррарте. Куэльяр, как увидел ее, сразу, за одни, можно сказать, сутки сделался неузнаваемым. Бросил все свои выходки, на улице — в пиджаке, наглаженный, при галстуке, волосы причесаны на манер Элвиса Пресли, ботинки как зеркало. Что с тобой, Фитюль? Не узнать, паинька паинькой! А он расплывается в улыбке — ничего особенного, — водит ногтями по лацкану пиджака, посматривает с фасоном, как раньше, — надо ж и пофорсить. Ишь ты, повеселел, дружище, ну прямо поворот на все сто восемьдесят! Может, неспроста? А он весь сияет наверное, наверное. Уж не Тересита? А он вот сейчас растает — может, может. Она ему нравится? может, может… Куэльяр снова стал таким, каким все его знали раньше в младших классах. В воскресенье — на мессу (мы не раз видели, как он причащался), а после мессы всегда постоит с девочками нашего квартала, разговаривает живо, весело. Как поживаете? чего нового? погуляем в парке, Тересита, давай посидим на этой скамеечке в тени! По вечерам, когда темнеет, он шел на каток, а там то упадет нарочно, то встанет прыжком, ха-ха, все с шутками, со смехом — иди, иди сюда, Тересита, я тебя научу! А если она упадет? Да не упадет, он будет держать ее за руку! Ну давай, давай, еще разок! И Тересита — хорошо, еще один! а сама краснеет, делает ему глазки, вся из себя такая куколка, блондиночка, пухленькая, зубки беленькие, мелкие, как у мышки. В эту пору Куэльяр зачастил в яхт-клуб "Регатас" папа, запиши меня в этот клуб, там все мои друзья. И его старик — без проблем, сынок, купим акции, а там что — будут гонки?

По воскресеньям под вечер Куэльяр, улыбающийся, довольный, прогуливался в парке Саласара. И всегда наготове новый анекдот — Тересита, скажи, что общего между Христом и слоном? Всегда внимательный — Тересита, возьми мои очки, тебе солнце прямо в глаза; всегда разговорчивый — Тересита, что нового, как дома? Всегда щедрый — Тересита, может, мороженое, может, хот-дог или milk-shake?

Вот видите, говорила Фина, пришло время, и Куэльяр влюбился. А Чабука да еще как: глаз с нее не сводит, прямо тает. А ребята по вечерам в бильярдной — неужели получится? Большой — неужели решится? И Чижик — а вдруг Тересита все знает? Так, напрямик, не спрашивали, а если намеком, он притворялся, мол, не понимаю, о чем вы. Видел Тереситу? Да. Были в кино? Да, на дневном сеансе — фильм с Эвой Гарднер, ну и как? Отличный, обязательно сходите. Куэльяр снимал пиджак, засучивал рукава, брал кий, заказывал пива на всех пятерых, и они играли допоздна. Однажды после королевского карамболя он сказал глухим голосом, пряча глаза, — меня лечить собираются, — отметил мелком свои очки, — операцию будут делать. А они Фитя, значит, тебя в больницу положат? Ну, расскажи! И он с безразличным видом — а что особенного? это делают, но только не здесь, а в Нью-Йорке, старик свозит его туда. И мы в один голос зачастили — вот здорово, такая новость, братан, скоро вы поедете? И Куэльяр — очень скоро, через месяц, и они — ну, значит, все о'кей, давай пляши, Фитюля! Рановато, еще надо дождаться ответа от врача, старик вчера ему написал. Это не просто врач, а мировое светило, такие только за границей бывают.

Идут дни за днями, и Куэльяр — папа, ну как, есть письмо? наутро мама, была уже почта? Нет, сердечко, но ты не волнуйся — письмо будет. А потом пришло это долгожданное письмо, и старик, распечатав его, взял Куэльяра за плечи — нет, мальчик, отказ, будь мужественным. Как обидно, Фитюль, говорили они, а он — может, в других местах, в Германии, например, или в Париже, в Лондоне, его старик все разузнает и напишет куда надо, он не пожалеет никаких денег, раз обещал, значит, сделает. А мы — конечно, старик, конечно, но как только уходил — вот бедняга, ну до слез его жаль. И Большой — принесла нелегкая эту Тереситу, и Чижик — ведь уже смирился, а теперь прямо места себе не находит, а Маньуко — может, ученые что-нибудь придумают? но Лало — нет, мой дядя, он врач, говорит — тут дохлое дело, ничем не помочь.

А Куэльяр — ну как, папа? Пока никак. Есть ответ из Парижа, мама? а из Рима? а из Германии?

