Рыцари свастики

Ломейко Владимир Борисович

Правда ли то, что написано в этой книге? К сожалению, да. Ее главные герои живут в современной Западной Германии. Многие из них носят подлинные имена. Другие же действуют под вымышленными фамилиями. И если отдельные эпизоды не являются копией имевших место событий, то основная фабула развития отражает подлинную действительность. Каждый день приносит новые факты, свидетельствующие об активизации неонацистов и о растущем отпоре демократической общественности: Неонацизм — это не только Национал-демократическая партия, но и та среда, которая ее порождает.

Об этом и рассказывает журналист-международник Владимир Ломейко в своей книге, написанной на основе подробного изучения деятельности НДП, личных наблюдений и бесед во время поездок в Федеративную республику.

 

 

НАКАНУНЕ

 

 

В пивной Цигендорфа

За дверью с табличкой «Гешлоссене гезельшафт»  слышались приглушенные голоса. Разговаривали двое. Натренированным ухом, привыкшим в условиях редакционной сутолоки автоматически улавливать лишь важную и интересную информацию, Биркнер отметил этот факт. Ошибка исключалась: любой разговор, если его ведут двое, всегда отличается от многосторонней беседы. Участие в ней даже третьего лица меняет принципиально саму атмосферу встречи, манеру ее ведения и даже голоса партнеров. Доверительность — это не только мысли, но и тональность. Все это пронеслось в голове Биркнера лишь как едва уловимая прелюдия к выводу, который раздражал: «Какое, к черту, общество из двух человек! Да и закрытого там — одна только дверь».

Но Биркнер внутренне одернул себя, понимая, что злиться не на кого. Ему просто хотелось сейчас побыть одному. Посидеть за кружкой пива, отвлечься от дневных забот, подумать о чем-нибудь приятном. Однако в общем зале было накурено до одури, дым дешевых сигарет и крестьянских трубок ел глаза. Свободных столиков не было, а садиться рядом с кем-нибудь из постоянных клиентов пивной ему не хотелось. «Что за грубые морды, — неприязненно подумал он. — Будут буравить тебя подозрительным взглядом, пока не уйдешь. Им ведь каждый посторонний здесь кажется соглядатаем или иностранцем».

— Что прикажете?

Перед Биркнером стоял хозяин пивной. Низкого роста, кряжистый, в большом кожаном фартуке, который выпирал вперед, как старый, побитый дождем и ветром полковой барабан. Промоченный не раз пивной пеной, загрубевший в табачном дыму и обшарпанный бочками и ящиками фартук нагло топорщился. Биркнер поймал себя на мысли, что фартук на таком животе главнее самого хозяина и без него он бы себя чувствовал не так уверенно. Но, натолкнувшись на тяжелый, тупой взгляд, прервал свои исследования:

— Я бы хотел отдельный столик, но у вас, кажется, все занято…

— За отдельный столик две марки дополнительно.

И в ответ на кивок Биркнера хозяин пивной угрюмо спросил:

— Что, кроме пива?..

— Франкфуртские с картофельным салатом…

— Фрицль, столик для господина.

Живот-барабан, подталкиваемый двумя короткими ногами, медленно покатился за стойку.

Из внутреннего помещения показался рыжий детина с прыщавым носом и неведомо откуда вытащил столик. Маленький, неуклюжий, он среди крепких массивных столов и лавок выглядел как случайный постоялец. Столик неуверенно уткнулся в угол у стены в соседнее помещение и выглядел притихшим и неуместным в этой обстановке. «Бедняга», — подумал Биркнер, усаживаясь спиной к посетителям. Он поймал себя на мысли, что столик чем-то похож на него самого.

Когда людям приходится долго быть одним и они лишены обыкновенного человеческого сочувствия, временами их охватывает болезненное сострадание к самим себе. Становится так жалко себя, что слезы навертываются на глаза. Иногда, казалось бы, и причины видимой нет. Но, очевидно, эти периодические приступы тоски и жалости нужны человеку, как временное послабление, как передышка, чтобы затем вновь крепко зажать себя в кулак.

Пиво приятно освежало. Ладони ощущали привычную прохладу кружки. Это успокаивало, задавало мыслям размеренный ход. И постепенно тоскливое сочувствие к себе уступало дорогу здоровому критическому недовольству. «Черт меня занес в эту Козью деревню , — думал Биркнер. — Давно уже пора было бы вернуться в Мюнхен. Так нет же, шеф заставляет собирать материал о причинах консервативного и националистического образа мышления в маленьких городках и селениях. Ему это, видите ли, нужно для боссов в СДПГ , чтобы изучить шансы партии на выборах. И вот шляйся по сельским кабакам, изучай народные настроения. А тебе, между прочим, скоро тридцать, и жизнь не стоит на месте. Но сегодня с меня хватит. Сыт по горло и завтра же возвращаюсь…»

Впереди Биркнера приоткрылась дверь с табличкой. В нее, сжимая кожаные бока, протиснулся с пивом хозяин. В приоткрытую дверь явственно донесся суховатый, надтреснутый голос:

— Нет, нет, господин Грифе, сейчас угощаю я. Сегодня для меня великий день. Мы присутствуем с вами при рождении нового будущего. Решается судьба нашей партии… — Говоривший понизил голос. И Биркнер, напрягший слух, смог разобрать только: — Мы построим общество, воздающее в области социальной справедливости каждому — свое…

Дверь захлопнулась, и голоса погасли.

«Сколько еще у нас людей, исповедующих эту мораль! Каждому — свое! Прошлое для них — лишь неудача, невезение, злой рок, но не национальная трагедия».

— Господин Прункман, полностью разделяю вашу точку зрения. Сейчас более чем когда-либо необходимо объединение всех национальных сил… Бременские коммунальные выборы показали, что союз Немецкой партии и Немецкой имперской партии — верный путь к объединению национальной оппозиции и созданию сильной правой партии.

Резкий, энергичный голос второго собеседника выплыл из приоткрывшихся дверей вместе с возвращавшимся «барабаном»:

— …И я согласен с вами: во имя будущего Германии нужна правдивая историческая концепция. Мы должны покончить с ложью о единоличной вине немцев и восстановить…

Позитивная программа выступавшего оказалась для Биркнера неизвестной: дверь прищемила голос пророка.

«Вот тебе и захолустье, — растерянно думал Биркнер. — Здесь не только пьют пиво, но и планируют будущее Германии. Интересно, что это за типы образовали «закрытое общество»?»

Шум за спиной нарушил его мысли. Оглянувшись, Биркнер увидел, что за соседним столом спор накалился до критической точки. Пиво явно раззадорило споривших. Худой, голодный на вид человек возмущался:

— Я хочу служить фатерлянду. А мне запрещают это. У меня отнимают отечество только потому, что мы проиграли войну. Пора покончить с «охотой на ведьм». Мы патриоты, а не уголовники!

— Но, Пауль, — вмешался в спор молодой парень, сидевший рядом, — ведь во время войны на Востоке действительно убивали стариков, женщин и детей. Я сам читал…

— Заткнись! — заорал худой. — Ты еще начнешь говорить о бедных евреях. Запомни: ни один еврей не погиб в газовых камерах на немецкой земле. Эти камеры построили американцы, чтобы облить нас грязью…

— Ну ты это уже того, загибаешь, малый, — молчавший до этого старик возмущенно задвигал кружкой по столу. — Мне ты эти сказки не рассказывай. Я сам эти печи строил…

— Ах, так! — задохнулся от злобы тот, которого звали Паулем: — Вы все здесь, кажется, спелись! Жалкий еврей вам дороже немецкого солдата. Идите поставьте им памятник. Искупайте грехи. Сейчас это модно. Но ненадолго. Скоро к руководству придут настоящие немцы. Они припомнят вам ваше слюнтяйство… Роняйте ваши поганые слезы в пивные кружки. Но только без меня. Я на вас всех…

Последующая тирада была расцвечена таким местным колоритом, что в ней слово «дерьмо» было самым невинным. Дверь пивной захлопнулась за выскочившим, втолкнув в помещение порцию холодного воздуха.

На несколько минут стало тихо. Биркнер заметил, что не только он, но и другие следили за спором. И ему было интересно, последует ли комментарий.

— Да чего там, Пауль прав. Нам теперь евреев жалко больше, чем своих отцов, — отозвался в углу здоровенный парень в свитере. — Мы что же, вечно должны искупать свои грехи? Пока мы молимся, на нас, как прожорливые гусеницы, ползут гастарбайтер . Рвут кусок прямо из рук. И плакали немецкие денежки за границей. Я спрашиваю: кому это нужно? Мне? Тебе? Или ему?

— Послушай, парень. Ведь мы им платим меньше и даем худшую работу! — в запале выкрикнул Биркнер.

Все оглянулись. Стало тихо. Биркнер понял, что непростительно нарушил правила игры и наставления своего шефа: сиди помалкивай и мотай на ус.

— Папаша, кто это у тебя с поднятым воротником торчит весь вечер в пивной? Мы что же, не можем теперь посидеть спокойно за своей кружкой пива без того, чтобы чужой нос не лез в наши дела?

Парень в свитере наступал на хозяина, чувствуя поддержку остальных.

— Вот ваш счет. И мне нужен столик для работы, — буркнул Биркнеру кожаный фартук. — Фрицль!

Прыщавый нос, нагло ухмыляясь, проплыл мимо Биркнера. Тот встрепенулся и одернул пальто. Ему показалось, что у него голые коленки. Столик исчез вместе с Фрицлем. Зал смотрел на него угрюмо и враждебно. В сизом горьком дыму качались настороженные лица. Бросив на стойку пять марок, Биркнер выскочил на улицу.

К его удивлению, было не очень холодно. Только лицо обтер влажной холодной рукой февральский ветер. Но шее было тепло. Биркнер привычно поднял руку: воротник был в самом деле поднят. «Старею», — недовольно подумал он…

…Рано утром на следующий день Биркнер покидал Цигендорф. При выезде из деревни он увидел небольшую толпу у кладбища. Люди молча стояли и смотрели на могильные плиты. Биркнер вышел из машины и подошел ближе. На одной из каменных плит свежей черной краской была намалевана свастика.

 

Круги на воде

Биркнер проснулся от тупой боли в висках. Он взглянул на часы и чертыхнулся. Стрелки показывали десять минут седьмого. Он чувствовал себя разбитым и невыспавшимся. Вчера пришлось допоздна сидеть в редакции, шла его статья. Потом зашел с друзьями в ночной бар и вернулся домой в третьем часу ночи.

Он встал, налил в стакан воды, достал из стеклянной колбочки таблетку. Он уже знал, что в таких случаях не было ничего лучше «ринг-таблеттен». «Сколько раз говорил себе не пить «Кампари», — с раздражением бормотал он. После этого аперитива у него всегда болела голова. Правда, на сей раз Биркнер не был убежден, что виной тому был именно «Кампари». Ведь потом пили «Белую лошадь», «Королеву Анну», русскую водку, джин и ледяной шведский пунш с длинным названием.

Он открыл окно. Морозная свежесть заставила его поежиться. На углу улицы уже открылся газетный киоск, и Биркнер вспомнил о своей статье. Обычно он просматривал газету в редакции. Но сегодня был его материал, и ему вдруг захотелось прочесть его в газете. Надев поверх халата пальто, Биркнер вышел на улицу и направился к киоску.

— Доброе утро, фрау Мюллер. Пожалуйста, «Ди Глокке», «Ди вельт» и «Кельнер Штадт-анцейгер».

— Пожалуйста, господин Биркнер. Вы сегодня рано.

Биркнер пробормотал что-то о срочных делах и быстро зашагал домой. Жил он один, снимал меблированную комнату у фрау Людендорф, излишне полной блондинки, которой было где-то за сорок. Точный возраст ее оставался загадкой даже в дни рождения, которые она позволяла своим жильцам отмечать ежегодно и не без приношений. «Подарок — лучшее рекомендательное письмо», — изрекала в таких случаях фрау Людендорф. Помимо собственных дней рождения, у нее была еще одна слабость: она любила на вечерних «парти» подробно рассказывать о жизни и доблестях генерала Людендорфа, заранее предвкушая тот момент, когда кто-либо из непосвященных полюбопытствует: «А генерал не ваш ли родственник, фрау Людендорф?» Фрау Людендорф делала глубокий вдох. Грудь ее высоко вздымалась, как перед штурмом противника, глаза принимали задумчивое выражение. Она обводила всех чуть отсутствующим взглядом, а затем следовал глубокий выдох.

— Я была его любимицей, — говорила она…

Впрочем, Биркнер не мог на нее пожаловаться. Только при встречах с ней один на один немного робел. Вот и сейчас он несколько торопливо прошел мимо двери в ее квартиру. Каждый раз он злился на самого себя за эти предательски поспешные шаги, но поделать с собой ничего не мог.

В комнате было холодновато, и Биркнер закрыл окно. Усевшись на диван, он развернул газету. Вот она, его статья: «Призраки возвращаются!» Знакомые строчки… Биркнер был начинающим журналистом. Он работал в газете второй год. Каждый печатный материал за его подписью вызывал у него приподнятое настроение.

«…Волна национальной самовлюбленности и политического высокомерия захлестывает нас, — читал Биркнер самого себя. — Мы не хотим честно и до конца разобраться в причинах национальной трагедии 1945 года. Преодоление прошлого — для многих лишь модная фраза, не более. Их мысли, однако, и, что еще опаснее, действия гораздо больше связаны с этим прошлым, преодолевать которое они вовсе не собираются. Разве что на словах. Да и то лишь с целью усыпить бдительность истинных противников пангерманизма. Гораздо больше среди нас тех, кому льстит это великое прошлое. И, как пигмеи, гордые своим родством с чудовищем злого духа, они сладостно млеют при воспоминаниях о его бесчинствах, наводивших ужас на окружающих. Для этих ничтожеств существует лишь единственная страсть — держать в страхе других, внушать им ужас. Отчаяние и муки беззащитных для них — наслаждение. Наркотик великодержавного национализма, который уже открыто поступил у нас в продажу, рождает галлюцинации прежнего всемогущества. Мы опасно больны. И диагноз: мания величия…»

Далее в статье шел рассказ о событиях в Цигендорфе, о дискуссиях в пивной, о намалеванной свастике.

«Мы забыли собственную клятву, данную в 1945-м: это не должно повториться! Разве не мы шептали эти слова, когда ночью гибли целые города, когда наши матери тонули в затопленном фашистами берлинском метро, когда весь ужас и позор Нюрнберга пал на наши головы?

И теперь, как сорок лет назад, слово берут люди с гипертрофированным моральным самомнением: «Мы не позволим навязать нам новый Версаль!», «Мы, немцы, не нация второго сорта!» При этом самое страшное — мы вновь внимаем им. И не равнодушно, а с одобрением. Лишь редко раздается неуверенный протест. Мы даем усыпить нашу совесть зловредным наркозом. Мы не хотим ничего знать. Только бы проснуться после страшной операции, когда все будет позади, когда, избавленные от национальной неполноценности, мы вновь будем всесильными. Недовольные бесплодными усилиями, мы вновь готовы отдать себя в руки знахарей-шарлатанов. И только потому, что они нам предлагают чудодейственный эликсир бодрости: Германия превыше всего! Мы сами запустили свою болезнь. Но, как хронические алкоголики, не хотим винить себя и требуем немедленно избавить нас от порока, которому намерены предаваться и дальше…

И шарлатаны, хорошо знающие своих клиентов, уже колдуют над новыми препаратами и открывают свой гешефт. До нас доходят мрачные слухи о новом сговоре неонацистов. Отвергнутые, они не чувствуют себя отверженными. И, уловив симптомы национального недовольства, они подогревают его на коварном огне великодержавной ностальгии.

У нас уже стало плохим тоном призывать к бдительности. Эти призывы раньше вызывали у филистеров несварение желудка. Сейчас же они вызывают лишь приступ зевоты.

Но мы апеллируем к тем, кто ищет и сомневается. Нельзя молчать, когда нас всех окутывает дурман национального самомнения и предвзятости. Сейчас самое время воскликнуть: остановите ползущую опасность неонацизма!

Вальтер Биркнер».

Он даже вздрогнул, наткнувшись глазами на свою фамилию. «Все еще непривычно!» — подумал он и тут же понял, что дело не в этом. Чуть ниже его фамилии было набрано жирным петитом: «Редакция газеты считает необходимым заявить, что мысли, изложенные в вышеприведенной статье, представляют исключительно точку зрения автора и ни в коей мере не могут быть рассматриваемы как официальная позиция газеты».

Биркнер несколько раз пробежал глазами фразу, которая показалась ему вначале бессмысленной: «…считает необходимым заявить… исключительно точку зрения автора, ни в коей мере не могут…» — шевелил он губами. Что за чушь! Он же сам держал гранки в руках. И, подписав статью, сдал ее в набор. Никакого послесловия там не было. Он снова взял газету в руки. Зачем-то провел пальцем по этому месту. Но типографские знаки не исчезали. Они складывались в слова, которые больно жалили его…

Биркнер ввалился в кабинет редактора без доклада. Тот удивленно поднял брови.

— Доброе утро, шеф! — начал Биркнер хриплым голосом. — Вы сегодня очень рано. Я прошу извинить меня, но чем объяснить сегодняшнее резюме к моему материалу?

— А что вас, собственно говоря, удивляет, Биркнер? Вы высказали свою точку зрения, мы — свою…

— Да, но вчера вечером вы были согласны со мной.

— Мой молодой друг, приберегите ваш душевный пыл для объяснений с девушками. Здесь редакция газеты. Моей газеты, запомните это раз и навсегда. Каждая минута времени в этом кабинете стоит две марки десять пфеннигов. У меня сегодня хорошее настроение, Биркнер. Поэтому я позволю себе потерять на вас пять минут. Но в следующий раз я вычту из вашей зарплаты все непроизводительные затраты.

Здесь должно звучать только деловое слово. Будьте благодарны, что я напечатал ваш материал. Тем самым я взял на себя часть ваших завтрашних неприятностей. Но только часть. И не думайте, что я это сделал потому, что разделяю ваши младенческие увлечения. Просто ваша статья вызовет небольшой скандальчик и повысит наш тираж.

Но я не могу себе позволить роскошь полностью разделять ответственность за ваш левый радикализм. В отличие от вас я слишком хорошо знаю душу немецкого бюргера. А сейчас идите и приготовьтесь к первым откликам ваших читателей…

«Странно, отчего так горько во рту? Я ведь, кажется, еще ничего не ел сегодня», — растерянно думал Биркнер, отпирая дверь в свою квартиру. В гостиной его поразил беспорядок. По комнате разлетелись листы бумаги с письменного стола. Было непривычно холодно, откуда-то дуло. Только теперь он заметил, что окно было разбито. Мелкие кусочки стекла с хрустом лопались у него под ногами. На диване напротив окна лежал большой булыжник и скомканный газетный лист, в который, видимо, был завернут камень. Биркнер расправил газетную страницу. Она была выдрана из сегодняшнего номера «Глокке». Через всю страницу, на которой была напечатана его статья, шла жирная черная подпись:

«Ты еще наплачешься, красная свинья!»

 

Первые отклики

— Вальтер, ты читал отклик на свою статью в «Национ Ойропа»? — Голос в трубке был взволнован и прерывист.

Биркнер не сразу узнал своего друга Хорста Вебера.

— Нет, а что там?

— Долго пересказывать. Если хочешь, через двадцать минут встретимся в кафе «Белая роза», выпьем по чашке кофе. А я прихвачу с собой журнал.

— Договорились…

Биркнер повесил трубку, но голос Вебера все еще звучал у него в ушах. «Что бы там такое могло быть?» — рассеянно думал он. Хорста трудно вывести из себя даже сверхнеожиданным сообщением. Но на этот раз он был явно взволнован. «Национ Ойропа»? Вот откуда не ожидал! Хотя, если подумать, это не так уж неожиданно. Что, впрочем, он знает об этом журнале?

Биркнер попытался сосредоточиться. Постепенно на память приходили отдельные имена и факты, которые он слышал или читал в связи с этим названием.

Журнал «Национ Ойропа» был основан в 1951 году. И с тех пор выходил в Кобурге в одноименном издательстве. Его издателем был бывший штурмбаннфюрер СС Артур Эрхардт, широко известный своими связями с многочисленными праворадикальными группами внутри Западной Германии и фашистскими организациями за рубежом. В качестве основателей издательства «Национ Ойропа» в печати назывались бывший заместитель начальника отдела прессы «третьего рейха» Зюндерман, бывший эксперт-консультант НСДАП  в «португальской» Анголе, и проживавший в Стокгольме инженер Карлберг. Последний был известен своими пронацистскими взглядами. Биркнер вспомнил, что несколько лет назад группа Карлберга потребовала присудить Нобелевскую премию военному преступнику Рудольфу Гессу, который отбывает пожизненное заключение в Шпандау.

На улице было зябко. Биркнер поежился. Сырой, холодный ветер заставил его ускорить шаги. Кафе «Белая роза» было через квартал от редакции. Небольшое, но уютное, оно располагало для деловых встреч. Биркнер частенько забегал сюда, и его приветствовали здесь как старого знакомого. Сухой, жаркий воздух от печей электрообогрева, помещенных у входной двери, приятно обдал лицо.

В дальнем углу за столиком уже сидел Вебер. Он поднял руку, чтобы обратить на себя внимание.

— Привет, Хорст!

— Привет, старина! Кофе я уже заказал. На-ка, почитай. Любопытная реакция. — Вебер протянул ему номер журнала «Национ Ойропа».

Большими буквами через всю страницу шел заголовок: «Разве мы неофашисты?» И подпись — Карл Реннтир.

«Уже после редакционного совещания, когда номер шел в печать, мы получили статью В. Биркнера «Призраки возвращаются!». Редакция журнала не могла оставить без ответа этот глубоко оскорбительный выпад против всего, что называется национальным, и считает своим долгом дать ответ на провокационные и клеветнические выпады господина Биркнера».

Далее следовала сама статья Реннтира.

Биркнер попытался прочесть ее сразу, на одном дыхании. Его напряженный взгляд скользил по диагонали, стараясь схватить главный смысл напечатанного. Как жаждущий припадает к сосуду и, не рассчитав сил, захлебывается его содержимым, так и он, потеряв смысловую нить, должен был вернуться и начать все сначала. Но, как это бывает часто в минуты потрясений, мозг не сразу регистрировал суть явления.

«…Люди, подобные господину Биркнеру, не способны мыслить национальными категориями. Лишенные здоровой национальной гордости, они ради жалких аплодисментов слева готовы предать анафеме прошлое нашего великого фатерлянда. Они готовы втоптать в грязь доблестные подвиги нашего вермахта и вместе с ними всю нашу историю. Нам наплевать, что думают другие. Для нас существует единственный высший критерий: интересы нашего фатерлянда. Мы оправдываем все, что выгодно Германии. И клеймим позором ее отступников. Тот, кто видит в «третьем рейхе» только плохое, тот предает память наших отцов, тот оскорбляет наше прошлое, а значит и нас самих, тот не достоин носить гордое и великое имя немца».

Биркнер перевел дыхание. Он чувствовал себя разбитым и пришибленным. Где-то внутри его копошилось некое неосознанное чувство вины, как будто он, не желая того, оскорбил незнакомых людей. Но рядом уже поднималось и росло озлобление против этого кретина Реннтира, отъявленного демагога и националиста.

«Напыщенный индюк», — раздраженно подумал о нем Биркнер и стал читать дальше:

«Я верю в немецкий народ. Я счастлив с моим народом, и я страдаю вместе с ним. Я горжусь моим народом. Я зол на мой народ. Я восхищаюсь моим народом, и я стыжусь моего народа. Все вместе это делает мою любовь такой глубокой и исполненной боли…

Общественная польза выше своекорыстия! Тот, кто отрицает этот принцип только потому, что он проповедовался национал-социалистами, тот враг государства и народа.

Я выступаю за принцип руководящей роли элиты в государстве! Элита нации должна вести за собой остальную массу…

Я заявляю о своей приверженности солдатскому духу. Тот не мужчина, кто не хочет быть солдатом. Именно солдатскому сословию должна оказываться наивысшая честь. Горе тому народу, у которого кинозвезда значит больше, чем офицер!

Фатерлянд для меня не пустой звук! Фатерлянд священен как источник моего духа. Я люблю и Европу, но не хочу, чтобы в ней мой фатерлянд был посмешищем! Мне больно, что немецкие политики стыдятся назвать себя патриотами.

Я заявляю о своей принадлежности к рейху. Рейх для меня не кончается границами Федеративной республики, он простирается далеко за ее пределами, везде, где некогда селились немцы и где звучал немецкий язык.

Я утверждаю: расы существуют. Тот, кто отрицает это, за деревьями не видит леса! У меня нет расистского высокомерия. Но я против смешения рас. Что господь бог разделил, то человек не должен объединять. Принцип: «Все люди равны» — это лишь куцая полуправда. Люди различны. Любой разговор с иностранцем подтверждает это.

Опыт истории учит — демократия без фюрера как судно без руля. Исключить из политики сильную личность, значит лишить народ мужской силы. Нельзя противопоставлять демократию и фюрера, ибо идеальный фюрер всегда демократ, а идеальный демократ является фюрером.

Это мое кредо. Так думаю я, и так думают мои друзья. В таком духе я учу молодежь и верю, что тем самым я служу моему народу и моему государству. И пусть меня осыпают камнями и проклятиями, я не откажусь от моей веры. Из-за этой упрямой веры я публикую свои мысли в «Национ Ойропа». И если нужно, я готов за свою веру испить чашу с ядом. Я не скрываю своих принципов. И если кто-то укажет на меня пальцем и воскликнет: «Он сам называет себя неофашистом! Он открыто объявляет себя сторонником теории «земли и крови», он выступает в поддержку фюрерства!», тогда я не побоюсь сказать: «Если все это называется неофашизмом, значит я — неофашист!»

— Ну и демагогия! — растерянно и зло произнес Биркнер. — Что ты скажешь по этому поводу, Хорст?

— Для меня ясно одно, — твердо сказал Вебер, — этот тип, как его там… Карл Реннтир, убежденный неонацист, который разыгрывает из себя оскорбленного националиста. Весь его пафос не стоит и выеденного яйца. Но это для тех, кто давно раскусил таких субчиков. А ведь еще осталось немало «старых борцов», есть еще огромное мещанское болото, для которого такие речи словно песни сладкоголосых сирен. И кроме того, неопытная молодежь, которая сгорает от готовности к самопожертвованию. Но никто не требует от них этих жертв, и только господа реннтиры толкуют им о зове крови, о чистоте расы, о фатерлянде, в служении которым они видят высший смысл жизни.

К столику, за которым сидели Биркнер и Вебер, подошла официантка и поставила поднос с двумя чашками кофе и бутылкой красного вина.

Вебер вопросительно посмотрел на нее.

— Это вам прислал господин, сидевший вон за тем столом, — сказала она, показав рукой в противоположный угол.

Оба недоуменно посмотрели в том направлении, но столик был пуст.

— Странно, однако, — протянул Вебер и взял в руки бутылку.

На подносе лежал небольшой конверт с надписью: «Господину Биркнеру, лично».

— Смотри, Вальтер, у тебя есть не только противники, но и поклонники. Это становится забавным.

Биркнер вскрыл конверт и достал записку.

«Горячий привет от ваших читателей!» Он перевел взгляд на этикетку. «Шато ля тур дю коз».

— На пол! — заорал он и толкнул Вебера.

В зале раздался оглушительный грохот…

 

«Вы не одиноки, господин Реннтир»

— Господин Реннтир, с вами будет говорить инспектор министерства по делам культов господин Грюне. — Голос секретарши, сухой и корректный, казалось, принадлежал магнитофонной ленте из лингафонного кабинета: произношение было настолько безупречным, что Реннтир не смог уловить, уроженкой какой местности она была. Это вызвало досаду. Он гордился своими безупречными лингвистическими способностями и тонким слухом. Близкие друзья знали, что он имел две награды за особые заслуги перед гестапо. В 1940–1941 годах Реннтир работал в особом Отделе гестапо: в его задачу входила проверка биографических данных политических заключенных. Он научился безошибочно определять по произношению уроженцев любой местности. «С точностью до пятидесяти километров», — имел обыкновение говорить Реннтир.

Редкие лингвистические способности господина Реннтира стоили жизни многим немецким коммунистам. Гестапо умело ценить опыт таких работников.

«Старею», — недовольно подумал про себя Реннтир, не угадавший, откуда родом была телефонная собеседница.

— Господин Реннтир? Говорит Грюне, — раздалось в трубке. — Не были бы вы столь любезны приехать в Гамбург и посетить наше министерство?

— Когда я должен быть у вас?

— Ну что вы, господин Реннтир! Речь не идет о том, что «вы должны». Нам бы хотелось поговорить с вами. А относительно времени, любой день на следующей неделе, который вас лучше устроит: например, среда или четверг.

— Хорошо. Я буду у вас в среду в десять ноль-ноль. Если позволите, по какому вопросу?

— О, господин Реннтир, это не так уж сложно. Видите ли, в связи с некоторыми формальностями… — Инспектор Грюне замялся, подыскивая очередное обтекаемое выражение. — Я бы сказал, на предмет уяснения некоторых подробностей в связи с вашим последним выступлением в печати…

— Мне все ясно, господин Грюне. Благодарю за приглашение. До встречи в среду в десять ноль-ноль.

— До свидания, господин Реннтир.

Повесив трубку, Реннтир из учительской направился в кабинет директора школы.

Сухопарый долговязый Зальцман, директор обершуле в Рансдорфе, сидел в своем кабинете на втором этаже. Реннтир застал его за чтением какого-то журнала. Увидев вошедшего, Зальцман явно смутился и излишне поспешно отложил журнал в сторону, за стопку книг. Однако Реннтир успел заметить, что это был номер «Национ Ойропа».

«И этот тоже просвещается!» — неизвестно почему с раздражением подумал Реннтир.

— Господин директор, я обязан доложить вам о том, что меня вызывает к себе инспектор министерства по делам культов господин Грюне. Я должен быть у него в среду в десять ноль-ноль. Необходимо ваше распоряжение о замене моего урока по истории в восьмом классе.

— Да, да, конечно, коллега Реннтир. Непременно заменим ваш урок. Вы не беспокойтесь ни о чем. Я надеюсь, что у вас не будет никаких неприятностей…

— Неприятностей? Мне нечего беспокоиться, господин директор. Я чист перед своей совестью и перед нашим отечеством. Пусть беспокоятся те, кому нечего сказать в защиту нашего народа, преданного красными и нашими союзниками.

— Но зачем же так, коллега Реннтир! Вас никто ни в чем не может упрекнуть. Но вы слишком категоричны в некоторых своих суждениях. Я бы просил вас…

«Старая тряпка», — поморщился Реннтир. Он недолюбливал директора школы. Они были знакомы уже много лет; кажется, чуть ли не с 1939 года. Реннтиру казалось, что Зальцман нисколько не изменился за это время. Все такой же излишне вежливый и предупредительный. Он никогда не повышал голоса даже на самых отчаянных сорванцов. Его покладистость всегда возмущала Реннтира. В глубине души он считал вопиющей несправедливостью, что Зальцман, человек без твердых национальных принципов, мог стать директором школы, в которой рядовым преподавателем был Реннтир.

В период господства НСДАП Зальцман ничем не проявил себя и все это время проучительствовал в родной школе. Он был признан негодным к несению военной службы в силу плоскостопия и повреждения шейных позвонков, мешавших ему нормально вращать головой. Весной 1945 года, когда брали всех подчистую, Зальцман тоже был призван и назначен во главе команды хромых, калек и нескольких подростков. Каждый день они рыли за школьным двором окопы и строили укрытия, из которых нужно было подбивать фаустпатронами танки противника. Потом в школу прибежала запыхавшаяся мать одного из голенастых воинов из восьмого класса и сказала, что американские танки прошли на восток через соседнюю деревню. Зальцман велел осторожно сложить все фаустпатроны в погребе и открыл его, только когда пришли американские солдаты.

Поскольку Зальцман не воевал, его сразу же назначили директором школы. Реннтир любил иногда неожиданным вопросом смутить какого-нибудь молодого учителя, недавно назначенного в их школу: «Что, по вашему мнению, необходимо, чтобы стать директором школы?» И сам же отвечал недоумевавшему новичку: «Для этого необходимо, чтобы голова поворачивалась не так, как нужно».

Реннтир уже собирался покинуть кабинет директора школы, когда тот извиняющимся голосом промямлил:

— Коллега Реннтир, я хотел, чтобы вы знали, они звонили мне перед вашим приходом.

— Кто они?

— Из министерства по делам культов. И спрашивали мое мнение о вас. Я дал самую положительную характеристику ваших качеств как преподавателя немецкого языка и истории, но я сказал, что мне ничего не известно о круге ваших интересов за пределами школы.

«Запуганный слюнтяй», — с отвращением подумал Реннтир. По старой воинской привычке он подчеркнуто громко щелкнул каблуками и вышел из кабинета, не сказав ни слова.

Возле учительской стояла группа преподавателей: Завидев Реннтира, они прекратили разговор и с любопытством смотрели на него.

«Уже знают, — отметил про себя Реннтир. — Наверное, эта старая карга всем растрепалась», — подумал он про школьного секретаря, пятидесятилетнюю Иду Фридман, вызвавшую его к телефону.

Сзади послышались шаги догонявшего человека. Это был Даниэль Зигфрид, молодой преподаватель физкультуры.

— Господин Реннтир, будьте уверены, вы не одиноки!

 

Испытание кровью

Роланд открыл окна своей клетушки. Она расположена в мансарде старого пятиэтажного дома. Здесь тесно. Шесть шагов в длину, четыре в ширину. Но это если все вынести из комнаты. А у него стол, полка с книгами во всю стену и кушетка, она же диван-кровать. Так что шагов получается гораздо меньше. Но Роланд доволен: за шестьдесят марок в месяц это не так уж дорого. Просто ему повезло, если еще учесть, что отсюда недалеко до университета.

Сегодня довольно холодно, но у него железное правило: каждый вечер основательно проветривать комнату.

В открытое окно откуда-то снизу доносятся приглушенные звуки твиста. Знакомая мелодия разматывается, как большой клубок пряжи, брошенный под горку. «У меня музыка в крови», — шепчет, почти стонет певица, и Роланд чувствует, как у него начинает поводить локти. Он любит музыку и ритм и всегда танцует с удовольствием, почти самозабвенно. Он не представляет себе одинакового рисунка танца. Каждый раз один и тот же танец он танцует по-разному. «А как же, — удивляется он, когда ему об этом говорят девушки, — ведь каждый раз у человека другое настроение. А танец — это не только музыка, это прежде всего настроение».

Может быть, именно поэтому они познакомились с Эрикой. Это было около трех недель назад. В Мюнхене проходил традиционный фашинг. Герд Юнг, один из мюнхенских студентов, который в этом году вместе с Роландом слушал курс лекций в Гейдельбергском университете, пригласил его к себе в гости. Вдвоем на стареньком «фольксвагене», который Герд сам собрал из отдельных частей, они отправились в Мюнхен.

Это был веселый вечер. Одевшись в костюм вагабунда, веселого студента-бродяги, Роланд носился по подземным переходам городского замка, где был устроен фашинг. Пожалуй, нигде до этого он не видел такого огромного собрания симпатичных девушек. Прямо-таки глаза разбегались. Цветастые платья цыганок, облегающие костюмы амазонок, зеленые курточки лесных стрелков, златокудрые нимфы, прехорошенькие горничные в белых передниках, обольстительные танцовщицы из варьете. У него дух захватывало от соседства с ними. Временами, казалось, он погружался в зыбкое волнующееся море женских улыбок, призывных взглядов, манящих движений. И он следовал за ними без оглядки, безраздельно отдаваясь музыке и танцам. Они давно потерялись с Гердом в этом вихре разноцветных девичьих нарядов.

Оркестр заиграл блюз, и он пригласил оказавшуюся рядом с ним миловидную блондинку с открытым взглядом больших серых глаз. Весь остаток ночи он танцевал только с ней. Эрика настолько просто и естественно вошла в его мир, что он как следует даже не понял новизны случившегося. У него было впечатление, будто они знакомы уже давно и встретились лишь после небольшой разлуки. Ему было с ней весело, хорошо и… приятно, когда она сказала:

— А вы в танцах поэт.

