Такой подругой Зины по институту могла быть только Маша Игнатенко — когда-то они действительно были очень близки.

Маша… Милая подруга Машка! На первом курсе они были не разлей вода. Но потом их пути разошлись. Зина стала специализироваться в педиатрии, а Маша после окончания института стала терапевтом. Крестовская осталась на кафедре при институте, а Игнатенко получила назначение в Севастополь, в какую-то больницу для военных моряков, уехала туда да так там и осталась.

Это было все, что Зина знала о жизни бывшей подруги. Разойдясь на старших курсах, они не писали друг другу. И вот теперь Маша появилась. Зачем?

Зина задумалась. В рассказе тети Вали ее сильно насторожила одна вещь. По описанию действительно выходило, что это Маша. Других близких подруг в институте у Зины не было. Но… Грустное лицо?

Маша была удивительно жизнерадостным человеком! Она просто сияла доброжелательностью к людям. Сколько Зина ее помнила, Маша никогда не была в плохом настроении. Улыбка не покидала ее лица. Чтобы ни произошло в ее жизни, Маша никогда не теряла жизнерадостности и оптимизма. Зину в свое время это очень сильно раздражало, сама она не умела так относиться к проблемам.

И вот теперь — грустное лицо! Значит, у Маши что-то случилось, и это было серьезно. Возможно, она пришла к ней за помощью и, не застав, ушла. Но куда?

Зина заметалась по комнате, она не могла не думать об этом. Где же искать теперь Машу?

Внезапно ее осенила одна догадка, и она выскочила из дома. Ноги сами понесли ее к телефонной будке-автомату на углу. Несмотря на поздний час, Зина решилась позвонить на работу, в Еврейскую больницу, своему другу Саше Цимарису — однокурснику, из той самой группы, в которой учились и они с Машей. Крестовская сохранила с ним хорошие отношения, и они перезванивалась время от времени. В отличие от Зины Цимарис был человеком очень общительным, поддерживал связи со многими. Возможно, он что-то знал о судьбе Маши?

Зине повезло — Саша был на дежурстве в больнице.

После пары общих фраз она спросила напрямик:

— Ты знаешь, что Маша Игнатенко в городе? Она приехала в Одессу.

— Приехала в Одессу? — удивился Цимарис. — Что ей здесь делать, особенно сейчас?

— Не поняла, — насторожилась Зина. — А почему она не может приехать?

— Так она же замуж собирается! Свадьба назначена на 1 марта, — хмыкнул Саша. — Что ей делать в Одессе 6 февраля?

— В смысле замуж? — Зину кольнуло неприятное чувство: оказывается, ее подруга даже не поставила ее в известность об изменениях в своей жизни.

— Ну да, за военного моряка. Он служит в Севастополе. Я точно знаю — один мой приятель был по делам в Крыму и там с Машкой виделся. Я еще попросил передать ей привет, — охотно сообщил Цимарис.

— Это точно, что она собирается замуж? — настаивала Зина. Приезд подруги перед свадьбой выглядел совсем странно. А может, она приехала пригласить ее на свадьбу? Это могло бы объяснить ее визит — если бы не грустное лицо. И потом, если бы речь действительно шла о приглашении, Маша оставила бы записку, пригласительный, в конце концов…

— Да уж точнее некуда! — воскликнул однокурсник. — Мой друг и жениха ее тоже видел. А откуда ты знаешь, что она в Одессе? — в свою очередь спросил он.

— Она пришла ко мне домой сегодня вечером, но не застала меня. Не оставила ни адреса, ни записки. У кого она может остановиться, как ты думаешь?

— Машка? Даже не знаю. Родственников у нее в Одессе нет, — это была правда, родом Маша была из Херсонской области, там жили ее родные, а в Одессе она поселилась в общежитии, — да и близких друзей тоже. У тебя могла остановиться! — засмеялся Саша.

— Ну гениально! — хмыкнула Зина. — Именно поэтому я и ищу ее, да?

— Ага… — протянул он, — ночное дежурство, что ж ты хочешь! Ну не знаю, могла остановиться в гостинице или снять комнату. На вокзале же ж много сдают.

— Как же мне ее найти? — вырвалось у Зины, которая вдруг почувствовала, остро ощутила, что в жизни ее подруги что-то пошло не так.

— Даже не знаю… — Саша заговорил серьезно. — Давай сделаем так. Я завтра всех наших обзвоню, пораспрашиваю. Вдруг что узнаю. А ты перезвони мне в больницу, может, что и обнаружится.