Он снова стал ходить на танцы и, чтобы отделаться от своей былой славы и восстановить доверие в хороших домах, вел себя безукоризненно, ну молодой человек самого тонкого воспитания. Что бы ни было — день рождения, пикник, коктейль, он никогда не опоздает, не выпьет лишнего, придет с подарками Чабукита, это тебе, поздравляю, а цветы твоей маме, здесь ли Тересита? Танцует степенно, чинно, под стать старикам, чуть отстранившись от партнерши. Приглашал девчонок, которые скучали, — давай, пышечка, станцуем, любезности маме, поклон папе, улыбочка теткам — не угодно ли стакан сока, улыбочка родственникам — ну глоточек! Вовремя комплимент — какое у вас дивное ожерелье, как блестит камень на этом кольце, и разговор к месту — а вы были на последних скачках, сеньор? кто же сорвал главную ставку? И приятная лесть — вы, сеньора, истинная креолка, сколько грации, достоинства, научите меня этому повороту, дон Хоакин, мне бы танцевать, как вы!

О чем бы мы ни разговаривали (в парке, в "Cream Rica", на улице), стоило подойти Тересите, наш Куэльяр сразу делался другим. Он для нее старается, фасонит, хочет показать себя в лучшем виде, вот, мол, какой я умный, образованный, говорили мы. А Фитюлька что-то плел туманное о религии (может ли все-таки погибнуть Господь Бог, если Он бессмертный), о политике (Гитлер не был таким уж безумцем, как пишут, раз он за короткое время превратил Германию в высокоразвитую страну), о спиритизме (ничего это не ерунда, а научно установленный факт! В одном французском университете есть такие медиумы, которые способны не только вызывать души умерших, но даже, представьте, их фотографировать. Он своими глазами видел это в очень серьезной книге. Если Тересите интересно, у нее будет эта книга), о своих планах насчет поступления в Католический университет. И Тересита с кокетливой улыбочкой — о-о, как замечательно! кем же он станет? — белые ручки прямо перед его носом, — адвокатом? — пальчики пухлые, с длинными ногтями, — фу, подумаешь! — покрытые телесным лаком, — на лице гримаска. А Куэльяр — нет, он не станет каким-то крючкотвором или трепачом, ему надо попасть в Torre Tagle, стать дипломатом. Тересита в восторге — ручки, глазки, хлопает ресницами… А он — да, да! его отец в дружбе с министром, и разговор уже был. Значит, дипломат, — губки улыбаются, — ах, какая прелесть! И он, млея, — конечно, ведь дипломаты, они столько путешествуют. И она — о-о, без конца, да к тому же у них то приемы, то праздники!

Любовь делает чудеса, говорила Пуси, какой стал кавалер, какой обходительный. И Японочка — слишком странная у них любовь. Если он так присох к Тере, зачем тянет, пора действовать. И Чабука — в том-то и суть, два месяца ходит за ней по пятам, а толку? И ребята меж собой: знают или притворяются? Зато перед девчонками защищали его, как могли: тише едешь дальше будешь. Это он от гордости, говорил Чижик, не хочет рисковать, пока не увидит, что она согласна. Какой тут риск, говорила Фина, конечно, она согласна быть его девушкой. Тересита ему такие глазки строит, умрешь! Японочка — так и стреляет этими глазками и все с улыбочкой: ты прекрасно катаешься на коньках, какой у тебя красивый пуловер, какой пушистый, мы с тобой проедем в паре, ладно?

Вот то-то и оно, говорил Маньуко, таким куклам, вроде Тереситы, доверять нельзя: она сегодня — да, а завтра — нет! И Фина с Пуси: ничего подобного, неправда, они сами спрашивали ее, и она дала понять, что — да. А Чабука — о чем речь? с кем ходит Тересита везде и всюду? с ним, с кем всегда танцует? с кем сидит в кино? Дураку ясно, что она влюблена в него по уши! И Японочка — а если ей надоест ждать, пока он наберется смелости? надо ему подсказать, мол, не тяни, действуй, мы тебе создадим условия, устроим танцы в субботу у меня, или у Чабуки, или у Фины, какая разница… ну и придумаем, как их оставить вдвоем. И ребята в бильярдной: дурочки, ничего не понимают, а вдруг понимают и просто прикидываются…

Так дальше нельзя, сказал однажды Лало, наш Фитюлька может свихнуться, умереть от любви или не знаю что, надо что-то делать. Ребята: правильно, только что? И Маньуко — давайте проверим, влюблена в него Тере или просто так играет.