Потом они вместе пошли пить пиво и есть белые колбаски в старом ресторане «Донизль» на Мариен-платц, который известен всему Мюнхену…

«Интересно, как бы отнеслась Эрика к моему сегодняшнему поединку?» — подумал Роланд, но представить себе этого не успел, на лестнице раздались голоса приятелей.

— Привет железному рыцарю! — заорал один из вошедших.

— Прикрой-ка глотку! — цыкнул на него худой, длинный как жердь блондин со шрамом на лбу. — С таким горлопаном я бы не пошел на трудное дело.

В клетушке Роланда с трудом разместились шестеро вошедших.

Уверенность долговязого выдавала в нем предводителя. В глаза бросались крепко сжатые скулы. Жесткий голос отрывисто обрывал любую тираду.

— Хватит трепаться, — заявил он, хотя никто не сказал и трех слов. — Ближе к делу. Вот твой костюм, Роланд.

Он бросил к его ногам рюкзак. Такие же вещевые мешки были у каждого из вошедших.

— Дитрих достал ключи от подвалов замка. Каждый из вас всю неделю угощает его пивом.

Щуплый блондин, сидевший ближе всех к двери, важно надулся.

— Переоденемся в замке, чтобы не привлекать лишнего внимания. Надеюсь, все сабли в порядке? — тоном, не допускавшим сомнения, заявил долговязый.

— Да, да, все в порядке, — несколько торопливо проговорил Роланд.

В его обязанность входило подготовить сабли, протереть их специальным составом, предотвращавшим заражение крови. Он молча раздал каждому по длинному пакету: сабли были тщательно завернуты и обвязаны шнуром. Сам он взял две, свою и запасную, на тот случай, если кому-нибудь не повезет и сабля сломается. Это была его инициатива, и он заметил, как предводитель одобрительно взглянул на него.

— С нами бог и вера! — Долговязый встал и, пригнув голову, чтобы не задеть низко нависшую балку, шагнул к двери.

В этот момент в дверь постучали. Присутствовавшие застыли в самых неудобных позах. Роланд вздрогнул, но тут же взял себя в руки и, не отвечая на злой вопросительный взгляд вожака, прошел мимо него и открыл дверь.

— Добрый вечер, фрау Блюменфельд, — с этими словами он вышел на лестничную площадку, прикрыв за собою дверь.

— Извините, у меня сегодня беспорядок, я начал генеральную уборку, — послышался его приглушенный голос с площадки.

— А мне послышалось, что вы только что пришли, и я хотела передать вам это письмо. Его по ошибке положили в мой ящик. Я совсем не знала, что у вас есть родственники в Мюнхене, господин Хильдебрандт, — тараторила фрау Блюменфельд, жившая в квартире на четвертом этаже, как раз под мансардой Роланда.

Молодящаяся вдова, немногим более сорока, она с добровольной настойчивостью опекала Роланда вниманием и заботами. Своим богатым жизненным опытом она хотела облегчить его спартанское студенческое существование и скрасить неуютную одинокую жизнь. Роланд не раз слышал от нее эти слова за чаем, на который она приглашала его вечером по субботам. Причем в последней фразе всегда звучали загадочные нотки, которые при желании собеседника могли послужить началом для более интимного разговора. Молодой, жизнелюбивый Роланд ничего не имел против хорошо заваренного чая с теплым яблочным пирогом, но старательно избегал в разговоре теплого взгляда своей соседки, предпочитая ограничиваться только материнской частью ее внимания.

Сегодня ее приход вызвал у него раздражение. Но приятные воспоминания о субботнем пироге вовремя сбили поднявшуюся пену возмущения и заставили его любезно извиниться:

— Прошу прощения, фрау Блюменфельд, что не могу вас пригласить в свою келью. Мне просто стыдно принять вас среди такого содома и гоморры.

— Вы всегда так мило преувеличиваете, господин Хильдебрандт. Вот ваше письмо. И не забудьте: завтра суббота. — Голос фрау Блюменфельд был похож на игристое шампанское, взбудораженное теплом ладоней.

— Спасибо, фрау Блюменфельд. Забыть о вашем штруделе  — это преступление. — Роланд поклонился и спиной открыл дверь в свою комнату.

Встретив раздраженный взгляд долговязого, Роланд только поднял брови и развел руками.

Подождав, пока стихли шаги фрау Блюменфельд и захлопнулась за ней дверь, вся группа, стараясь не шуметь, покинула мансарду Роланда.

Около центральной городской аптеки их уже ждали семь человек с такими же рюкзаками и длинными свертками. Долговязый что-то коротко сказал одному из них, и обе группы двинулись в сторону замка.

Обойдя главные ворота, они прошли вдоль крепостной стены к боковому входу. Железные ворота были заперты на тяжелую щеколду. Ее с трудом отодвинули двое самых крепких из них. Никто не разговаривал. И хотя кругом не было заметно ни души, держались настороженно. Когда пересекли внутренний дворик замка, вперед вышел щуплый блондин, которого звали Дитрихом. Большим ключом с резной ручкой он отпер дверь в стене главного здания, пропустил всех вперед себя и изнутри запер ее. Теперь впереди шел долговязый с фонарем в руках.

— Осторожно, здесь крутые ступеньки, — отрывисто бросил он назад.

Роланд никогда здесь раньше не бывал. На студенческих вечеринках он лишь слышал загадочные намеки старшекурсников. Говорить о замке вслух могли лишь посвященные, и только в своем кругу. Болтать об этом — значило подвергнуть себя корпоративному остракизму.

Сейчас все выглядело гораздо проще и в то же время таинственнее. Давно забытое с детства чувство сладковатой жути перехватывало горло. По крутой лестнице они спускались вниз в предчувствии неизвестного, но неизбежного рока. Наконец лестничная спираль закончилась. Миновав узкий длинный переход, они попали в большую круглую залу. Сводчатый потолок был разделен мощными каменными дугами на двенадцать равных секторов. Точка их пересечения образовывала центр потолка, откуда свисала на массивных железных цепях чаша в форме двенадцатиглавого дракона. Дитрих, державшийся здесь увереннее, чем другие, зажег толстый фитиль в чаше.

Неровные блики света упали на стены и потолок. Роланд заметил, что у стены стоял большой стол, сколоченный из толстых досок, а рядом с ним такие же грубо сработанные скамьи. Дубовые доски от времени потемнели и, казалось, стали еще прочнее. Стены подвального зала были испещрены непонятными знаками и малоразборчивыми надписями.

Дитрих достал из своего рюкзака несколько толстых свечей и зажег их. Стало светлее, и Роланд мог уже разобрать некоторые каракули, выцарапанные на камнях.

«Каждому — свое» — я поклоняюсь тебе, великий принцип. Зигфрид Д. 22/VII 1937 года».

«Истинное товарищество скрепляется кровью. Вольфганг Б. 11/3 1902».

И рядом совсем старая надпись: «Настоящего мужчину может украсить только шрам. Барон Манфред фон П. 8 августа 1889 года».

«Да, здесь настоящий исторический музей». — У Роланда даже мурашки пробежали по спине, когда он разобрал последнюю дату. Древние стены замка, много повидавшие на своем веку, вызывали почтительный озноб.

— Переодеться в соседних помещениях. — Роланд вздрогнул от неожиданного незнакомого голоса. Говорил руководитель второй группы.

Только сейчас Роланд заметил, что, помимо входа, через который они проникли в зал, были еще две двери, искусно спрятанные в стенах. Их открыли, и группы разошлись в разные стороны. Рядом с большим залом были помещения поменьше. Там, куда попал Роланд, уже горела свеча, и он рассмотрел довольно просторную комнату с широкой дубовой лавкой на приземистых ножках. На ней студенты разложили свои рюкзаки и стали переодеваться.

Через десять минут они уже были готовы и друг за другом прошли в большой зал. Роланд поразился перемене в своих товарищах. В зале горело много свечей, и теперь можно было как следует разглядеть друг друга. В центре стояли одна против другой две шеренги по шесть человек. У всех была одинаковая форма: черные высокие сапоги, светлые брюки и перчатки. Тускло поблескивали расшитые золотом куртки. Через плечо были переброшены шелковые ленты. На голове лихо сидели вельветовые шапочки. На поясе у каждого холодным светом отливала сабля. У стола на двух высоких стульях, неведомо откуда появившихся, сидели вожаки.

Когда группы замерли, встал долговязый:

— Я, Леопольд фон Гравенау, руководитель группы «Железных рыцарей», перед лицом моих товарищей по корпорации, перед памятью наших германских предков клянусь быть беспристрастным судьей в поединке чести и бесстрашия. Пусть каждый из вас мужественно встретит жребий своей судьбы и будет достоин великих традиций нашей корпорации. С этих древних стен на нас смотрят поколения германских рыцарей отваги, которые во все времена представляли элиту нашей нации. И сегодня, как никогда, мы должны блюсти традиции великого прошлого, верность идеалам наших дедов и отцов, для которых ничего не было выше нашего великого фатерлянда.

Поклянемся же быть достойными их и понести дальше факел неугасимой веры в величие нашей нации!

И пусть наша кровь скрепит нашу клятву!

Голос долговязого Гравенау гулко отзывался под сводчатым потолком. Вслед за ним речь произнес предводитель второй группы:

— Я, Фридрих Ян цу Фрауэнберг, руководитель группы «Горных орлов», перед лицом нашей всемогущественной корпорации клянусь судить честно и великодушно. Пусть каждый, кто ощутит в своей руке освежающий холод рукоятки сабли, почувствует силу и решимость доказать свое мужское достоинство, выдержку и породу. Да, я не боюсь произнести это слово. Те из вас, кто своей кровью омоет свое посвящение в рыцари студенческой корпорации, обретут тем самым неизвестное непосвященным высокое чувство принадлежности к избранному слою нашей нации. И пусть он тонок, этот слой, но его спрессованность и многовековая выдержка сродни тонкому аромату вин, отстоянных в лучших рейнских подвалах.

Наш девиз — «Быть лучше и чище окружающих». Нашей выдержкой и преданностью великим идеалам германской империи мы пробьемся в элиту нации.

Пусть священная кровь избранников корпорации окропит эти стены!

Пусть не дрогнет рука соперника и никто из вас не содрогнется перед святым испытанием кровью!

В торжественной тишине слышно было, как потрескивал стеарин. Приступили к жеребьевке. Роланду достался третий номер «Горных орлов». Он оглядел своего соперника. Рослый, широкоплечий парень резко выраженного нордического типа. Холодные глаза и выдвинутый далеко вперед мощный подбородок свидетельствовали о решительности и силе воли. В другое время Роланд, наверное, порядком струхнул бы. Но здесь, в каменном подземелье с вековыми традициями, в атмосфере торжественного причащения к лику избранных, он не испытывал уже обычных земных чувств. Их подменил некий суррогат экзальтации и самовнушения.

Еще раз были разъяснены правила поединка. Драться по очереди, до первой раны. В случае, если рана небольшая и пострадавший желал продолжить поединок, судьи имели право разрешить продолжать бой. Строго предупреждалось не наносить друг другу серьезных увечий. Идеальным исходом считалось нанесение удара в область щеки или лба противника. Отличившимся считался тот, кто наносил красивый удар, оставлявший на лице противника «след мужества». Оставшиеся неповрежденными тянули жребий между собой и дрались снова. Согласно правилам никто не мог покинуть подземелье до исхода всех поединков. Дрались по двое. Кроме судей, свидетелей не было. Это объяснялось еще и тем, что не все хорошо переносили вид крови и, случалось, теряли выдержку и самообладание еще до начала боя. В обеих «комнатах ожидания», как окрестил их Роланд, стояли небольшие ящики «первой помощи» с бинтами, йодом, всевозможными кровоостанавливающими средствами.

Когда наступила его очередь, Роланду уже казалось, что он погребен в этом подземелье навечно. Он потерял счет времени и впал в непривычное для себя возбужденное состояние. В углу его комнаты уже сидели двое его товарищей с бледными лицами. Бинты, наложенные неумелой рукой, были перепачканы кровью. Один из них попытался ободряюще улыбнуться ему, но на лице появилась лишь жалкая и растерянная гримаса. Второй, закрыв глаза и стиснув зубы, ни на что не реагировал. Он отказался смазывать раны йодом и заклеил их хлебным мякишем с паутиной.

Леопольд фон Гравенау ободряюще кивнул Роланду и подал команду:

— Вперед, коммилитонен! 

Роланд сделал выпад вправо. Но противник легко парировал его удар и сам пошел в наступление.

Роланд сразу же почувствовал его уверенную и сильную руку. Уже после первых обменов ударами, которые ведутся обычно осторожно, чтобы разгадать стиль и манеру противника, он понял, что перед ним опытный и хитрый боец. С каждым выпадом его удары становились все мощнее и стремительнее. Роланд едва успевал парировать, потерял инициативу и ушел в оборону.

«Ну что, влип, жалкий хвастун! — зло издевался он сам над собой. — Тоже захотелось в «железные рыцари», красоваться шрамом перед девицами. Ну что же, ты его получишь сейчас поперек всей твоей тщеславной рожи». Он проклинал себя за легкомыслие и необдуманность. И года не прошло, как он загорелся этой очередной идеей и стал заниматься фехтованием. А перед ним был опытный боец с многолетней выучкой.

Роланд на какую-то секунду поднял глаза на «третий номер» и встретил холодный торжествующий взгляд противника.

«Как гладиаторы в Риме», — мелькнула у него мысль, и в тот же момент «горный орел» стремительно рванулся вперед. Сверкнуло неумолимое жало сабли. Роланд инстинктивно сделал движение вверх своей правой и тут же ощутил резкий толчок в голову. Кровавая пелена застлала ему глаза.

 

Бутылка бургундского

— Таинственный взрыв в кафе «Белая роза»! Обстоятельства неизвестны. Интервью с пострадавшими! — Мальчуган лет двенадцати в черной кожаной куртке с «молнией» громким голосом пытался привлечь внимание пешеходов. В руках у него была небольшая пачка газет. Продав несколько газет, он, улучив свободную минутку, когда вблизи никого не было, подбегал к газетному киоску. Оттуда высовывалась жилистая старческая рука с новой пачкой.

— Мотивы покушения не известны. Полиция разыскивает виновного. — Голос мальчишки был настойчив и пронзителен. Это было довольно необычно для Мюнхена. И многие из тех, кто равнодушно проходил мимо газетного киоска, на этот раз останавливались около разбитного Гавроша и совали ему в ладошку лишних пару пфеннигов. Некоторые неодобрительно качали головами: «Какая дерзость, кричать на улице».

Сухонький старый господин с резной тростью, в суконном пальто старого покроя, со следами послевоенной перелицовки офицерской шинели, вздрогнул от неожиданных выкриков и, повернувшись, прошипел:

— И здесь обезьянничают. Никакой национальной гордости: пресмыкаются перед французишками.

Господин с тростью засеменил дальше, ворча под нос унизительные прозвища в адрес местных франкофилов.

Эту сценку заметила группа студентов, переходившая улицу напротив газетного киоска.

— Ты видела, Эрика, эту сморщенную старую осу: она готова ужалить каждого, кто ей не понравится своей одеждой, манерами или голосом.

Стройный черноволосый юноша в короткой японской курточке с меховым воротничком показал своей спутнице на возмущенного господина. Оба рассмеялись.

— Давай поддержим французские обычаи и предприимчивую молодость.

С этими словами он подбежал к мальчугану с газетами.

— Дай-ка, парень, ту, где поподробнее рассказано об убийстве.

— Убийства не было, — серьезно поправил его мальчик. — Было только покушение. Но никто серьезно не пострадал. Вот, возьмите «Глокке»: «Покушение на нашего коллегу».

— Дитер, пойдем скорее, я вся промерзла. — Девушка зябко передернула плечами. На ней были легкое пальто и теплый шерстяной шарф, который она непрерывно поправляла.

— Знаешь, Эрика, у меня идея. Я предлагаю зайти в кафе и взять по чашке горячего мокко. У нас еще полчаса времени до лекции, а в нашей кантине  сейчас не пробьешься.

— Согласна.

Оба ускорили шаги и через две минуты уже грели руки у электрического камина в ближайшем кафетерии.

— Послушай, интересная история. — Дитер, косивший одним глазом в газету, стал читать:

— «Девятнадцатого февраля в двенадцать часов десять минут в кафе «Белая роза» было совершено покушение на нашего коллегу Вальтера Биркнера. Вместе со своим другом Хорстом Вебером они заказали кофе. Официантка, однако, принесла им, кроме двух чашек кофе, и бутылку вина, присланную неизвестным господином. По словам официантки, через минуту после того, как она поставила бутылку на стол, раздался сильный взрыв. По счастливой случайности Биркнер и Вебер не получили серьезных повреждений. Они отделались лишь легкими ушибами и контузией. Остальные посетители находились довольно далеко, но были весьма напуганы. Осколком стекла поцарапало щеку официантке. Взрыв принес значительный материальный ущерб: был разрушен столик, разбито два стула, в нескольких местах пробиты гардины на окнах и разбиты два больших оконных стекла. Ущерб, согласно заявлению хозяина кафе господина Гольдвассера, составил восемьсот пятнадцать марок семьдесят три пфеннига. «Самое неприятное, однако, — заявил господин Гольдвассер, — пострадал престиж нашего заведения. Этого мне никто не возместит».

Мы, со своей стороны, не разделяем опасений господина Гольдвассера и считаем, что уже в этом месяце он утроит свою выручку: сработает старый принцип — «Реклама — двигатель торговли». Мы побеседовали с Вальтером Биркнером и задали ему несколько вопросов.

— Скажи, пожалуйста, что ты подумал, когда получил эту злосчастную бутылку?

— Я просто-напросто удивился. Такой подарок — впервые в моей жизни. Но я не успел ни о чем подумать, потому что увидел конверт, адресованный мне лично.

— Там было послание?

— Да, очень короткое: «Горячий привет от ваших читателей».

— И что же было дальше?

— Меня поразили два обстоятельства. Во-первых, бутылку прислал, по словам официантки, неизвестный господин, который сразу же скрылся. Во-вторых, анонимный привет передавался во множественном числе: у меня мелькнула мысль, что письмо писалось не здесь, а заранее. Значит, за мной следили.

Но это не главное. Как только я взглянул на бутылку, мне бросилась в глаза марка вина «Шато ля тур дю коз». Это было бургундское вино 1959 года урожая из Св. Эмилиона. Это одно из приятных вин, но довольно дорогое: стоит восемь марок. И его можно получить только в хорошем ресторане или специализированном винном погребе, но не в кафе «Белая роза». Однако всю эту последовательность в рассуждениях я установил уже потом. Тогда же, как только я увидел марку вина, меня словно иглой пронзило. Я что-то крикнул и толкнул Хорста. Мы вместе с ним полетели под стол. Еще секунда — и нас изрешетило бы бутылочными осколками: в бутылке был довольно сильный заряд.

— Как ты думаешь, Вальтер, кто мог на это пойти?

— Я почти не сомневаюсь, что это дело рук тех людей, кому не понравилась моя последняя статья «Призраки возвращаются!». Об этом косвенно свидетельствует записка: «Горячий привет от ваших читателей». Между прочим, привет мог быть действительно горячим. Что же касается читателей, то ни одна из моих прежних статей не вызывала таких откликов, как последняя. За несколько дней я получил несколько анонимных писем с угрозами. Начали появляться резкие возражения в печати. Я хотел бы особо обратить внимание на статью господина Реннтира в журнале «Национ Ойропа», где мне присваиваются все позорные качества, какие только можно найти у человека. Нередко раздаются анонимные телефонные звонки, и чьи-то голоса грозят мне расправой за предательство национальных интересов. Не удовлетворившись этим, они, видимо, решили прибегнуть к прямому насилию.

Все это лишь подчеркивает, что своей статьей я попал в цель.

Если так пойдет и дальше, возможно, у меня останется единственный выход: изменить фамилию, сделать себе пластическую операцию лица и скрыться. Точно так же, как когда-то сделали Мартин Борман и многие его единомышленники…

— Ну это ты преувеличиваешь, будучи под впечатлением недавнего взрыва.

— Может быть, ты и прав. Вполне возможно, что я вообще склонен к преувеличению опасности. Но в таком случае я могу тебя заверить вполне искренне, что лучше преувеличить опасность, чем преуменьшить. Если бы не эта моя чисто личная особенность, то после вышеупомянутого события в кафе «Белая роза» в нашей газете не было бы этого интервью.

Этой несколько мрачноватой шуткой Вальтер Биркнер закончил свой рассказ. Наша газета всегда ценила и ценит юмор, как одно из важнейших достоинств своих сотрудников. Юмор даже с ноткой пессимизма лучше, чем излишний оптимизм без чувства юмора. Мы заканчиваем наше сообщение о покушении на нашего сотрудника Вальтера Биркнера пожеланиями скорейшего и полного выздоровления от имени всего коллектива редакции и наших многочисленных читателей».

— Нет, это просто неслыханно, Эрика. — Дитер заерзал от возбуждения.

— Послушай, давай его пригласим в наш клуб!

 

Поездка в Гамбург

Остановившись в гостинице «Золотой принц», расположенной в западной части Гамбурга, на тихой улице Брунненштрассе, Реннтир быстро закончил свой утренний туалет. На все ушло, как всегда, восемь минут. И хотя было еще довольно рано, 7 часов 20 минут, и ему некуда было торопиться, эта привычка, сохранившаяся с военных лет, настолько глубоко въелась в него, что уже давно стала неотъемлемой чертой его натуры. Если он не был в пути, он завтракал в 7 часов 30 минут.

Десять минут безделья были для него наказанием. Он прошелся по комнате и осмотрелся. Отель был старый и, как он успел заметить, неказистый снаружи. Но Реннтир получил рекомендацию остановиться именно здесь. Хозяин отеля, отставной капитан, входил в круг друзей журнала «Национ Ойропа» и, в свою очередь, пользовался расположением и поддержкой членов круга.

Реннтир с одобрением заметил, что, несмотря на внешний непрезентабельный вид, внутри все было вполне прилично. Бесшумные лифты, молчаливая, исполнительная прислуга. Толстые стены здания изолировали внутренние помещения от уличного шума. В номере были туалет и душ. И все это, включая завтрак, за 17 марок. Сумма в данном случае не тревожила Реннтира, поскольку ему оплачивали эти расходы, учитывая официальный вызов в земельное министерство по делам культов.

«Коль скоро вызвали меня в Гамбург, нужно будет использовать такую возможность и поразвлечься, как в былые добрые времена», — подумал Реннтир и потянулся так, что хрустнули суставы в плечах.

Но вначале он должен посетить инспектора Грюне. Хотя нет, пожалуй, он сперва сходит к Прункману, если тот никуда не уехал, а уже потом к Грюне. А на вечер можно будет предусмотреть легкую программу. Реннтир поймал себя на том, что он насвистывал песенку «Я часто искал, но не мог найти женщину, которая бы меня понимала, как ты…». Усмехнувшись, он оборвал мелодию. «Довольно-таки странно, вызвали меня, как видно, для разгона, а я не чувствую никакого волнения». С этой мыслью он вышел из номера и спустился вниз по лестнице. Грузно ступая по ступенькам, он не без удовольствия отметил: «Не скрипят. Фактор тоже немаловажный».

За завтраком — чашка кофе и булочка с мармеладом — он просмотрел утренние газеты. Ничего сенсационного, если не считать небольшой заметки о контактах Гамбургского круга молодежи с Комитетом молодежных организаций Ленинграда. Это сообщение, составленное, как ему показалось, в излишне одобрительном тоне, несколько испортило его настроение: «До чего дожили! Разрешаем коммунистам разлагать наших парней, а потом удивляемся, откуда у нас столько любителей левой фразы».

Реннтир сделал последний глоток кофе. «Отлично приготовлено», — отметил он про себя еще одно достоинство отеля. Он с удовольствием затянулся «НВ»  и достал записную книжку. У него был домашний телефон Прункмана, который жил в Гамбурге и имел здесь фабрику по производству пудингов. Было без четверти восемь, и можно было рассчитывать застать его дома.

Реннтир оказался прав. Прункман только что позавтракал и собирался выезжать на фабрику. Реннтиру показалось, что он даже был обрадован его звонку и сразу же выразил готовность принять его у себя в рабочем кабинете.

Реннтир вызвал такси и уже через двадцать минут был у ворот фабрики. Его мало интересовал процесс производства пудинга. К тому же Реннтир вообще был равнодушен к сладкому, поэтому он вежливо поблагодарил Прункмана за приглашение осмотреть цехи и отказался, сославшись на предстоящую встречу с инспектором Грюне.

— Грюне? А чем вызвана эта встреча? — заинтересовался Прункман, когда они удобно расположились в небольших глубоких креслах за инкрустированным деревянным столиком.

— Трудно сказать. Мне не объяснили причину вызова, но полагаю, что это связано с моей последней статьей в журнале «Национ Ойропа». — Реннтир с удовольствием затянулся сигарой, которую предложил ему хозяин кабинета.

«Н-да, сигары — первый сорт. Видно, дела идут у него неплохо», — с завистью отметил он про себя.

— Вот как… Это очень странно. Совсем не похоже на него. Тут что-то не так, — Прункман был несколько обескуражен. — Послушай, я позвоню этому Грюне, я его немного знаю. Он тоже, как и я, собирает ресторанные меню, и мы как-то раз показывали друг другу свои коллекции. Ты ведь знаешь, Карл, это мое давнишнее хобби. Так вот, этот малый, Грюне, никогда не отличался прыткостью. Я не думаю, что это его затея… Надо выяснить.

Прункман нажал кнопку звонка. Открылась дверь, и в кабинет вошла секретарша. Высокая, стройная блондинка с туго перетянутой талией, которая еще более подчеркивала другие достоинства ее фигуры. «Тип Джейн Мэнсфилд», — отметил про себя Реннтир.

Она сделала два шага к столу пружинящей походкой, которая обычно заставляет мужчин на улице оглядываться.

— Фрейлейн Зингер, соедините меня с инспектором Грюне из министерства по делам культов.

Реннтир перехватил взгляд Прункмана, которым тот проводил свою секретаршу до самой двери. Прункман почувствовал это и, затянувшись сигарой, кивнул в сторону закрывшейся двери:

— Многие уже отказались от вызова секретарши и общаются с ней с помощью техники. А я никак не могу привыкнуть. В этом вопросе я консерватор и предпочитаю старый способ. Приятно посмотреть на такую фигуру. С утра настроение поднимается… Тебе она не напомнила нашу знакомую из Варшавы?

Реннтир наморщил лоб. Они были знакомы с Прункманом со времен войны, вместе были на Восточном фронте. Реннтир служил тогда в эсэсовских частях, в «зондеркомманде-37», в задачу которой входила «борьба с местным бандитизмом» — так принято было называть в штабных документах партизан и патриотов-подпольщиков. Прункман служил в военном ведомстве по заготовкам продовольствия в оккупированных областях. Реннтир вспомнил, как подчиненные Прункмана появлялись в украинских, белорусских и польских деревнях каждый раз только после тщательного прочесывания местности. Трусливые, жадные, они сгоняли с крестьянских дворов скотину, шарили по семейным сундукам с нехитрым скарбом и, тащили все, что могло быть где-то продано или пущено в оборот. Помнится, Реннтиру тогда сказал кто-то, что Прункман, помимо официального задания, имел и свой особый интерес: он «увлекался» собиранием старославянских икон. Эти произведения религиозного искусства «варваров», как он их называл, он затем увозил в Берлин и припрятывал на всякий случай.

Реннтиру тогда это казалось просто странностью Прункмана.

Теперь он вспомнил, как после одной успешной экспедиции в Восточной Польше Прункман, раздобывший две особо ценные иконы, был в ударе. Он пригласил Реннтира в ночное кабаре в Варшаве. Там они оба довольно неплохо провели время и познакомились с полькой немецкого происхождения, которая оставила у Прункмана столь приятное воспоминание.

Реннтир вспомнил, как, напившись тогда до потери чувств, Прункман тыкал ему в грудь пальцем и говорил, еле ворочая языком:

— Эти иконы — сущий клад. Это настоящее искусство, которое могли создать только очень талантливые бестии.

После войны Реннтир убедился, что иконы оказались для Прункмана действительно кладом. Сначала, правда, никто об этом не думал. Потому что они оба, как и многие другие нацисты, ждали своей участи в американских и английских лагерях. Военный трибунал должен был определить степень их виновности. Но уже через несколько месяцев их стали выпускать, вначале поодиночке, потом группами, затем партиями, целыми поездами. Они, не веря еще своей безнаказанности, валом повалили на волю, как оглушенные караси из прорвавшегося невода. И только в узкой мошне запуталось несколько тысяч самых жирных и самых больших хищников, которых примерно наказали, посадив на несколько лет в холодильники. А затем постепенно, по очереди, всех опять выпустили в реку. Реннтир отделался тремя месяцами, которые он просидел в американском лагере для военнопленных. Прункмана он потерял из виду. Но через два года узнал, что чудотворные иконы сотворили действительное чудо: их владелец очень выгодно сбывал свой «святой» товар победителям. Впоследствии на эти деньги Прункман построил фабрику по производству пудингов и имел теперь солидный доход…

Воспоминания не доставили Реннтиру радости. Они лишь вызвали у него чувство ожесточения и досады. Так случалось каждый раз, когда его обходили на дистанции. «Наша жизнь — это марафонский забег с препятствиями, — не раз мысленно повторял Реннтир. — И первым приходит тот, кто умеет рассчитать свои силы на всей дистанции. Вырваться вперед на старте — еще не значит прийти к финишу первым».

— Да, я помню, помню… — с готовностью согласился Реннтир.

В этот момент зазвонил телефон. Прункман взял трубку.

— А, господин Грюне, рад приветствовать вас. Говорит Прункман. Как поживаете? Прекрасно, прекрасно… Господин Грюне, вы не в курсе дела, как долго будет занят в вашем министерстве господин Реннтир? Мы с ним знакомы еще с войны. Да, да… Он звонил мне, что приехал в Гамбург и направляется к вам. А мы, скажу вам по секрету, хотели бы пригласить его к себе на обед. Знаете, он ведь пользуется большим влиянием в Бонне. Ну да, это, конечно, для многих неизвестно. Но есть люди, которые его хоть завтра готовы посадить в очень мягкое кресло. Он сам отказывается, сейчас пишет книгу. А потом, как знать, как знать… Кстати, здесь в городе кое-кто из наших судовладельцев тоже хотел бы его принять…

Просто жаль, что он здесь редко бывает. Вам бы почаще собирать такие совещания, господин Грюне, чтобы и его сюда вытаскивать…

Что, не совещание?..

Голос Прункмана выразил искреннее удивление. Он весь преобразился и отлично играл свою роль.

Глаза его блестели, мимика была бесподобна. При этом он успевал еще подмигивать Реннтиру, как бы делая его участником разговора.

— Вызов?.. Ничего не понимаю? Нет, нет, господин Грюне, если это ваша профессиональная тайна, я ничего даже слышать не хочу. Но Карл Реннтир — и вызов? Уму непостижимо! Да, да, я, конечно, вас понимаю, дорогой доктор. Обычные формальности…

Теперь Прункман говорил отсутствующим голосом. Интонации поблекли. Остался лишь сухой, констатирующий текст. Только его глаза по-прежнему были сильно возбуждены, и в них прыгали хищные искорки.

— Знаете, дорогой доктор, я не сомневаюсь, конечно, что вы встретите его извинениями. Но, между нами говоря, кто-то явно ставит вас под удар. Вы ведь прекрасно понимаете, статья Реннтира имеет национальное звучание, он сказал то, о чем думают многие на самом верху. Вы меня, надеюсь, понимаете… Пока только думают, а Реннтир уже высказал их мысли вслух. И как вы думаете, разве они не будут ему благодарны, что он взял на себя роль первопроходца, роль мученика за национальные святыни, поруганные врагом внешним и внутренним? Мне просто жаль вас, мой дорогой доктор. Какая-то скотина, вы извините, но мне так обидно за вас, умышленно ставит вас под удар. Но я за вас уверен, вы не дадите себя так легко провести. Между прочим, у меня есть несколько новых оригинальных меню из Буэнос-Айреса, могу кое-что вам уступить, если у вас есть что-нибудь интересное… Не стоит благодарностей. До скорой встречи, дорогой доктор.

Прункман положил трубку и с наслаждением затянулся сигарой.

— Я думаю, у тебя будет с ним недолгий разговор, — сказал он, обращаясь к Реннтиру. — Ему уже, видимо, кто-то звонил из наших. Он до смерти напуган. Говорит, что министр дал им указание провести с тобой профилактическую беседу. Слишком много было возмущенных звонков и писем в ваше министерство по поводу твоей статьи.

— Да, Вернер, а что слышно об этом Биркнере? — спросил Реннтир.

— Наши люди уже занялись им. Правда, эта история с бутылкой бургундского была не очень умно задумана. Но это только начало.

Реннтир посмотрел на часы и встал.

— Ну мне пора идти. Иначе господин Грюне будет волноваться.

— Пока. До вечера. Желаю успеха.

 

Приобщение к лику посвященных

— Так ты говоришь, не знал, куда тебя усадить. Ха-ха-ха, — сыто смеялся Прункман.

Рассказ Реннтира о его встрече с инспектором Грюне доставлял ему явное удовольствие. Да и сам Реннтир был явно доволен, вспоминая свою беседу с перепуганным чиновником министерства по делам культов. Маленький лысый человечек поспешно вышел из-за своего письменного стола, встретил его у самых дверей и несколько растерянно суетился вокруг столика и стоявших рядом двух кресел, не зная, где лучше усадить приглашенного. Он долго мялся, прежде чем начать беседу, и длинно и нудно заверял Реннтира в том, что он имеет полное право излагать любые взгляды в своих статьях, но некоторых коллег шокирует тот факт, что Реннтир, как преподаватель, может высказывать те же мысли и своим ученикам. Лично он, Грюне, не считает эти взгляды неестественными и даже солидарен с постановкой многих наболевших вопросов, но общественное мнение… К сожалению, они должны с ним считаться.

— Он так и сказал — «к сожалению»? Ха-ха-ха, громыхал Прункман. — Эти гнилые либералы. Они погибнут от своей же нерешительности. Придет время, и мы припомним им все эти беседы. Ну да ладно, ну его к дьяволу, этого Грюне! Он ведь небось до сих пор шею платком вытирает, но зато доволен, выполнил указание министра. «Как же, как же, вызывали, побеседовали, указали на излишний экстремизм. Все в полном соответствии».

Прункман был возбужден больше обычного. Они только что выпили отличный кофе по-турецки и пропустили по две рюмки мартеля. Благостное тепло разлилось по всему телу. Было приятно сидеть в теплом, уютном кафе и наблюдать в окно, как по улице быстро шли люди, поеживаясь от пронизывающего, сырого холода.

— Я предлагаю, Карл, такой план. Сейчас я коротко расскажу тебе о делах, а вечером мы немного развлечемся. Я схожу с тобой на Репербан, давно уже там не был. Согласен?

Реннтир кивнул головой.

— Так вот, слушай. — Прункман наклонился к нему поближе. — У нас уже есть костяк верных людей и сотни три-четыре попутчиков. Грифе, ты ведь знаешь его, он из Немецкой имперской партии, сейчас уехал в имение своего брата в Гессене и там по поручению фон Таддена и Тилена работает над программой. Но главные идеи уже ясны. Мы должны использовать сегодняшнюю ситуацию. Кругом брожение и недовольство. Немцы хотят снова быть сильными. А нас разделили и держат под опекунством. Сейчас, как никогда, высоки акции национализма. Это должен быть наш конек. Если его правильно взнуздать, на нем можно далеко уехать. Суть нашей новой партии — протест растущего национального самосознания. Форма же ее должна определяться вынужденным существованием в условиях плюралистской  демократии.

Последние два слова Прункман выговорил с гримасой отвращения.

— Слова-то какие: «плюралистская демократия» — плюнуть хочется. Но мы реалисты и понимаем, что эту кучу плюралистского дерьма, которую исправно пополняют господа из ХДС, СвДП и СДПГ на протяжении почти двадцати лет, так просто не уберешь с дороги. Пока нужно ее объехать, чтобы прийти к цели. А когда мы будем у власти, мы им покажем нашу постоянную программу.