Повесив трубку, Зина долго смотрела в одну точку. Затем набрала номер общежития медицинского института. К удивлению Зины, вахтерша разговаривала с ней достаточно вежливо. Но надежды ее не оправдались — Маши там не было. Замерзнув и расстроившись, Зина вернулась домой.

В комнате кто-то был… Впервые в жизни Зина проснулась от этого странного, непонятного чувства — присутствия в комнате кого-то чужого. Лишь кожей, шестым чувством, напряжением каждого нерва она вдруг почувствовала чужое дыхание в помещении, которое сливалось с самыми обычными, привычными звуками, но, тем не менее, Зина могла бы поклясться, что оно — есть.

Ночь была совершенно спокойной. Промерзнув на улице, Зина натянула одеяло до подбородка. В голову лезли привычные мысли — о работе, о прошедшем дне. Изредка их разбавляли воспоминания о прошлом, но Зина старалась не акцентировать на них свое внимание. Ей хотелось просто раствориться в теплом забытьи — и все…

И вдруг сквозь сон Зина почувствовала странный запах — вонь «Тройного одеколона». Этот запах был знаком ей еще по моргу: время от времени санитары, вместо того, чтобы протереть руки обычным спиртом, поливали их этой дешевой гадостью, потому что спирт они успели выпить. И тогда даже в коридор нельзя было выйти. Почему-то считалось, что «Тройной одеколон» отлично перебивает все запахи. Зина не знала, так ли это на самом деле, не приходилось проверять на собственном опыте. Но вот теперь почувствовала эту вонь даже сквозь сон и с ужасом открыла глаза.

Она резко поднялась в кровати. Дрожащая ночная лампа за окном оставляла рваную тень на стене. Зине вдруг показалось, что в круг этой тени попало что-то неподвижное, сплошное и темное.

— Кто здесь? — хрипло прошептала в темноту, не рассчитывая, впрочем, на какой-то ответ.

Его и не последовало. Однако запах усилился. Теперь он заполнял всю комнату, приближался к ее кровати. Зина попыталась встать, но в этот момент чьи-то руки с силой схватили ее за плечи. Чувствуя отвратительную вонь совсем близко, Крестовская провалилась в спасительную темноту.

Утро 7 февраля, поселок Бугаз, побережье Каролино-Бугаз, недалеко от Одессы

К ночи погода испортилась. Море стало бурным. Пенные валы отсвечивали белым сквозь ночную тьму, а порывистый ветер, воя в ветках деревьев, сбивал с ног людей и поднимал тучи песка, которые, как хищные птицы, впивались острыми когтями в человеческую кожу.

Никто не спешил на берег моря. Ветер ревел вовсю, всей своей свирепостью предвещая беспощадную бурю. Несмотря на бурные валы, море казалось каменным, сплошным монолитом, единой бетонной твердью, неспособной отступить ни сантиметра назад от земли, взрываемой беспощадной яростью суровой морской стихии.

Прислушиваясь к страшным завываниям ветра, рыбаки качали головами, понимая, что к завтрашнему утру разразится страшный шторм. Еще до темноты они успели вытащить все свои лодки на берег. А те, которые вытащить было нельзя, постарались прочно закрепить, примотав цепями к сваям в пристани. Но это было ненадежной защитой — все знали, что в суровый шторм волны с силой выворачивают сваи и уносят лодки в открытое море вместе со сваями и цепями. Сила моря несоизмерима с человеческой силой, перед ней человек — всего лишь слабая смертная песчинка, которая не может противостоять вековой ярости древней стихии.

Иногда штормы разыгрывались не на шутку, бушуя по несколько дней. Тогда весь поселок, все дома, ближние к линии моря, заливало водой, подтачивая дворы и жилые постройки. Чтобы укрепить жилище и противостоять разрушению, в каждом дворе были тяжелые мешки с песком. Ими обкладывали дома, строя своеобразный буфер, способный удержать стену.

Рыбаки знали: в шторм в море нельзя выходить. Какой бы ни была рыбацкая удача, она становилась абсолютно бесполезной в бушующем очаге кипящего моря. Гибли и самые смелые, и самые удачливые, и самые храбрые — все были равны перед лицом вечности, как бы они ни сопротивлялись и как бы ни пытались покорить стихию.

Вот и оставались в своих домах рыбаки, с профессиональной точностью чувствующие приближение шторма, способного охватить все побережье.

Время ненавистной ночью шло быстро. Когда же часы пробили самое раннее утро, стало ясно, что рассвет не наступил. Белый свет не смог пробиться сквозь гряду свинцовых облаков, которые словно металлическим шлемом сковали, окружили, оградили море, такое же бурное, с пенными валами, готовое закипеть в любой момент.