Они пришли к ней домой, стали расспрашивать, как, мол, и что, а она (не на ту напали!) притворилась дурочкой и всех четырех обставила, честное слово. Куэльяр? — уселась на балконе, — но вы же не зовете его по имени, и у него такое противное прозвище! — тихонько качается в кресле-качалке, ножки выставила, — он в меня влюблен? — неплохие ножки, — а откуда вы знаете? И Большой — брось, это всем известно: и тебе, и нашим девушкам, и всему Мирафлоресу. А она глазками хлоп-хлоп, носик морщит. Неужели? — глядит на них, точно они с луны свалились, мол, впервые слышу. И Маньуко — хватит, Тере, давай на честность, разве не видишь, что с ним делается? А она — ай, ай, ай! Хлоп глазками, ручки в стороны, зубки, туфельки. Сидит этакая птичка, мол, смотреть — смотрите, а поймать — нет…

Пусть все так, но ведь это просто по-дружески, и если на то пошло, хорошенькая, пальчики, ноготки, голосок, — они ее убивают, ведь Куэльяр ей ничего такого не говорил, ничего. И ребята: ну это сказки, что-то же говорил, комплименты, допустим. Нет, клянусь, может, в своем саду ямку вырыл и туда все нужные слова прячет, — кудряшки, шейка, ушки, — вот хотите верьте, хотите нет, а мне — ничего. И Чижик — разве она не понимает, что Куэльяр ходит за ней хвостом. И Тересита: да, допустим, но как приятель, как друг, ай, ай, ай — туфелькой стук, стук, ручки в кулачки, грудки торчком, талия рюмочкой, бестия, дурит нас, и все. Мы так, мы эдак, закидываем удочку — что ж, он тебя и за руку ни разу не взял? — Нет. Даже не притронулся? — Нет. (Ну погоди, мы тебя дожмем!) И в любви не объяснился? Нет. (Ладно, пойдем в обход!) Куэльяр вообще парень робкий, сказал Лало, но смотри, очень скоро он осмелеет, а вот что ты — это никому не известно. Что неизвестно? — на лбу морщинка, — они прямо ее убивают, — щечки с ямочками, реснички, бровки дугой. Да о ком они? Все еще о Куэльяре? И Маньуко здравствуйте, о ком еще, он-то ей нравится?! Ну этого она пока не знает.

И Большой — не крути, нравится, и еще как, ты ему такие авансики делала, будь здоров. А Тересита — ничего подобного, да и случая не было, и вряд ли будет. А они: был, был, и не раз. И Лало — он же интересный парень, правда? А она — кто, Куэльяр? — локотки, коленочки круглые, — да, пожалуй. И мы — ну вот видишь, видишь, значит, нравится! А Тересита — она этого не говорила, зря они так стараются, ой, посмотрите, какая бабочка прилетела, она там, в саду, там, где герани, а может, и не бабочка! — вскочила на ножки, пальчиком тыкает, каблучки беленькие. И почему у него такое странное прозвище? Почему они такие грубияны? Почему не придумали что-нибудь интересное, ну, скажем, Тарзан, Боби? А мы — значит, тебе не безразлично, значит, задело, стало быть, ты к нему неравнодушна. А Тересита — да его просто жаль, подумать — с таким прозвищем. Значит, она его любит? Люблю? Ну немножко, — глазки, мешочек, — только как друга.

Тересита притворяется, что нет, а на самом деле — да, без вопроса. Так мы и решили… Шустрику надо действовать, но с какого боку к нему подъехать, вот в чем загвоздка!

А Куэльяр все ни с места — ходит следом за Тере Аррарте, глаз не отрывает, так и ждет, чем бы ей угодить. Мирафлорские ребята, те, кто еще не знал, начали посмеиваться: тюфяк, грелка постельная, собачонка, а девчонки пели ему вслед: "Ой, когда же наконец", допекали беднягу. Однажды вечером мы, как условились, поехали в кинотеатр "Ущелье", а по дороге — слушай, Фитюля, махнем лучше на твоем "фордике" на "Подкову", и он — о'кей! Они там закажут пива и в футбол сыграют, у него не машина, а зверь, враз домчит. Мы неслись, только шины скрипели на поворотах, а на набережной нас, само собой, остановил полицейский, неужели больше ста, сеньор, "ах, милый, забудь все навсегда, не надо больше зла". Он потребовал предъявить права, и Куэльяр дал ему две бумажки. Друг, выпейте рюмочку за наше здоровье… "Ах, милый, забудь все навсегда, не надо больше зла".