Итак, национальная идея, облеченная в демократическую форму. Без нее, как без фрака, в приличное общество сейчас не пустят. Скажу тебе по секрету: мы создадим эту партию уже в этом году, не позже осени.

Прункман витийствовал. Глаза его горели, большие крылья носа хищно раздувались. Реннтир следил за его мимикой со смешанным чувством зависти и раздражения. Итак, этот торговец славянскими иконами снова на коне и скликает в поход новое войско. Он уже пытал свое счастье в Немецкой партии, где собрались под одно крыло консерваторы и реакционеры ганзейских городов и правые радикалы из других группировок. Прункман добился там видного положения, но сама партия после недолгого взлета влачила довольно жалкое существование. Теперь Прункман решил испытать новое счастье, на этот раз вместе с лидерами Немецкой имперской партии. Реннтир понимал, что без сильной поддержки извне Прункман не рискнул бы идти на такое дело. Для новой партии было явно недостаточно личного желания, нужна была финансовая база и уверенность в позиции единомышленников из других правых группировок. А это могло быть лишь с одобрения единого центра, о котором все знали и который сам о себе давал всем знать. И он не ошибся. Прункман совсем тихо, одними губами прошептал:

— Мы получили благословение из Парагвая.

— От самого?.. — еле слышно спросил Реннтир.

— Да, — прошелестело в ответ.

Горячая волна прилила к щекам Реннтира. Значит, есть еще бог на небе, он услышал его стенания! Значит, о них помнят те, кто ушел через Альпы, поклявшись в верности тысячелетнему рейху. С такими он готов идти на все, пусть даже с Прункманом, о котором он был раньше не бог весть какого мнения. Но дело не в нем, он только выполняет приказ, так же как и Реннтир. А дальше видно будет. Реннтир пронзительно взглянул на собеседника. Тот смотрел на него напряженно, сжав скулы. Ошибка? Розыгрыш? Самомнение? Нет, Реннтир понимал, все это исключалось. Такими вещами не шутят. Они оба слишком хорошо знали, чем это кончается…

— Я готов, — твердо ответил Реннтир.

— Мы не сомневались в этом. — Лицо Прункмана несколько обмякло, напряжение постепенно исчезало. — Есть первое задание: встретиться с Грифе и помочь ему в разработке принципов нашей программы. Вот телефон, по которому надо связаться. Но об этом должен знать только ты один.

Реннтир взял узкую полоску бумаги, внимательно прочитал ее, бросил в пепельницу и достал свой «Ронсон» 

 

Репербан

Репербан… Эта небольшая улица в Гамбурге, всего каких-нибудь триста метров, вызывала у Реннтира непонятное противоречивое ощущение. Она была для него эльдорадо запретных желаний, которые он в обычной жизни загонял в глубины своего второго «я», неизвестного для других. Каждый раз, когда он бывал в Гамбурге, его влекло сюда зарево вечерних огней, калейдоскоп обнаженных женских тел в витринах ночных кабаре и баров. Триста метров сплошных искушений, триста метров искусно препарированного секса. Реннтир, воспитанный в суровых традициях «Гитлерюгенда», в жестоком мире СС, в молодости был лишен женских ласк и нежности. Он рассматривал женщину лишь как существо другого пола, не больше. К этой теме он возвращался строго периодически и на весьма короткое время. После войны он женился, чтобы иметь сыновей. Он воспитывал их по своей собственной системе…

На Репербан его влекло древнее как мир желание познать новые ощущения и увидеть тот мир, что был скрыт от него многие годы. И хотя ему хотелось побывать в ночных стриптизах Репербана, он в то же время ощущал в себе резкий протест против этой пришедшей из-за океана манеры выставлять на всеобщее обозрение голое женское тело.

Было ли это только замешательство мещанина, привыкшего чем-то обладать только в одиночку? Или же давали себя знать остатки христианской морали, которая веками вносилась в сознание предков и не была искоренена до конца нацизмом? Реннтир не мог ясно ответить на этот вопрос. Но его тянуло туда, где вращалось рекламное красное солнце «Мартини», а внизу под ним в неоновом свете вечернего мира текла жизнь, запечатленная в «Мондо канэ» . Собачий мир, животные страсти. С горьковатым привкусом вожделения на языке он входил в этот мир…

— Господа, прошу вас заглянуть к нам. Скоро начнется представление. Первоклассный стриптиз.

Крепко сложенный малый лет тридцати настойчиво следовал по пятам. Реннтир уже знал, что главное не реагировать на слова зазывалы. Он тут же отстанет, потому что не может далеко уходить от своих дверей.

Вдвоем с Прункманом они небрежно вышагивали по тротуару, разглядывая лица прохожих и рекламные стенды у входов в кабаре. Было около девяти часов вечера. Ночная жизнь еще только просыпалась. На ярко освещенные улицы не спеша, разминая ноги, выползали ее обитатели, дамы и девицы легкого поведения, сутенеры, мелкие воришки и крупные дельцы ночного бизнеса, игроки, пьяницы, моряки, пришедшие сегодня в гавань, иностранные туристы и приезжие по делам из других городов, подростки-старички с длинными волосами, в кожаных куртках, небрежно державшие за талию своих похожих на мальчиков, коротко подстриженных подруг, и просто бездомные, кому некуда было пойти в этот вечер.

Зазывалы стояли у каждого кабаре как часовые. Все в форменных кителях и фуражках. Форма придавала респектабельность фирме и должна была прогнать ощущение сомнительности заведения. Они стояли чуть сбоку от входа, на два-три шага впереди и зорко всматривались в прохожих. Наметанным взглядом они мгновенно отличали пришедшего поразвлечься от слоняющегося зеваки, иностранного туриста от случайно оказавшегося здесь гамбуржца, постоянного клиента с устоявшимся вкусом от неопытного юнца, рискнувшего вкусить запретный плод.

Заметив добычу, зазывала делал шаг вперед и, раскрыв гостеприимным жестом руки, сладкоречиво приглашал в свое заведение:

— Господа, вы не будете разочарованы. Взгляните на репертуар. Впервые… Только у нас…

— Здесь, как на рынке, сначала надо все обойти, посмотреть товар, а потом уже выбирать, — заметил Прункман.

Он чувствовал себя не совсем в своей тарелке в этом месте. Мог попасться случайный знакомый или сослуживец. Но сегодня он был с гостем — отличное алиби.

— Господа, вы только загляните к нам на минутку. Вход бесплатный, если не понравится, вы уйдете…

— Только у нас… Королева нью-йоркского стриптиза. Непревзойденная Мари Жоффель.

Зазывалы с достоинством, но настойчиво рекламировали свой репертуар. Некоторые даже приоткрывали полог из тяжелого сукна, которым был прикрыт вход, чтобы привлечь внимание прохожих мерцанием эстрады, где уже начинались номера с раздеванием.

— Господа, прошу вас. Мы показываем то, что другие только обещают.

Огромный верзила, самоуверенно скрестив руки на груди, возвышался у входа в кабаре «Нарцисс».

Прункман и Реннтир переглянулись.

— Прекрасная формула: «Мы показываем то, что другие только обещают». Надо ее взять на вооружение. В этом что-то есть, не самоуверенность, а уверенность в себе. Это действует, — заметил Прункман.

Они свернули направо, в улочку Гроссе Фрайхайт. Длинная очередь, человек тридцать, стояла у входа в бар «Колибри». Зазывалы не было. Но люди стояли и не расходились. Реклама сообщала, что сегодня здесь демонстрировался парад «звезд» стриптиза международного класса. Каждый сеанс — двадцать пять минут. Стоимость — пять марок за вход и обязательно напитков на ту же сумму.

— Это должно быть интересно, — сказал Прункман.

«Недорого, вот и весь интерес», — подумал Реннтир, но ничего не сказал.

Они встали в очередь. Реннтир стал разглядывать стоявших. В основном это были мужчины за тридцать пять — сорок лет. Были и совсем молодые — лет шестнадцати-восемнадцати, но немного. Держались они несколько шумно, жевали резинку и перебрасывались глупыми шутками. Но что Реннтира поразило больше всего, так это то, что некоторые пришли сюда семьями: отец, мать и сын лет двадцати, отец, мать и молоденькая дочь, лет семнадцати. Он долго сомневался, не ошибается ли он, но девица обратилась к женщине рядом: «Мутти»…

В это время стоявшая впереди пара оглянулась и поздоровалась с Прункманом. Тот был явно не в восторге от встречи, но поспешил им представить Реннтира:

— Прошу познакомиться, мой старый приятель еще по военной службе. Проездом в нашем городе. Знакомлю его с местным колоритом.

— А мы с мужем пришли сюда из-за Хайнца, — спокойным голосом заметила дама, показав рукой на высокого худощавого парня с военной выправкой. — Он у нас в бундесвере и по субботам приходит домой. Мы решили немного развлечь мальчика. У них ведь суровая жизнь в казарме.

Реннтир скептически оглядел парня: «И эти будут нас защищать?» Он не успел определить своего отношения к представителю нового воинства: в зал стали впускать.

В слабо освещенном помещении было накурено и душно. Густой дым ел глаза. Пока Реннтир привыкал к полутьме, он чуть было не потерял Прункмана. Они устроились около стойки бара, места внизу у эстрады были уже заняты. Столики стояли почти вплотную друг к другу: хозяин заведения выжимал марки с каждого квадратного сантиметра. Прункман и Реннтир заказали обязательную порцию виски за пять марок и пакетик земляных орехов.

Началось представление. Все было, как в обычных стриптизах, хотя Реннтир заметил, что программа была более насыщенной и динамичной. Всего шесть или семь номеров. На сцену выходили стройные, длинноногие брюнетки и пышные блондинки с одинаково приклеенной улыбкой и равнодушным взглядом. Каждая разыгрывала определенную сценку с предельно простым сюжетом. Была лишь самая примитивная фабула, в рамках которой шло постепенное раздевание. Музыкальное сопровождение и световое оформление дополняли сюжет. Девицы работали ловко и четко, чувствовался профессионализм высокого класса. Одна из выступавших выполняла номер с мужчиной-манекеном. Реннтиру показалось, что оба они были очень похожи друг на друга — и манекен и женщина, полуживые-полуавтоматы.

Реннтир обратил внимание на семейное трио: мать, отец и дочка. Все трое смотрели на сцену с одинаково равнодушным выражением лица. Только в глазах девчонки временами загорались испуганные звездочки: это зрачки расширялись в наиболее пикантных сценах. Реннтир попробовал представить на ее месте своих сыновей, и его передернуло.

Конферансье объявлял участниц: здесь были француженки, голландки, шведки, мартиниканки, немки… И Реннтир вдруг понял, откуда у него это второе раздраженное ощущение, которое он замечал и раньше. Каждый раз, когда выступала иностранка, он спокойно смотрел на ее тело оценивающим мужским взглядом, фиксируя достоинства и недостатки фигуры. Когда выходила немка, ему становилось немного не по себе. Он не мог отделаться от мысли, что под взглядами мужской толпы раздевалась не просто женщина, а представительница немецкой нации. К горлу Реннтира подкатывал клубок возмущения, он стискивал зубы… Немецкие женщины, белокурые брунгильды, призванные в этом мире рожать первоклассных солдат и украшать их ложе, выставлялись на всеобщее обозрение. «Может быть, здесь есть даже гастарбайтер», — с тоскливой злобой подумал Реннтир. Он посмотрел в зал, и ему показалось, что и другие немцы начинали недовольно сопеть и ерзать на стульях, когда объявляли немецких гёрлз. У него испортилось настроение; смотреть стриптиз расхотелось. Но уходить раньше времени он не стал: за вход было заплачено.

Когда сеанс стриптиза закончился и они вышли на улицу, Реннтир обернулся к Прункману:

— В программу партии нужно включить обязательно пункт о разлагающем влиянии секса на молодежь и о защите достоинства немецкой женщины. Он бы мог звучать примерно так:

«При попустительстве всех инстанций наша молодежь попадает сегодня в объятия торговцев сексом и под разлагающее влияние развращенного окружающего мира. А ей нужны достойные и чистые примеры. Поэтому мы требуем устранения общественной аморальности, которая ежедневно наносит ущерб, и прежде всего достоинству немецкой женщины. Родители должны обеспечивать выполнение воспитательных задач. Семья вновь должна обрести свое место, подобающее культуре старой немецкой нации».

Прункман, забыв закрыть рот, во все глаза смотрел на Реннтира.

— Это прекрасно, Карл. Нет, это просто замечательно! У тебя светлая голова на плечах. Я себя чувствовал сейчас, как в добрые старые времена на занятиях в нашей школе СС в Бад-Тёльце. Как можно скорее поезжай к Грифе. Я уверен, ты ему будешь весьма полезен.

 

Травля с перспективой

В холле кёльнской гостиницы «Регент» встретились трое: лысеющий субъект с остатками рыжих волос на окраинах большого черепа, маленькие бесцветные глазки, настороженно бегающие по сторонам; худосочный мужчина лет тридцати пяти с острым кадыком на тоненькой шее, со злыми, холодными глазами и элегантный господин лет сорока с осанкой преуспевающего финансиста, с редеющим пробором прямых светлых волос и уверенным холодным взглядом больших немигающих глаз. Первые два представились: «Пауль Миндерман и Ойген Хинкман». Третий небрежно поклонился: «Ганс Грифе».

Лысеющий Миндерман почтительно заметил:

— Господин Грифе, кабинет уже заказан.

Он повел глазами в сторону служащего администрации. Тот подскочил:

— Пожалуйте, я вас провожу.

Они прошли через коридор, спустились этажом ниже и оказались в небольшой комнате с фальшивым камином.

— Три кофе, — заказал Миндерман.

Когда они остались одни, Грифе медленно обвел глазами помещение. Кабинет, видимо, предназначался для небольших встреч, на пять-шесть человек. Он был отделан жженым деревом и кованой медью. Камин создавал иллюзию домашнего уюта.

— Все в порядке, господин Грифе, я проверил помещение, — перехватив его взгляд, сказал Миндерман.

— Ну, и?..

— Два микрофона я нашел сам, третий показал этот малый, что нас привел сюда. Он наш человек. Гарантирует, что больше ничего нет.

— Ну что ж, я полагаюсь на вас, хотя бы потому, что вы заинтересованы в этом не меньше меня, — холодно заметил Грифе. — А теперь, господа, я хотел бы сообщить, что вашей работой недовольны. Мы передоверились вам, полагая, что имеем дело с опытными работниками, а вы чуть не сорвали операцию…

— Но, господин Грифе… — начал было худосочный Хинкман.

— Никаких «но», пока я не кончил, — резко оборвал его Грифе. — Вы что, в вермахте не служили? При такой дисциплине вы никогда не сделаете карьеры.

Итак, я продолжаю, операция была поручена вам, а вы ее поставили на грань срыва. Какой идиот мог придумать этот ход с бутылкой бургундского? — При этих словах тонкая старушечья шея Хинкмана побагровела.

Грифе продолжал, не обращая на него внимания:

— Стали посмешищем на всю Германию. Вместо того чтобы как следует проучить этого краснобая Биркнера, вы устроили ему отличную рекламу и в два раза увеличили тираж его газетенки. Я уже слышал, что вас подвели исполнители. Но нас, господа, это совершенно не интересует. Отвечает тот, кто получил задание. Сегодня я должен разъяснить вам нашу позицию в отношении Биркнера. Прежде всего никаких покушений с попыткой на убийство.

Лица Миндермана и Хинкмана вытянулись, на лбу образовались складки растерянности и недопонимания.

— Я повторяю еще раз: никакого самосуда. Мертвый он нам не нужен. Мертвых часто любят превращать в мучеников, делают из них героев. Его единомышленники превратят смерть в свое знамя и соберут вокруг себя толпы крикунов и неразумной молодежи. Нам нужен живой Биркнер, живой, но униженный. Поставленный на колени и смирившийся, он гораздо выгоднее нам, чем распятый. Коленопреклоненный, он будет наглядной демонстрацией бессмысленности всякого протеста против нашего движения.

Он будет вызывать лишь снисходительную жалость у одних и отвращение у других. Но никто не выступит в его защиту.

Поэтому главная задача: квалифицированно организовать преследование, так сказать, продуманную, ухищренную травлю с перспективой. Отныне вся его жизнь должна быть сплошным хождением по мукам, она должна быть наполнена страхом, неопределенностью, неудачами, анонимными письмами и телефонными звонками с угрозами. А чтобы эти угрозы действовали, время от времени их надо приводить в исполнение. Да, да, в исполнение. Его надо проучить пару раз так, чтобы он лично познакомился с системой нашего здравоохранения. Но, разумеется, делать это надо тонко, не оставляя за собой следов. Бить надо так, чтобы окружающие думали, что причина в женщинах, в азартных играх, в склочном характере, в чем угодно, но не в нас. Задача предельно ясная: через полгода вы должны привести за собой на привязи этого бодливого бычка и заставить его промычать благодарность немецкому народу, который его спас от красного болота. Вы двое лично ответственны за эту работу. Я должен заметить, что у вас идеальные условия для выполнения вашего задания. Вам поручен лишь один объект, в то время как другие выполняют сейчас одновременно по нескольку заданий…

Вошел молчаливый официант, принес поднос с тремя кофе и сразу же исчез.

Грифе отхлебнул глоток кофе и продолжал:

— Крайне важно в вашей работе составить себе ясную картину о месте Биркнера в обществе, о его связях и о реакции общественности на его выступления. Вы окажете большую услугу нашим идеологам, если составите подробный отчет с характеристикой тех социальных групп, которые поддерживают Биркнера, с анализом причинных обстоятельств, тех, кто выступает против, с указанием их контраргументов и определением границ «болота равнодушных». Не вам мне объяснять, что распространение левой опасности среди части наших интеллектуалов явление прогрессирующее. Достаточно сослаться на деятельность Социалистического союза немецких студентов, на писак вроде Гюнтера Грасса и других. Это тем более бросается в глаза, так как они в ряде мест нащупывают контакты с левыми профсоюзными организациями. Опыт прошлых лет свидетельствует, что именно эти круги были врагом немецкой правой оппозиции.

Как только мы усилим нашу активность, а это время не за горами, нам вплотную придется столкнуться с внутренним врагом.

Наши идеологи сейчас самым внимательным образом изучают этот вопрос. Мы не пойдем на авось, под нашей программой будет серьезная научная база. Опросы, которые мы провели, показывают, что даже сегодня, несмотря на потоки клеветы против нашего народа, несмотря на чудовищную ложь о единоличной вине немцев, каждый десятый открыто защищает Гитлера, но самое важное то, что непрерывно растет число тех, кто отказывается осуждать национал-социализм и считает, что он был хорошей, но плохо осуществленной идеей. Эти люди — наша надежда. Они составят ядро нашего движения, и к ним примкнут тысячи разочарованных и недовольных политикой Аденауэра и Эрхарда. В Бонне забыли, что немцу недостаточно быть сытым, — он хочет чувствовать себя сильным.

 

Здоровье через веселье

— Ну как самочувствие?

Роланд открыл глаза и увидел над собой лица склонившихся товарищей. Не успел он ответить, как Леопольд фон Гравенау бесцеремонно приподнял повязку. От резкой боли у Роланда пошли круги перед глазами. Хотелось выругаться и спустить этого долговязого франта вниз с лестницы. Но вместо этого он бодрым, как ему казалось, голосом произнес:

— Пустяки. Еще пару дней, и можно будет снять повязку.

Ему не терпелось взглянуть на себя в зеркало, но фрау Блюменфельд утащила зеркало к себе вниз, чтобы он не занимался самолюбованием во вред здоровью. Это были ее слова. Надо отдать ей должное, она много сделала для него в эти дни. В первый момент, когда она увидела Роланда с окровавленной повязкой на голове, бледного и опиравшегося на плечо товарища, с ней чуть не было плохо. Но она тут же справилась со своей слабостью и принялась энергично ухаживать за ним. Первые два дня у него была высокая температура, ужасно болела голова и он ничего не замечал. Все это время она подолгу сидела возле него (Роланд запретил вызывать врача) и кормила его куриным бульоном. На третий день ему стало лучше, и, когда он проснулся утром, первое, что она ему сказала:

— Я вам никогда не прощу, господин Хильдебрандт, что вы испортили субботний чай.

Сказано это было, однако, таким игривым голосом, что он поморщился. Потом он не раз ловил на себе ее восхищенный взгляд. Роланд понял, что своим поединком он окончательно завоевал любвеобильное сердце своей нежной соседки. Пользуясь его первоначальной беспомощностью, она часто присаживалась на край его кушетки и склонялась над ним, чтобы поправить повязку. При этом она умудрялась это делать так искусно, что Роланд совершенно не чувствовал боли, но зато очень хорошо ощущал, как волнующе часто дышала ее грудь. Но штрудели ее были превосходны: это была сладкая плата за страх. Роланд чувствовал, что момент выздоровления неукротимо приближает возможность искушения. Он дал знать, чтобы его навестили товарищи.

Пришли Гравенау, Дитрих и его друг Герд Юнг. Они притащили с собой ящик пива «Дортмундер унион» и чесночную колбасу, которую любил Роланд.

— Куда убрать засохшие дары чувствительной проказницы вдовы? — спросил ехидно Герд, показывая на остатки штруделя на столе.

Роланд послал его к черту и приподнялся на постели. Голова его кружилась, но чувствовал он себя уже намного лучше.

— Ты сиди, мы сами все соорудим.

Хозяйственный Дитрих вытер стол, накрыл его весьма аппетитной клеенкой, на которой был изображен натюрморт с дичью и овощами, и расставил, пиво. Клеенку он принес с собой.

— У тебя кружки есть? — спросил он Роланда.

Тот отрицательно покачал головой.

— Ну и бедно же ты живешь. — Дитрих вытащил из большой сумки, с которой он явился, четыре огромные пивные кружки.

— Жаль, что Дитриха сейчас не видит фрау Блюменфельд, больше бы ты штруделя не дождался, — не удержался Герд, и Роланд пообещал чуть попозже набить ему морду.

— Ты что же, хочешь лишить себя преимущества, которое недавно схлопотал в замке? — не унимался Герд.

Он не одобрял последних похождений Роланда и не раз говорил ему об этом.

Последние слова задели Роланда за живое, и он разозлился.

— Ты осел, Герд.

— Может быть, я действительно осел, — хладнокровно заметил Юнг, — весь вопрос только в том: я осел, потому что я — твой друг, или я твой друг, потому что я — осел?

Все весело загоготали. Роланд тоже. Он понял: с Гер дом ему трудно тягаться, а всерьез обидеться на него нельзя, он никогда не бывал ехидным.

— У меня такое предложение на сегодняшний вечер. — Дитрих повернулся в сторону Леопольда. — Поскольку Роланд еще числится в раненых, надо поднять ему настроение. Наши недавние предки говаривали: «Сила через радость». Я провозглашаю: «Здоровье через веселье». Ибо, как сказал поэт: «Кто хочет бороться, тот должен быть весел». Итак, да здравствует здоровый народный юмор! Объявляется конкурс на самый веселый анекдот.

Все поддержали. И пошло пивное застолье…

Первым начал Дитрих:

— В моей деревне Цигендорф, откуда я родом, всего одна маленькая гостиница. В двадцатые годы она была обычным постоялым двором, где изредка останавливался какой-нибудь проезжий. Но однажды там сразу оказались двое. В четыре часа утра хозяин двора будит спящего гостя. «Ради бога, оставьте меня в покое, — недовольно заорал тот, взглянув на часы, — я же просил разбудить меня в семь утра». — «Я знаю, — отвечает хозяин, — но ваш сосед хочет завтракать». — «Какое мне до этого дело?» — стонет гость. Хозяин: «Да, но вы спите на нашей единственной скатерти».

Смех наполняет комнату.

У Роланда сползла даже повязка, и он, морщась, поправляет ее.

Леопольд фон Гравенау задает вопрос:

— Как вы думаете, что лучше: иметь шесть дочерей или шесть миллионов марок?

— Что за вопрос? Конечно, шесть миллионов, — первым отвечает Дитрих.

— Как сказать. Если ты имеешь шесть миллионов, тебе хочется иметь еще больше. Если же у тебя шесть дочерей, тебе этого вполне достаточно!

Сквозь смех Герд бросает;

— Однако твой отец, кажется, с тобой не согласен. С него довольно одного сына, а за миллионами он продолжает охоту.

В университете было хорошо известно, что отец Леопольда Отто фон Гравенау, выходец из прусских баронов, несмотря на потерю восточных поместий, сколотил в последние годы большой капитал на санаториях на балтийском побережье. Поговаривали о том, что он был негласным компаньоном Рудольфа Августа Откера, которому, помимо санаториев, принадлежали также пароходные общества, частные банки и страховые общества, пивоваренные заводы и фабрики шампанских вин.

Леопольд поморщился:

— Уговор: на личности не переходить. Давай лучше расскажи интересный анекдот.

— Пожалуйста, — Герд добродушно разводит руками. — Некто Зауэртайг хочет купить собаку и идет в специальный магазин. Он останавливается около огромного дога. «Шестьдесят марок», — говорит торговец собаками. Зауэртайг показывает на красивого добермана. «Сто марок», — говорит продавец. Зауэртайг замечает маленького фокстерьера. Оказывается, тот стоит двести марок. Как зачарованный останавливается Зауэртайг около крошечного песика, карликового пинчера. «Четыреста марок», — заявляет хозяин магазина. «Скажите, пожалуйста, — с любопытством спрашивает Зауэртайг, — а сколько у вас стоит совсем никакая собака?»

Смех и грохот. Это Роланд от удовольствия стучит своей кружкой по столу.

Чувствуется, Герд сегодня в ударе. Он уже нетерпеливо машет рукой и начинает рассказывать следующую историю:

— У шефа фирмы возникает подозрение, что его коммивояжер слишком много тратит во время своих деловых поездок. Он требует представить для него детальный перечень командировочных расходов. Получив финансовый отчет, он внимательно изучает его:

Завтрак —3 марки.

Обед — 6 марок.

Ужин — 4 марки,

Гостиница—15 марок.

Человек все-таки не из дерева… — 20 марок.

Шеф проверяет счета дальше, и каждый день без исключения встречает эту формулу: «Человек все-таки не из дерева… — 20 марок». В раздражении он кричит: «Что это значит: «Человек все-таки не из дерева»? В конце концов человек ведь и не из железа!»

Роланд вытирает слезы. Когда он смеется много и от души, у него всегда выступают слезы. Сегодня действительно Герд здорово позабавил всех.

— Откуда ты набрался их? — спрашивает Роланд.

— Два дня назад познакомился с одним журналистом Паулем Миндерманом. Он приезжал сюда в связи с предстоящей дискуссией в университете.

— Какой дискуссией? — заинтересовался Роланд.

— Как, ты не знаешь? ССНС и РЦДС  организуют дискуссию «Куда идет Федеративная республика?». В качестве содокладчиков приглашены журналист из «Глокке» Вальтер Биркнер и автор нашумевшей статьи в «Национ Ойропа» Карл Реннтир.

— А когда намечена дискуссия?

— Через пять дней, одиннадцатого марта.

 

Урок истории

Реннтир вошел в восьмой класс.

— Встать! — заорал Рольф Загенс.

Весь класс дружно встал.

«Чувствуется сразу, что дежурным сегодня Рольф», — подумал Реннтир. И хотя ему нравился этот долговязый парень с солдатской выправкой и преданными глазами, он обычно одергивал его в случаях чрезмерного рвения. Рольф Загенс готов был перестроить весь школьный распорядок на манер казарменного и явно перехлестывал с военными командами. Но сегодня Реннтир не сказал ему своего обычного по-отечески снисходительного «отставить». «А какого черта я должен кривить душой еще и здесь, перед этими мальчишками? Мне нравится манера Рольфа приветствовать приход преподавателя», — подумал Реннтир и твердым голосом сказал:

— Садитесь.

Как он любил этот грохот одновременно встававших и садившихся по команде двадцати восьми учеников! Все вместе, разом. В такие мгновения веки сами прикрывают глаза и возникают старые, милые сердцу картины детства. Его школьные годы. Организация «Гитлерюгенд». Выходы строем по городу. Походы в леса. Костры и военные игры… Разве можно все это забыть?

Веки тяжело приоткрываются. Реннтир смотрит на свой класс. Вот они сидят перед ним. Двадцать восемь ребят и девчонок. Все такие разные, но единые в одном — в жадном стремлении познать мир, существо происходящих событий, понять прошлое и его взаимосвязи с настоящим. На него направлены двадцать восемь пар глаз. И у всех открытый, искренний взгляд. Кое-где загорится в глазах хитринка, но неподдельная, нескрываемая. И все они ждут от него слова правды. Он их учитель, от которого зависит, что узнают они о мире сегодняшнем и мире вчерашнем, с какими ценностями войдут они в жизнь и что в завтрашней жизни для них будет эталоном добра и зла, справедливости и бесчестья, в чем они будут видеть интересы своей страны и своего народа. От него во многом будет зависеть моральный и политический облик будущего народа…

Реннтир недовольно морщит лоб. Что-то слишком много сегодня эмоций. Он вызывает первого ученика.

— Петер Вейс.

Из-за стола встает высокий голубоглазый блондин и четким шагом выходит на середину класса. Реннтир замечает, как Загенс подмаргивает ему. Они друзья и вдвоем держат весь класс в своих руках. Недавно они вместе с преподавателем физкультуры Даниэлем Зигфридом организовали поездку всех, ребят из класса в гости к военнослужащим дивизиона ракетной артиллерии. Инструкторы бундесвера показали мальчикам, как надо подбивать советские танки. В качестве соответствующей цели при этом служил старый американский танк. Ребята вернулись восторженно-молчаливые, сразу повзрослевшие, подтянутые. Потом их прорвало, рассказам и восторгам не было конца.

— Прошлый раз мы проходили вопрос о границах Германии, их обозначении. Вейс, расскажите нам, какие официальные предписания существуют на сей счет и как следует обозначать на картах границы Германии.

Петер Вейс расцвел в довольной улыбке. Уж эту-то тему он знал назубок: он давно подметил слабость господина Реннтира к подобной тематике. Четким, по-военному лаконичным языком он стал рассказывать:

— Согласно официальным предписаниям, опубликованным четырнадцатого февраля 1961 года в «Общем министерском вестнике», на современных, картах Германию следует изображать в границах германского рейха по положению на тридцать первое декабря 1937 года. При этом при обозначении всех населенных пунктов внутри государственной территории принципиально пользоваться давно принятыми формами немецких наименований даже в тех случаях, если данная территория находится в настоящее время под иностранным управлением…

— Примеры, Вейс.

— Например, не русский Калининград, а немецкий Кёнигсберг, не Львов, а Лемберг, не польский Щецин, а немецкий Штеттин, не Гданьск, а Данциг.

— Отлично, Вейс, дальше.

— При обозначении земель и административных областей необходимо пользоваться следующими указаниями: районы, лежащие восточней линии по Одеру и Нейсе, обозначать как «немецкие восточные области, находящиеся в настоящее время под иностранным управлением», в краткой форме — как «немецкие восточные области», а в обычном разговорном языке — как «Восточная Германия». Северную часть Восточной Пруссии — как «немецкие восточные области, находящиеся в настоящее время под советским управлением», или «Восточная Пруссия, находящаяся в настоящее время под советским управлением». Южную часть Восточной Пруссии и лежащие на востоке от линии по Одеру и Нейсе части Померании, Бранденбурга, Силезии и Саксонии обозначать как «немецкие восточные области, находящиеся в настоящее время под польским управлением». Границу по Одеру и Нейсе нигде не следует изображать или же упоминать в качестве государственной границы. Что же касается прочих частей земного шара, то, например, в бывших германских протекторатах на первом месте и впредь должны указываться немецкие наименования пунктов, официально принятые до 1918 года, как, например, высота Бисмарка в бывшей немецкой колонии Того или высота Иоганна Альбрехта в бывшем Камеруне.

— Отлично, Вейс, садитесь.

Реннтир не скрывал своего удовольствия четким ответом, манерой держаться, выправкой и твердым шагом Вейса. «Такие парни — надежда будущей Германии», — подумал он.

— Я не случайно спросил сегодня Петера Вейса о границах Германии, — начал Реннтир, дождавшись, когда отвечавший сел на свое место. — Дело в том, что безответственные элементы в нашей печати все чаще требуют от нашего правительства, от немецкого народа, от нас с вами отказаться от восточных областей, отказаться от всего, чем была великая Германия. Они идут на поводу коммунистической пропаганды, требующей признать послевоенную реальность, существование так называемых двух государств на немецкой земле. Для этих предателей немецких интересов, а иначе их не назовешь, не существует понятия «фатерлянд».

Они готовы примириться с национальной трагедией 1945 года и утратой нашего былого величия, утратой нашего Востока.

Голос Реннтира дрожал от переполнявшего его возмущения.

— От нас с вами зависит будущее нашего народа, от нашей выдержки, воли, нашей преданности великим идеалам пангерманизма. Мы призваны поддерживать в наших сердцах вечный огонь любви к нашему многострадальному фатерлянду. Нужно прекратить эти бесконечные разговоры о преодолении прошлого. Нам нечего преодолевать, кроме своей слабости перед нашими противниками. Не преодолевать, а воспевать прошлое, ибо его величие — источник нашей непоколебимой веры в будущее нашего любимого немецкого фатерлянда.

Реннтир умолк и вытер платком вспотевший от волнения лоб. Притихший класс не спускал с него восхищенных глаз: что-что, а говорить он умел. Это было известно всей школе.

— А теперь я предлагаю устроить час вопросов и ответов на тему «Что такое наше отечество?». Я буду задавать вопросы и поднимать любого из вас, а вы должны коротко и быстро, не задумываясь, отвечать.

Класс оживился, это уже было интереснее, ибо каждый становился участником увлекательной игры.

— Как называется твое отечество? — Реннтир указательным пальцем показал на сидевшую за первым столом белокурую девочку.

— Германия.

— Говорят, что у немцев нет любви к своему отечеству. Что ты думаешь об этом?

— Я люблю мое отечество. Во время войны настоящие немцы неохотно бежали из своей страны, и большинство из них снова вернулось на родину.

— Каковы отличительные черты немцев? — Палец Реннтира уже указывал на ее соседа.

— Они прилежны, красивы, отличаются твердостью характера и не очень темпераментны. Они любят порядок и свое отечество.

— Как ты думаешь, какие немецкие государственные деятели больше всего способствовали тому, чтобы Германия пользовалась уважением и авторитетом?

— Бисмарк и Аденауэр.

— А ты? — Указательный палец Реннтира словно пригвоздил к месту Ойгена Шильда, маленького мальчишку в очках, сына директора местной библиотеки, бывшего узника Бухенвальда.

— Я восхищаюсь людьми, которые во времена гитлеровской диктатуры, рискуя жизнью, восставали против Гитлера, чтобы спасти в своем отечестве то, что еще можно было спасти.

Класс притих. Каждый прекрасно понимал, что это был вызов учителю. Краем глаза Реннтир заметил, как сжались кулаки у Загенса, а Вейс даже привстал со своей скамьи.

— Так, так, — как можно спокойнее произнес Реннтир, постукивая костяшками пальцев по столу; — А как ты относишься к тому, чтобы в классе был вывешен немецкий флаг?

Это была уже настоящая западня для Шильда.

— Я против этого, — мальчик выпрямился во весь рост и, казалось, даже привстал на цыпочках, чтобы казаться выше. — Ведь школа не является политической организацией. Это произвело бы впечатление какой-то заносчивости. Германии действительно не следует так хвастаться.

— Ну, а ты как считаешь, Рольф? — Реннтир круто повернулся к Загенсу, не предложив сесть Шильду.

— Если в классе висит немецкий флаг, то тем самым мы всем открыто демонстрируем, что не относимся с безразличием к нашему отечеству. — Рольф вызывающе взглянул на Шильда. — И если в класс зайдет какой-нибудь чужак, ему не придется думать, что мы стыдимся быть гражданами нашего государства.

— А мне это напомнило бы времена Гитлера. Тогда тоже повсюду вывешивали свастику, — вдруг заявил Шильд.

— Молчать! Я не разрешил вам говорить! — заорал вдруг побагровевший Реннтир.

Звонок выручил Шильда и Реннтира.

Все бросились из класса. Реннтир собирал свои вещи в портфель. К нему подошли Загенс и Вейс, оставшиеся в классе.

— Ну, что скажете? — не подымая головы, буркнул Реннтир. — Не думал я, что и в вашем классе есть такие трухляки.