К рассвету стало ясно, что шторм пока не начался. Пенные валы стали чуть менее бурными. А уже к шести утра тусклые полоски белого света упали на притихшую землю, застывшую в ожидании бури. Те, кто рискнул выйти из дома и дойти до песчаного пляжа, занялись своими делами. Всем было ясно, что погода дала небольшую передышку, и шторм разразится вечером.

А значит, еще можно успеть подготовиться к его беспощадному наступлению.

Два рыбака с трудом шли по песчаным дюнам в сторону лимана, уклоняясь от порывов ветра. В одном из них можно было узнать того, кто нашел мертвых дельфинов на пляже. Вторым был старик — местный староста, переживший гражданскую войну, бессменный глава поселка. Человек очень дипломатичный и хитрый, он умел договориться со всеми властями и бандами, чтобы местные жители не страдали, чтобы всегда беспрепятственно могли выходить в море. Он был непререкаемым авторитетом, главой местной общины, человеком, к которому испытывали настоящее уважение все местные жители.

И только большевики смогли оставить этого ценного дипломата не у дел, выбросив старика с должности местного старосты и назначив главой поселка какую-то заезжую пигалицу, комсомолку из города. Приехав в Одессу из центральной части Украины, девица никогда в жизни в глаза не видела моря и ничего не смыслила в рыбаках, и уж тем более — в рыбачьем промысле. Зато она была идейной коммунисткой, лихо продвигалась по партийной линии и была назначена в поселок на должность, ничем не умея управлять.

Но это было правилом советского строя: назначать на ответственные посты не умных и умелых людей, профессионалов своего дела, а идейных партийных работников с коммунистической идеологией, пустобрехов, как говорили в народе.

Пигалицу возненавидел весь поселок. Тем более — было за что. Ничего не понимая в местных особенностях, она только вмешивалась во все и всем мешала. А за советом и за помощью по-прежнему шли к старику, бывшему старосте, прислушиваясь только к его слову во всех важных вопросах.

— Зря ты тревогу бьешь, — сказал старик, обращаясь к рыбаку и отплевываясь песком и прикрывая глаза ладонью от ветра, — в Одессе он, помяни мое слово. В Одессу уехал. И вернется не раньше чем через год. А чего? Семьи нет, детей нет, так себе, перекати-поле. Ему и невдомек, что ты душу тут рвешь, тревогой исходишь.

— Нет, — шедший рядом рыбак покачал головой, — точно говорю — нет. Не мог Колян так уехать. Друг он мне! Не такой он человек, шоб вот так сняться и все бросить. Беда с ним, вот чувствую прямо сердцем, беда — и все. Нету его ни в какой Одессе.

Они говорили о втором рыбаке, бывшем в то страшное утро на берегу, когда нашли мертвых дельфинов. Он как-то неожиданно исчез.

И друг Коляна, партнер по рыбачьему делу — ведь лодка и сети у них были на двоих, — не находил себе места. Ну как так Колян мог исчезнуть, в никуда! Это слишком уж не вязалось с привычками, с образом жизни этих людей, суровых, но надежных, как само море.

После того, как они доложили о местных дельфинах, начался, как говорят в Одессе, гвалт. Пигалица-начальница позвала милицию. Немедленно появились важные чины из Одессы. Все сфотографировали, задокументировали, записали, опросили рыбаков. Те подписали показания. Непонятно зачем, но и с Федора, и с Коляна взяли подписки о невыезде.

Затем мертвых дельфинов увезли, а рыбаков отпустили домой. Вернее, домой ушел один, Федор, а Колян почему-то остался. Федор спешил домой, чтобы успокоить жену — она ждала второго ребенка, беременность была тяжелой, и он знал, что ей нельзя нервничать. А у Коляна не было семьи, он был холостой, поэтому и не пошел домой, а остался еще немного потереться возле городского начальства, послушать их разговоры. Он вообще был сплетник, Колян этот, да и любопытства в нем всегда было через край. Вот и решил он быть в центре событий.

К вечеру, когда жена Федора успокоилась, он решил послушать, чего Колян узнал, и пошел к нему.

Однако того дома не было, на двери висел огромный замок. А по словам старухи-соседки, которая копалась рядышком в своем огороде, она Коляна с утра не видела, сказала: как он ушел сети проверять, так больше домой не вернулся.

Федор не сильно обеспокоился — Колян мог пойти к какой-нибудь из своих баб, их у него хватало не только в поселке, но и в соседних деревнях. Но когда и утром Колян не объявился и не вернулся домой, Федор почувствовал настоящую тревогу.