Они вмиг доехали до "Подковы" и сразу — в ресторан "Националь", народу полно, одни чоло, но вот та уачита недурна, н-да, и танцуют здесь отлично. Куэльяр сыпал шуточками направо-налево, веселый, а мы, даже после двух "хрусталей", не смели и заикнуться. И после четырех тоже. После шестой Лало, набравшись духу, — я тебе друг, Фитюля? а он смеется — уже нализался, да? И Маньуко — мы все тебя любим, старик, и Куэльяр — ишь, какие нежности телячьи, что-то больно скоро, и Маньуко — мы хотим поговорить с тобой, шустрик, и дать тебе один совет. Куэльяр в лице изменился, побледнел и залпом выпил весь стакан. До чего забавная парочка, вон та, а, ребята? Он такой хлюпик, а она — ничего, лапка. А Маньуко — не будем ходить вокруг да около, старик! ты влюблен в Тереситу или как? Куэльяр закашлялся, начал чихать. А Лало — Фитя, скажи как оно есть, без дальних слов, да или нет. Куэльяр рассмеялся, но тут же сник, дрогнул и тихо-тихо, почти неслышно — ддд-а, влюбился, ребята, оо-чень. Еще два "хрусталя", и Куэльяр снова — не знаю, чч-то мм-не делать, а Большой — как что? И Куэльяр — как быть, Чижик, ну как? А Чижик — да брось, Фитюль, делай, как все, сначала спроси, любит она тебя, Тересита, уверен, скажет — да. А дальше, Маньуко, дальше? Допустим, скажет, что хочет быть моей девушкой, невестой что ли, а потом? Потом оставь на потом, сказал Лало, а сейчас не тяни резину, объяснись в любви, может, тебя еще вылечат, и Куэльяр почти шепотом — Большой, дружище, а вдруг Тересита знает, вдруг ей рассказали? И мы все наперебой: ничего она не знает, мы с ней говорили по душам, Тере в тебя влюблена по уши. К нему сразу вернулся голос — влюблена в меня? Да в кого же! Может, правда меня вылечат? Конечно, какой разговор, только решись уже, кончай себя травить, кончай, а то загнешься. И Лало — с Тереситой все о'кей, стало быть, у нашего Куэльяра будет наконец своя девушка. И Куэльяр вздох, ну а потом что, потом? И Большой — потом как у всех. И Маньуко — для начала берешь ее за ручку, а Чижик — поцелуйчики, разок-другой, и Лало — ну, потрогаешь где надо.

А Куэльяр — и потом? чуть слышно — потом? А ребята — что значит "потом"? Ну да, потом, когда они станут взрослыми, когда надо жениться, ну как тебе, Лало, и тебе, Чижик, и тебе, Маньуко? А Лало — здрасьте, нашел о чем сейчас думать, да и вообще все это ерунда. Придет время, ты от нее отделаешься, найдешь к чему прицепиться, и — разбежались… А Куэльяр, нехотя, пряча смущение, — это ему совсем не надо, потому что она… Тересита нравится ему очень, ну очень. И чуть погодя, позади уже десять "хрусталей" ребята, вы — молотки, я за нее возьмусь, похожу сколько надо, а потом привет, брошу!

Но шла неделя за неделей — и ничего. Ну когда же, Фитюлька? А он завтра. И завтра небось не решишься? Завтра, клянусь. Таким затравленным, убитым мы его не видели никогда, ни раньше, ни потом. А девчонки наши, стервозы, пели ему вслед модное болеро: "Быть может, я скажу, быть может никогда!"

***

Вот тут и началось у Куэльяра что-то вроде припадков. Ни с того ни с сего возьмет и бросит кий на пол (чего тянешь, шустрик?). Ни с того ни с сего начнет бить в бильярдной бутылки, швыряться окурками, задирать всех подряд. А потом вдруг в слезы — вот завтра, клянусь матерью, скажу ей все или подохну. А то возьмет и убежит из кино ("дни уходят, ты горюешь понапрасну…") и несется затем, как безумный, по улице Ларко, а мы — за ним. Отстаньте, мне хочется побыть одному. Ребята — да ты что, Фитюлька, нечего робеть, уже время, решись, "быть может, я скажу, быть может никогда"…

А то засядет в "Часки" и набирается до чертиков. Как я себе противен, Лалик, как мне тяжело, Чиж, убить бы кого, что ли! Мы его чуть не волоком доставляли домой. Ну решись, Фитюль, решись наконец! А наши девочки, вот заразы, житья ему не давали: "и той, что всех дороже, смелее, ну ты что же!" Плохо, говорили мы, пропадет он, пьянью станет, забулдыгой, бандитом…

Так прошла зима, настало другое лето, и вместе с солнышком, с теплыми днями в Мирафлоресе появился Качито Арнилья. Он учился на архитектурном факультете, водил собственный "понтиак" и отлично плавал. Этот Качито сразу причалил к нашей компании. Мы поначалу — в штыки, и девочки — тоже, что тебе надо, кто тебя звал-то? Но Тересита за него горой — перестаньте! — блузочка беленькая, — нечего приставать к нему! — юбочка в складочку, — пусть сядет со мной, я его пригласила, — матросская шапочка, blue jeans.