Загенс и Вейс сконфуженно молчали, как будто они были ответственны за воспитание Шильда. Реннтир, не глядя на них, молча вышел из класса.

…На следующий день Ойген Шильд не явился в школу. Его отец позвонил директору Зальцману и дрожащим голосом сообщил, что мальчика вечером жестоко избили неизвестные парни и его в тяжелом состоянии доставили в больницу. А ночью кто-то мазутом написал на стене их дома: «Любовь к отечеству требует жертв».

Ойгена навестил в больнице журналист из местной газеты, и он рассказал ему о последнем уроке, который, по его мнению, был причиной избиения. Журналисты пришли в школу и долго беседовали с учениками восьмого класса, в котором Реннтир преподавал историю. В результате в газете появилась статья о методах преподавания господина Реннтира, который искаженно трактует историю, умышленно замалчивая преступления национал-социализма как против своего народа, так и против человечества. В доказательство в статье приводились данные следующего опроса среди учеников школы. Половина из них вообще не знали, кто такой Гитлер. На этот вопрос были даны такие ответы: президент Австрии, сын простых людей, он был тем, кем после войны был Аденауэр. Один из опрошенных написал: «Был идиотом». Только трое из двадцати восьми знали точно, с какого по какой год господствовали гитлеровцы в Германии, другие отвечали: с 1921 по 1944 год или с 1914 по 1944 год. Большинство же не сумели дать конкретных ответов. На вопрос о государственном устройстве «третьего рейха» некоторые назвали гитлеровский строй демократией, империей или же социальным государством, более половины не смогли дать никакого ответа. Только каждый второй имел весьма смутное представление о том, что собой представляли концентрационные лагеря.

В статье подробно рассказывалось об уроках Реннтира, на которых в головы учеников вбивались заскорузлые националистические идеи, воспевалась любовь к нацистскому прошлому. Статья заканчивалась вопросом: «Разве все это удивительно, если учесть эсэсовское прошлое самого Реннтира и его нынешние взгляды, изложенные в последнем номере пронацистского журнала «Национ Ойропа»?» Статья называлась: «Наши дети в опасных руках».

В Рансдорфе разразился скандал. Директор библиотеки Шильд заявил, что он забирает сына из школы, где преподает человек с такими убеждениями. Его примеру последовали еще двое родителей. Журналисты, пришедшие к Реннтиру, чтобы взять у него интервью по поводу этих событий, услышали от него лишь одну фразу: «Я нисколько не сожалею об уходе этих учеников из моего класса. Нам нужны настоящие мужчины, а не ноющие хлюпики».

 

Чужая кровь

Реннтир всегда после уроков торопился домой. Он не раз замечал, что его раздражала малейшая задержка. Если ему приходилось остаться хотя бы на полчаса дольше, у него сразу же портилось настроение, он уходил в себя и нетерпеливо поглядывал на часы. В школе он лишь отбывал время. Нельзя сказать, что работа с детьми не доставляла ему удовлетворения. У него были свои любимые ученики, свои любимые уроки и темы… Но все-таки главное, к чему он стремился, — было дома. Он давно уже понял, что у него в жизни две страсти: его сыновья и политическая деятельность. Реннтир в свое время был ревностным поклонником расовой теории национал-социализма. Чистота крови не была для него понятием абстрактным. Он был глубоко убежден в том, что нордическая раса является самой благородной расой, носительницей тысячелетних европейских культур и древних цивилизаций. Возможно, это убеждение было тем более сильно, что оно покоилось на непоколебимой уверенности в собственной принадлежности к этой лилейно-белой расе чистокровных арийцев. Реннтир навсегда запомнил тот благословенный момент, когда глава приемной медицинской комиссии в школе эсэсовцев, высокий сухопарый полковник медицинской службы, показал на него своим сухим, костлявым указательным пальцем: «Вот прекрасный образец нордической расы. Обратите внимание, господа, на удлиненную форму черепа, узкое лицо с выпуклым затылком. И что еще более характерно: заметьте, этот узкий нос с едва уловимой горбинкой, узкая нижняя челюсть и массивный подбородок. Такое строение черепа свидетельствует о целеустремленности, преданности идеалам, честности и благородстве».

До сих пор помнил Реннтир, как колотилось его сердце в тот момент, когда, окруженный офицерами СС в белых халатах, он стоял в центре круга под их перекрестными взглядами. А чуть поодаль толпились его товарищи по школе, смотревшие на него с нескрываемой завистью. И сердце готово было выскочить из груди, когда он слышал голос полковника: «Господа, я обращаю ваше внимание на характерный признак явной принадлежности к благородной нордической расе — кожа чуть розоватая, с просвечивающими жилками; волосы гладкие, хотя в детстве они могли быть и волнистые, их цвет может колебаться от пепельного и золотистого до темно-русого, как в данном случае. Цвет глаз? Молодой человек, поверните голову к окну. Ну, конечно, голубой. Но допустим и серый. Господа, разве можно усомниться, глядя на это произведение природы, что создавалось оно не вообще, не случайно, а с единственной целью подарить миру представителя великой расы фюреров? Самой природой ему предназначена роль господина и руководителя. Поверьте мне, господа, я семь лет изучал расовую теорию в университетах Берлина, Вены, Страсбурга, проходил практику в клиниках Иоганнесбурга, но мне редко приходилось встречать такой ярко выраженный тип нордической расы. Я рад за вашу школу, господа. Такой череп мог бы украсить любой музей мира, а в вашей школе учится сам его обладатель. Можно только с завистью представить, какое чистокровное германское потомство получится в результате брака такого германца с истинной арийкой!»

Эти слова потом долго не давали покоя Реннтиру. Отныне для него было ясно одно: его брак не мог быть только его личным делом. Он должен был способствовать дальнейшей чистоте нордической расы и германской нации. И Реннтир занялся сложным отбором. Десятки девушек, которые ему нравились, он вынужден был отвергнуть, потому что его не устраивала либо их генеалогия, либо строение черепа. Он выбирал для себя не подругу жизни, а мать будущих сыновей, и он отключил в этом деле голос своего сердца. Только разум, холодный, расчетливый разум имел право решать в этом чрезвычайно тонком и важном вопросе. Высокая миссия улучшения германской породы, которую возложил на себя Реннтир с той памятной для него встречи с полковником медицинской службы, крайне затруднила для него выбор достойной супруги, подходящей по всем расовым нормам. И только в конце войны ему повезло: он попал в расположение одной из эсэсовских школ, где находилась группа молодых девиц из «Гитлерюгенда». Это были краткосрочные курсы медсестер. Вот здесь он и увидел свою Марту, урожденную фон Ветлофф. Она происходила из обедневшего рода прусских юнкеров. Ее отец, старый прусский офицер, погиб в начале войны, оба брата не вернулись с Восточного фронта, мать нашла приют у своей двоюродной сестры недалеко от Кёльна. Марта отвечала всем требованиям Реннтира: это была рослая белокурая девица с развитым бюстом и тренированными ногами. У нее были сильные руки правильной формы. Реннтир не только заметил это, но и почувствовал, когда для себя решил, что выбор сделан. Надо сказать, что он настолько привык считать себя единственным участником в решении этого вопроса, что даже несколько опешил, встретив сопротивление. Но потом они поладили и через два дня отпраздновали помолвку. А на следующий день Реннтир уже получил приказ перебазироваться на Западный фронт. А еще через день он попал в плен к американцам. Как он извелся в плену! При одной мысли, что с Мартой может что-нибудь случиться, ему становилось невмоготу: ведь они даже не были по-настоящему вместе. Марта наотрез отказалась рисковать быть матерью в это страшное время. Оставалось ждать. Ждать, ждать и ждать…

В конце августа 1945-го Реннтир, отсидев три месяца в американском лагере для военнопленных, бросился на поиски Марты. Когда он нашел ее в Мариендорфе под Кёльном, он чуть было не задохнулся от радости. Наконец она могла родить ему его сыновей. В том, что у него будут именно сыновья, а не дочери, он никогда не сомневался. Первенец Ойген родился в марте 1946 года. 1948 год был неудачный: мертворожденная девочка. В 1950 году родился второй сын — Вольфганг. Реннтир был счастлив: все измерения черепа, которые он тщательно снимал ежегодно с обоих сыновей, подтверждали — оба росли достойными представителями нордической расы. Старший в этом году заканчивал школу и должен был поступать в университет. Он был любимцем отца. Высокий, стройный, белокурый гигант.

Первое место в школе по гимнастике, по велосипеду и лучший снайпер в баскетбольной команде. А главное: во всем целеустремленность, настойчивость, железная выдержка. Когда Реннтир видел его быструю, решительную походку, уверенные движения большого натренированного тела, он не мог прогнать с лица самодовольную улыбку: «Такие ребята восстановят попранную честь нашей нации». Вечерние беседы с сыновьями дали свои результаты: оба были членами вначале неонацистского молодежного союза «Штойбен», затем молодежного корпуса «Шарнхорст». Реннтир знал, что старший сын до недавнего времени ходил на тайные заседания запрещенного Союза отечественной молодежи. И он не только знал об этом, но и молчаливо покровительствовал: ребята с детства должны воспитывать в себе любовь к поверженному фатерлянду и ненависть к его врагам. А нигде это лучше им сделать не удастся, как в молодежных организациях, созданных под патронажем объединений бывших солдат и эсэсовцев. Старший одно время даже активно рвался в бундесвер, но отец настоял: сначала высшее образование. Сейчас бундесвер не в почете, а когда будет нужно, тогда все наденут военную форму…

Реннтир досадливо поморщился. Все эти мысли, хотя они были и приятны, отвлекали. А ему хотелось сосредоточиться над книгой. Он собирался сегодня написать несколько страниц и, кроме того, подготовиться к завтрашней дискуссии в Гейдельберге, куда его пригласили студенты вместе с журналистом Вальтером Биркнером в качестве оппонента. Книга уже приближалась к концу, и он любовно поглаживал довольно пухлую папку с рукописью, брал ее в руку, взвешивая на ладони, чтобы вновь ощутить приятную тяжесть. Это была его книга, труд нескольких лет жизни, в котором он излагал свои мысли, выстраданные за послевоенные годы. В этой книге он развивал идеи о безрассудности вины за войну, которую возлагают на Германию, о причинах поражения Германии во второй мировой войне, о необходимости покончить с преследованием бывших национал-социалистов. Но самым главным для себя он считал вопрос о возрождении национальной гордости, чувства национального величия немцев. Он был убежден в необходимости всемерного воспитания этих качеств в немецком юношестве.

«Немецкий юноша должен искренне верить в свое высшее предназначение, — перечитывал написанное Реннтир. — Он должен быть убежден, что его родина самая прекрасная и самая могущественная, что его народ самый способный и самый достойный. Эти мысли сами придут ему в голову, если он будет с самого детства, в семье и школе, воспитываться на здоровых народных началах. И в этом воспитании важную роль играет чистота крови, которую мы должны сегодня, в век космополитических идей и безудержной иммиграции, блюсти усерднее, чем когда-либо. Наша страна подвержена невидимому нашествию иноязычных. Более миллиона иностранных рабочих хлынуло в наши города. Наши женщины не могут больше быть в безопасности, как прежде, ходить по своим улицам. Такого не было даже в годы войны. Тогда у нас было пять миллионов человек, согнанных на принудительные работы. Но, несмотря на затемнение, с нашими женами и дочерьми ничего не случалось. Сегодня эти господа называются гастарбайтер — и наши женщины могут без опаски пройтись лишь по ярко освещенным улицам. Мы все являемся свидетелями позорного смешения крови. Чистота нашей нации в опасности! Конечно, мы знаем, что ни в настоящем, ни в прошлом не было народа абсолютно чистого в расовом отношении. Но ясно и другое: смешение не должно быть безграничным. Во все века в любом народе определенная пропорция смешения была законом, который управлял этим организмом. Именно в этом заключается все своеобразие внутреннего настроя каждого народа. Если пропорция изменяется в сторону увеличения, наступает распад, который означает исчезновение могущества национальной культуры; тогда хиреет национальный дух и сама нация начинает разлагаться. Этому тлетворному влиянию смешения рас мы должны противопоставить чистоту нордической расы, бережно хранить и культивировать те образцовые семьи, где нашел прибежище истинный германский дух и где бурлят истоки чистой арийской крови»…

У входной двери раздался звонок. «Кто бы это мог быть?» — поморщился Реннтир, недовольный тем, что прервали плавное течение его мыслей. Жена только недавно ушла за покупками, ей еще было рано возвращаться; оба сына были на спортивных занятиях. Реннтир открыл дверь.

— Заказное письмо для вашей супруги, господин Реннтир, — поприветствовав его, сказал старый почтальон г-н Лерх.

— Ее нет дома. Давайте я распишусь.

— Не могу, господин Реннтир, письмо из-за границы, личное… — начал было Лерх.

— Послушайте, господин Лерх, не ставьте себя в смешное положение. Неужели вы думаете, что в моем доме, у моей жены могут быть от меня тайны?

Реннтир с ударением произнес слово «моем» и, выдернув письмо у нерешительного Лерха, сунул ему несколько пфеннигов и закрыл дверь.

Хотя он и был абсолютно спокоен, но сам факт был необычный. Впервые он видел, чтобы письмо было адресовано не ему, а его жене. Усевшись в кресло за своим письменным столом, он, не колеблясь, вскрыл конверт. Реннтир начал читать. Если бы кто-то со стороны в этот момент посмотрел на него, его бы поразила мертвенная бледность, покрывшая лицо Реннтира. На лбу выступили крупные капли холодного пота. Он достал из кармана платок, машинально вытер лицо, да так и застыл с поднятой рукой, в которой был зажат клетчатый носовой платок.

«Дорогая Марта!

Наконец я смог узнать твою новую фамилию и новый адрес. Я пишу тебе это письмо с превеликой радостью и болью. Как радостно сознавать, что у нас есть сын, который вырос и превратился в прекрасного юношу. У меня нет ни малейшего сомнения теперь, что это мой сын. Ведь ты помнишь, Марта, те прекрасные месяцы, которые мы пробыли вместе, — май, июнь и июль 1945 года? Я до сих пор помню, как чудесно пахла сирень в ту майскую ночь, которую ты подарила мне. Потом у нас было много прекрасных ночей, но та, первая, была для меня неповторимой и незабываемой. И я помню, как ты была взволнована, когда сказала: «Жан, я беременна». Это было в июле. Наше счастье продолжалось, пока не вернулся твой Карл. Ты не захотела уехать со мной. Что ж… Я не виню тебя. Но ты не можешь совсем лишить меня сына. Немцы и так принесли много ужасного мне и моим близким. Во время оккупации Бельгии они расстреляли моего брата и сестру за помощь английским парашютистам. Моя мать погибла во время бомбежки. Я остался один, совсем один. Война и плен отняли у меня молодость. Но я был вознагражден за многое встречей с тобой в те дни, когда вдруг прекратился этот кромешный ад и мирное небо засияло над нами. Мы не верили своему счастью, что остались живы, и бросились очертя голову в океан любви…

После своего возвращения в Брюссель я думал, что забуду тебя, но я пытался обмануть сам себя. Все было напрасно. Я уезжал в Конго и снова вернулся, и меня неумолимо тянет туда, где живет моя первая любовь и мой сын, мой славный Эжен. Как он выглядит, Марта?

Что бы ты ни говорила, я должен вас обоих увидеть! Не для того ведь я искал тебя столько лет, чтобы сидеть в Брюсселе. Один мой старый приятель, который, представь себе, тоже живет в Рансдорфе, сообщил мне, что твой Карл на несколько дней выехал в Гамбург, вот я и решил послать тебе это письмо. Напиши, как мне лучше дать тебе знать, когда я приеду в Рансдорф? И как ты мне представишь Эжена?

Твой Жан Мюнш».

Эжен, Эжен? В помутившейся голове Реннтира прыгало это имя. Он никак не мог понять, о ком идет речь. Эжен, Эжен. Стоп! Так это же он говорит об Ойгене, о его восемнадцатилетнем белокуром красавце Ойгене. Май — июль 1945 года. А он вернулся в конце августа. Ойген родился 23 марта 1946 года. Они тогда оба страшно волновались. Преждевременные роды. Но мальчик был на редкость здоровый. Преждевременные роды… Жан Мюнш… Эжен Реннтир… Чужая кровь.

Гримаса отвращения исказила лицо Реннтира. Правой рукой он открыл ящик стола и, не глядя, на ощупь достал свой старый «вальтер».

— Эжен Мюнш… Эжен Реннтир… Пропорция нарушена. Чужая кровь, — еле слышно шептали его побелевшие губы.

Соседи не слышали выстрела. В этом отношении на «вальтер» можно положиться. Он никого не беспокоит.

 

Эрика

— Роланд!

Напряженный голос, произнесший его имя, заставил его вздрогнуть. В распахнутых дверях комнаты стояла Эрика. От неожиданности он даже присел. Потом вскочил и бросился ей навстречу. От волнения и невероятности случившегося он совсем растерялся.

— Эрика! Эрика!.. — только и мог произнести он. В груди его неистово плескалось море чувств. Его волны с грохотом разбивались о невидимые скалы, и от этого в ушах стоял странный шум.

Он хотел ее обнять. Но она прижала свои руки к груди, и он натолкнулся на них, как на калитку, захлопнувшуюся у него перед самым носом.

Она смотрела на него с укоризненной улыбкой:

— Что же это ты, Роланд!

— А что? — Он с неподдельным удивлением смотрел на нее. — Ах, это? Пустяки! — быстро бросил он, но тут же понял, что так легко он не отделается.

— Честно говоря, я этого от тебя никогда не ожидала. Как мог ты связаться с этими чудищами из корпораций, да еще разрешить уродовать себя! Моника, подруга Гер да, мне вчера вдруг все открыла. «Знаешь, — сказала она, — я не могу больше молчать. Герд написал мне, что Роланд дрался на саблях и у него шрам через все лицо»…

— Ну вот глупости. Вечно он преувеличивает, — недовольно буркнул Роланд.

Ему было досадно, что о его поединке в подвале замка знало так много людей. Но на Герда обижаться он не мог. Он ему не доверял никаких тайн, и тот с самого начала занимал ироническую позицию по отношению к связям Роланда с корпорацией. Причем он этого не скрывал и всегда откровенно высказывал свое мнение. Роланд постарался перевести разговор на другую тему, однако Эрика мягко, но настойчиво добивалась от него ответа, чем объяснить его вступление в студенческую корпорацию. И странное дело, Роланд, обычно такой независимый и своенравный, не чувствовал против нее раздражения. Ему даже и в голову не пришла мысль о том, что в общем-то она не имела никакого права задавать ему эти вопросы. В любом другом случае он, пожалуй, сухо заметил бы, что все случившееся касается только его лично и поэтому не может быть предметом расспросов. Но Эрика… Ей удалось войти в его жизнь настолько естественно и непринужденно, что ее вопросы не только не задевали его достоинства, но были ему даже приятны. Причем он отчетливо понимал, что предмет разговора его не очень устраивал, но вот форма беседы доставляла ему радостное ощущение. Ему приятны были сами вопросы, ее беспокойство, неподдельное и искреннее, ничего общего не имевшее с чисто показной вежливостью. И ему захотелось постараться объяснить ей свой поступок так, как он его понимал сам перед собой, без утайки.

— Знаешь, Эрика, это все не так просто. Я уже давно слышал о корпорации, о ее традициях, не раз видел совместные встречи членов корпорации. Ты можешь этого не понять, но мне, как мужчине, хотелось быть вместе с ними. Студенчество для меня не только пора познания науки, но и жизни. Я всегда ценил товарищество, союз друзей по духу и убеждениям. Мне хотелось всегда быть среди ребят, за которых я мог бы, не колеблясь, пойти в огонь и в воду. Мужество, мужское достоинство, решимость, товарищеская взаимовыручка и верность — вот идеалы, которые я искал и которым мне хотелось следовать. В семье я этого не видел. Мой старший брат умер в голодном сорок шестом году от дизентерии, больше братьев и сестер у меня не было. Отец всю жизнь был почтовым чиновником. Случайно уцелел во время войны. Как он любит говорить, получил хайматшус  под Сталинградом; он был летчиком, и незадолго до окружения его подстрелил какой-то русский из винтовки. Пуля попала чуть ниже спины, его отправили в тыл на излечение. Так он миновал эту мясорубку. Но жизнь научила его быть осторожным и не совать нос в чужие дела. В школе я еще многого не понимал. А вот стал студентом, и меня неодолимо потянуло к дружбе с сильными людьми. Но так уж случилось, что все, кроме Герда, кого я знал и с кем мне хотелось быть вместе, были в корпорации. Они жили своей жизнью, скрытой от постороннего взгляда строгим ритуалом. Но за ним, как за высоким частоколом, окружавшим этот загадочный дворец, кипела интересная жизнь. Ты видела когда-нибудь, как они идут по городу в своей традиционной форме: черные высокие сапоги, светлые брюки и перчатки, расшитые золотом куртки, широкие ленты через плечо? Идут самозабвенно, не обращая внимания на окружающих, как будто они и впрямь уверены, что весь мир с замиранием сердца следит за их колонной и что всем хочется быть рядом с ними, вместе с ними. И они, Эрика, не так уж далеки от истины. Я не раз видел, как останавливались гейдельбержцы и ветераны на костылях и восхищенно цокали языками. А уж они-то знали толк в этом деле. И, не выдержав, кто-нибудь обязательно отмечал: «А ведь и в самом деле хорошо идут эти парни!» А потом я их видел в старинных пивных, где они снимают для себя отдельный зал, и туда никто посторонний не смеет сунуть носа. Там свои разговоры, свои песни и свои тосты. И знаешь, как неудержимо тянуло к ним! Так хотелось избавиться от мучительного чувства неполноценности!.. Шрам? Ну в конце концов это пустяк, дань традиции, и, кроме того, он не вредил еще ни одному мужчине.

— Вот-вот, — возбужденно прервала его Эрика. — С этого бы ты и начал. И если уж ты откровенно обо всем говоришь, то не стоит умалчивать, что в корпорации открыто говорят: «Шрам от сабли делает мягче любое женское сердце!» Но помни, Роланд, только не мое…

Она вдруг осеклась на полуфразе и смутилась. Он почувствовал, как громко стучит его сердце. Нежная благодарность к ней прилила к его сердцу и сковала его движения. Ему очень хотелось обнять ее, но почему-то теперь сделать это было намного труднее.

— А ты не смотри на шрам, Эрика, — совершенно серьезно сказал он. — Закрой глаза, и ты сразу же забудешь о нем.

Эрика и впрямь закрыла глаза и улыбнулась своим мыслям. Роланд не понял, как это случилось. Но именно в этот момент он ее поцеловал в полураскрытые губы, едва заметно вздрагивавшие в таинственной улыбке. Она не отшатнулась, нет, лишь глаза широко раскрылись, и их радостное удивление озарило ее прекрасное лицо…

Они долго бродили по Гейдельбергу. Роланд показал ей университет, библиотеку; они прошлись по узким улочкам самой старой части города. Он показал ей любимые кабачки, где они сиживают иногда после лекций, в университете. В одном из них они выпили пива. Роланд давно уже не пил такого отличного пива, с такой пушистой пеной, через которую он видел улыбающееся лицо Эрики.

Это чувство он еще не испытывал. Назвать девушку своей было немного загадочно и жутковато. Об этом часто толкуют ребята во время попоек, но он-то знает, что многие говорят это так, больше для бравады, чтобы вызвать зависть у младших, которые доверчиво подставляют им свои розовые уши, почти прозрачные на свет, как у молочных поросят. Он знал также и другое, что о той, настоящей своей девушке говорят очень, очень редко, и уж, во всяком случае, не для похвальбы и не для красного словца.

Эрика, Эрика… Чем объяснить твою необычность, твою особенность, которая выделила тебя среди всех знакомых и незнакомых девушек? Твоя нежная, чуть застенчивая улыбка? Или твой внимательный, неуловимо насмешливый взгляд? Твоя речь, плавная и добрая или же вдруг бурная и стремительная? А может быть, твои руки или твоя походка? Я не знаю, что именно. Каждое в отдельности — это частица тебя, все вместе — это ты, Эрика.

…Роланд осторожно приподнялся на локте, чтобы не потревожить ее. Эрика спала, безмятежно по-детски разбросав красивые руки. Даже во сне, казалось, они совершают плавные движения. И хотя ее руки лежали совершенно спокойно: правая, согнутая в локте, чуть отброшена в сторону, левая вдоль бедра ладошкой кверху, Роланду казалось, что они лишь на мгновение застыли и вот-вот, встрепенувшись, доверчиво протянутся к нему и обовьют его шею. Губами, еще хранившими теплый запах ее рук, он еле слышно поцеловал ее чуть повыше локтя. Это было лишь легкое прикосновение, от которого нельзя было проснуться. Но в это мгновение губы Эрики едва заметно дрогнули в самых уголках. Казалось, только что они были обидчиво надуты, как после легкой ссоры или досады на какую-нибудь оплошность. И вот стоило им лишь слегка дрогнуть в самых уголках, чтобы на лице заиграла загадочная улыбка Монны Лизы — Джоконды.

Роланд не мог отвести взгляда от ее прекрасного лица. Ее голова утопала среди копны белокурых с золотистым отливом волос. Словно застывший водопад, они лежали на подушке прямо перед ним. Он боялся разбудить ее слишком пристальным взглядом. Но не мог оторваться от нее, как будто пил живительную влагу большими, жадными глотками. Он не знал, правильны ли черты ее лица. Он не знал классических размеров. Это не имело для него никакого значения. У нее было красивое лицо. Густые брови, слегка сросшиеся над переносицей, придавали ей несколько суровый вид. Большие серые глаза, которые совсем недавно смотрели на него тревожно и радостно, были закрыты, и ресницы были изогнуты по линии губ. Почему-то он обратил на это внимание. Тонкая переносица, на которой виднелась маленькая черточка, след удара или ссадины, была с маленькой горбинкой.

Роланд закрыл глаза и вновь ощутил девичью твердость ее груди. В душе его запел неведомый голос. Где-то высоко под куполом воздушного замка зазвучали его любимые стихи Бернса:

Как ее грудь была нежна, Как будто ранняя зима Своим дыханьем намела Два этих маленьких холма.

В дверь робко, но настойчиво постучали. Роланд осторожно, чтобы не разбудить Эрику, подошел к двери и приоткрыл ее. Госпожа Блюменфельд источала аромат только что испеченного штруделя и свежевыкрашенных волос.

— Господин Хильдебрандт, вы не забыли: сегодня суббота.

— Я очень сожалею, — Роланд постарался быть максимально любезным, — но сегодня я никак не могу принять вашего любезного приглашения.

— Ах, как жаль, господин Хильдебрандт! Сегодня штрудель, как никогда, удался на славу. — Госпожа Блюменфельд стрельнула взглядом в узкое пространство между Роландом и дверью.

— Кто там, Роланд? — раздался голос Эрики.

Женский голос кольнул госпожу Блюменфельд в самое сердце. У нее был такой вид, будто она перевернула на землю весь штрудель в тот момент, когда верхняя корочка слегка зарумянилась.

— В таком случае вы могли хотя бы предупредить меня, — сухо заметила она Роланду и с подчеркнутым достоинством стала спускаться по лестнице.

 

Дискуссия

Пауль Миндерман явственно ощутил, как сильнее забилось его сердце. Он только что получил сообщение от Вернера Прункмана: Карл Реннтир не приедет на дискуссию. Причина неизвестна, непредвиденные обстоятельства срывают его своевременный приезд. Операция возлагалась полностью на него. Дополнительные сведения будут переданы во время дискуссии.

Итак, дело осложнялось. Было 11 марта, 12 часов 10 минут. Дискуссия с Вальтером Биркнером должна была начаться в 16 ровно в аудитории «Максимум» Гейдельбергского университета. Оставалось менее четырех часов. Нужно было спешить, чтобы перестроить весь ход операции. Роль Миндермана в корне менялась. Из-за кулис он выходил на сцену. Мысль лихорадочно работала. Первое, что надо сделать, — собрать ответственных за участки работы. Их пятеро. Он бросился к телефону-автомату. Хорошо, что среди них Ингрид, секретарша из университетской библиотеки. Только с ее помощью можно надеяться найти кого-либо из студентов в это время. Миндерман с напряжением вслушивался в протяжные гудки телефона. Гудок обрывается.

— Библиотека. Ингрид Крамер у аппарата.

— Наконец-то!

У Миндермана вырывается вздох облегчения…

— Договорились. В четырнадцать двадцать в кафе «Адлер». Я полагаюсь на тебя, Ингрид.

— О’кэй, Пауль.

В ушах Миндермана звучали короткие сигналы и вызывающий голосок Ингрид. «Что бы это могло значить?» — мелькнуло у него в голове. Но в этот момент он был далек от амурных настроений. Предстоял напряженный день. Миндерман бросился по адресу, указанному Прункманом…

Вальтер Биркнер приехал за полчаса. Он поставил свой «таунус» шестидесятого года выпуска на площади перед университетом и огляделся. Нужно было решить, куда идти, чтобы найти организаторов дискуссии. В этот момент из кафе напротив вышли двое молодых ребят и девушка и направились в его сторону. «Спрошу у них», — подумал Вальтер.

— Простите, вы не господин Биркнер? — задал ему вопрос шедший впереди высокий, стройный юноша.

— Да, вы не ошиблись.

— Отлично. Мы вас уже ждем. Курт Фольриттер, председатель Социалистического союза немецких студентов в университете, — представился он.

Подошедшие двое оказались членами этой же организации. Вальтер заметил, что девушка смотрела на него с нескрываемым любопытством. Но сегодня это не раздражало его, а, наоборот, даже несколько подбодрило.

— Вы знаете, я три часа был за рулем. С удовольствием выпил бы чашку кофе и рюмку коньяку. Перед дискуссией не мешает подкрепиться. Думаю, сегодня бой будет не из легких. А на фронте перед атакой солдатам тоже полагалось немного выпить.

Девушка удивленно подняла брови, но тут же улыбнулась. А Фольриттер кивнул головой в сторону кафе, откуда они вышли:

— Здесь отличный кофе.

Они сели за столик у окна. Вальтер заказал себе чашку кофе и коньяк. Студенты отказались — они уже пили, ожидая его. Вальтер попросил рассказать, как предполагается организовать дискуссию. В это время напарник Курта, Руди Зайдель, приземистый крепыш с широкими плечами и квадратной нижней челюстью, встал со своего места:

— Извините. Курт, я позвоню нашим, чтобы они не беспокоились.

— Хорошо, — кивнул Фольриттер и, затянувшись сигаретой, приготовился ответить на вопрос Биркнера. — Дискуссия будет проходить в аудитории «Максимум». Я думаю, соберется человек четыреста, интерес среди студентов большой.

За столом президиума, кроме вас и вашего оппонента, господина Реннтира, будут председатель РЦДС, Круга христианско-демократических студентов, Леопольд фон Гравенау и я.

Биркнер внимательно слушал.

Руди Зайдель подошел к телефону, который стоял на стойке бара. Биркнеру бросилось в глаза, что во время телефонного разговора он стоял не спиной к ним, а боком, повернув лицо в их сторону, хотя эта поза была наименее удобна для него. Лицо Зайделя было бесстрастно, но напряженно. Он слегка прикрыл трубку рукой и косил взглядом в сторону хозяина кафе, который нес кофе посетителю в другое конце зала.

«Тьфу ты, какая чертовщина лезет в голову!» — со злостью подумал Биркнер и отхлебнул кофе.

— Каждый из вас излагает свои взгляды в течение четверти часа. Затем взаимные вопросы. И только потом студенты могут включиться в общую дискуссию.

— Да, лихо придумали, — засмеялся Вальтер. — Мы, значит, вроде бойцовых петухов перед вами. Раззадорили вас, а потом вся орава ринется на нас. Что ж, надо отдать вам должное: психологически все продумано до тонкостей. Свидетелю спора всегда кажется, что он-то знает самые сильные аргументы, но, будучи первое время лишен возможности участия в словесной битве, он весь дрожит от нетерпения и лишь сглатывает слюну. Но когда он дождется своего часа, тогда берегись…

Курт рассмеялся.

— Это вы правильно заметили. Только ведь у вас будут не одни лишь противники, но и сторонники. Кстати, предварительный обмен мнениями показал, что при известных различиях во взглядах на ряд вопросов большинство членов нашей организации считает вас своим фаворитом, а правые — за Реннтира.

— Значит, меня уже заранее причислили к левым? — спросил Вальтер. — А если я не левый, не правый и не центрист, а просто обыкновенный, нормальный?

— Нормальных сейчас нет, — убежденно заявил Курт. — У каждого должен быть свой курс. Ну, нам пора.

Они поднялись. Глоток коньяка приятно согрел Вальтера. Кофе освежил его. Он ощутил в себе бодрость и некоторое волнение. Он еще не был избалован большими аудиториями, и лампенфибер  давал о себе знать.

Перед входом в зал, где должна была состояться дискуссия, Вальтер увидел большое объявление: «Куда идет Федеративная республика? В дискуссии участвуют: сотрудник газеты «Ди Глокке» Вальтер Биркнер и штудиенрат Карл Реннтир».

Они вошли. Аудитория «Максимум» была расположена полукругом — в виде амфитеатра. Внизу были составлены торцами два стола, за которыми уже сидели двое. Вальтер с интересом оглядел лысеющего господина лет тридцати пяти с настороженными глазами. «Я думал, однако, что Реннтир старше». Навстречу ему поднялся высокий худой блондин.

— Леопольд фон Гравенау, председатель РЦДС. Разрешите представить вам нашего второго гостя — господина Пауля Миндермана. Досадная неприятность: господина Реннтира до сих пор нет. Но мы не можем отменять дискуссию, все уже собрались.

— Видите ли, господин Биркнер, — включился в разговор Миндерман, — я должен был после дискуссии ехать вместе с господином Реннтиром в редакцию нашего журнала, но, поскольку его до сих пор нет, я рискну, если вы не возражаете, изложить его взгляды и подискутировать с вами.

Все это было неожиданно и существенно меняло обстановку. Вальтер почувствовал, как в нем накипает раздражение. Он готовился к схватке со своим главным противником, а здесь какой-то непонятный оппонент, для него неизвестный и, уж во всяком случае, менее значительный . Но выбора у него практически не было. Отказаться в этих условиях — значило сдаться без боя. И он принял новый вызов.

Собравшиеся приняли сообщение об отсутствии Реннтира по-разному. Справа от Вальтера, там, где находились левые скамьи, раздались возгласы «пфуй!» и выкрики неодобрения. На правых скамьях многие встретили это известие довольно хладнокровно. «Что же, им все равно, с кем встречаться? — удивленно подумал Вальтер. — Не может быть. Тогда бы их здесь не было. Неужели они уже знали об этом? Но ведь Миндерман сказал, что для него опоздание Реннтира — полная неожиданность…»

— И поэтому мы просим господина Биркнера начать, — донесся до него голос Фольриттера.

Биркнер поднялся и подошел к небольшой кафедре, стоявшей справа.

— Прежде всего я хотел бы поблагодарить за приглашение выступить перед вами.

Вальтер почувствовал, как притихший зал внимательно вглядывался в его лицо. Он знал, что каждый из сидевших перед ним студентов хотел уже сейчас, не дожидаясь, пока он выскажет свое кредо, найти в его лице и облике черты, которые бы подтвердили уже сложившееся мнение о нем. Тем, кто пришел сюда, была известна история о нем, именно история, но не его взгляды. И сегодня он должен добиться от них не просто расположения к себе, замешанного на любопытстве, но завоевать среди них единомышленников и сторонников. Иначе не стоило сюда ехать. Он не просто популяризатор своих взглядов. Он нуждается в союзниках, без которых его неминуемо растопчет угрюмая масса филистеров, подстрекаемая разозленными великогерманцами.

— Не думаю, что среди вас найдется хоть один, кого бы не тревожил этот вопрос. Куда же идет Федеративная республика? Мы все ищем ответа на этот вопрос, от которого зависит наше будущее. Но мы гораздо реже думаем о том, что ответ на этот вопрос в конечном счете зависит от позиции каждого из нас. Многие сознательно избегают этой мысли, потому что им не хочется чувствовать своей причастности к определению судьбы своего государства, потому что им претит сама мысль об ответственности. Это и есть самое страшное — оставить свое будущее на произвол властей, которые даны нам свыше.