Он принялся искать друга по всему селу. Заявился к вдове почтальона Семенчихе, с которой Колян крутил в последнее время. Но та его не видела уже с неделю. Ничего не знала и Катря — еще одна пассия Коляна, которая вместе с глухой матерью жила на степном хуторе, как раз по Аккерманской дороге. Тогда Федор поднял настоящую тревогу.

Бывший староста решил организовать поиски и попросил помочь нескольких местных мужиков. Те охотно согласились. В селе Коляна любили. Мужики обыскали весь поселок, заехали в соседние села — его нигде не было… И прошло целых три дня, как бесследно пропал. Когда же Федор обратился к пигалице-начальнице, та лишь раскричалась и выставила его из своего кабинета.

И вот вечером перед штормом старику кто-то из местных принес известие, что в заброшенном доме за холмом перед лиманом видели свет. Староста рассказал это Федору, и вместе они решили проверить.

Сговорились идти после шторма. Но Федор всю ночь не находил себе места, и когда к рассвету шторм так и не начался, он бросился к старосте и уговорил его пойти в тот дом, тем более, что это было единственное место, куда мужики так и не заглянули.

Этот заброшенный дом пользовался дурной славой. Его старый владелец перебрался в Одессу, где вскоре умер. После этого в доме жили разные люди. Но когда там повесился один атаман, чья банда подбиралась к Аккерману, никто больше там жить не захотел. Дом стал разрушаться и со временем оказался совсем не пригодным для жилья. Ну а местных жителей, хорошо помнивших про атамана, и калачом нельзя было подманить к этому месту.

За холмом было поспокойней. Вблизи отчетливо виднелись темные воды лимана — густые и неподвижные, как чернила. Дорога к дому заросла камышом. Собственно, сложно было назвать домом почерневший остов строения без окон и с половиной крыши.

Несмотря на погоду, вокруг стояла какая-то пугающая тишина. Староста украдкой перекрестился. А Федор крепче сжал увесистую палку, которую на всякий случай взял с собой.

Но едва они подошли ближе к покосившейся двери, как стало понятно, что пришли напрасно. Что делал бы Колян в таком месте? Здесь нельзя было ни спрятаться, ни жить. Да и с чего бы он стал прятаться?

Мужики остановились, прислушиваясь. Вдруг тишину прорезал долгий, протяжный скрип, словно скрипнула дверь в петлице. Затем — снова. И снова.

— Пойдем, надо бы глянуть, коль уж пришли, — староста решительно шагнул вперед, в дверной проем.

Они оказались в большой комнате, заваленной мусором и заставленной обломками старой мебели. Над ней сохранились остатки крыши, поэтому здесь было не так сыро.

Осторожно пошли вперед… И вдруг оба застыли, подавив крик. Тело Коляна висело, раскачиваясь под потолком. Толстая пеньковая веревка была перекинута через прочную балку, а внизу валялась отброшенная в сторону табуретка. Эта балка и издавала тот пронзительный скрип, который отчетливо был слышен снаружи.

Первым очнулся от столбняка Федор. Издав нечто вроде рычания, он бросился вперед, попытался снять тело. Староста вынул нож. Кое-как они обрезали веревку.

Кожа Коляна была ледяной на ощупь, и было понятно, что мертв он уже довольно давно. В его широко раскрытых глазах застыло выражение какого-то детского удивления. Так смотрят дети на закрытую коробку, в которой может оказаться игрушка. Это выражение глаз никак не вязалось с трагичностью его смерти.

Обняв тело Коляна, Федор зарыдал. Староста, пытаясь его успокоить, наклонился и невольно поморщился: от трупа очень сильно несло «Тройным одеколоном».

— Но почему? — рыдал Федор. — Зачем ты так, Колян? Почему?

— А ну-ка положи его, — вдруг резко произнес староста, и Федор, подчиняясь властному тону, опустил тело друга на выщербленный пол, покрытый мусором.

Старик отогнул воротник рубашки Коляна. Голова его была неестественно согнута в сторону — веревка сломала шейные позвонки. А на шее, в том месте, где она была, виднелся багровый кровоподтек, в котором запеклись капельки крови.

Староста посмотрел, что находится в карманах покойного. Никакой предсмертной записки не было и вообще там не нашлось ничего особенного — мелочь, остатки махорки, моток какой-то бечевки… Да еще стеклянный пузырек с таблетками белого цвета, где оставалось три штуки.

— У него желудок больной был, доктор в городе прописал, — пояснил Федор, не сводя глаз с лица своего мертвого друга, на котором застыло удивительно спокойное выражение.