И ребята — старик, ты что — ослеп? А Куэльяр — нет, он все видит. И они — дурак, Качито за ней мажет, он ее уведет, будешь спать — тебе крышка! А Куэльяр — подумаешь, пусть уводит! Разве его это не трогает? А Куэльяр чего ему, сс-ообственно, пп-еереживать? — Разве он ее не любит? — А Куэльяр — зз-а чч-то ее, сс-сс-обственно, любить?

Качито "сделал" Тереситу в конце января, и она стала его постоянной девушкой. Бедный Фитюлька, говорили мы, надо же, как все вышло! И только из-за нее, из-за этой гребаной вертушки, из-за этой фифы бессовестной. Ну и подложила ему подлянку! Но девочки в ее защиту: правильно сделала, он сам виноват. И Чабука — до каких пор ей терпеть? И Японочка — это с его стороны подло, она не виновата. Сколько времени извела на него, ужас! Все сроки вышли. И Пуси — Качито, он очень симпатичный! И Фина — очень интересный и вообще хороший, все при нем! А Чабука — ваш Куэльяр — тряпка. И тут Японочка — рохля, не мужчина!

***

Вот тогда Фитюля Куэльяр снова взялся за старое. Ну и ну, говорил Лало, значит, правда, что он полез в волны на Святой неделе? И Чижик — волны? волняги метров в пять, а то и все десять! И Большой — грохот, такого не бывало, все раздевалки залило. А Чабука — даже набережную так окатывало, что все машины мокрые… В море никого, кроме Фитюльки!

Небось хотел покрасоваться, доказать свое этой Тере Аррарте? Конечно! Назло делал, чтобы досадить ее милому? Ну да, мол, смотри, что я могу, а у тебя кишка слаба, зря хвастаешься, что настоящий пловец! Стоит, мол, и ежится не хуже девок да этой мелкоты. Смотри, Тере, какого парня ты потеряла!

И почему это на Святую неделю море всегда бушует? — говорила Фина. А Японочка — оно злится на евреев, которые распяли Христа. И Большой — разве его евреи убили, он всегда считал, что римляне! Вот дурачок!

Мы сидели на парапете, — Фина — девочки в купальниках, — Большой, свесив ноги, — Маньуко, — и нас обдавало брызгами, — Японочка, — от волн, которые опрокидывались у самого берега, — Чабука, — вода была страшно холодная — Пуси, — и грязная, черная, — Чижик, — а пена бурая, — Тересита с травой, водорослями и всякой дрянью — и Качито Арнилья.

И вдруг, т-сс, посмотрите, вон наш Куэльяр прикатил. Ну что, Тересита, подойдет или прикинется, что не заметил? Куэльяр поставил свой "форд" напротив джаз-клуба, спустился на пляж, вошел в раздевалку "Ласточек" и вышел оттуда в плавках. Новенькие, — заметил Чижик, — желтые, по-моему, американские, а Большой — разыграл как по нотам, лишь бы на него внимание обратили. Обмотал шею полотенцем и очки от солнца самые модерновые, видел бы ты, Лало! Куэльяр оглянулся с усмешкой на оробевших купальщиков, которые вжались в парапет, глянул на эти грозные волны, что взбучивали весь песок, и, махнув нам рукой, двинулся в нашу сторону. Привет, Куэльяр! Видал, что творится? Привет, привет, в глазах вопрос: о чем вы? Сейчас лучше сходить в бассейн яхт-клуба, правда, Куэльяр? А почему, собственно? Взгляд недоуменный, мол, не понимаю, а потом насмешливый, догадался — из-за этих волн, что ли? Да бросьте, нашли предлог! Что это с вами? (Ха-ха, строит из себя супер-пупера, а у самого поджилки трясутся, — смеялась Пуси.) Море сегодня — лучше не придумать. И Тересита хлоп глазками — он это серьезно? Еще бы, на таких волнах кататься и кататься! А он не шутит? — ручки, ротик. И Качито — неужели он рискнет съехать с такой волны? Конечно, может, плашмя, а может, и матрасик прихватит, не верите? зря смеетесь! или от страха? А Тересита — неужели ему ни капельки не страшно? Нет… Значит, он пойдет купаться? — ахи-охи. Само собой!

Они видели, как он снял с шеи полотенце, как взглянул на Тереситу Аррарте (Она хоть покраснела, смутилась? — спрашивал потом Лало. И Большой очень ей нужно краснеть. А Качито? — Да тот сразу слинял), как сбежал по ступенькам набережной и, сделав сальто, прыгнул в воду. В один миг Куэльяр проскочил первые десять метров и очутился в кипящем водовороте пены. Он подныривал под катившиеся навстречу волны, выбирался на поверхность, снова нырял и снова плыл вперед. На кого он похож? На рыбу, на дельфина? Да где же он? Вон, вон там, — ручки, вскрики, ахи, — да не там, а там! Мы видели, как Фитюлька уплывал все дальше и дальше от берега, превращаясь в еле заметное пятнышко, и как наконец добрался туда, где громоздились высоченные водяные холмы.