— Может быть, даже от бога? — ехидно вставил Миндерман.

В зале засмеялись. Правилами дискуссии разрешались только реплики со стороны оппонента.

— Вы совершенно правы, господин Миндерман, — серьезно ответил Биркнер, как будто не понял подковырки. — Депутат баварского ландтага от Свободных демократов доктор Хильдегард Хамм-Брюхер, которая занималась проверкой школьных хрестоматий, приводила такие выдержки из них: «Мы должны слушаться начальства, так как его власть исходит от бога», «Всякая государственная власть основана на воле божьей. Авторитет и послушание поэтому… от божьей милости». Это к вопросу о боге и воспитании молодых граждан Федеративной республики. Главная цель здесь, видимо, заполучить верноподданных, покорных ослов, которые всегда будут идти впереди  по протоптанным тропам войны.

На правых скамьях раздались протестующие выкрики.

— К сожалению, я не преувеличиваю, мои дамы и господа, — твердо продолжал Биркнер. — Мои опасения за будущее питает наше равнодушие к ошибкам прошлого, и даже, я бы сказал, больше: сознательное стремление некоторых наших ответственных инстанций оправдать это прошлое, возвеличить его и восстановить в будущем его попранное достоинство. Недаром в школьном учебнике истории, вышедшем в 1960 году, практически прославляется нацизм, который «много создал и по-своему осуществил некоторые здоровые идеи». Но дело не ограничивается школой. Государство, в котором лица, участвовавшие в преступлениях нацистского режима, получают пенсии, в десять раз превышающие пенсии, получаемые родственниками их жертв; государство, в котором вопреки официальным заверениям в обратном нацистские судьи и прокуроры, участвовавшие в страшных преступлениях, восседают в прежних мантиях и вершат так называемое правосудие; государство, где руководство вновь узурпировала финансовая олигархия прежних монополий, — такое государство обрекает себя на моральное осуждение всех думающих людей.

На левых скамьях, где сидели в основном члены ССНС и сочувствующие, раздался дружный стук костяшками пальцев . В ответ прозвучали свист и улюлюканье с противной стороны.

— И еще больше настораживает тот факт, — продолжал Биркнер, — что растут силы, требующие прихода сильной личности, которая бы покончила с «либеральными хлюпиками» и навела бы порядок в нашем доме. Знакомые речи, и слышим мы их от господина Реннтира. Это он призвал в журнале «Национ Ойропа» возродить «здоровый немецкий дух и вновь обрести утерянное чувство национального достоинства». Нас не обманут эти россказни о восстановлении национального величия, речь идет об апелляции к национальному высокомерию и самодовольному зазнайству бундесбюргеров . Снова, как прежде, поклонники тоталитарной диктатуры разжигают старые великогерманские страсти, чтобы сесть на шею сначала своему, а потом и другим народам. Снова, как прежде, ставка сделана на невежество большинства населения и на моральное самомнение, которым мы все отравлены с детства, так же как наши родители и прародители…

— А теперь я требую дать слово немцу! — заорал истошным голосом Миндерман. — Время этого господина истекло, так же как и наше терпение. Пора, наконец, прекратить поливать грязными помоями все, что называется немецким.

Биркнер хотел прервать его, но Леопольд фон Гравенау постучал пальцем по циферблату своих часов и развел руками, давая понять, что на стороне Миндермана регламент. При этом он не скрывал своего злорадства. А меж тем Миндерман с успехом нагнетал в зале атмосферу пафоса и оскорбленного национального достоинства.

— Нас действительно волнует прошлое и будущее нашего народа. Но не так, как предыдущего оратора, который выдвигал свои чудовищные, я не боюсь этого слова, именно чудовищные обвинения против наших отцов, матерей, братьев и сестер. Я спрашиваю вас, сидящих в этом зале: до каких пор мы должны носить платье кающегося грешника?

На правых скамьях дружно застучали по пюпитрам.

— Никаких преступлений в национал-социалистской Германии не было! — ударил себя в грудь Миндерман. Биркнеру показалось, что он ослышался. — И нечего немецкий народ превращать в банду уголовников. Клевета стала главными чернилами, которыми пользуются наши мараки с восточными симпатиями. Именно из-за них наш народ заставляют погрязнуть в моральном самокопании. Политическое бесплодие нынешних партий требует от всех национально мыслящих немцев решительных действий.

Иначе дряхлеющий организм нашего государства не родит достойного преемника. Обладать властью тоже надо уметь. В противном случае власть изменит слабосильным. Она, как женщина, предпочитает иметь дело с сильной личностью.

— Вот именно, — громко заметил Биркнер, заставив Миндермана вздрогнуть. — Только не власть, а вы сами тоскуете по этой личности и вместе с ней — по власти.

В зале поднялся шум, слышны были возгласы одобрения и протесты.

— Мы не позволим спровоцировать себя такими репликами, — с вызовом заявил Миндерман, глядя в сторону Биркнера. — Все немцы, чувствующие ответственность за свой фатерлянд, должны проявить сегодня выдержку и бдительность. Главный враг находится в наших собственных рядах. И снова, как уже бывало не раз в германской истории, над всеми истинными патриотами нависла угроза слева. Нам грозят нанести удар кинжалом в спину. Вновь слышны голоса пораженцев, требующих сократить наш бундесвер и отказаться от новейших средств вооружения. А я заявляю твердо: чтобы выжить, мы должны вооружаться. Нам нечего уповать на Америку и на Францию. Они наши союзники поневоле, и им чужды наши подлинные интересы. И мы должны помнить, что нас уже не раз предавали в прошлом. У Федеративной республики много могущественных союзников, но у нас мало искренних друзей. И чем сильнее мы будем становиться, тем меньше нам будут доверять. Поэтому уже сегодня нам нужно думать о будущем, в котором мы можем положиться только на самих себя…

— И на свои ядерные силы! — вставил Биркнер.

Слева. — стук костяшками пальцев, справа — возгласы возмущения.

— Вот именно, на свои собственные ядерные силы, чтобы постоять за себя перед натиском противника, вооруженного атомной бомбой. Вот почему мы протестуем против дискриминации немцев. Мы не второсортная нация! У нас было великое прошлое, и у нас есть все основания претендовать на великое будущее!

Миндерман сел и достал платок. Пафос — дело впечатляющее, но и достаточно потогонное: он не спеша вытирал лицо. Зал бушевал, отдельные выкрики смешались в сплошной гул. Было ясно лишь одно: правые скамьи, раззадоренные оратором, энергично поддерживали его лозунги. Слева огрызались, но гораздо менее агрессивно. Леопольд фон Гравенау, выждав несколько секунд, перекричал этот шум:

— Мы выслушали обоих представителей. А теперь ваше право задавать вопросы. И пусть в споре победит сильнейший!

— А я думал: истина, — сказал ему Биркнер, но фон Гравенау ничего не ответил: либо было слишком шумно, либо он считал, что отвечать ниже его достоинства.

Мгновенно вырос лес рук. «И почти все справа, — с горечью подумал Биркнер. — Да, подготовились они неплохо. Старая истина: зло всегда активнее, чем добро».

Леопольд фон Гравенау на правах председателя выбирал в зале спрашивающих.

Встал Дитрих из группы «Железных рыцарей».

— Не считаете ли вы, господин Биркнер, что назрело решение отменить запрет Компартии Германии?

Вальтер чувствовал явный подвох в вопросе, но отступать было некуда.

— Я могу только сказать, что очень многие сейчас в Федеративной республике выступают за отмену запрета КПГ, и я думаю, что ее легализация вряд ли бы повредила нашему авторитету за рубежом — скорее, наоборот. А у себя дома мы бы, наконец, увидели демократию в действии.

Последние слова его потонули в издевательских выкриках:

— Зачем сюда пускают красных?

— Нам не нужны агенты с Востока!

Миндерман отдыхал. Хорошо налаженная машина действовала. В наиболее напряженные моменты он наклонялся к Курту Фольриттеру и что-то говорил ему на ухо. Тот был явно растерян ходом дискуссии. Он пытался понять, что ему говорит Миндерман, и выбывал на несколько минут из игры.

Миндерман тем временем стал проявлять беспокойство и частенько поглядывал на входную дверь.

Леопольд фон Гравенау отыскал глазами Роланда Хильдебрандта. Тот сидел явно возбужденный. Их глаза встретились, и Роланд поднял руку. Фон Гравенау назвал его имя.

С самого начала дискуссии Роланда не покидало странное чувство жалости к этому Биркнеру. Он почему-то ставил себя на его место, и ему становилось даже немного не по себе. Действительно, какая-то странная история: этот молодой журналист был здесь чужой и незнакомый всем. Уже только поэтому у него было мало шансов завоевать себе сторонников. Не то что Пауль Миндерман. Тот был уже здесь во второй раз, успел со многими перезнакомиться. У него был общительный, веселый характер. Он знал массу веселых историй и анекдотов и мог даже угостить кружкой пива, когда вспоминал о своих студенческих днях.

А когда Роланд услышал выступление Биркнера, он поразился еще более: что за наивность думать найти себе поддержку таким непопулярным способом — понося своих же соотечественников.

Когда же на левых скамьях поддержали Биркнера, Роланд вначале даже немного обрадовался за него. Все более настойчивая поддержка слева, однако, вызвала у него удивление, а затем и раздражение. За кого он их принимает, за дураков или духовных кастратов? Вопрос Дитриха и ответ Биркнера окончательно восстановили против него Хильдебрандта. Только скрытый коммунист мог отважиться на такие заявления. Взгляд Леопольда фон Гравенау словно подтолкнул его. Роланд встал.

— Господин Биркнер, а как быть с нашими восточными областями? Может быть, отдать их тем, у кого они сейчас находятся, чтобы быть от греха подальше?

Вальтер понимал, что он должен идти дальше по тонкому льду коварной дискуссии.

— Независимо от наших с вами чувств по этому поводу мы должны признать послевоенную реальность: границы по Одеру и Нейсе и существование двух немецких государств…

Ему не дали договорить. Вся правая сторона стучала пюпитрами и ногами, многие кричали, кто-то подвывал.

В этот момент встал Миндерман. В руках у него был лист бумаги, который ему только что принесла секретарша университетской библиотеки Ингрид Крамер.

— Прошу спокойствия, господа, — срывающимся голосом начал он. И когда шум стих, продолжал: — Только что получена экстренная телефонограмма из Рансдорфа, где проживал и учительствовал Карл Реннтир. Я зачитываю текст, переданный для печати: «Вчера, десятого марта 1964 года, штудиенрат из Рансдорфа Карл Реннтир покончил жизнь самоубийством. На основании показаний свидетелей предполагается, что причиной насильственной смерти явилась непрекращающаяся травля в печати против Карла Реннтира. Безответственные элементы из левых изданий неоднократно выступали против Карла Реннтира с наглыми выпадами и клеветническими нападками, обвиняя его в симпатиях к правому радикализму и в националистических замашках. В последние дни эта травля достигла неимоверных масштабов и переполнила чашу терпения…»

Голос Миндермана сорвался, и спазмы сдавили ему горло. Но он сумел взять себя в руки и обратился к залу:

— Это не самоубийство, мои дамы и господа. Это рафинированное убийство. Ненависть и злоба вложили пистолет в его руку. Вот она, хлипкая демократия в действии, когда левые экстремисты могут вогнать в гроб истинного патриота. И наше молчание будет молчанием сообщников…

— А, между прочим, Биркнер тоже замешан в этом деле, он обругал Реннтира в своей газетенке! — выкрикнул кто-то в задних рядах.

Зал ответил угрожающим шумом.

Вальтер стоял как оглушенный. Новость была самой неожиданной, обоснование — невероятным. Первые выкрики в свой адрес он даже пропустил мимо ушей. Но в зале то там, то здесь слышались явные угрозы:

— Травят патриотов!

— А мы слушаем коммунистическую пропаганду!

— Сколько так будет продолжаться!

Вальтера окружили несколько студентов во главе с Куртом Фольриттером, которые вместе с ним стали протискиваться на выход. Вокруг них шумело растревоженное осиное гнездо. Когда они уже вышли из университета, Вальтер увидел, как на них бросилась большая толпа молодых людей, стоявших на площади. Он успел заметить на лацкане пиджака одного из них значок члена организации «Немецкая молодежь Востока».

— Коммунистическая свинья!

— Предатель и убийца!

— Таких негодяев надо кончать на месте!

Через головы его сопровождавших тянулись руки, он видел их искаженные злобой лица. Кто-то ударил его по голове зонтиком. В грудь попал большой камень. Вальтер еще не осознал всей серьезности случившегося. Ему казалось, что происходит ужасное недоразумение, что ищут не его, а какого-то преступника. Или, может быть, это сон?

Но толпа напирала, и под ее тяжелым, многоруким телом разорвалась слабая цепочка защитников. Биркнера сбили с ног. Казалось, тысячи рук схватили и поволокли его по земле. Последнее, что он запомнил: женское лицо, изуродованное гримасой ненависти, почти безумные глаза на бледном лице и остервенелость, с которой она норовит туфлей ударить его по голове. Он защищается руками от беспощадных острых шпилек, от каблучков, от этих глаз, в которых застыло звериное желание нанести удар побольнее…

В пустой библиотеке университета за столиком с телефоном сидел Пауль Миндерман. Одной рукой он держал телефонную трубку, а другой осторожно гладил коленку Ингрид Крамер, которая с явным вызовом смотрела на него.

— Алло, редакция? Это говорит Миндерман. Примите срочное сообщение для печати. Диктую: «Сегодня, одиннадцатого марта, после дискуссии в университете Гейдельберга, студенты избили журналиста Вальтера Биркнера, который провоцировал их во время дискуссии, клевеща на национальное достоинство и патриотизм немцев. Биркнер, известный своими леворадикальными взглядами, неоднократно нападал в печати на штудиенрата из Рансдорфа Карла Реннтира, покончившего вчера жизнь самоубийством».

 

В доме вдовы Карла Реннтира

Вернер Прункман не жалел газу. Его черный «мерседес» по автобану мчался со скоростью 140–150 километров. Час назад у него на работе раздался телефонный звонок, и его доверенный Даниэль Зигфрид, преподаватель гимнастики в школе в Рансдорфе, взволнованно сообщил: Карл Реннтир покончил жизнь самоубийством. Новость потрясла Прункмана. Внутренний голос подсказал ему, что это неожиданное самоубийство имеет к нему непосредственное отношение. Всего несколько дней назад он говорил с Реннтиром о предстоящей работе по созданию новой партии. Прункман знал также от Грифе, что 11 марта Реннтир должен был участвовать в дискуссии с журналистом Биркнером в Гейдельбергском университете. Этому событию Прункман и Грифе придавали большое значение, так как Биркнер был для них врагом номер один. Это он разболтал в печати об их разговоре в пивной Цигендорфа. И хотя он не назвал их фамилий, каждому из них здорово влетело от их шефов. Фриц Тилен, председатель Немецкой партии, устроил страшный разнос Прункману. А Адольф фон Тадден коротко сказал Грифе:

— Вас спасло только то, что ваша фамилия не попала в печать. Иначе…

И он выразительно щелкнул пальцами.

Через своих людей в Гейдельбергском университете Грифе протолкнул идею о дискуссии, и на нее специально были приглашены Биркнер и Реннтир. Последний должен был, по мнению Грифе, разделать под орех этого желторотого юнца, а под конец верные ребята из «Немецкой молодежи Востока» и из студенческой корпорации должны были как следует проучить его. За операцию отвечал Пауль Миндерман.

Все это было известно Прункману. Поэтому он, не колеблясь ни минуты, вскочил в свой шикарный лимузин и помчался в Рансдорф. Чтобы не шалили нервы, он принял успокоительных капель и включил радио. Но ни капли, ни легкая музыка не действовали. Мысли роились и наталкивались одна на другую, как льдины во время ледохода. И построить логический мостик через эту грохочущую массу было абсолютно безнадежно.

Когда он приехал в Рансдорф, в доме была одна Марта и с ней медицинская сестра. Марта лежала в спальне. У нее был сердечный припадок. Реннтира отвезли в больницу. Оба сына, уехавшие с ним, еще не вернулись. Прункман узнал от сестры, что была полиция, но никакого последнего письма не было найдено. Медицинская сестра, узнав, что Прункман близкий друг семейства, попросила его последить за Мартой, ей срочно нужно было сходить в аптеку. Прункман подчеркнуто понуро согласился, постаравшись скрыть, что он был весьма обрадован возможностью побыть наедине с Мартой. Как только сестра вышла из дома, он подсел к Марте и взял ее руку.

— Фрау Реннтир, мне все известно, — твердо сказал он.

При этих словах ее рука дернулась, глаза открылись, и в них промелькнуло отчаяние.

«Так и действуй. Ты на верном пути», — подбодрил он себя.

— Но вы должны мне рассказать все детали. Вас будут допрашивать. Я хотел бы помочь вам выйти из этой истории. Извините, я приношу вам свое глубокое соболезнование, но у нас сейчас очень мало времени. Речь идет о вашем будущем, о будущем ваших детей, о сохранении доброго имени вашего мужа и об интересах национальной важности, которым был так предан Карл.

Прункман понимал, что он затеял весьма сложную игру. Но он решил использовать все карты, чтобы вырвать у Марты Реннтир подробности самоубийства.

— Я ничего не знаю, — едва прошептали ее губы.

«Черта с два я тебе поверил», — зло подумал Прункман, который почти физически ощущал, как мало у него времени на дознание.

— Но, госпожа Реннтир, вы должны понять, что от меня вам нечего скрывать. Я не меньше вашего заинтересован, чтобы дело вашего мужа не получило превратного толкования. Однако согласитесь, вам одной, без моей помощи не справиться с официальными властями. И от вас не отстанут, пока не добьются показаний о причинах самоубийства. Никто ведь не поверит, что такой волевой, целеустремленный человек, каким все знали Карла, просто так, за здорово живешь пустил себе пулю в лоб.

— Я действительно ничего не знаю. Мне сейчас так трудно… — простонала Марта.

— В таком случае властям станет известно об этом письме, — сухо и почти враждебно сказал Прункман.

Это был его последний и самый главный шанс. Почтальон Лерх, старый член Немецкой партии и тайный информатор Даниэля Зигфрида, сообщил ему о странном письме из Брюсселя. Зигфрид тут же информировал обо всем Прункмана. Последний понял, что разгадка самоубийства может быть связана с этим письмом. Когда он узнал, что полиция не нашла у Реннтира никаких бумаг, которые могли бы пролить свет на всю историю, он заподозрил, что Марта спрятала письмо. И он сыграл своим козырным тузом.

Широко открытые глаза Марты Реннтир выражали неподдельный ужас. Даже у Прункмана, который в глубине души считал себя отпетым циником, шевельнулось в груди что-то похожее на сострадание. Но только на мгновение. В следующую секунду он уже испытывал тайное наслаждение: «Теперь ты заговоришь».

— Господин Прункман, вы… вы не выдадите меня. Это я убила его…

Глухие рыдания сотрясали ее плечи. Прункман даже опешил: «Тьфу, черт бы побрал, кажется, я влип в историю…»

— Но я ничего не могла изменить. Это случилось так давно… когда я не верила, что он вернется. Мы тогда думали, что все немецкие мужчины погибли. А после я не могла ему сказать об этом. Он бы убил меня, Ойгена, нас всех. Вы не представляете, что значила для него чистота крови. В этом он видел смысл своей жизни. Это была его убежденность, в годы войны это была его слепая вера, а потом — навязчивая идея. Он привил ее и сыновьям.

Слова ее прерывались рыданиями, и эти паузы были для Прункмана невыносимы. Казалось, маятник часов был вмонтирован в его висках и каждый удар отдавался в его голове. В любую секунду могла вернуться сестра или прийти другие люди, а он не знал еще самого главного. В то же время излишняя поспешность могла спугнуть рыдавшую вдову. И, стиснув зубы, он ждал. Молча, не произнося ни слова. На свое лицо он натянул маску сочувствия и соболезнования.

— Это письмо нужно как следует спрятать. Здесь его хранить нельзя, — твердо сказал он. — Узнают по почте о письме, начнутся поиски, и в конце концов вам придется его отдать.

Чувствуя, что Марта Реннтир колеблется, Прункман решительно заявил:

— У меня есть данные, что могут сделать обыск уже сегодня.

Марта не выдержала. Дрожащими руками она достала из-за лифчика сложенный вдвое конверт и протянула его Прункману. Как ни велико у того было желание схватить и развернуть письмо, он сдержался и, не глядя, сунул его в карман.

— Не беспокойтесь, госпожа Реннтир, все останется между нами. А мальчики должны знать, что их отец погиб на боевом посту, как солдат. Он пал жертвой левых экстремистов, которые нанесли ему удар в спину.

Марта перестала всхлипывать и, приоткрыв рот от изумления, слушала Прункмана. Впоследствии, когда он прочел письмо Жана Мюнша, он понял, что его просто-таки осенило в тот момент. Это была идея, рожденная волею случая и обстоятельств, результат неожиданной импровизации: цель была достигнута, письмо было у него в кармане. И как хорошо, что он в тот момент не знал его содержания, иначе вряд ли бы у него сорвались эти слова, поразившие Марту:

— И еще, госпожа Реннтир, Карл выполнял важную работу по поручению нашей партии. Этот труд с нетерпением ждет вся партия. Я должен срочно сдать его в печать. Думаю, что это в значительной степени поможет нам объяснить всему народу, почему красные и их подручные ненавидели гордость нашей партии Карла Реннтира.

Последняя фраза возымела свое действие. Марта довольно резво направилась в комнату покойного мужа. Пока она там собирала его бумаги, Прункман пробежал глазами письмо. Он даже тихонько присвистнул, когда дочитал излияния Жана Мюнша. «Вот так дела!» — подумал он и тут же похвалил сам себя «за гениально выполненную операцию».

Марта вынесла ему довольно объемистую папку.

— Здесь все, над чем он работал последние месяцы, — тихо сказала она, не подымая глаз.

Прункмана так и подмывало проехаться насчет некоего Жана Мюнша, но он одернул себя: «Все дело испортишь, старый осел». Он поспешно сунул бумаги в свой саквояж. Дальнейшее пребывание здесь было излишним. Он уже начал обдумывать удобный предлог для ухода, как раздался звонок. Он открыл дверь и впустил запыхавшуюся медицинскую сестру.

Она принесла с собой небольшой чемоданчик с красным крестом. Прункман стал прощаться.

— Примите еще раз мои самые глубокие соболезнования, госпожа Реннтир, — проникновенным голосом произнес он. — Все, кто знал вашего мужа, навсегда сохранят о нем самые светлые воспоминания. Его верность немецкому народу и германскому духу, его непоколебимая вера в торжество национального величия будут поддерживать нас во всех испытаниях. Вы всегда можете рассчитывать на нашу поддержку и помощь, и я прошу вас звонить мне по любому вопросу.

Он положил на ночной столик Марты свою визитную карточку и, низко поклонившись, покинул дом вдовы Карла Реннтира.

 

Подготовка к операции «Золотая осень»

— Господа, прошу почтить память Карла Реннтира вставанием! — скорбно-торжественным голосом произнес Вернер Прункман.

Присутствовавшие, их было около двадцати человек, поднялись со своих кресел. Те, кто курил, осторожно стряхнули пепел в пепельницы из морских раковин и положили на их края сигары и трубки. С достоинством потупив взгляд, они молча стояли среди старинных кресел и столиков в стиле ампир. Массивная, импозантная мебель работы венских мастеров начала XIX века, гобелены в стиле рококо, украшавшие гостиную, — все это лишь подчеркивало торжественность момента. Для полноты картины не хватало лишь органной музыки.

— Прошу садиться, господа, — сказал Прункман.

Когда присутствовавшие вновь удобно устроились в своих креслах и с удовольствием затянулись отличными сигарами, которыми обнес их сын хозяина виллы, молодой Леопольд фон Гравенау, Прункман заметил:

— Я надеюсь, нет необходимости представлять вас друг другу. Многие знакомы уже не первый год и даже не первое десятилетие. Сегодня нам предстоит обсудить важные вопросы не только тактики, но, я бы сказал, стратегии нашего движения. Но прежде я хотел бы предоставить слово господину Грифе, личному уполномоченному председателя Немецкой имперской партии Адольфа фон Таддена.

Ганс Грифе, сидевший рядом с Прункманом на диване около камина, перед тем как заговорить, еще раз внимательно оглядел собравшихся. Подавляющее большинство из них он знал лично уже многие годы. Здесь сидел бывший заместитель гаулейтера Гамбурга, ныне видный юрист Альфред Кригер, бывший крайслейтер НСДАП, а теперь управляющий строительной фирмой Райнер Бранд, бывший гауптштурмфюрер СС, ныне владелец нескольких крупных издательств, специализирующихся на выпуске популярных книжек для солдат бундесвера, Хорст Кляйн. Грифе вспомнил, что именно Кляйн уже многие годы сотрудничает с издательством «Эрих-Пабель-ферлаг» в Раштат-Бадене. Они совместно издают серии книжек о приключениях немецких солдат во время войны. Эти книжки пользуются большим спросом в министерстве обороны, которое рекомендует их для всех армейских библиотек. Кляйн никогда не афишировал своих связей с издательством «Эрих-Пабель-ферлаг», но Грифе было известно, что этот человек сделал себе немалое состояние на издании солдатских книжек, многие из которых выходят миллионными тиражами.

Среди присутствовавших было несколько бывших выпускников юнкерской школы СС в Бад-Тёльце, старых друзей Прункмана и два оберштабсфронтфюрера «Организации Тодт». Грифе знал, что эти люди вступили в партию национал-социалистов задолго до 30 января 1933 года и не отказались от своих убеждений после безоговорочной капитуляции 1945 года. Большинство из них было в возрасте сорока восьми — пятидесяти пяти лет. Но несколько человек были помоложе, тридцати пяти и даже тридцати лет. Это была «молодая поросль», как их называл Прункман, люди, примкнувшие к различным праворадикальным организациям уже в начале пятидесятых годов, когда серьезных успехов добилась Социалистская имперская партия. Самым молодым среди всех был Леопольд фон Гравенау, студент Гейдельбергского университета. Это он получил разрешение своего отца провести встречу старых друзей на отцовской вилле. Гравенау-старший отсутствовал. Он был в одной из своих деловых поездок за границей. Да и будучи в Гамбурге, он в это время года обычно редко появлялся на своей вилле, расположенной рядом с Зюлльбергом в Бланкенезе. Отто фон Гравенау недолюбливал эту виллу, старую, несколько мрачноватую постройку конца прошлого века, доставшуюся ему в наследство от его отца.

Леопольд долго не мог понять причину столь странного для него холодного отношения к семейным реликвиям, не говоря уже о роскошной обстановке самой виллы, где барон Готфрид фон Гравенау, большой почитатель искусства и знаток французских гобеленов, собрал несколько редких образцов, в том числе гобелены, выполненные по картонам Удри «Охота короля» (Людовика XV) и Буше «Любовь богов». Внутри вилла напоминала музей старинной мебели — впрочем, довольно неплохо сохранившейся.

С веранды открывался отличный вид на море. Красные черепичные крыши домов, расположенных уступами по всему склону горы, создавали идиллическое настроение. Здесь всегда было прохладно, тихо и спокойно. Городская суета оставалась где-то, далекой и нереальной, а на Зюлльберге царили покой и умиротворение. Для Леопольда это была «райская обитель»; он охотно продолжал бывать здесь и после того, как узнал причину отцовской отчужденности к дедовскому наследству: в 1917 году старый барон в припадке гнева самолично застрелил своего старшего сына, уличенного в заговоре против кайзера. Это случилось в большой гостиной на глазах у четырнадцатилетнего Отто фон Гравенау, который после этого несколько недель был болен белой горячкой. Леопольд не страдал отцовским комплексом и, будучи в Гамбурге, нередко устраивал на Зюлльберге вечеринки с дружками. Это место имело еще одно прекрасное преимущество: здесь была полная гарантия безопасности. Виллу окружали густые заросли декоративного кустарника. В доме постоянно проживал только один человек — крепкий семидесятилетний старик Готфрид, молчаливый характер которого оплачивался щедрее, чем его обязанности садовода и мажордома.

Размышления Леопольда были прерваны ровным и уверенным голосом Рихарда Грифе:

— Уважаемые господа, отец логики Аристотель любил утверждать: «Кто может мыслить и предвидеть, тот, естественно, властитель и господин». Я думаю, что очень скоро мы с вами будем властителями дум немецкого народа, а со временем и господами положения в нашей стране. Мы знаем, что знамением времени является идея растущего национального самосознания, которая неминуемо породит широкое национальное недовольство нынешней политикой жалких компромиссов и постоянного приспособленчества.

В этом зале сидят люди, которые испытали небывалый взлет «третьего рейха» и его мучительную гибель в результате подлого вероломства и предательства отщепенцев нации. Пусть наши враги называют нас экстремистами, правыми радикалами и даже неонацистами, нас не смутят эти бесплодные попытки политической диффамации. Слова типа «неонацизм» есть не что иное, как злонамеренный глупый ярлык против национальной оппозиции легального направления, которая становится неудобной. Всех нас объединяет гордость за принадлежность к немецкой нации, хранительнице тысячелетней культуры христианства, которой сама история препоручила цивилизаторскую миссию на востоке Европы. Мы все твердо верим в незыблемость авторитетной, сильной власти и в высокое предназначение элиты нации.

Господа, наступает решающий момент объединения всех наших сил на национальной основе. Вы знаете, этот курс был выдвинут Адольфом фон Тадденом на съезде Немецкой имперской партии в сентябре 1963 года в Карлсруэ.

Уже сегодня мы являемся свидетелями приближающихся политических бурь. Многие утренние газеты сообщили о двух событиях, внешне мало связанных между собой. В Гейдельберге вчера возмущенные студенты избили красного демагога Биркнера из паршивой профсоюзной газетенки «Глокке». Многие газеты, и в первую очередь «Бильд-цайтунг», дают правильную оценку грубому, бестактному поведению журналиста, который измывался над национальными идеалами нашего юношества и получил достойный отпор. Кстати, эти же газеты подчеркивают, что Вальтер Биркнер — инициатор злостной кампании клеветы против немецкого идеалиста и патриота Карла Реннтира. «Бильд-цайтунг» вышла с шапкой «Реннтир — жертва красных». Мы должны всеми имеющимися у нас способами и средствами развить и поддержать эту мысль. Карл Реннтир подвергался безудержной и бессердечной травле со стороны либеральных интеллигентов и красных профсоюзов. Они сделали его жизнь невыносимой. Это они нажали на спусковой крючок его пистолета. Имя Карла Реннтира должно стать нашим знаменем. Он отдал жизнь за наши идеалы, и мы должны воздать ему должное. Сейчас готовится к изданию его книга, которая не позволит никому забыть Карла Реннтира и его преданность великогерманским принципам. В июне 1964 года состоится тринадцатый съезд Немецкой имперской партии, который обсудит конкретные шаги по объединению всех национальных сил. Уже сейчас идет активная подготовка к разработке основных принципов новой партии. К осени мы соберем воедино национальный лагерь, чтобы провозгласить немецкую политику, независимую от чужих интересов. Мы должны обратиться ко всем немцам, которые полны решимости служить вместе с нами этой цели. Мы обратимся к немецкому народу, в особенности к немецкой молодежи и тем миллионам обманутых избирателей, которые не согласны больше подчиняться монопольным притязаниям боннских партий на единоличную власть и финансирование из налоговых средств. Наш народ не заслужил, такого руководства! Мы больше не хотим его.

И будьте уверены, господа, что недалек тот день, когда наступит золотая осень сбора плодов нашей деятельности!

Голос Рихарда Грифе дрогнул и оборвался. Все посмотрели в сторону поворота его головы. В дверях гостиной стоял незнакомый господин с холеной внешностью и благородной сединой на висках. Леопольд замер от неожиданности: против всех расчетов и планов на виллу явился его отец, который, по его сведениям, должен был пробыть еще не менее суток в Париже.

— Продолжайте, господа, это весьма интересная программа! — без тени иронии произнес Отто фон Гравенау.

 

ПЕРВЫЕ УСПЕХИ

 

 

«Наконец-то мы вместе»

Вечером 28 ноября 1964 года к общественному зданию «Дёренер Машпарк» в Ганновере съезжались «фольксвагены», «таунусы» и «оппели». Прохожие равнодушно шли мимо: очередной съезд какой-либо организации. Любопытных было мало. Ганноверцы уже давно свыклись с тем обстоятельством, что их город стал излюбленным местом всевозможных сборищ. Около здания было всего несколько полицейских. Скандалов не наблюдалось: очередное заседание, мало ли их проходит каждый день.

Когда к зданию подкатил черный «мерседес», группа людей, ожидавших у входа, привычно вытянулась. Из машины вышли двое. Их почтительно приветствовали собравшиеся:

— Добрый вечер, господин Тилен!

— Добрый вечер, господин Прункман!

Прибывшие благосклонно отвечали на приветствия и не спеша продвигались в сторону входа.

В большом зале висел густой туман табачного дыма и гул голосов. Тилен поморщился и направился к столу президиума, где уже сидели несколько человек.

— Господин Тилен, я думаю, пора начинать.

Говоривший был высокий, довольно стройный для своих сорока трех лет господин. У него были седеющие волосы, но можно было догадаться, что в свое время он был блондином. Его подчеркнутая сдержанность и холеная внешность выдавали в нем дворянское происхождение.

Тилен, плотный полнеющий мужчина среднего роста, с открытым лбом и пронзительным взглядом больших, чуть навыкате глаз, кивнул головой в знак согласия:

— Да, господин фон Тадден, ждать больше не стоит. Все, на кого мы реально могли рассчитывать, видимо, уже в зале.

Он внимательно осмотрел зал. Более половины мест были пусты.

— Сколько человек зарегистрировалось? — спросил Тилен.

— Из тысячи двухсот приглашенных прибыло семьсот восемь человек, — ответил фон Тадден.

— Ну что же, для начала это совсем неплохо, — бодрым голосом заметил Тилен.

Фон Тадден повернулся лицом к залу и позвонил в маленький серебряный колокольчик. Шум в зале заметно спал.

— Господа, — громко обратился фон Тадден к сидевшим в зале, — прошу вашего внимания. Разрешите предоставить слово председателю Немецкой партии господину Фридриху Тилену.

Громкие аплодисменты встретили оратора.

Подойдя к трибуне, Тилен наклонил голову и на несколько мгновений застыл в этой позе. Сидевшим в зале он напоминал быка, вышедшего на бой с тореадором. Когда наступила напряженная тишина и семьсот пар глаз сфокусировались на трибуне, Тилен резко поднял голову. Лицо его выражало решительность и твердость, вокруг рта обозначились резкие складки. Он смотрел в зал глазами ясновидца и пророка.

— Я приветствую сидящих в этом зале немецких мужчин и женщин, которых привело сюда высокое чувство ответственности за судьбы Германии, за судьбы немецкого народа. Мы собрались здесь, чтобы положить конец позорному прозябанию нашей страны. Присутствующие в этом зале преисполнены твердого намерения основать новый, жизнеспособный организм, который впитает в себя лучшие, самые здоровые силы нации. Нашему учредительному съезду предшествовали контакты и встречи представителей многих партий национальной ориентации.

Двадцать второго августа в Билефельде состоялась конференция сторонников различных партий и групп национального лагеря. Там присутствовали шестьдесят представителей из Немецкой имперской партии, бременской организации, Немецкой партии, Свободно-социального союза, Немецкой свободной партии, Немецкой национальной народной партии и ряда союзов и объединений. Там был образован подготовительный комитет из десяти человек. Им поручено разработать манифест и устав новой партии. Сейчас эта большая и важная работа близится к завершению. Но уже сегодня мы твердо знаем: Германии нужен такой государственный и общественный строй, который создает общность между естественным авторитетом подлинной демократии и личной свободой гражданина, общность, воздающую в области социальной справедливости каждому свое.

Мы протестуем против засилья иностранного капитала и против наводнения страны иностранными рабочими. Мы требуем обеспечить немецким рабочим преимущественное право рабочего места по сравнению с гастарбайтер. Мы требуем защиты для немецких крестьян и сохранения здорового сельского хозяйства.

В зале раздался оглушительный рев одобрения.