Ой, Лало, не представляешь, какие страшенные, дыбились чуть не до неба и никак не рухнут. (Ахи, ручки, глазки, — где он, вон та светлая точечка?) Ну, нервы, ничего не скажешь! А его то несет вперед, то отбрасывает назад, то закроет пеной, то снова протащит вперед. Знаете, на кого он похож? На бумажный кораблик, нет, на морскую птицу…

Чтобы лучше видеть, Тереса встала на парапет, а за ней все — Чабука, Чижик, даже Большой. Чего он ждет? Почему медлит? И вот наконец началось самое главное. Он повернул голову к берегу, наверное, поискал нас глазами и махнул рукой, и мы в ответ тоже — пока, пока, дружище.

Вздыбился один вал, за ним другой, а когда стал громоздиться третий, они увидели, вернее догадались, как он вытянул руку, чтобы найти нужное положение, как весь напрягся и начал работать ногами. И потом, распластав руки, взлетел на самый гребень (Ну, сколько метров, восемь? — расспрашивал потом Лало. Больше. Как до этой крыши? Больше. Как Ниагарский водопад, что ли? Больше, еще больше) — и вместе со срезанным гребнем тут же исчез под рухнувшей водяной горой. (Где он, где он?) И вот он вновь на верхушке огромной волны, которая мчала его вперед, рокоча самолетом, отбрасывая клочья пены (это же он, он!) и постепенно угасая. Теперь все отчетливо увидели Куэльяра, который как ни в чем не бывало лежал на этой волне, весь обмотанный водорослями. Сколько он пробыл под водой, ну и легкие! А Куэльяр спокойно поднялся с песка и направился к нам. Вот это класс! Он хоть и устал зверски, но все-таки утер нос кому надо. Не каждому такое под силу, Лало!

С тех пор наш Куэльяр взялся за старое. В середине года, вскоре после Дня Нации, Куэльяр начал работать на заводе своего отца. Ну теперь образумится, говорили они, человеком станет. Но какое там? Все наоборот. Куэльяр уходил с работы в шесть, в семь был в Мирафлоресе, а в полвосьмого сидел в "Часки" и, упершись локтями о стойку, накачивался пивом (Один "хрусталь", детка, и один "капитан"), ожидая каких-нибудь знакомых ребят, чтобы сыграть в качо. Там, среди пепельниц с вмятыми окурками, среди жулья, шулеров, среди запотевших бутылок с пивом, он убивал все вечера, а остаток ночи проводил в каком-нибудь второразрядном кабаре, разглядывая артисточек шоу, а когда не было денег, напивался в какой-нибудь забегаловке и оставлял там в залог то "паркер", то часы "Омега", то золотые запонки… По утрам его нередко видели с подбитым глазом, в ссадинах, с перевязанной рукой…

Он совсем того, говорили мы, путается со всякой шпаной, с педиками, черт-те с кем, а девочки — Господи, как жаль его родителей! Но субботы Куэльяр проводил с нами. Приходил после завтрака, и если нам не хотелось ехать на ипподром или на стадион, то закатывались к Чижику, к Маньуко и там до самого обеда играли в покер. Потом все расходились по домам, принимали душ, наводили глянец, и Куэльяр заезжал за нами, но уже не на "форде", а на первоклассном "неше" (отец отвалил мне ко дню рождения, представляете!)

Сынок, тебе уже двадцать один, значит, можешь выбирать президента, а мать — сердечко, не езди так быстро, не дай Бог убьешься! На углу в нашем подвальчике мы обычно пропускали по рюмочке, — рванем в "Китайский ресторан"? — начинали спорить, — нет, лучше на улицу Капона! — травили анекдоты, — а может, в бар "Под мостом", там такой антикучо, пальчики оближешь! — Фитюлька по части анекдотов был чемпион, — махнем в пиццерию — а знаете вот этот, про лягушку и генерала? А вот этот, "что отрезать, то не брить"?

После обеда, подогретые вином и анекдотами, они отправлялись по своим излюбленным маршрутам, иногда оседали в "Embassy" или "Ambasader", где смотрели первое отделение музыкального шоу. И, как правило, закруглялись на авениде Грау у Нанеты.

А-а! Добро пожаловать, мирафлоринцы (нас здесь знали)! Привет, ребята, привет, Фитюля (знали по именам и прозвищам), как жизнь? Птички — фырк, фырк, и мы вслед за ними. А он — спасибо, хорошо. Иногда Куэльяр злился, скандалил, уходил, хлопнув дверью, — ноги моей здесь не будет! Но чаще смеялся, вроде подыгрывал им. А потом танцевал или усаживался с кружкой пива возле музыкального автомата, заводил тары-бары с Нанетой, ждал нас, ну а мы разбирали "птичек", поднимались с ними в комнаты, а потом возвращались в салон. Что-то ты быстро, Чижик, говорил он, или — у тебя, Лало, не на том месте волосы растут, — я в замочную скважину видел. В одну из суббот, когда все вернулись в салон, Куэльяра уже не было, и Нанета — он вдруг вскочил со стула, расплатился за пиво и вылетел, не простившись. Они увидели его в машине: уперся головой в руль и весь дрожит. Что с тобой, старик? Да он плачет! Кто-нибудь его оскорбил? Кто, скажи? Они врежут кому надо! Может, тебя эти телки обидели? И Маньуко — плюнь и разотри, Фитюля, нечего реветь.

Куэльяр навалился на руль, в глаза не смотрит, голос неживой, — нет, никто его не обижал, — плачет навзрыд, — пусть только попробуют! — утирает слезы платком. Ну будет тебе, дружище! В чем дело? Может, перебрал? Нет. Может, где болит? Да нет!

Они его хлопали по плечу: ну брось, брось, успокойся. Утешали — ну чего ты, в самом деле? Ну Фитя, шустрик, кончай!

Мы еще посмеемся, давай прокати нас на своем роскошном "неше". Да и чего тут торчать? Поехали напоследок в "Турбильон", захватим второе отделение шоу, давай, Фитюлькин, жми!

Куэльяр в конце концов успокоился, и, когда мы выехали на проспект Двадцать Восьмого Июля, он уже смеялся, — эх, старик, что это тебя развезло, скажи хоть нам, в чем дело? А он — черт его знает, такая тоска взяла, что не знаю. И они — ну с чего, ведь у него жизнь — персик в сиропе. А он — ну мало ли что бывает в жизни, и Маньуко — в чем дело-то, и Куэльяр — ну, например, люди о Боге забывают, и Лало — к чему это ты, а Большой — хочешь сказать, что все люди — грешники, и он — ну да, да, и вообще вся эта жизнь — тьфу. И Чижик — ладно тебе, жизнь — это жизнь. А он — не трепись, человек, он вкалывает день за днем, ворочает или, наоборот, на других ездит, шикует, а потом вдруг раз — и старость, а там чего? там смерть. В общем, полная хреновина! И об этом он думал у Нанеты? Об этом беседовал с "птичками"? Да, да! Из-за этого и ревел? Да. И еще потому, что ему жаль всех убогих слепых, хромых, нищих, которые просят милостыню, и вот эту мелкоту жалко, что торгует газетами (дурак я, правда?), и этих чоло, которые чистят им, богатеньким, ботинки на площади Сан-Мартина (глупо, чего там!), а мы конечно глупо, конечно, дурачок. Значит, все прошло? Спрашиваешь! Значит, забыто? Ну да, да! Улыбнись, а то не поверим! Ха-ха-ха! Жми Фитюлек, а то не успеем, пропустим второе отделение. Кто хоть знает, будет или нет сегодня мулаточка? Будет. Как ее зовут? Ана. А что Куэльяр знает про нее? Опытная штучка! Ну, Фитя, раз все прошло — улыбайся! И он — ха-ха-ха-а!

***

К тому времени, когда Лало женился на Чабуке, а Маньуко и Чижик получили дипломы инженеров, у Куэльяра на счету уже было много аварий, и его "вольво" носился по улицам покореженный, с вмятинами, поцарапанный спереди и сзади. Так нельзя, сердечко, ты разобьешься, и отец — всему есть предел, мой друг, пора образумиться. Если хоть раз повторится что-либо подобное, он больше не даст ни одного сентаво, пора взяться за ум, опомниться, пожалей хоть мать, пойми, у нас уже вся душа изболелась… И мы — ты же взрослый человек, Фитюля, зачем тебе эти сопляки?

Завел вдруг дружбу с шантрапой. Все вечера резался в карты с хануриками из "Часки" или "Д'Онофрио", пил в "Гаити" с какой-то шушерой, с кем попало! Когда же ты работаешь? Или работа — один треп? А днем, разодетый в стиле Джеймса Дина — синие в обтяжку джинсы, белые мокасины, цветастая рубашка, концами завязанная на пупе, золотая цепочка на груди, поросшей светлым пушком, — таскался по улицам Мирафлореса, играл в волчок с кокаколами, в пелоту с мальцами, покупал губные гармошки…

Его огромный "вольво" всегда был забит мальцами лет четырнадцати-пятнадцати, а то и моложе. По воскресеньям он приходил в "Вайкики" (папа, я хочу быть членом этого клуба, гавайские плоты — отличная вещь, чтобы не полнеть, да и они, старики, могут в хорошую погоду пообедать в ресторане прямо над морем) со всей оравой этих сопляков, посмотрите, полюбуйтесь, вот смеху-то, нашел себе компашку!