Выкрики словно подстегнули Тилена, и он продолжал с еще большим пафосом:

— Особую защиту государство должно предоставить многодетным семьям. Мы требуем положить конец торговле сексом и воспитывать нашу молодежь здоровой и чистой. Наши женщины и дети не должны быть легкой добычей насильников.

Через двадцать лет после окончания войны мы требуем покончить с односторонними процессами над немецкими солдатами. Мы против прославления измены фатерлянду. Утверждать, что только Германия виновна во второй мировой войне, — значит морально самоуничтожать нашу нацию. Мужественная стойкость немецких солдат всех времен должна быть примером для бундесвера. Пока на отцах открыто и безнаказанно ставят клеймо преступников, сыновья не могут быть хорошими солдатами.

Потерпев поражение, мы не намерены отказываться от своих прав и своих земель. Мы претендуем на восточные области, куда немцы принесли культуру и цивилизацию. Нездоровый дух порабощения и признание коллективной вины уже два десятилетия парализует немецкую политику. Только народ, сознающий свою собственную ценность и свое национальное достоинство, может вернуть свое прежнее величие.

Оглушительные аплодисменты и возгласы одобрения прервали Тилена. Группа студентов, сидевшая вместе, громко стучала костяшками пальцев по столам. Массивные и крепко сбитые сельские хозяйчики громыхали по столу жилистыми кулаками. Несколько человек в гражданском, но явно с военной выправкой стучали по полу тяжелыми солдатскими ботинками.

— В постоянно сокращающейся структуре партий в Западной Германии отсутствует работоспособная партия правого крыла. Мы предлагаем создать такую партию. Наша программа ясна: вместо нигилистического разложения — здоровый порядок, вместо национального поругания — снова достоинство.

Тилен вскинул голову и эффектно выбросил вперед обе руки. Многие в зале вскочили и устроили ему овацию. Провожаемый одобрительными выкриками, он направился к столу президиума.

Проходя мимо фон Таддена, Фридрих Тилен бросил на него искоса взгляд. Тот сидел с невозмутимым видом. По выражению его лица нельзя было определить, как он реагировал на речь оратора и прием, оказанный ему залом.

Сидевший на другом конце стола Рихард Грифе наклонился к своему соседу и сказал намеренно громко, чтобы слышал Тилен:

— Господин Прункман, поздравляю от всей души. Ваш председатель неподражаем, так отлично владеет словом и досконально знает аудиторию. Я думаю, что вряд ли у него могут быть достойные соперники.

— Вы правы, господин Грифе, — не менее громко ответил ему Прункман. — Тилен — ярко выраженный тип политического лидера. Скоро он станет известен всему миру.

Тилен, для больших оттопыренных ушей которого велась эта беседа, самодовольно заерзал на стуле. «Что ж, ребята правы, выступил я действительно неплохо, — подумал он про себя. — Что, интересно, думает сейчас эта хитрая лиса фон Тадден?»

Фридрих Тилен еще раз бросил короткий внимательный взгляд на сидевшего рядом фон Таддена. Но тот по-прежнему был невозмутим.

На трибуне один за другим появлялись ораторы. Пытаясь подражать Тилену, они так же закатывали глаза и играли голосовыми связками, вздымали руки и насиловали пафос. С трибуны в зал неслись угрозы покончить с гнилым духом либерализма и восстановить поруганную честь великогерманского мундира.

Среди участников учредительного съезда новой правой партии царила в тот вечер атмосфера национальной самовлюбленности и самодовольного зазнайства.

В порыве самопожертвования вносились вклады в общественную кассу новой партии. В посеребренные кубки для шампанского, пущенные по рядам, собрали 5010 марок. В последующие месяцы Адольф фон Тадден строго регламентировал такое важное дело, как сбор денежных пожертвований, и значительно увеличил их поступления.

Поздно вечером того же дня было торжественно провозглашено создание Национал-демократической партии. Из 708 присутствовавших в нее вступили 473 человека. Избранный съездом председатель партии бременский фабрикант бетона Фридрих Тилен заявил:

— У нас еще нет отработанной в деталях программы, но не в этом суть. Чего хочет эта партия, настолько ясно, что это понимает каждый.

Адольф фон Тадден, прусский барон, председатель Немецкой имперской партии, был избран заместителем Тилена. Многие обратили внимание, что вел он себя весьма сдержанно и на учредительном съезде партии не сказал ни слова. Некоторые из его сторонников не скрывали своей обиды и разочарования. В кулуарах съезда раздавались такие заявления:

— Мы привели за собой большинство людей, а председателем избрали бременского коротышку.

Сам фон Тадден долго тряс мясистую руку Тилена, поздравляя его с почетным званием председателя.

Тилену даже показалось, что он вложил особый смысл в слово «почетный». Но поздравления шли со всех концов, так что вскоре он забыл об этом.

Вновь избранное руководство всем составом отправилось к лидеру ганноверских национал-демократов Херборду Гроссе-Эндеброку отметить знаменательное событие.

Довольный Прункман, который радовался и шумел больше всех, оказавшись рядом с Грифе, воскликнул:

— Свершилось! Наконец-то мы вместе!

Грифе поддакнул ему, а сам не спускал глаз с фон Таддена. Ему удалось улучить момент, когда все направились к своим машинам, и он подошел к барону:

— Как вы оцениваете случившееся?

— Все в полном порядке, дорогой Рихард. В условиях становления партии, организационной неразберихи и отсутствия ясных программных установок нельзя становиться во главе партии. Тилен, кстати, неплохая фигура для переходного периода. Наша главная задача, Рихард, — это кадры. Через несколько дней нужно будет собрать наш костяк и расставить наших людей на ключевые посты. Лидерство от нас не уйдет. Главное — пустить корни. И вот что еще, Рихард, не афишируй наших взаимоотношений. Я разрешаю тебе даже в разумных пределах критиковать меня. Но не перегибай палку, а то все испортишь. Ты, кстати, читал «Государя» Макиавелли?

— Нет, — растерянно протянул Грифе.

— Прочти. Очень полезная книга.

 

Травля продолжается

На учредительный съезд НДП Биркнера не пустили, хотя его журналистские документы были оформлены по всем правилам. Дюжие парни, стоявшие у входа в «Дёренер Машпарк», мрачно посмотрели на него, и один из них, сплюнув американскую жевательную резинку, процедил сквозь зубы:

— Не велено пускать. Именно тебя. Вот твоя морда.

И он показал Биркнеру его фотографию. Когда Вальтер начал ссылаться на свои журналистские обязанности, тот же парень — видимо, старший среди распорядителей — с ухмылкой заметил:

— У тебя свои обязанности, у нас — свои. Так что не путайся под ногами, а то мы можем и по шее дать за надоедание. Наше начальство знает, что говорит. Сам виноват, если пишешь гадости про нас.

Биркнер понял, что разговор продолжать бесполезно, и отправился обратно в отель. Был промозглый вечер с мелкой въедливой изморосью. В такую погоду у него теперь ныла левая рука, поврежденная в плече во время мартовской дискуссии в Гейдельберге. Ему было неприятно вспоминать об этом. До сих пор у него сохранилось то отвратительное чувство безысходности и беспомощности, которое он испытал в университетском дворе, когда его избивала толпа разъяренных молодчиков. Пожалуй, до тех событий он верил во всесилие разума и здоровой логики. Но, оказавшись тогда лицом к лицу с орущей массой людей, он впервые почувствовал звериную ненависть толпы. Он был распят на мостовой в мгновение ока. И если бы не полицейские машины, которые прибыли по вызову ректора, напуганного возможным самосудом толпы на университетской территории, то не сносить бы ему головы. После этой дискуссии он шесть недель провалялся в гейдельбергской больнице. Вместо лица у него была сплошная ссадина, левая рука в плече вывернута, сломан средний палец на правой руке, на обеих ногах сзади глубокие порезы, сделанные каким-то острым железным предметом. В горячке первых дней Вальтер продиктовал две статьи для своей газеты о событиях, связанных с дискуссией в университете. Редактор звонил ему и выражал благодарность: тираж вновь подскочил на несколько тысяч. Но потом Биркнера охватили тоска и безразличие. У него было такое чувство, что только он один всерьез волнуется и переживает, что рядом с мирными жителями ходят и ведут свою зловредную агитацию неисправимые наци и новоявленные сторонники нового фюрера.

В 1963 году вышла в свет книга Удо Валенди «Правда для Германии — вопрос вины во второй мировой войне». Издательство, выпустившее книгу, рекламировало ее такими словами: «Первая книга молодого немецкого историка по вопросу о вине в развязывании войны… В этой книге доказывается, что навязанные догмы о «немецкой вине» не смогли отвлечь молодежь Германии от деловых исследований в области истории и заставить ее отказаться от немецких жизненно важных прав. Тезис о «вине» Германии в развязывании второй мировой войны опровергнут!»

Биркнер прочел эту книгу, уже лежа в больнице. Он написал гневную рецензию, полную тревоги за будущее развитие страны, в которой фальсифицируется история, оправдывается агрессия и воспевается реваншизм. В день опубликования рецензии в его палате с грохотом раскололось окно и в комнату влетел булыжник. Благодаря лишь чистой случайности он не размозжил голову соседа Биркнера по койке, учителя истории из местной школы.

— Вы думаете, война окончилась? — сказал побледневшему историку Биркнер. — Нет, она продолжается.

Биркнер тогда многое обдумал, лежа на больничной койке. Он понял, что выступления таких, как он, защитников демократии встречают массированным и организованным отпором. Он подсчитал, что в сред-нем на каждое его выступление только в центральной печати появлялось пять-шесть опровержений, выпадов и откровенной ругани. Что же касается непосредственно событий, связанных с дискуссией в Гейдельберге и самоубийством Карла Реннтира, то это был настоящий поток злобной клеветы против левых сил, которые якобы затравили честного патриота, довели его да самоубийства. Праворадикальные газеты изображали Реннтира как мученика, как жертву «распоясавшейся демократии». «Дейче зольдатен-цайтунг» опубликовала сообщение о смерти Реннтира, снабдив его следующим предисловием: «10 марта смерть отняла у нас известного журналиста, учителя и бывшего офицера Карла Реннтира. Это известие, единодушно замалчиваемое в официальной печати, глубоко потрясет всех, кто знал Реннтира и научился ценить его как высокоодаренного писателя и искреннего, безупречного человека». Самоубийство Реннтира дало повод многим другим правым изданиям опубликовать некрологи. Во многих городах праворадикальные и неонацистские организации провели митинги, посвященные его памяти. Книжный дом Отто Ройтера, расположенный в Виллингсхаузене у Гамбурга, организовал 2 апреля траурный митинг, посвященный памяти Карла Реннтира, в большом зале гамбургского Дома патриотов на Тростбрюкке, 6. А книжный магазин «Талия» в Гамбурге на Германштрассе, 16 выставил в своей витрине бюст Реннтира и журналы с его статьями.

Находясь в больнице, Биркнер получил несколько анонимных писем с угрозами в свой адрес. Неизвестные писали ему, что смерть Реннтира на его совести и он поплатится за это своей головой.

Биркнер теперь уже знал, что это не просто угрозы нескольких маньяков. За каждым письмом стоял не один человек, а целая организация. Постепенно он понимал, что существует группа лиц с единым руководством, которая планомерно и продуманно организует его травлю.

Окончательно это стало для него ясно после возвращения из больницы. Когда он поднялся в свою мюнхенскую квартиру, к нему сразу же заявилась фрау Людендорф.

Официальным и необычно сухим голосом она заявила:

— Господин Биркнер, я вынуждена досрочно расторгнуть с вами контракт о сдаче жилой площади и просить вас в возможно более короткий срок покинуть эту квартиру.

— Простите, фрау Людендорф, но чем все это можно объяснить? Кажется, я исправно плачу квартирную плату, не устраиваю ночных оргий, не мешаю соседям, не ломаю мебель…

— У меня нет к вам в этом отношении претензий. Но этого еще недостаточно для того, чтобы проживать в моем доме.

— Какие же условия я нарушил или не соблюдал?

— Видите ли, господин Биркнер, ваша последняя деятельность в левой печати создала вам в обществе дурную славу. Вы нападаете на священные для каждого настоящего немца и настоящей немки понятия, — фрау Людендорф сделала ударение на слове «настоящий», — как фатерлянд, национальный престиж, германская раса. Вы обвиняете наших солдат в зверствах и подрываете солдатский дух, вместо того чтобы блюсти его в нашем народе и особенно среди нашей молодежи.

Но вы забыли, что я родственница генерала Людендорфа и не могу быть равнодушной к охаиванию славы немецкого оружия.

Фрау Людендорф впала в необычайное волнение. Грудь ее высоко вздымалась, в ее глазах метались искры возмущения.

— Мне очень жаль, фрау Людендорф, что я не в силах объяснить, насколько глубоко вы ошибаетесь во мне. Я тоже немец и люблю свою родину. Именно поэтому я выступаю против тех, кто снова злоупотребляет понятием нации, — сказал Биркнер.

— Не думайте, что это только мое мнение, — с вызовом заявила фрау Людендорф. — Ко мне приходили без вас двое молодых людей. Они объяснили мне, кто вы такой, раскрыли глаза на ваши связи с коммунистами. Знаете ли, в моем доме никогда не было красных и не будет!

— Какая чушь! — возмущенно заявил Биркнер.

— Если вам и этого мало, — фрау Людендорф распалилась и уже не могла остановиться, — то я должна сказать, что не желаю из-за вас рисковать своим состоянием.

— ?? — Глаза Биркнера были похожи на два растерянных вопроса.

— Да, да. Не делайте наивных глаз. Эти молодые люди сказали мне, что у вас плохой гороскоп в этом году и ваше жилище будут преследовать пожары.

— Успокойтесь, фрау Людендорф, я понимаю ваши чувства. И будьте спокойны за вашу квартиру: я завтра же выеду из нее.

Конечно, он держал себя в руках. Но откровенно говоря, на душе у него было прескверно. После фрау Людендорф он три недели прожил на квартире у Хорста Вебера. Он даже шутил, что не справедлив к судьбе. Ведь именно в это время беременная жена Вебера уехала в Кёльн к своей матери, и он мог эти три недели прожить у Хорста. Сам Вебер активно использовал это время, чтобы уговорить Биркнера заняться другой проблематикой.

— Послушай, Вальтер, что ты прицепился к этим правым радикалам, экстремистам и прочей нечисти? — говорил он ему вечером, когда они возвращались из редакции.

— Я боюсь, что не сумею тебе объяснить как следует, но где-то в глубине души я чувствую моральную обязанность рассказывать людям об этой крадущейся опасности. И так кругом слишком много равнодушных, которые не хотят ни во что вмешиваться. Но ведь это как раз то, чего добиваются старые и новые поклонники нацизма. Они делают ставку именно на благодушие бюргеров и их явную склонность к авторитарному образу мышления. Неонацисты прекрасно знают, что после запрета компартии в нашей стране нет действенной оппозиции и они вполне могут рассчитывать скорее на благосклонность, чем на отпор со стороны официальных властей.

— С такими мыслями тебе будет трудно, старина, доказывать свою правоту, — заметил Хорст. — Ты всех валишь в кучу, и неонацистов и правых из ХДС и других партий.

— Это не совсем так. Между ними, конечно, есть разница, но не по существу, а в подходе к решению проблем. Но ясно одно, что на дерьме ХДС растут неонацистские организации.

— Плетью обуха не перешибешь. Один в поле не воин. Общественное сознание еще не созрело для активного протеста. Ты опережаешь события, тебя никто не поддерживает. Я тебе скажу откровенно, Вальтер, иногда мне страшно за тебя. За два последних месяца у тебя стало столько врагов, что другому за всю жизнь не набрать. Прихлопнут тебя где-нибудь из-за угла — и концы в воду. — Вебер искренне пытался переубедить его.

— Ты не прав, Хорст. Сейчас не тридцатые годы. А что касается общественного сознания, то кто-то должен его будоражить. И не так уж я одинок. Вот, смотри, приглашение из Мюнхенского университета от членов клуба «Аргумент», приглашают на дискуссию «Стоит ли враг справа?». — Биркнер протянул Хорсту письмо с приглашением.

Тот пробежал его глазами и сказал:

— Если ты не возражаешь, я бы пошел с тобой.

Хорст постарался сказать это как можно спокойнее. Но его выдало наигранное равнодушие.

«Эх ты, дружище, опасаешься, как бы не было второго Гейдельберга», — растроганно подумал Биркнер.

В клуб «Аргумент» они отправились вдвоем. Прием, оказанный студентами Биркнеру, поразил их обоих. Клуб был забит до отказа, собралось более трехсот студентов. Они устроили Биркнеру настоящую овацию. Дитер Мёле, председатель местной организации Социалистического союза немецких студентов, приветствуя гостей, сказал:

— Многие студенты нашего университета знают имя журналиста Вальтера Биркнера, мужественно отстаивающего свою точку зрения и свои идеи, несмотря на травлю правой печати и подлые выходки фашиствующих молодчиков.

В этом месте в зале раздалось несколько выкриков «Пфуй!».

— Да, да, уважаемые господа, — твердо продолжал Мёле, — постоянная травля и физическая расправа — это фашистские методы. И мы высоко уважаем мужество господина Биркнера, разоблачающего опасность новой волны великогерманского национализма, на гребне которой уже появилась неонацистская пена.

Дискуссия была оживленной и интересной. Студенты живо и с одобрением реагировали на аргументы Биркнера и часто аплодировали ему. Были, естественно, и несогласные с ним. Но их точка зрения не нашла поддержки у большинства. Никогда еще Биркнер не чувствовал такого морального удовлетворения, как в тот вечер после дискуссии. Там он познакомился с интересными ребятами. Ему особенно запомнилась Эрика Лихтенбург, симпатичная блондинка с умным, настойчивым взглядом больших серых глаз.

Она долго расспрашивала его о гейдельбергской истории и потом сказала, что у нее там был друг, который присутствовал на дискуссии.

— Почему был? — заинтересовался Биркнер.

— Я с тех пор не поддерживаю с ним никаких отношений. Не могу простить, что он был в числе тех, кто провоцировал вас.

— Ну, это вы слишком строги, Эрика. Если он был не согласен со мной, это еще не значит, что он был на стороне тех, кто набросился на меня. Я уверен, что человек, с которым вы дружили, не мог быть плохим.

Конечно, он сказал так, потому что ему хотелось сделать ей тогда комплимент. И не напрасно. Она благодарно взглянула на него.

Больше всех был потрясен дискуссией Вебер. Когда они возвращались домой, он сказал Биркнеру:

— Сегодня я убедился, что ты прав. Мы не одни, нас много. Только мы еще не нашли друг друга. А искать надо. Именно сегодня, иначе завтра может быть поздно.

После этого Хорст Вебер стал активным помощником Биркнера. Он вместе с ним подбирал материалы, следил за прессой, делал вырезки. А сегодня он вместе с ним приехал на учредительный съезд новой партии. Он был там, в зале, и поэтому Биркнер так легко сдался, когда его не пустили распорядители. Он все равно будет иметь информацию из первоисточника. Несмотря ни на что…

Холодный ветер стегал лицо колючими дождинками. Биркнер не обращал на них внимания. Волны воспоминаний захлестывали его. Конечно, не все было так мрачно и безнадежно. Были и успехи, была поддержка со стороны умных и добрых людей. Но как бы хотелось, чтобы это были не редкие проблески солнца на хмуром осеннем небе, а яркое солнечное полноводье. И снова к нему пришли мрачные мысли: «Выдержу ли это единоборство? Как мало все-таки союзников! И как трудно доказать, что демократия может быть беззащитной».

Впереди уже была видна его гостиница. Он шел по тускло освещенному тротуару в тени больших деревьев. Прохожих было мало. Когда он проходил мимо огромной липы, кто-то схватил его сзади за локти. Сильная рука обвила и сжала шею.

 

Роланд

— Здорово, старина!

— Привет, дружище! Вот это да! Тебя и не узнать совсем, загорел, весь оброс мускулами, как будто тебя тренировали на роль современного Тарзана.

Герд с восхищением смотрел на Роланда Хильдебрандта, которого не видел несколько месяцев.

— Ну рассказывай, как дела? Где побывал за это время? — Герд нетерпеливо дергал его за пуговицу куртки.

— Нет, так не пойдет, — серьезно ответил ему Роланд.

Они стояли у главного входа университета, и торопливо сновавшие студенты то и дело задевали их.

— Я предлагаю тут же укатить на твоем «вагене» . Айда ко мне на чердак. У меня есть несколько бутылок отличного кульмбахского пива. И мы обсудим не спеша все мировые проблемы. Идет?

Роланд так заразительно и смачно обрисовал ситуацию, что Герд не стал долго сопротивляться.

Через несколько минут они уже сидели у него под крышей.

Герд окинул взглядом хорошо знакомую мансарду. Он не был здесь, пожалуй, с мая. Сейчас был конец ноября. Обстановка комнаты почти не изменилась. Только на стене теперь висела сабля и крест-накрест с ней — старый изогнутый нож с резной ручкой. Такие ножи Герд видел в фильмах о пиратах. На письменном столе лежали большие морские ракушки. Он взял одну из них и поднес к уху. До него явственно донесся далекий шум прибоя.

— Что, слышно, как поет океан? — улыбаясь, спросил его Роланд.

Герд кивнул.

— Да, старина, море — это прекрасно. Ничто не может сравниться с ним. Я бы рассказал тебе, какое оно, море. Но боюсь, что не сумею передать и малой толики того, чем оно действительно является. Море — словно настоящая, большая любовь. А разве ты можешь рассказать другому, что такое любовь? Ее надо чувствовать самому. Когда она приходит, тебя поднимает ввысь неведомая сила и несет куда-то вдаль. Ты не знаешь, куда и зачем, и, отдавшись всецело этому чувству с сердцем, замирающим от сладкой жути, летишь навстречу зыбким миражам счастья, к берегу Смутной надежды, в бухту Неизведанных наслаждений…

— Вот это да! Лирический экспромт гейдельбергского матроса! — Голос Герда немного поддразнивал.

— А ну тебя! — обиделся Роланд. — Я к тебе со всей душой, а ты опять оседлал своего гнедого Сарказма.

— Не стоит обижаться, Роланд, — примирительно заговорил Герд. — Лучше бы достал свое хваленое кульмбахское. Говорят, это самое крепкое пиво в мире.

Роланд притащил из угла комнаты ведро, где стояли бутылки с пивом. Он обложил их кусками льда, но лед уже расстаял, и бутылки стояли в холодной воде.

Пиво оказалось действительно отличным и в меру охлажденным. Потягивая его, приятели не спеша делились друг с другом новостями.

Роланд Хильдебрандт, сдав летние экзамены, завербовался простым матросом на все лето на торговое судно, обслуживавшее Гамбург фруктами и товарами из африканских и азиатских стран. Причин для такого решения, неожиданного для его друзей, да и для него самого, было несколько. Во-первых, ему не хотелось возвращаться под родительский кров и все лето выслушивать нудные наставления отца о смысле жизни и о том, как надо в ней добиваться успеха. Будучи не в состоянии осуществить свои глубокие познания на практике, Хильдебрандт-старший, считавший себя неудачником, еще при жизни решил обогатить своим драгоценным опытом единственного сына. Последний, однако, отнюдь не спешил лишать отца его последнего достояния и весьма критически относился ко всякой нематериализованной теории.

Во-вторых, ему хотелось немного заработать на следующий год. Как там ни говори, но, даже получая стипендию, что уже выводило его вперед по отношению к девяти другим студентам , Роланд должен был подрабатывать, чтобы продолжить нормальную учебу.

Он мог бы назвать еще немало веских причин своего решения, но две из них были наверняка для него важными. Ему хотелось в новой, непривычной обстановке избавиться, наконец, от своей потерянности, которая мучила его после разрыва с Эрикой. И кроме того, испытать себя, чего же он стоит как мужчина, может ли выдержать лишения и трудности сурового матросского труда. Где-то в глубине души он понимал, что это было бегство к бескрайнему, неведомому морю, бегство от самого себя, от мучивших его сомнений, от странного чувства неуверенности в собственной правоте, которое приходило к нему по ночам в мансарду и, тихо присаживаясь на краешек постели, молча смотрело на него осуждающими глазами Эрики.

Герд многого не знал, потому что о некоторых вещах Роланд боялся даже признаться самому себе, не то чтобы еще рассказывать кому-либо, пусть он будет и твой лучший друг. Но Роланд чувствовал, что Герд о многом догадывался сам, без всякой подсказки. И он был признателен и благодарен ему за это молчаливое понимание, за его участие, которое проявлялось буквально во всем. Герд ничего не сказал Роланду в тот вечер, когда у него состоялось бурное объяснение с Эрикой. Она была в день дискуссии в Гейдельберге. На нее ужасное впечатление произвела расправа озверевшей толпы над Вальтером Биркнером. Тот факт, что Роланд своими вопросами в аудитории «Максимум» разъярил некоторых оголтелых студентов и, как она ему сама сказала, попросту подзуживал их, вызвал у нее возмущение и послужил причиной их ссоры. В запале она наговорила Роланду немало обидных слов, которые обожгли его, как удары хлыста. Именно такая ассоциация возникла у него в тот момент: он сразу же вспомнил свое детство и холеного барона, который жил в своем имении за их школой и однажды, возвращаясь верхом с прогулки, застал у своего поместья двух мальчишек, которые, не подозревая своей дерзости, справляли малую мальчишескую нужду на свежевыкрашенные доски забора. Роланд на всю жизнь запомнил обжигающий укус его хлыста через правое плечо в щеку.

Но обиднее всего были для него ее последние слова:

— Мне так хотелось видеть в тебе идеал сильного, но доброго мужчины, умного парня, который понимает разницу между громкими, но пустыми понятиями и существом проблем, ждущих своего решения. Я мечтала увидеть тебя среди тех, кто протестует против оболванивания немцев в нашей стране, кто существует, чтобы мыслить. А ты? — Она даже задохнулась тогда от горечи и возмущения. — Для тебя идеалом оказалась студенческая корпорация…

Она махнула в отчаянии рукой и убежала прочь.

Он долго думал потом, что его задело тогда больше всего, почему он решил не идти ни на какие объяснения с ней. И он безжалостно докопался до этого и сказал сам себе со всей откровенностью. Дело было в противоречии между его представлениями о социально-политическом лице женщины и тем, кем была в действительности Эрика. Как ни увиливал он от прямого ответа перед самим собой, Роланд вынужден был в конце концов признаться, что отцовские идеи о предназначении женщины, повторенные тысячекратно не только им самим, но и в школе, литературе, кино, всей окружающей действительностью, постепенно были вбиты и ему в голову: немецкая женщина должна жить в мире трех «К»: кюхе, киндер, кирхе . В этом ее призвание, через эту призму смотрит на нее весь мир немецкого обывателя, в этом ее предназначение для мужчины. И хотя Роланд считал себя сыном двадцатого века и нисколько не сомневался в необходимости равноправия мужчин и женщин и мог сколько угодно говорить на эту тему, вдруг оказалось, что на практике он понимал это равноправие так же, как его отцы и деды. И тот факт, что женщина могла громко заявить о своем несогласии с ним по вопросам политики и открыто в лицо бросить свое презрение к его интересам, привязанностям и, быть может, идеалам, — это было для него чересчур. И это говорила она! Та, которую он любил и которой восхищался. Ей был ближе какой-то безродный журналист, для которого ничего не было святого, который даже не понимал, что такое любовь к немецкому отечеству…

Эрика! Эрика! Как он любил ее! И она сама растоптала эти чувства. Разве мог он равнодушно слышать ее разгневанный голос? Он решил тут же вырвать ее из своего сердца. Но корни оказались слишком глубокими. И он напрасно пытался заглушить свои воспоминания. Картины былого словно кошмары преследовали его. И Роланд бросился к спасительному морю…

— Ну и как, помогло тебе море? — вопрос Герда пробудил его от воспоминаний.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Роланд.

— Послушай, старина, давай прекратим играть в прятки. — Глаза Герда были серьезны и доброжелательны. — Я не хочу лезть к тебе в душу, но не думай, что твои переживания спрятаны на дне глубокого колодца. Для тех, кто тебя знает, это не такая уж большая тайна. Кроме того, мне чертовски жаль и тебя и Эрику. Вы просто созданы друг для друга, а вместо этого мучаете себя. Моника писала мне, что Эрика очень переживает ваш разрыв. Но ты должен первый сделать шаг навстречу. Ты ведь действительно тогда был не прав. И что ты взъелся на этого Биркнера? Знаешь, у меня не выходит из головы мысль, что ты не сам это придумал, а по просьбе Леопольда фон Гравенау.

— Ну, это уж слишком! — зло оборвал Роланд, уязвленный таким открытым сомнением в самостоятельности своих поступков. — Брось ты свои изыскания в чужих потемках! Мы с тобой друзья, но на политику у нас взгляд разный. И не будем этого касаться. Тебе нравится лениво валяться на подстриженных газонах нашего общества. «Благополучие для всех»; «мы никогда не жили так хорошо, как сегодня», — передразнил кого-то Роланд. — От этих детских рассказов нашего канцлера вянут уши. Наше плюралистское общество разжирело, как боров, которому ребята из Техаса скармливают объедки и помои. Неужели ты не видишь, как разлагается наша Федеративная республика? Общество равных возможностей? Сплошная химера. Все тот же Флик со своими миллионами и твоя вдова-соседка, получающая лишь сто двадцать семь марок в месяц. Эти господа в Бонне разбазаривают наше будущее. Наши ученые уезжают за океан, потому что правительство на развитие науки дает лишь 1,2 процента национального дохода. Существующие партии зажрались на государственных харчах. Нет, дорогой Герд, это общество сытых возмущает нашу молодежь. Она ищет новые идеалы. Ей надоело слушать пустые посулы из Шаумбурга . Мы Хотим действия. И эту активную про-грамму нам предлагают национал-демократы. Я рад, что вчера было провозглашено создание партии, которая смело и по-иному смотрит на национальные проблемы. Она бросила вызов этим сытым господам из ХДС с их неизменной мудростью: «Никаких экспериментов!» Заблуждаетесь, уважаемые господа, эксперименты будут! И проведут их без вашего участия и вопреки вам!

Роланд вошел в раж и размахивал тяжелой кружкой перед носом у Герда. Тот иронически посматривал на него из-под очков.

— Здорово ты говоришь, Роланд! — Герд изобразил искреннее восхищение. — Я вот слушаю тебя и думаю знаешь, о чем? Ведь Эрика говорила о тех же самых вещах, что и ты. Только вывод у вас разный. Она видит главную опасность в росте национализма и великогерманских устремлений, а ты в этом усматриваешь избавление от нынешнего тупика.

— Что-то ты ее слишком часто цитируешь, как евангелие. На мой взгляд, женщине нечего делать в политике. А что касается прогнозов — будущее покажет, кто прав.

 

Ночной разговор

— Главное сейчас выдержать характер.

Фон Тадден сидел на диване, откинувшись на его спинку, и крепко упирался на широко расставленные локти. Вся поза его источала уверенность и сознание собственной силы. Грифе с завистью посмотрел на него. Был уже второй час ночи. Они только что вернулись с заседания правления Национал-демократической партии. Совещание было долгим и бурным. Однако фон Тадден, судя по всему, чувствовал себя преотлично. Он выглядел бодрым и энергичным, и только набухшие мешки под глазами выдавали напряжение последних дней.

Фон Тадден сам попросил его зайти после заседания к нему в номер, чтобы обсудить наиболее срочные дела. Грифе почти утонул в глубоком кресле и чувствовал, как все тело наливается усталой тяжестью. Чтобы не сдаться в плен приятно обволакивающей дремоте, Грифе закурил сигару. Он внимательно слушал фон Таддена.

— Итак, партия создана. Не все довольны итогами. Я уже выслушал десятки удивленных вопросов: «Почему Тилен стал председателем?» Тебя ведь это тоже волнует, дорогой Рихард. А я хотел бы задать встречный вопрос: а почему не Тилен? Чем он плох для этой роли? И потом, разве сейчас главное в этом?

Каждому должно быть ясно: предстоят трудные дни. Партия родилась в сложной внутри- и внешнеполитической обстановке. На нас будет оказываться колоссальное давление со стороны так называемой демократической общественности. Нам предстоит сложный этап становления и самоутверждения, прежде чем мы окончательно встанем на ноги.

Кроме того, ты ведь знаешь, что партия возникла на базе объединения самых разношерстных группировок. Сейчас у нас самолюбование, но ссоры не за горами. Медовый месяц нашего согласия пролетит очень быстро, и проза жизни ожесточит наши сердца.

Но для наших людей в партии должна быть полная ясность в вопросе первостепенных задач. Сейчас главное — организационно укрепить партию и выдвинуть верных людей на ключевые посты. В этих целях я не заявил пока о роспуске Немецкой имперской партии и думаю, что формально она будет существовать до конца 1965 года.

Что же касается председательства, то меня вариант уважаемого Фридриха Тилена вполне устраивает. Во-первых, это фигура, достаточно известная в наших кругах и подходящая как для крайне радикальных настроений, так и для умеренных. Я не считал и не считаю нужным сейчас выходить на первый план. У меня есть задачи поважнее, нужно укреплять партию организационно и идеологически. Менее чем через год состоятся выборы в бундестаг. Мы должны выставить своих кандидатов.

Заметив удивленный взгляд Грифе, фон Тадден подчеркнул:

— Да, да. Не удивляйся. Мы должны выставить своих кандидатов. Не потому, что я верю в сверхъестественное и надеюсь провести хоть одного депутата в бундестаг. Это, конечно, исключено. Но для нас крайне важно с точки зрения социальной психологии принять участие в выборах. Мы должны заявить о себе во всеуслышание. Пусть мы наберем всего два процента, но это будет отличная заявка на 1969 год. Мы должны думать о будущем. В этих условиях необходимы свободные руки. Будучи заместителем председателя НДП, я могу заняться этими делами. Если бы я был председателем вместо Тилена, моей энергии едва бы хватило на борьбу с другими претендентами. Эту роскошь я любезно предоставляю Тилену. Пусть он прочувствует как следует горький вкус власти. А у нас, дорогой Рихард, есть с тобой дела поважнее. Вначале надо создать партию, крепкую, молодую, энергичную, чтобы там были не только бывшие фронтовики, но и бравые парни, которым хочется взбунтоваться против прилизанной добропорядочности нашего общества. А когда мы создадим сильную партию, когда мы уверенно встанем на ноги и будем держать руку на пульсе, тогда мы решим оставшиеся кадровые вопросы.

Фон Тадден усмехнулся. Он налил в рюмку коньяк и, подняв ее на уровень глаз, посмотрел на золотистый напиток. Не спеша, с удовольствием пригубив рюмку, он поставил ее на письменный стол.

— Что слышно о книге Реннтира? — спросил он у Грифе.

— Она уже вышла из печати. Весь тираж лежит на складе у нашего книготорговца. Завтра, видимо, поступит в продажу.

— Нам надо держаться подальше от этого дела. Я думаю, будет большой скандал в печати, когда по-явится эта книга. Реннтир всегда был экстремистом даже среди нас и часто лез на рожон. Конечно, нам такие вещи тоже нужны. Это нечто вроде шока для публики. Пусть их немного встряхнет. Кроме того, нам эта книга выгодна еще и потому, что мы на ее фоне будем выглядеть безобидными овечками. Надо только, чтобы в этом деле не было видно ушей Прункмана.

— Я уже говорил с ним об этом, — сказал Грифе.

— А он?

— Он все понимает, но у меня такое впечатление, что его так и подмывает сделать на этой книге политическую карьеру. Он думает, что удастся избежать запрета и он сможет приобрести широкую популярность на рекламе этой книги.

— Какая близорукость! — усмехнулся фон Тадден. — Это в конце концов его личное дело. Но партию замешивать в эту аферу нельзя. Господа биркнеры только и ждут случая, чтобы вцепиться зубами нам в мягкое место. Кстати, что слышно об этом журналисте?

— Мне доложили, что он прибыл вчера на съезд, но его не пустили в зал. У распорядителей были его фотографии.

— А потом?

— Он отправился пешком в отель и по дороге исчез.

— Как это — исчез?

— Я до сих пор не выяснил, кто это сделал. У нас были другие планы в отношении его. Может быть, это инициатива Прункмана?