Куэльяр учил их водить "вольво", лихо разворачивал на двух колесах, проезжая по набережной, и ребята заходились от восторга. Он возил их на стадион, на корриды, на бега, бокс, на водное поло, на самбо. Ясно — стал педиком, говорили мы. А что удивляться, какой у него выход, но вот так, на людях, не надо бы… Над Куэльяром теперь все смеются, на него оглядываются, пальцем тычут. И Большой — а вам важно, что там говорят всякие трепачи? И Маньуко — ему проходу не дают, а Лало — если увидят, что мы с ним встречаемся… и Чижик — и тебя примут за педика, что ли?

На какое-то время Куэльяр вдруг снова увлекся спортом. И они — ему лишь бы себя показать. Мол, Фитюль Куэльяр — настоящий гонщик, почище чем пловец. Он участвовал в спортивном пробеге Атоконго и пришел третьим. Даже в "Хронике" и в "Комерсио" поместили фотографии, где видно, как он поздравляет победителя Арнальдо Альварадо. Я, конечно, против него слабак, сказал Куэльяр. А сколько было шума после того, как Фитюлька устроил гонки с Кике Ганосой! По условиям пари, они должны были проехать ранним утром на своих машинах от площади Сан-Мартин до парка Саласара. Фитюль — против движения, а Кике — нормально. Полицейский патруль пустился вдогонку за Куэльяром от улицы Хавьера Прадо и настиг его только на авениде Второго Мая, вот на какой скорости летел! Целый день Куэльяра продержали в полицейском комиссариате. Ну все, теперь притихнет, поумнеет. Но не прошло и двух недель, как пожалуйста — поехал с черной повязкой на глазах, и руки привязал к рулю, по авениде Ангамос, ну и, конечно, попал в аварию.

Второй раз авария произошла, когда мы устроили мальчишник перед свадьбой Лало. Хватит, кончай дурить, говорит Чижик, останови машину, нам эти игры ни к чему, понял? Они хотели вылезти из машины, а он — ноль внимания. Да вы что, другу не доверяете? Такие, понимаешь, мужики, а страху — полные штаны! Сейчас я вас по мокрому асфальту, да на повороте, ля-ля… Он был прямо не в себе, и никакие уговоры не действовали. Куэльяр, старик, ты в уме? вези нас домой, понял? У Лало завтра свадьба, за каким дьяволом ему с жизнью расставаться, опомнись, не лезь на тротуар, куда летишь на красный, совсем обалдел, тормози на перекрестках! На улице Альканфорес он врезался в такси. С Лало — ничего, обошлось, Маньуко и Большой чуть не месяц ходили с опухшими лицами, а сам Куэльяр переломал себе три ребра. Они поругались, но недели через две он позвонил и позвал их в бар. Помириться помирились, но с тех пор у них с Куэльяром все разладилось, не было того, что раньше…

Виделись с ним очень редко, и когда Маньуко женился, он сообщил Куэльяру о своем бракосочетании открыткой, а пригласить — нет. И Куэльяр, конечно, не пришел на мальчишник. К тому времени, когда Чижик вернулся из Соединенных Штатов уже с женой — хорошенькой американочкой и двумя детьми, которые еле-еле лопотали по-испански, Куэльяр был в горах, в Тинго-Мария, шел слух, что он работает на кофейных плантациях у отца. И когда приезжал в Лиму, а мы, случаем, встречались с ним на улице, то говорили наспех, так, два-три слова — привет, Большой, как жизнь, Фитюля, ничего, ну бывай, привет, чао. А вернувшись вдруг в Мирафлорес, вытворял такое, что вспомнить страшно. Ну а вскоре уехал на север и там разбился насмерть. Как? Где? Да на том страшном повороте на шоссе Пасамайо! Бедняга, говорили они на похоронах, настрадался, жизни был не рад, ясно, что сам себе искал смерти, — и вот такой конец!

Мы уже стали вполне солидными людьми: у каждого жена, машина, дети, которые, само собой, учились в колледже Шампанья или Пресвятой Марии, мы строили загородные дома кто где — в Анконе, в Сайта-Росе или на Южном взморье, мы потихоньку толстели, прятали брюшко, рыхлели телом, ежились от колик после еды или вина, приучались к очкам для чтения, разглядывали свои первые седины, темные пятнышки на коже и первые морщинки, первые морщины.