— Ерунда. Ему запрещено заниматься подобными делами. Нужно срочно выяснить, куда он делся. Учти, Рихард, не исключена провокация. В этом деле не должно быть никакой самодеятельности. Иначе можно все испортить.

— Я понимаю, шеф.

— Понимаешь, а до сих пор мне ничего не сказал.

— Я хотел доложить уже после того, когда бы сам во всем разобрался.

— В таких делах докладывают немедленно.

В этот момент раздался короткий, еле слышный щелчок.

Фон Тадден напряженно вытянул голову. Потом встал и подошел к радиоприемнику, стоявшему в углу на тумбочке.

Грифе с удивлением наблюдал за его действиями. Фон Тадден открыл заднюю крышку радиоприемника, повернул его к себе и внимательно обследовал его внутренности.

— Так я и думал. Полюбуйся. — С этими словами он достал небольшую коробочку размером чуть поменьше спичечного коробка.

— Микромагнитофон? — Грифе даже привстал.

— Самый натуральный. Нечеткая работа. Если его небрежно установить, он иногда дает слабый щелчок во время работы. Непростительная небрежность.

— Кто же это может быть? — растерянно спросил Грифе.

— Дорогой Рихард, легче назвать тех, кого мы не интересуем, чем наоборот. Но, судя по почерку, речь идет не о профессионалах. Так что не исключены и наши единоверцы.

— Как? Вы имеете в виду Тилена? — изумленно спросил Грифе.

— Ничто не исключено под этим небом, дорогой Рихард.

 

Из пасти льва

Когда Биркнер пришел в себя, он уже был в машине. «Кажется, «форд», но уже прилично потрепан», — было первое, что он подумал. Он сидел на заднем сиденье, сжатый с обеих сторон двумя попутчиками. Сидевший за рулем гнал машину с большой скоростью. «Не меньше ста километров», — отметил про себя Вальтер. Он обратил также внимание, что водитель намеренно выбирал безлюдные, плохо освещенные улицы. У Биркнера затекли руки, и он попытался изменить позу. Тотчас же напряглись мускулы сидевших рядом, и один из них коротко сказал:

— Сидите спокойно. Скоро приедем.

Биркнера удивил незлобивый, а скорее даже доброжелательный тон его слов. Если же учесть, что Биркнера не усыпили, не надели повязки на глаза, то все происходящее было по меньшей мере странно. Но он воздержался от вопросов, считая, что в подобной ситуации они излишни. Если бы ему хотели что-то сказать, то сказали бы. А если молчали — значит было бесполезно спрашивать.

Вскоре они остановились около небольшого домика, затерявшегося в глубине сада на окраинной улице Ганновера. Старенький «форд» въехал внутрь сада и остановился около веранды. Сидевший справа открыл дверцу и вышел из машины. Затем он помог Биркнеру выбраться со своего сиденья. Руки Вальтера были связаны сзади, но боли он не чувствовал. Только немного гудело в голове от быстрой езды в неудобном положении.

Биркнер огляделся, запоминая местность. Бежать было бессмысленно. Кругом ни души, а сопровождающие рядом.

Ему предложили войти в дом. Через веранду они попали вначале в переднюю, где едва светила тусклая лампочка, а оттуда в большую комнату. Здесь было хорошо натоплено. Мягкий свет от двух торшеров создавал приятную обстановку.

Биркнеру развязали руки. Оказалось, что они были перехвачены махровым полотенцем, поэтому-то он и не чувствовал никакой боли. Биркнер несколько раз сжал и разжал кулаки, разминая затекшие пальцы.

К нему подошел один из сопровождавших, молодой человек лет двадцати трех, крепкого телосложения. Его лицо показалось Вальтеру знакомым.

— Господин Биркнер, разрешите представиться:

Дитер Меле, студент Мюнхенского университета. Мы с вами встречались в мае этого года на дискуссии в нашем клубе «Аргумент». А теперь разрешите объяснить наше бесцеремонное поведение.

Вальтер устало откинулся на зеленой софе. Так приятно было вытянуть ноги и сбросить ужасное напряжение. Он даже слегка прикрыл глаза.

А Дитер Мёле, явно торопясь, рассказывал, как все случилось.

Еще в тот день, когда Биркнер выступал у них в клубе, несколько студентов собрались у Мёле на квартире, чтобы обсудить волновавший их вопрос о судьбе журналиста Вальтера Биркнера. Его выступление всем понравилось, и многие почувствовали к нему явную симпатию. В то же время Дитеру и его друзьям было ясно, что у Биркнера врагов не меньше, чем симпатизирующих, и что он ходит по острию ножа. Покушение, совершенное на него в кафе «Белая роза», избиение в Гейдельберге были не только подтверждением тому, но и предостережением на будущее. В тот вечер на квартире у Мёле стихийно возник кружок друзей Биркнера. Студенты дали друг другу слово следить за судьбой журналиста и там, где это в их силах, оказывать ему содействие и помощь.

За день до учредительного съезда национал-демократов один из друзей Дитера, который оказался в это время в Ганновере, позвонил ему и сообщил, что, по его данным, Биркнера ожидают большие неприятности. Мёле срочно выехал в Ганновер. По приезде он узнал следующее. Его друг Руди Ридель узнал от своего дяди, который работал в администрации отеля «Брауншвейгский лев», что во время его дежурства раздался звонок и неизвестный голос поинтересовался, заказал ли господин Биркнер у них номер. На вопрос: «Кто говорит?» — неизвестный ответил: «Сотрудник редакции газеты «Ди Глокке», в которой работает Биркнер». Дядя Риделя ответил, что номер забронирован согласно предварительной заявке господина Биркнера. В тот же день к нему явился неизвестный мужчина, который в коротком разговоре с ним настоятельно рекомендовал сдать господину Биркнеру 306-й номер. В противном случае, по его словам, у дяди Риделя будут большие неприятности.

— А что это за номер? — спросил Дитер.

Руди начертил на листе бумаги схему отеля.

— Триста шестой номер расположен в дальнем углу коридора на втором этаже и имеет скрытый черный ход в подвал отеля. Обычно дверь, ведущая на черную лестницу, закрыта. Но вполне возможно, что ключи есть не только у администрации.

— И что ответил твой дядя? — спросил Дитер.

— Он выкрутился: сказал, что этот номер обычно они держат в резерве и сдают его только по личному распоряжению хозяина отеля, поэтому лучше обратиться непосредственно к нему самому. Неизвестный еще раз пригрозил дяде, чтобы об их разговоре никто не знал, и ушел к хозяину отеля.

— И что же дальше?

— Судя по тому, что в триста шестом номере была затеяна уборка, неизвестный договорился.

После этого, продолжал Дитер, вместе с Руди он установил за отелем наблюдение. Им удалось узнать, что в комнате под 306-м номером, где тоже имелся выход на черную лестницу, поселился мрачный, неразговорчивый мужчина со шрамом через всю левую щеку. У него, по-видимому, не было особых дел в городе, потому что он целыми днями торчал в ресторане отеля, потягивая пиво. Когда Биркнер припарковал свой «таунус» на площади перед гостиницей и обратился в администрацию, ему дали ключ с тяжелой деревянной подвеской, на которой были вырезаны цифры 306. При этом Дитер Мёле, наблюдавший за человеком со шрамом, заметил, как он достал портмоне и вынул оттуда чью-то фотографию, на которую он несколько раз посмотрел, как бы сравнивая ее с объявившимся оригиналом. Удовлетворенно хмыкнув, он положил ее обратно и вновь принялся за свое пиво.

Биркнер положил чемодан, принял душ, выпил в ресторане чашку кофе и отправился в город. Как потом оказалось, он встретился там с Хорстом Вебером, с которым они намеренно остановились в разных гостиницах, чтобы не подчеркивать свое знакомство и легче добывать информацию порознь.

Руди Ридель, который сменил Дитера на посту наблюдения, установил, что человек со шрамом знаком с водителем серого микроавтобуса марки «фольксваген», которому он объяснял, как можно подъехать к гостинице с другой стороны, как раз туда, куда выходили окна № 306. Руди услышал, как он сказал водителю машины:

— …Сразу же, как только он вечером вернется.

Сомнений быть не могло: готовилось нападение на Вальтера Биркнера.

Окончив рассказ, Дитер Мёле сказал:

— В этих условиях мы решили упредить ваших противников. Но у нас не было иного способа, кроме как похитить вас.

— Почему? — удивился Вальтер.

— Дело в том, что за вами все время следили. Всех, кто разговаривал с вами, брали на заметку. А с вас не спускали глаз. И мы решили похитить вас на темной аллее, рассчитывая на то, что ваши соглядатаи вряд ли посвящены во все детали нападения на вас и примут нас за своих. Так оно и случилось. Когда мы налетели на вас с Руди, ваш сопровождающий, который следовал за вами от самого здания «Дёренер Машпарк», остановился невдалеке и только поглядывал по сторонам, словно обеспечивал нашу безопасность.

В комнату, пригибаясь, вошел гигант с детским лицом. Явно смущаясь, он представился Биркнеру:

— Руди Ридель.

«Да, от такого не вырвешься», — подумал Биркнер. Когда Ридель сидел с ним в машине, он не казался таким огромным. Сейчас же его мощная фигура с квадратными плечами заполнила комнату.

— Ну что же, господа. Мне остается лишь поблагодарить вас за смелую операцию по изъятию меня из пасти «Брауншвейгского льва».

— А мы просим извинить нас за вынужденное применение силы, — сказал Дитер.

— Я думаю, надо выпить по этому поводу, — прогудел Ридель. Он достал из бара бутылку «Штайнхэгера» и рюмки.

— Кстати, господин Мёле, нельзя ли предупредить Хорста Вебера о моем исчезновении? Иначе он может поднять шум в полиции.

— Отчего же. Это вполне возможно. У Руди есть телефон, и мы свяжемся с ним, когда вы пожелаете.

Ридель подвинул всем рюмки. На столе появилось блюдо с сандвичами.

— Я предлагаю тост за успешную операцию, — сказал Биркнер.

— С удовольствием. Хочу только добавить: и за то, чтобы мы были на «ты», — предложил Мёле.

— Прекрасно.

Они выпили. Алкоголь приятно обжег гортань. Только сейчас Вальтер почувствовал, как он проголодался. Он с аппетитом взялся за бутерброды.

Руди Ридель встал из-за стола, вышел в соседнюю комнату и вернулся обратно с книгой.

— Вам, наверное, будет интересно. Только что из типографии. Через день поступает в продажу.

Вальтер взял в руки книгу, с которой еще не сошел свежий блеск типографской краски. На обложке стояло: Карл Реннтир. Символ веры — Великая Германия».

 

История книги Реннтира

Вальтер Биркнер пробыл в доме Риделя три дня. За это время он прочел книгу Карла Реннтира «Символ веры — Великая Германия», выяснил историю ее издания и написал большую критическую статью.

Книга вышла в издательстве «Ринг-ферлаг» Хельмута Крамера. Хельмут Крамер, бывший унтерштурмфюрер СС, начал свою издательскую деятельность в местечке Нидерпляйс-Зигбург в 1962 году, основав новую серию книг о войсках СС под общим названием «За Германию». В проспектах издательства говорилось, что задача новой серии сводится к тому, чтобы «защитить от нападок и клеветы честь и память войск СС, погибших за Германию». В числе авторов у него часто выступали бывшие видные эсэсовцы, в том числе бывший оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, осужденный после 1945 года как военный преступник и скрывающийся с тех пор за границей, преимущественно в Испании.

Хельмут Крамер опубликовал в своем издательстве две книги Скорцени — «Мы сражались — мы проиграли» и «Живи опасно!».

Вернер Прункман, знавший Крамера еще со времен войны, договорился с ним об издании книги Карла Реннтира. Ее выход был приурочен к учредительному съезду НДП.

Как только Биркнер прочел первые страницы книги, на него сразу же повеяло махровым национализмом и милитаризмом а-ля «Национ Ойропа». Историческая концепция в изложении Реннтира выглядела так.

Гитлер-де вовсе не собирался начинать войну. Его вынудили к этому бесчисленные враги немецкой нации своими постоянными угрозами и покушением на «жизненно важные немецкие интересы». Гитлер согласно Реннтиру вел войну исключительно ради установления «нового порядка» в Европе, в целях защиты западной культуры и христианства от большевизма. Реннтир нагло утверждал, что никаких массовых истреблений гражданского населения не было. Все это, мол, злостная клевета международной прессы, желающей опорочить немцев. Десятки тысяч советских людей, представителей всех национальностей Европы, да и не только Европы, насильственно угнанных в фашистское рабство, по словам Реннтира, работали в Германии во вполне приличных условиях. Концентрационные лагеря существовали-де в основном в больном воображении недоброжелателей немцев. Данные о погибших в лагерях смерти якобы слишком преувеличены и намного ниже тех потерь, которые понесли немецкие беженцы при эвакуации на Запад. Реннтир писал, что точно так же, как Германия проиграла первую мировую войну из-за «подрывной работы красных в тылу», поражение 1945 года тоже объяснялось тем, что был нанесен «удар ножом в спину». Вследствие этого причиной поражения вермахта во второй мировой войне оказались «предатели в главной ставке Гитлера».

И далее шли рассуждения о том, что немцы, потерпев поражение, не должны терять надежды на приход нового фюрера, новой сильной личности, которая сможет их объединить и повести в бой за восстановление «Великого германского рейха». В книге звучал гимн всему германскому, открыто провозглашалась вера в особое предназначение арийской расы, ее преимущество по сравнению с другими.

…Статья Биркнера, появившаяся в декабре 1964 года в газете «Глокке», подняла большую волну откликов в западногерманской и зарубежной печати.

Демократическая пресса била тревогу по поводу потока опасной литературы, воспевающей грабительские походы фашистских войск, открыто прославляющей национал-социалистские идеи. В ряде университетов, в том числе в Мюнхене и Гейдельберге, состоялись митинги студентов, где были выдвинуты требования о запрещении книги Реннтира и аналогичной литературы. На собраниях в обоих университетах выступал Биркнер. Он приезжал теперь туда не один, а с двумя-тремя друзьями, которые были всегда вместе с ним. Известность Биркнера росла. Многие даже среди его противников вынуждены были признать его самоотверженность, искренность и гражданское мужество. Так, в Гейдельберге после митинга к нему подошел студент и представился:

— Меня зовут Роланд Хильдебрандт. Я хотел сказать вам, что я изменил свое мнение о вас. Во время первой дискуссии вы мне не понравились. И я даже задал вам несколько неприятных вопросов.

Но сегодня вы держались иначе, спокойно и вместе с тем уверенно. Если раньше я предполагал, что вы действуете по поручению какой-либо восточной организации, то теперь я склонен думать, что ваши выступления — результат глубокого личного убеждения. Но я во многом не согласен с вами. По-моему, вы явно преувеличиваете опасность возрождения неонацизма. Кроме того, вы извращаете понятие национализма и здоровый национальный дух считаете проявлением высокомерия и самомнения, которые ведут к великодержавному шовинизму.

Биркнера заинтересовал этот случай. Он долго беседовал с Хильдебрандтом, который, по его мнению, представлял довольно распространенный тип молодого человека, искренне пытающегося разобраться в сложной политической и идеологической обстановке, но запутавшегося в противоречивых явлениях западногерманской действительности.

Расстались они при своих мнениях. Но Биркнеру показалось, что он по крайней мере посеял у своего собеседника некоторые сомнения в незыблемость собственных суждений.

Дискуссия, поднявшаяся в печати в связи с выходом книги Реннтира, привела к довольно резким выступлениям некоторых молодых журналистов, обвинявших боннские власти в попустительстве реваншистским и неонацистским силам. Реакция официальных ведомств была не менее острой. Многие журналисты, работники радио и телевидения, известные своими левыми взглядами, были уволены с работы.

Однако никакие драконовские меры не могли заткнуть рот всем инакомыслящим. Критические выступления в западногерманской печати против шовинистических, расистских бредней Реннтира были подхвачены во многих зарубежных газетах. Скрепя сердце федеральное ведомство по контролю за печатью вынуждено было включить книгу Реннтира в список произведений, особо опасных для воспитания молодежи.

Против Крамера было возбуждено дело в кёльнском административном суде. В марте 1965 года суд вынес постановление, осуждавшее Крамера за издание книги Реннтира и книг Скорцени. Согласно постановлению суда весь тираж конфисковывался полицией.

Этот довольно редкий случай судебного преследования неонацистской литературы в ФРГ вызвал злобную реакцию во всей правой печати. Особенно усердствовала «Дейче националь цайтунг унд зольдатен цайтунг». В течение нескольких недель она из номера в номер помещала возмущенные статьи, в которых метала гром и молнии в адрес «распоясавшихся левых элементов и идущих у них на поводу властей».

Сам Крамер выступил в печати с заявлением, в котором говорилось: «Решение о запрещении книг Скорцени и Реннтира по меньшей мере свидетельство нашей близорукости, ибо никто не может сказать наперед, когда для Запада настанет час последнего, решающего сражения с коммунизмом, и тогда вряд ли найдется хоть один главнокомандующий НАТО, который бы не захотел иметь под своим командованием войска, которые бы не уступали по своим качествам и боеготовности бывшим войскам СС».

Крамер подал апелляцию в суд, требуя пересмотреть дело. Пока же весь тираж книги Реннтира — 49 тысяч экземпляров — был конфискован и находился на книжном складе под наблюдением полиции, которая регулярно раз в неделю делала проверку.

22 марта Крамер зашел в ремонтную мастерскую недалеко от своего дома.

— Добрый день, господин Фогель, — обратился он к пожилому слесарю, который не раз делал у него на квартире мелкий ремонт.

— Добрый день, господин Крамер. Извините, не могу подать руки, чтобы вас не испачкать, — ответил слесарь.

— Пустяки, господин Фогель, — и Крамер демонстративно пожал его руку со следами мазута и ржавчины. — Рабочая грязь не пачкает. Я хотел бы вас попросить зайти ко мне домой после работы. Сможете?

— Конечно, какой разговор, господин Крамер.

Вечером Фогель появился у Крамера. Хозяин встретил его приветливо, угостил рюмкой коньяку и обратился с пустяковой просьбой: сделать ему ключ от книжного склада, примыкавшего к жилым помещениям. Крамер объяснил, что он потерял старый ключ и не может попасть в свой же склад. Фогель с помощью кусочка пластилина снял мерку и на следующий день вручил ключ хозяину.

Нидерпляйс — небольшое местечко, где все друг друга отлично знают. Соседи видели, как 23 марта к дому Крамера подъехал большой крытый грузовик, который вогнали во двор прямо к дверям книжного склада. Прибывшие рабочие не спеша загрузили машину аккуратными пакетами с книгами. Грузили долго. Грузовик медленно выкатил из двора и уехал.

На следующий день, 24 марта, прибыла другая машина, в которую загрузили мебель. Хозяин дома, у которого Крамер снимал помещение, присутствовал при этой процедуре. Затем они с Крамером выпили за счастливый переезд на новое место.

25 марта Хельмут Крамер усадил своего семилетнего сына Стефана в роскошный автомобиль и, вежливо простившись с соседями, покинул Нидерпляйс. Собравшиеся на его проводы отметили, что настроен был Крамер очень оптимистически и, сидя за рулем, приветливо помахал всем рукой. На крыльце его дома стояла жена с четырехлетним сыном Франком. Она уехала лишь на следующий день.

Полиции стало известно о бегстве Крамера уже после того, как он был в полной безопасности. В течение месяца полицейские власти вели упорное дознание, как Крамеру удалось уехать не только самому вместе с домочадцами, но и вывезти всю мебель и все 49 тысяч экземпляров конфискованной книги Реннтира. Когда в печать просочились слухи о сокрытии полицией обстоятельств бегства Крамера, последовало официальное сообщение о необходимости соблюдения тайны в интересах следствия по делу о Крамере.

О цели путешествия семейства Крамеров в Нидерпляйсе не было ни малейших сомнений: там совершенно открыто говорили о солнечной Испании.

 

На вилле «Зюлльберг»

Отто фон Гравенау ни в чем не отказывал своему сыну. Леопольд рос избалованным ребенком. С возрастом он научился понимать, что жизнь гораздо более суровая штука, чем это казалось ему в годы безмятежного детства. За пределами семейного круга никто не бросался к нему с вопросом: «Что вам угодно?» — и чтобы добиться малейшего успеха, нужно было тратить энергию, время и немалые усилия. Здоровое честолюбие, заложенное в роду фон Гравенау, у Леопольда было представлено в явно завышенной дозе и рано стало давать себя знать. Отец, подметивший эту черту в сыне, постарался объяснить своему первенцу, на что следует направить свои наклонности.

Молодой фон Гравенау оказался, однако, способнее, чем предполагал папа, и уже на втором семестре был избран в руководство Круга христианско-демократических студентов и выбился в лидеры студенческой корпорации. Отец был доволен сыном, но виду не подавал.

Более всего, однако, Леопольд удивил его в тот мартовский вечер, когда Отто фон Гравенау раньше предполагавшегося срока вернулся в Гамбург из зарубежного вояжа и «вдруг» решил против обыкновения навестить свою загородную виллу. Его появление в гостиной было тогда настолько неожиданным для Леопольда, что он опешил и даже растерялся, — состояние для него из ряда вон выходящее. Зная привычки отца и его точный график, он никак не мог уразуметь такое отклонение от всех норм. Если бы он, конечно, знал отца не как сын, а как коллега или компаньон, и если бы он немного лучше разбирался в психологии старых слуг вообще и отцовского садовода Готфрида в частности, его удивление не было бы столь безмерным. Его опасения по поводу негативной реакции отца не оправдались.

Фон Гравенау-старший, выслушав короткий рассказ сына о характере и целях встречи и о составе ее участников, идею одобрил и просил в дальнейшем подробно информировать его о развитии событий.

— Ты должен понять, мой мальчик, для меня отнюдь не безразличен твой политический старт. Хотя он и не всегда определяет финиш, но тем не менее крайне важен для успешного развития операции. Кроме того, лично для меня важно знать, что за люди встречаются под моей крышей. Иначе легко может возникнуть крайне ложная ситуация.

После создания Национал-демократической партии Отто фон Гравенау, встретившись с сыном, многозначительно сказал:

— Очень влиятельные люди проявляют интерес к новой партии. Не исключено, что они захотят узнать о ней поподробнее. Я думаю, тебе стоит подумать над этим и быть готовым к детальной информации.

И вот этот день наступил. 20 апреля на вилле «Зюлльберг» собралось небольшое, но изысканное общество. Леопольд знал немногих. Но если судить по ним об остальных и если принять во внимание поведение отца, который был необычайно взволнован, то можно было легко представить, что на старинных диванах и креслах стиля ампир расположились финансовые и промышленные тузы первой величины. Леопольд впоследствии пытался узнать у отца, кому первому принадлежала идея этой встречи. Фон Гравенау-старший только улыбнулся на это.

— В таких случаях, мой мальчик, никто не согласится признаться в приоритете даже самому себе. Это пример хорошо организованной стихийности. Кстати, дата встречи тоже не случайна. Кто-то в шутку предложил отметить день рождения фюрера. («С ним ведь так много связано у каждого из нас».) — Предложение пришлось всем по душе, тем более что предмет разговора был не так уж далек от его временного повода. Среди гостей Леопольд узнал финансового советника Рудольфа Аугуста Откера. Был также Карл Вальради принц цу Зальм, хороший знакомый отца и почти родственник Откера, — он был женат на его бывшей же-не. Леопольд узнал и фабриканта Карла Ундерберга и его швагера, крупного землевладельца Шмитц-Винненталя. Среди гостей находился президент Всеобщего немецкого автомобильного клуба Зигфрид Корнелиус барон Хейл цу Херрнсхайм, который владел большими земельными угодьями. Рядом с ним сидел князь Бентхайм, владелец замка в Бургштайнфурте, известный летчик-истребитель в «третьем рейхе». На такой встрече не могло не быть своего «серого преосвященства»: таковым оказался незнакомый Леопольду седеющий господин лет пятидесяти, весьма непримечательной наружности. Присутствовавшие, однако, относились к нему с крайним почтением.

— Доверенное лицо Германа Абса, — успел только шепнуть Леопольду фон Гравенау-старший.

После короткого вступительного слова хозяина виллы, который сердечно приветствовал высоких гостей, слово для информации было предоставлено фон Гравенау-младшему.

Леопольд фон Гравенау коротко рассказал о предыстории создания НДП. При этом он отметил, что Немецкая имперская партия по указанию своего председателя фон Таддена полностью предоставила свой партийный аппарат в распоряжение НДП.

В результате пятимесячной напряженной работы НДП создала организации во всех землях и к середине апреля включала в свои ряды 7,5 тысячи человек. Партия активно готовилась к первому съезду, намеченному на 7–9 мая 1965 года в Ганновере.

Леопольд фон Гравенау коротко охарактеризовал руководство НДП. Председателем партии избран Фридрих Тилен, 1916 года рождения, выходец из буржуазных кругов Бремена, владелец бетонного завода.

Его заместителем с формально одинаковыми с ним правами стали Генрих Фасбендер, 66 лет, член НСДАП с 1 октября 1931 года, Вильгельм Гутман, 65 лет, член Национал-социалистской партии с 1 марта 1932 года, и Адольф фон Тадден.

Здесь Леопольд фон Гравенау решился на смелый шаг. Он сказал следующее:

— Господа, еще рано делать какие-либо серьезные прогнозы. Партия делает лишь первые шаги. Ей неизбежно предстоят серьезные испытания, и будут изменения в ее руководстве. Но мне бы хотелось высказать свое мнение: как бы ни сложилась дальнейшая судьба партии, одним из ее лидеров первой величины будет Адольф фон Тадден. Гарантией тому его прошлая политическая карьера, его организаторские способности и влияние среди значительной части членов партии, которые называют фон Таддена мозгом НДП.

Присутствовавшие с нескрываемым любопытством смотрели на фон Гравенау-младшего. Они оценили по достоинству решительность его суждений, с интересом выслушали биографическую справку об Адольфе фон Таддене.

Адольф фон Тадден, 1921 года рождения, выходец из старопрусской знати. Семейное поместье баронов фон Тадденов находилось в Померании, в Триглаффе. Он получил агрономическое образование, но променял его на военную карьеру в танковых частях вермахта. В восемнадцать лет он уже был членом НСДАП. После войны он увлекся публицистикой и политической деятельностью. С 1962 года возглавил Немецкую имперскую партию и выступил инициатором объединения всех правых националистов.

— Вы говорите, Адольф фон Тадден? — раздался вдруг голос серого преосвященства. Он как бы рассуждал вслух, что-то вспоминая.

Леопольд фон Гравенау замолчал, несколько растерявшись. Он не знал, как ему реагировать на реплику.

— Да, конечно, теперь я вспомнил, где я встречал это имя.

Серое преосвященство кончиками пальцев слегка ударил себе по лбу и просветленно заметил:

— Американский дипломат Чарльз В. Тэйер в своей книге «Неспокойные немцы» описывал встречу с Адольфом фон Тадденом. После того как они выпили изрядное количество мартини, Адольф фон Тадден сказал: «Я буду следующим фюрером Германии…

В настоящий момент я еще слишком молод, и к тому же Германия не совсем готова для этого. Но через десять лет мне будет сорок — и вот тогда…»

С заключительным словом никто не выступал. Только серый кардинал, окинув взглядом присутствующих, коротко заметил:

— Господа, я думаю, нет нужды разъяснять друг другу значение здорового национального духа, которого так не хватает в нашей стране и который усиленно насаждает в народе новая партия. Национал-демократов не балуют правительственными дотациями. А скоро выборы в бундестаг. Я думаю, каждый национально думающий немец внесет свою лепту.

 

Ловушка

29 марта Вальтер Биркнер узнал от одного из друзей о бегстве Крамера в Испанию. Он рассказал об этом своему шефу и предложил написать статью об этом. Тот задумчиво постучал карандашом по чистому листу бумаги и как-то вяло сказал:

— Надо будет подумать. — Вальтер удивился. Это было не похоже на него. Обычно шеф сразу же решал любой вопрос.

— Мы не чиновники, а газетчики, а в газете нельзя позволить роскошь согласования и раздумий. Информация — скоропортящийся продукт. Ее ценность в свежести, — наставлял он молодых журналистов.

А вечером того же дня Вальтеру Биркнеру в редакцию позвонил незнакомый мужчина и предложил встретиться.

— По какому делу? — поинтересовался Вальтер.

— По вопросу, которым вы занимаетесь. У меня есть интересные данные о международных связях нацистов и их деятельности у нас в стране.

Биркнер, который жил теперь в постоянном напряжении, ожидая новых подвохов со стороны сторонников Карла Реннтира, чуть было не предложил своему телефонному собеседнику прийти в редакцию, но вовремя остановился. «Малодушный тип», — с презрением подумал он о себе. Он понял, что подобным предложением поставил бы себя в смешное и даже жалкое положение.

Что было делать? Вальтер понимал, что сообщение могло быть вполне правдоподобным. Его статьи принесли ему известность, и он часто получал отклики своих читателей, которые не только поддерживали его, но порой сообщали интересные факты о деятельности ультраправых организаций. Отказаться от встречи в таком случае означало добровольно отказаться от интересной информации, то есть самому подрубить сук, на котором сидишь.

Согласиться? А если это ловушка? Нет ничего обиднее самому отправиться в лапы к врагу.

Молчать по телефону более трех секунд неприлично. Найти выход из такой дилеммы за это время невозможно. И Вальтер решился:

— Согласен. Меня устроило бы сегодня, через час-полтора. А вас?

— Хорошо. Предлагайте место встречи.

Позже, воссоздавая весь разговор, Биркнер удивлялся сам себе, почему он не обратил внимание на профессиональную лапидарность и четкость вопросов своего собеседника. И он диктовал не только время, но и место встречи:

— Давайте встретимся в ресторане «Донизль».

Втайне Биркнер рассчитывал на большое число посетителей популярного ресторана, что в данном случае было для него выигрышным.

Незнакомец согласился и назвал свои приметы.

Через полтора часа они встретились. Звонивший по телефону выглядел как мелкий почтовый служащий. Вид у него был вполне мирный и даже слегка запуганный. Биркнеру даже стыдно стало за свои сомнения и переживания.

— Ганс Краузе, — представился новый знакомый, — штудиенасессор, преподаю немецкий язык и литературу в школе.

Они зашли в ресторан и поднялись на второй этаж. Биркнер заказал пива и сосисок.

Ганс Краузе явно чувствовал себя не в своей тарелке, поминутно ерзал на стуле и оглядывался.

— Вы не обращайте внимания на меня, господин Биркнер. На незнакомых людей я произвожу впечатление затравленного кролика. Ничего не могу с собой поделать. Это у меня после Бухенвальда.

И он рассказал свою историю.

В 1939 году в школе, где он преподавал немецкий язык, появился новый ученик, сын местного шефа гестапо. У него было отвратительное произношение, и Краузе с усердием принялся его исправлять. Но парень попался на редкость ленивый, несообразительный и упрямый. Он отказывался выполнять задания учителя, открыто насмехался над его стараниями. Однажды Краузе не выдержал и закричал на него:

— Вы лентяй и оболтус! Не мне, а вам нужен правильный язык. С таким произношением, как ваше, вас не пустят ни в одно приличное общество.

Через два дня Краузе забрали. Когда его привели в гестапо, один из конвоиров сказал ему: «Теперь тебя будут здесь учить правильному произношению». И он прорычал ему в лицо: «Хайль Гитлер!» Краузе от неожиданности смолчал и тут же получил оглушительный удар в ухо.

«Хайль Гитлер!» — орал надзиратель и с размаху давал затрещину заключенному Краузе. Так повторялось до тех пор, пока Краузе не научился отвечать тем же приветствием на «хайль» надзирателя. В Бухенвальде, куда был направлен Краузе, эти истязания продолжались. Иногда Краузе будили ночью резким окриком: «Хайль Гитлер!» — и если он не успевал сразу же ответить и выбросить правую руку, то получал зуботычину. Только в конце войны он случайно узнал от одного врача в тюремном госпитале, куда он попал с тотальным расстройством нервной системы, что в его личном деле было сказано: «Злостно игнорировал национал-социалистское приветствие и навязывал в школе ученикам свое произношение, в котором доминировал скрытый сарказм. Нуждается в постоянном тренинге в любое время дня и ночи».

— С тех пор я такой дефективный, — виновато признался он Биркнеру.

Им принесли пиво. Густая пена приятно освежала губы. Биркнер смотрел на дергающегося учителя с состраданием.

— Но это интродукция, вступление. Несколько дней назад я спросил одного из своих учеников, откуда у него такой красивый кинжал с резной ручкой, которым он хвалился перед своими товарищами. «Подарок от деда», — гордо ответил он. Фамилия ученика Майер. Он внук того самого Майера, шефа гестапо, который меня отправил в Бухенвальд. После войны я долго разыскивал его. Но, по всем показаниям родственников, он погиб в Берлине в конце апреля 1945 года.

Краузе замолчал, оглянулся несколько раз и, наклонившись к Биркнеру, продолжал:

— После этого случая я потерял покой и занялся розысками Майера. Его я, конечно, не нашел, но совершенно точно узнал, что около десяти дней назад к Майерам приезжал незнакомый господин, который, как говорят соседи, просидел безвылазно неделю у них дома. Его сын, работающий в рекламном агентстве, брал неделю за свой счет и тоже был все время дома, если не считать двух выездов, которые он совершал вместе с приезжим: один раз на весь день, второй раз на сутки. Мне удалось узнать, что в один из этих выездов они были в Нидерпляйсе, у некоего Крамера.

— У Крамера, — Биркнер так и подпрыгнул. — Вы не ошибаетесь?

— Да нет же. То, что я вам говорю, я перепроверил несколько раз. У нас, знаете ли, есть своя хорошо налаженная служба информации. Редко подводит.

— У кого это — у нас?

— У Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме. Однако самое интересное впереди. Я встретил одного из своих довоенных школьных коллегии он сказал мне, что видел Майера, который сидел в машине рядом со своим сыном. Он случайно увидел остановившуюся машину, когда переходил улицу. Он же мне рассказал, что его зять, бывший сотрудник Майера, как-то проболтался, что Майер жив и является одним из руководителей организаций «Одесса» . В свое время главное управление гестапо Гиммлера в Берлине через свой секретный 6-й отдел перевело большие суммы инвалюты и драгоценности за границу. Они были положены на закрытые счета в частных банках и предназначались для организации побегов видных нацистов. В последние дни войны 6-й отдел главного управления гестапо переправил огромные богатства в Южную Америку, на Средний Восток, в Испанию и другие страны, с тем чтобы обеспечить безопасность и безбедное существование нацистских главарей, находящихся в изгнании.

Майер в конце апреля перешел итальянскую границу возле тирольской деревни Наудерс, через Италию перебрался в Испанию, где провел два года, а затем уехал в Южную Америку.

Краузе довольно подробно рассказал о деятельности организации «Одесса». Она имеет отделения в Западной Германии, на Среднем Востоке, в Южной Африке и в Южной Америке. Организация располагает большими связями во всех министерствах, в полиции и службах безопасности почти всех западноевропейских стран. Благодаря этому «Одесса» создала хорошо действующую систему раннего предупреждения видных нацистов о готовящемся аресте. Через довольно густую сеть ячеек, разбросанных по всему миру, эта организация оказывает помощь не только пойманным нацистам, но и членам их семей. Так, семья Майера в первые послевоенные годы, когда она испытывала серьезные материальные затруднения, неоднократно получала посылки с продуктами и вещами от каких-то дальних родственников из Канады и Швейцарии. Первая посылка вызвала настоящий переполох в семействе Майеров. Там даже отказывались ее получать, говоря, что никаких родственников у них в этих странах нет. Но потом успокоились и даже стали распространять среди соседей слух, что в Канаде объявилась их богатая тетушка, о которой все думали, что она умерла.

Краузе рассказывал торопливо и отрывисто, как будто боясь, что не успеет. Но Биркнер плохо слушал его. Внизу, наискось от себя он увидел Вебера.

«Опять следил за мной, — подумал он. — До сих пор опасается за меня». Ему было и приятно и грустно от этой мысли. Забота друга тронула его до глубины души. В это время на первом этаже раздались громкие голоса. Огромный детина с бычьей шеей наступал на Вебера, выкрикивая ему в лицо ругательства. Понять их было невозможно, сплошной поток крепких баварских эпитетов. Вебер выставил вперед руку, урезонивая не в меру разбушевавшегося молодчика. Но тот вдруг с размаху ударил Вебера в левое плечо. Они сцепились. Кружки с пивом грохнулись об пол. Раздался испуганный женский крик.

Биркнер вскочил и бросился стремглав на выручку. Но не успел он сделать и двух прыжков, как с налету споткнулся о чью-то ловко подставленную ногу и полетел на пол. Столики в «Донизль» расставлены тесно, там и сидеть-то толком негде, не только что падать, да еще с разбегу. Биркнер сбил на ходу два стола с посетителями и официанта с подносом. Кружки с пивом полетели на пол и ему на голову.

«Моя оплошность или ловушка?» — мучительно билось у него в голове.

Резкий, уже где-то раньше слышанный голос рассеял сомнения:

— Бейте эту красную падаль!

 

Снова на больничной койке

На этот раз они лежали рядом. Больничная койка Биркнера и в двух метрах от него — койка Вебера. Трудно сказать, кому досталось больше: и Хорст и Вальтер были отделаны мастерски — лица были в кровоподтеках, тело и одного и другого покрыто ссадинами и синяками.

— Я удивляюсь лишь одному, Вальтер, как это нам в такой свалке не переломали руки и ноги.

Хорст смотрел на него левым глазом. Правый совершенно заплыл от мощного удара в скулу.

— Да, ты прав, — с напряжением выговорил Вальтер.

У него распухли губы, и они напоминали сейчас толстые изношенные подошвы солдатских ботинок.

— У меня до сих пор сохранилось впечатление, будто нами в тот вечер играли в регби. Только игроков было раза в два больше, — продолжал Вальтер.

— Это нас и спасло. Они просто мешали друг другу в этой свалке.

Хорст пытался шутить, хотя ему это пока не очень удавалось.

— А как все это началось, Хорст? Я увидел тебя, когда уже этот детина махал своими кулачищами перед твоим носом.

— Предельно элементарно. Эта рыжая скотина, которая сидела сбоку от меня, заявил, что я толкнул его локтем и он расплескал свое пиво себе на брюки. Он врал открыто и нагло. И я не выдержал и съязвил: «Может быть, — говорю, — ваши брюки действительно от пива увлажнились, только не по моей вине: в пивном деле главное — вовремя прогуляться…» Сидевшие вокруг так и прыснули. Даже те, кто потом мне вместе с ним фонари под глаз ставил. Слово за слово — и пошло…

— Да, ведем мы себя, как дети неразумные, — протянул Вальтер. — За это нас и учат. И ты посмотри, как у них ловко получается. Нам бока намяли, и нас же во всем обвинили, как зачинщиков дебоша.

Биркнер заскрипел зубами от досады.

…А в это же время в крупнейшем в Ганновере зале «Нидерзаксенхалле» шли последние приготовления к первому съезду Национал-демократической партии. Вход в зал украшали еловыми ветками, развешивали транспаранты. Озабоченные распорядители проверяли запасные выходы и расставляли свои посты согласно строжайшим указаниям своего руководства. В углу зала Рихард Грифе энергично тряс руки двум почтительно вытянувшимся господам.

— Вот теперь другое дело. Отличная работа. Руководство партии просило выразить вам благодарность за успешно выполненную операцию. Вы, господин Хинкман, и вы, господин Миндерман, сделали большое дело. Вы вывели из строя одного из наших противников как раз накануне главного сражения — съезда нашей партии. И сделали это так, что комар носу не подточит. На сей раз ни одна газета нас ни в чем упрекнуть не может.

Что и говорить, это работа высокого класса, не то, что подарок бургундского, — не удержался и съязвил Грифе.

При этих словах Хинкмана передернуло. «Какая все-таки скотина этот Грифе!» — пронеслось у него в голове. Вслух же он сказал:

— Спасибо, господин Грифе, за похвалу. А что касается бутылки бургундского, то о ней не только вы, но и Биркнер часто вспоминает. А память в таких случаях — наш союзник.

Грифе ничего ему не ответил. Он был занят своими мыслями. Предстоял напряженный день. Он отвечал за открытие съезда и его освещение в праворадикальной печати. Дел было по горло. Обстановка сложная. За кулисами съезда шла тонкая, но острая борьба между председателем партии Фридрихом Тиленом и его заместителем Адольфом фон Хадденом. Грифе уже давно сделал ставку на Таддена. Пока он не раскаивался в этом, но временами ему становилось жутковато при мысли, что он мог поставить не на ту лошадь. Ему на это довольно откровенно намекал Вернер Прункман, следовавший во всем за Тиленом. «Ты не думай, что Тилен ничего не замечает, — сказал Прункман Рихарду Грифе. — Он выявляет своих сторонников и противников». Грифе сделал вид, что он его не понял, и просил передать Тилену, что он полностью разделяет все его взгляды и намерения. До поры до времени Грифе не хотел обнаруживать свою одностороннюю ориентацию на Таддена и всячески демонстрировал свою лояльность Фридриху Тилену.

Первый съезд Национал-демократической партии был назначен на 7–9 мая 1965 года. В Ганновер съехалось более тысячи делегатов и две тысячи гостей. Делегаты съезда обсудили и приняли «Манифест НДП» и «Основные принципы нашей политики» — два программных документа, которые явились также основой для предвыборной борьбы НДП в период с мая по сентябрь 1965 года.

Еще перед съездом НДП фон Тадден собрал ответственных функционеров и в своем выступлении перед ними отметил, что съезд имеет своей задачей не только продемонстрировать сплоченность партии, но также избежать возможных обвинений в копировании нацистских методов работы. Адольф фон Тадден выступил на съезде с заключительной программной речью, в которой он пытался отмежеваться от всякой связи с национализмом.

Все это рассказал Биркнеру и Веберу Дитер Мёле, который навестил их в больнице. Он сообщил также, что Социалистический союз немецких студентов намеревался созвать в Ганновере демонстрацию протеста против съезда НДП. Но на улицу вышло всего несколько десятков человек.

— Большинство еще не видят в них серьезной опасности и считают, что мы преувеличиваем, — сказал он Биркнеру.

— А ты как думал? Чтобы вызвать протест среди широкой общественности, национал-демократы должны добиться серьезных успехов. К сожалению, это время не за горами. Уже сентябрьские выборы в бундестаг покажут, что НДП нужно принимать всерьез.

Неонацисты провели тщательный анализ нынешнего внутриполитического и внешнеполитического положения ФРГ и, судя по их программным заявлениям, сделали главную ставку на недовольных всех мастей. В условиях отсутствия легальной левой оппозиции в нашей стране национал-демократы благодаря своей демагогии имеют серьезные шансы на успех.

Биркнер устало закрыл глаза. Речь утомила его. Он еще недостаточно оправился после потасовки в «Донизль». Рассказ Дитера Мёле о съезде НДП взволновал его. Неонацисты не теряли времени даром. Они собирали силы для решительного выступления. И, судя по всему, им не собирались мешать в этом. У него опять было такое ощущение, будто его предостережения, тревожные голоса других журналистов терялись, как в глухом лесу. Никто не откликался. «Что же такое? Неужели нашей стране нужно повторение 1933 года, чтобы люди вновь почувствовали приближение коричневой угрозы? Но ведь тогда будет уже поздно!» От этих мыслей у него было совсем прескверно на душе.

 

Выборы в бундестаг

Национал-демократы начали свою кампанию перед выборами в бундестаг первыми среди всех остальных партий, сразу же после своего майского съезда. К 1 мая 1965 года партия уже насчитывала шесть с половиной тысяч человек. Фон Тадден, собирая функционеров партии на инструктаж, заявлял им:

— Наша сила не столько в численности нашей партии, сколько в сочувствующих. Нас пока мало знают, в этом наша слабость. Но чтобы наше движение набрало скорость, нам нужны правильные лозунги.

До середины июня 1965 года НДП выпустила около ста тысяч плакатов, в которых говорилось: «Политика Бонна оказалась несостоятельной. Наша надежда — НДП!» Но это был лишь первый шаг. 11 июля 1965 года был объявлен «днем НДП», и в этот день был распространен второй, сенсационный и чрезвычайно показательный для политической позиции партии плакат: «Можно снова выбирать — голосуйте за НДП». Появились и другие лозунги: «Мы пробьемся: НДП!», «Выбирайте тех, кем вы являетесь сами, — выбирайте германское!» Психологическое воздействие лозунгов было точно рассчитано.

Так, лозунг «Можно снова выбирать — голосуйте за НДП!» призван был пропагандировать утверждение неонацистов, что существовавшие до нее в ФРГ партии мало чем отличались одна от другой, а посему у избирателя не было другой альтернативы. И только, мол, с появлением НДП у избирателя, наконец, появилась возможность отдать свой голос за «истинно немецкую» партию. Лозунг «Выбирайте то, чем вы являетесь сами, — выбирайте германское!» представлял собой ярко выраженную апелляцию к националистически настроенным избирателям.

НДП выпускала плакаты и снабжала ими все партийные организации. Были специальные издания для переселенцев, сельских хозяев, военнослужащих бундесвера, а также публикации на тему о политике НДП по вопросу о воссоединении Германии. Все это свидетельствовало о том, из каких кругов и какими лозунгами НДП рассчитывала привлечь голоса избирателей.

НДП гораздо активнее других партий распространила свою деятельность на те районы, которые в силу местных или социальных особенностей были главными в ее предвыборной борьбе. Но и в других землях почти не было такого города и деревни, где НДП не провела бы своего предвыборного собрания.

Умение эффектно преподнести себя в предвыборной кампании особенно проявилось во время предпринятой лидерами НДП поездки по Западной Германии. Эта поездка была организована совершенно в стиле точно так же называвшихся поездок по Германии, проводившихся в свое время НСДАП и Гитлером перед выборами в рейхстаг. Делегация НДП в составе Тилена, фон Таддена, Отто Гесса и Эмиля Майер-Дорна начала 26 августа 1965 года из Кобурга большую предвыборную поездку. В Мюнхене лидеры НДП выступили в помещении «Сальватор-келлер» перед 2500 участниками предвыборного конгресса. Собравшиеся шумно приветствовали демагогические выступления неонацистских лидеров. Было собрано И тысяч марок в поддержку НДП.

Прямо отсюда 29 августа 1965 года делегация НДП направилась в Ландсберг и возложила там венки на могилы фашистов, казненных по приговору Международного военного трибунала в Нюрнберге. Франц Флориан Винтер, заместитель Тилена, сделал по этому поводу заявление по телевидению:

— Мы здесь почтили память всех тех, кто невинно погиб от насилия в результате произвола и жажды власти. В то время как таких людей чаще чтят перед всем миром в Дахау и Берген-Бельзене, никто не посещает эти могилы здесь, в Ландсберге, в которых нередко покоятся совершенно невинные люди. Мы делаем это.

Предвыборная борьба принесла успех НДП. Уже к 1 сентября 1965 года численность партии превысила 10 тысяч человек. С помощью своих предвыборных мероприятий, а главное — благодаря репортажам о своих собраниях НДП получила известность среди широких слоев населения.

Хотя лидеры НДП не переставали хвастаться своей уверенностью в победе, однако между собой они вели более трезвые расчеты. Фон Тадден не раз заявлял своим близким друзьям, что у них весьма слабые шансы попасть с первого раза в бундестаг. Что могли значить 10 тысяч членов НДП в сравнении с сотнями тысяч членов других партий, организации которых сложились и были испробованы в течение многих лет? Они не строили никаких иллюзий относительно позиций тех избирателей, которые отдают свои голоса лишь партиям, могущим уверенно взять барьер пяти процентов и гарантировать им «политику без экспериментов» и «безопасность». Несмотря на отсутствие реальных шансов попасть в бундестаг, лидеры НДП развили колоссальную активность в предвыборной борьбе. Они хотели своими действиями додать пример всем членам партии и избирателям.

На проведение предвыборной кампании НДП израсходовала более полутора миллионов марок.

Это было гораздо больше, чем поступило взносов и доходов от изданий. Главным источником финансирования выборов оказались пожертвования частных лиц. Некоторые из них составляли десять тысяч марок. Причем большинство источников этих пожертвований общественности были неизвестны.

19 сентября 1965 года около 665 тысяч избирателей проголосовали за НДП. Это составило два процента всех поданных голосов.

— Не волнуйтесь, господа, это только начало, — твердым голосом заявил Тилен своим приближенным, когда стали известны итоги выборов.

А Вернер Прункман, изрядно накачавшийся на квартире у Отто Гесса, все время выкрикивал:

— В 1928 году Гитлер тоже набрал только два процента на выборах в рейхстаг. А через пять лет он был уже рейхсканцлером!

 

Ссора двух друзей и третий

Чувство горечи не покидало Роланда. На душе у него было прескверно. Он вновь и вновь упрекал себя за несдержанность и горячность, которые привели его к ссоре с Гердом. А все началось, казалось, с пустяка…

Уже давно Герд заметил, что Роланда обхаживает Леопольд фон Гравенау. Если бы дело ограничивалось лишь попойками да дебошами, он вряд ли бы придавал этому особое значение. В конце концов он не был ханжой. Но его настораживало совсем другое. После создания в Гейдельберге первичной организации Национал-демократической партии Леопольд, который не скрывал своего членства в ней, вел усиленную пропаганду среди студентов за вступление в ее ряды. Правда, пока он не мог похвастать большими успехами: в новую партию вступило всего несколько человек. Но зато ему удалось собрать вокруг себя большое число сочувствующих, тех, кто пока не связывал себя формальным членством в новой организации, но участвовал в ее мероприятиях. Среди последних оказался и Роланд. Леопольд уделял ему особое внимание, поскольку видел, что он пользуется большим авторитетом и влиянием среди многих студентов. Но Гравенау-младший не давил на него. Ему хотелось, чтобы Роланд сам созрел для решения вступить в НДП и привел за собой значительную группу сочувствующих. И Леопольд не жалел усилий. Он часто встречался с Роландом, знакомил его с интересными людьми, устраивал вечера-диспуты, где произносились горячие речи против старческого склероза лидеров ХДС — ХСС, против одряхлевшего государственного аппарата, бессильного предпринять что-либо новое и энергичное в области политики, образования, науки и культуры: Роланд загорался, включался в общую атмосферу, тоже обличал жильцов Шаумбурга, требовал простора для новых идей.

Возвращаясь с таких вечеров, он при встрече возбужденно доказывал Герду, что НДП не такая уж плохая партия и там есть стоящие парни. Все попытки Герда предостеречь его от демагогии замаскировавшихся нацистов успеха не имели. Роланд либо отшучивался, либо обиженный замыкался и уходил в себя. Но вчера все было совсем иначе.

Герд пришел к нему поздно вечером в очень возбужденном состоянии.

— Привет! — бросил он довольно небрежно, даже с каким-то остервенением.

— Здорово, старик! — миролюбиво ответил Роланд.

— Должен тебе сказать, что твои дружки оказались самыми обычными подонками. Между прочим, я тебе об этом и раньше говорил, — с места в карьер накинулся он на Роланда.

Тот сразу же ощетинился:

— Ты что, старик, сегодня хватил где-нибудь лишнего?

— Представь себе, нет. Хотя был отличный повод для этого!

— Может быть, поделишься новостью, и мы восполним твое упущение?

— Мне не до шуток. Несколько часов назад молодчики из НДП зверски избили дядю Иохима.

Роланд хмуро посмотрел на Герда. Он сидел бледный. Роланд знал, что Герд был привязан к своему дяде и относился к нему, как к отцу. И хотя он мог понять состояние друга, его задел тон Герда. Поэтому он спросил не то, что полагалось в таком случае:

— А почему ты решил, что его избили именно люди из НДП?

— Если тебя это интересует в первую очередь, изволь. — Герд с ударением произнес слово «это».

Дядя Герда работал водителем большого грузовика-рефрижератора, на котором он возил продукты на больших перегонах в несколько сот километров. Недавно он взял отпуск на несколько дней, чтобы навестить родственников, живших недалеко от Дахау. Направляясь туда на своем «фольксвагене», он сделал остановку в небольшом городке Рейхертсхаузене. Как рассказал Герд, его дядя зашел в местный ресторанчик выпить чашку кофе. Сам он стал свидетелем дискуссии, которую вели разгоряченные пивом и перебранкою местные жители. Когда один из них стал на чем свет стоит ругать предателей нации, которые всадили вермахту нож в спину и помогли врагу захватить Берлин, дядя Герда, сам проведший всю кампанию на Восточном фронте, не выдержал и оборвал оратора. После этого он коротко, по-мужски высказал собравшимся свое отношение к подобным речам, окрестив их дерьмовыми. Пораженные столь неожиданным вмешательством в их дела подвыпившие баварцы некоторое время грузно восседали за столами, тупо соображая смысл происшедшего. Но когда дядя встал, чтобы выйти на улицу, дорогу ему преградили сразу несколько человек. Били его скопом, молча, наотмашь, со смаком и знанием дела, вминая давно истосковавшиеся по привычной работе кулачищи в обмякшее тело лежавшего.

— Откуда ты все это знаешь? И с чего ты взял, что это были члены НДП? — настойчиво допытывался Роланд.

— Ты, конечно, прав, когда думаешь, что никто из этих типов не признается сам. Но в полицию позвонил неизвестный, который был свидетелем всей истории с начала до конца. Он рассказал, что собравшиеся перед этим громко агитировали за вступление в НДП.

— А кто этот информатор? — не унимался Роланд.

— Он не назвал себя. Сказал только, что он проезжий и оказался там случайно.

— Вот видишь — обычный анонимщик. Мало ли таких любителей наклепать на других, — Роланд явно наступал на Герда.

— Но ведь он оказался прав: дядю же избили до полусмерти. А что касается анонимщика, так он объяснил, что боится называть свое имя, потому что в полиции есть сторонники НДП и ему потом несдобровать.

— Чепуха все это! — резко заявил Роланд. — Мне, конечно, жаль твоего дядю, но, видимо, он повздорил с ними по другому поводу.

— Спасибо за соболезнование. Но звучит оно издевательски в устах человека, защищающего эту неонацистскую мразь, — зло бросил Герд.

Роланд взорвался и накричал на него. Герд выскочил, не попрощавшись.

Дверь с шумом захлопнулась за ним. Испуганная фрау Блюменфельд выскочила из своей квартиры и, поднявшись этажом выше, поинтересовалась, что случилось.

Роланд, позабыв про свою галантность, мрачно проворчал, что все в порядке, и ничком свалился на кушетку. Как ни велико было искушение, но фрау Блюменфельд не рискнула задавать ему больше вопросов. Тяжело вздохнув в открытую дверь, она медленно, как бы в раздумье, притворила ее и пошла восвояси.

Роланд вновь и вновь перебирал в памяти детали вчерашнего вечера, и ему становилось все горше на душе. Он то казнил себя за несдержанность и раздражительность, то жалел самого себя настолько, что комок подкатывал к горлу и непрошеные слезы навертывались на глаза.

«Опять остался один. Теперь уже совсем один, — тоскливо думал он. — Ушла Эрика. Потом Герд. Не осталось ни одного из близких людей, которым можно было бы излить душу. Леопольд? Нет, этот не такой. Он железный товарищ, на которого можно положиться в деле. Но он не для душевных излияний».

В дверь постучали. Стук был отрывистый, нетерпеливый, костяшками пальцев. Роланд, не подымаясь с кушетки, крикнул:

— Открыто! Входите.

Вошел Леопольд.

Роланд сначала обрадовался: хоть одна живая душа забрела в его мрачную обитель. Но следом пришла неприятная мысль: «Всегда он появляется в момент душевной депрессии. Как будто у него биотоки». Ему и в голову не могло прийти, что все визиты Леопольда были хорошо продуманы. Он давно заметил неравнодушие вдовы Блюменфельд к ее соседу наверху. Леопольд провел с ней небольшую работу и теперь был в курсе всех событий в жизни Роланда, и не только событий, но и настроения.

— Хандришь?! — полувопросительно, полуутверждающе бросил фон Гравенау, усаживаясь в удобное кресло, которое он же сам подарил Роланду на день рождения.

Роланд тогда смеялся: «Больше всего в нем будешь сидеть ты сам». Так оно и случилось. Леопольд любил во время беседы устраиваться поудобнее.

Древнее, идущее от далеких предков чувство почтения к дворянскому роду заставило Роланда подняться и сесть на кушетке. Он поймал себя на мысли, что, если бы в кресле сидел Герд или любой другой сокурсник, он и не подумал бы менять свою позу. Частичка «фон» делала свое магическое дело. Не совсем ясное, подсознательное ощущение этого вызвало у него новое озлобление против самого себя.

— Роланд, возьми себя в руки. Чего тебе недостает? Молодой, здоровый парень. Пользуешься авторитетом среди ребят. Многие тебе явно подражают. Этим ведь не каждый может похвастаться. — Голос Леопольда звучал подкупающе. — Девчонки на тебя глаза пялят. Любая гордилась бы близостью с тобой. У тебя столько верных друзей. — И он при этом легко коснулся правой рукой своей груди.

— Это все ерунда, Леопольд. Не придавай значения. — Роланд бодро тряхнул головой.

— Мне кажется, тебе недостает настоящего дела — большого, интересного, с размахом. И я вот о чем сейчас подумал… — Леопольд сделал паузу, вынул сигарету, закуривая, бросил внимательный взгляд на Роланда. — Не стоит ли тебе основать в университете группу Национал-демократического союза студентов высших учебных заведений?

Зрачки Леопольда немигающе уставились на Роланда, как бы гипнотизируя его.

Роланд не мог скрыть своего удивления. Такое предложение застало его врасплох. Он и раньше слышал о планах создания новой политической студенческой организации под эгидой НДП. Но он был совершенно уверен, что Леопольд сам возглавит организацию. А тут — на тебе! И это-то при честолюбии Леопольда.

Роланд не хотел признаться даже самому себе, что ему льстило такое предложение. Тем более из уст фон Гравенау.

— А какие у нас шансы завоевать союзников и привлечь в ряды организации студентов? — уже заинтересованно спросил он.

— Мы подымем студенчество нашей критикой устаревшей системы народного образования и высшего образования. Мы зажжем их европейскую и национальную гордость, провозгласив лозунг: «Янки, гоу хоум!»

— А где же наша позитивная программа? Без нее нельзя серьезно рассчитывать на успех, — заявил Роланд.

— К чему тебе над этим ломать голову? Обещаний мы надаем кучу, а выполнять их вовсе не обязательно. Главное — захватить власть. А программу мы им покажем, когда будем у власти. Наша главная ставка — на разочарованных и недовольных всех мастей.

— Нет, так нельзя. Такой подход рассчитан на мясников, а не на студентов, — твердо заявил Роланд.

— Ну, хорошо. Подумай сам. Ценность нашей партии в том, что она не диктует сверху все законы. Каждый может и должен внести свою лепту. Мы партия молодых. И ты сам предложишь великие идеи.

Роланд обещал подумать и сообщить Леопольду свое решение.

Через два дня в разговоре с однокурсниками Роланд узнал, что Герд лежит в больнице с насильственным переломом ноги.

 

Неожиданная встреча

Новость неприятно поразила Роланда. Острота его стычки с Гердом прошла, и обида постепенно отошла на задний план. Ему стало горячо от стыда, что друг лежит в больнице с тяжелым переломом, а он ничего не знает об этом.

Все попытки выяснить подробности происшедшего ничего не дали. Ему лишь стало ясно одно, что с Гердом что-то случилось. И он не мешкая помчался в больницу.

Однако попасть сразу в палату, где лежал Герд, ему не удалось. Дежурная сестра строго заявила:

— Я не могу вас пустить. Там уже есть посетитель.

— Но мне обязательно нужно к нему, — настойчиво твердил Роланд, как будто это был его самый сильный аргумент.

Когда его наскоки не увенчались успехом, он пошел на хитрость.

— Знаете, фрейлейн, я ведь только хочу, чтобы он скорее выздоровел. У меня есть для него радостные вести. А хорошее настроение у больного, насколько я разбираюсь в психологии и медицине, поднимает жизненный тонус и повышает жизнедеятельность организма.

Он еще долго говорил в том же духе и в заключение пригласил сестру на фашинг в университет.

Трудно сказать, что на нее произвело большее впечатление, но она, наконец, смилостивилась.

Облачившись в белый халат, Роланд осторожно протиснулся в дверь. Он не сразу обнаружил Герда. На одной из коек спиной к нему сидела женщина. Из-за ее плеча выглядывал знакомый черный ежик Герда. Роланд направился к нему, и вдруг женская головка повернулась в его сторону.

Эрика! От растерянности он захлопал ресницами. Герд, явно обрадованный, живо приветствовал его:

— Здорово, старина! Рад тебя видеть.

Роланд постарался взять себя в руки и, избегая взгляда Эрики, с трудом выдавил из себя общее приветствие:

— Добрый день.

Он проклинал себя за идиотскую скованность, которая вдруг охватила все его тело и придала жестам и словам мучительную неестественность.

«Черт меня дернул ввалиться сюда в такую минуту!» — тоскливо подумал он.

Но на выручку ему уже спешил Герд. Верный друг, лежавший на больничной койке с толстым забинтованным бревном вместо ноги, понимал состояние своего товарища. И Герд, торопясь и перебивая самого себя, начал рассказывать о своих злоключениях и о том, как Моника, узнав обо всем, вместе с Эрикой приехала навестить его. Она уже была здесь и скоро снова придет. Герд все говорил и говорил, подробно рассказывая, как ему обрабатывали ногу, как ее бинтовали и как неопытная молодая сестра до крови искусала свою нежную губку, волнуясь от своей неумелости.

Эрика внимательно слушала его и переживала рассказ вместе с ним, удивлялась, морщилась, охала, смеялась. Роланд, искоса бросавший на нее быстрые, короткие взгляды, прекрасно чувствовал ее волнение. Как давно он ее не видел! Казалось, с тех пор прошла целая жизнь.

Эрика заметно похудела за это время. Черты ее лица, такие знакомые и милые, приобрели едва уловимый новый оттенок. Они стали чуть более резкими и жесткими: так бывает, когда художник первоначальный набросок портрета обведет еще раз карандашом. Он это сделает легкой, едва заметной линией, но овал лица теряет свою былую мягкую округлость. Под глазами у нее легли матовые тени — следы усталости и переживаний. Не изменился лишь гордый изгиб бровей и открытый, пронзительный взгляд.

Роланду показалось, что на ее левой щеке, обращенной к нему, появился слабый румянец. Давно забытое чувство нежности к Эрике горячей волной прилило к нему. Сладко защемило сердце. И он понял, что все его доводы и логически стройные схемы самооправдания были искусственны. Построенные на сыпучем песке сухого рационализма и мужского эгоизма, они рассыпались от первого же дыхания подлинного человеческого чувства. В душе его еще всплескивали волны упрямства и самолюбия, но, бессильные что-либо изменить, они откатывались и затихали, поглощаемые безбрежным морем любви. И, отдавшись могучему приливу, не в силах и не желая сопротивляться неумолимому закону жизни, он снова шел навстречу удивительному и вечно прекрасному морю…

Роланд тряхнул головой, стараясь вырваться из пучины нахлынувших на него чувств: еще не хватало, чтобы Герд заметил!

В этот момент Герд повернулся на койке, и гримаса боли скользнула по его лицу. Роланду стало стыдно. Рядом лежал больной друг, а он разнюнился, как зеленый гимназист. И он вдруг серьезно, даже сухо спросил:

— Скажи, как это случилось? Почему ребята в университете говорят о насильственном переломе ноги.

Герд внимательно посмотрел на него и просто ответил:

— Потому что, когда приехала санитарная машина «Скорой помощи», рядом нашли палку, которой мне переломили ногу.

— Как — пе-ре-ломили? — заикаясь, спросил Роланд.

— Довольно просто. Их было трое. Они подошли ко мне неожиданно из-за кустарника, когда я вечером шел через парк. Один из них остановил меня, и тогда я увидел, что нижняя часть лица у каждого из них была закрыта повязкой. На меня смотрели три пары глаз. Я молчал, понимая, что разговор предстоит по их инициативе. Тот, что был повыше и крепче в плечах — пожалуй, даже крепче, чем ты, сказал: «Мы тебе не намерены читать лекции, как в университете. Но ты должен знать, что никому, в том числе и тебе, не положено совать нос в чужие дела. И тем более мы считаем нетерпимым, чтобы в среде немецкого студенчества такие типы, как ты, проповедовали свои сопливые идеи. То, что эти сопли красного цвета, ясно каждому».

В заключение этой фразы он резко двинул мне по носу, так, что я действительно набрал себе пригоршню крови. Не успел я опомниться, как он заключил: «Чтобы этот разговор тебе запомнился надолго, мы намерены убавить твою прыть».

Двое молчаливых его спутников схватили меня с обеих сторон и, чтобы я не отбивался, заломили руки. А третий выхватил из-за куста тяжелую, толстую палку и с размаху хрястнул меня по левой ноге. Тогда впервые я очень хорошо понял смысл выражения «искры посыпались из глаз». Если бы это было в летнюю жару, то я мог бы в парке пожар устроить.

В другое время Роланд, наверное, разозлился бы на Герда за его манеру подтрунивать в самых, казалось бы, неподходящих ситуациях, но на этот раз все услышанное настолько потрясло его, что он лишь растерянно протянул:

— Ну, а что было потом?..

— Когда я пришел в себя, никого уже не было. Врач говорит, что, видимо, я от резкой боли на короткое время потерял сознание. Попробовал было встать — и заорал… Да, видно, так громко, что прибежал какой-то парень, и он позвонил в больницу. Вот так.

— А полиция? Их нашли? — спросила Эрика, которая слушала рассказ Герда, закусив нижнюю губу.

— Вот на этот вопрос я вам, к сожалению, не могу ответить. Но думаю, что, если бы их поймали, полиция нашла бы возможность похвастаться своей оперативностью. А мне самому как-то неловко их спрашивать. Во-первых, телефона нет под рукой, а во-вторых, мне очень неудобно перед ними. Когда я рассказал все это полицейскому, он укоризненно сказал мне: «Да, не очень густо. По таким приметам работать невозможно. Следующий раз будьте внимательнее, молодой человек». Я пообещал, что в другой раз постараюсь успеть получше разглядеть своих собеседников, а если удастся, даже взять у них интервью.

Герд откинул голову на подушке. Крупная капля лота со лба медленно скатилась на шею. Чувствовалось, что длинный монолог дался ему нелегко.

Роланд, обескураженный, молча теребил край простыни. Все случившееся было настолько невероятно, что напоминало самый примитивный детектив. Если бы это рассказал ему кто-либо другой, а не Герд, он бы только скептически ухмыльнулся. Но перед ним лежал Герд с шинами, наложенными на ногу, переломленную примитивным, зверским способом. И где? У них в университетском городе, где до сих пор властвовал дух разума и интеллекта. А оказалось, что рядом жили сторонники садизма и зверской жестокости.

— Собственно, после истории с Вальтером Биркнером меня это не особенно удивляет, — спокойно заметил Герд. — Единственное, пожалуй, непонятное во всем этом: что они имели в виду под чужими делами? Ума не приложу, кому я мог так насолить!

Роланд сжал челюсти, когда услышал про Биркнера, тем более в присутствии Эрики. Но Герд сказал об этом не нарочно, совершенно забыв о том, что Роланд очень болезненно воспринимал всякое упоминание о той злополучной дискуссии. Обижаться на него, тем более в такой ситуации, было глупо. И Роланд молча сглотнул горькую слюну досады и неудовольствия.

В палату вошла Моника. Она удивленно повела бровями в сторону Роланда, поздоровалась с ним и, отрешась от всех, погрузилась в свой молчаливый разговор с Гердом: одними глазами.

Возникла неловкая пауза. Эрика поднялась первая. Простившись с Гердом, она направилась к выходу. Роланд тоже поднялся со своего места.

Они молча прошли по больничному коридору. У выхода молоденькая сестра, не пропускавшая Роланда, увидев его рядом с Эрикой, колючим взглядом проводила их обоих, но, слава богу, ничего не сказала.

Они медленно и долго шли рядом по улицам города. Роланд мучился над тем, как лучше начать разговор. Он отбрасывал одну фразу за другой, все казалось ему неподходящим. Чем дальше, тем труднее становилось сказать первое слово.

— Я должна срочно возвращаться в Мюнхен, — вдруг сказала Эрика. — Приезжай к нам одиннадцатого октября. У нас будет интересная встреча.

 

В клубе «Аргумент»

Им так и не удалось поговорить в тот день. Эрика пригласила его в Мюнхен как раз в тот момент, когда они поравнялись с серым «пежо», стоявшим около магазина «Университетская книга». Роланд хотел было расспросить Эрику о ее делах, но из машины вышли парень с девушкой и направились к ним.

— Мы тебя заждались, Эрика. Уже думали, что-нибудь случилось, — затараторила девушка. Она была невысокого роста, тоненькая, с маленьким вздернутым носиком. Личико ее, небольшое, овальной формы, чем-то напоминало мордашку лисички.

Высокий, крепко сбитый парень с шапкой черных волос лишь укоризненно посмотрел на Эрику и протянул руку Роланду:

— Дитер Мёле, из Мюнхенского университета.

«Лисичка» сделала смешной реверанс и назвалась:

— Кристль.

Роланд сухо представился. Чувство досады на самого себя и на обстоятельства, помешавшие разговору, грозили обернуться неприязнью к знакомым Эрики.

Эрика еще раз повторила свое приглашение и, объяснив, что они опаздывают, простилась с ним.

Когда машина отъехала, Роланд с неожиданной злостью так поддал валявшуюся рядом жестяную банку, что она, описав дугу через всю улицу, с грохотом влетела в мясную лавку «Канальгерух и сыновья». Хозяин лавки, старый еврей Карл Канальгерух, широко известный среди жителей под именем Кенгуру за то, что однажды он попался на продаже подпорченного мяса кенгуру, в это время развешивал на витрине пышные связки колбас. От неожиданного грохота пролетевшей мимо него банки он свалился с табуретки и заорал благим матом не столько от боли, сколько от страха. На крики старого Кенгуру, призывавшего на помощь господа бога и своих сыновей, сбежались молодые рослые кенгурята, каждый весом не менее двух центнеров . Роланд не стал дожидаться, пока они обнаружат виновника переполоха, и предпочел незаметно скрыться в ближайший переулок.

Весь остаток дня он не находил себе места, бродил по городу, сидел в дымных пивных, старался избегать знакомых. Ему хотелось побыть одному, разобраться в своих взаимоотношениях с Эрикой. Она первая пошла ему навстречу, первая заговорила и пригласила в Мюнхен. Но его неприятно задели ее суховатый тон в разговоре, полная бесстрастность ее голоса.

А ведь он помнил этот голос, звеневший радостными переливами, голос, наполненный сладостным звучанием, от которого по спине пробегали мурашки. Он то обижался на нее, то злился на самого себя за непонятную нерешительность, из-за которой было потеряно драгоценное время, оставившее тайной их отношения. В конце концов он решил не ехать. На следующий день он опять посетил Герда, принес ему маленький японский транзистор и спросил у врача, как долго пробудет его друг в больнице. Врач взглянул на него с удивлением.

— Об этом сейчас вообще говорить рано.

При прощании Герд сказал Роланду:

— Увидишь завтра Эрику, передай ей от меня большой привет.

Роланд от неожиданности смутился и не нашелся, что ему ответить.

Когда наступило 11 октября, с утра он снова было разжег в своей душе костер сомнений и пытался убедить себя в нецелесообразности поездки. Но слишком долго себя обманывать он не мог, и уже в 10 часов он голосовал автостопом на шоссе.

Роланд добрался в Мюнхен к вечеру. Когда он набрал номер телефона Эрики, на другом конце трубку сняли сразу же после первого звонка.

— А я уже думала, что ты не приедешь. Здравствуй, Роланд, — сказала она в трубку.

И ему сразу стало легко. Исчезли колючие остатки сомнений, будораживших его в дороге. Она назвала его по имени, и это означало, что она простила его. Раньше, давно, еще до их ссоры, он знал, что, когда она сердилась на него, из нее клещами нельзя было вытащить его имени. Она избегала этого слова, которое потом всегда было паролем примирения, признаком согласия и дружбы.

Они встретились в кафе «Белая роза».

К ее приходу им подали кофе. Роланд поздоровался с Эрикой и стал внимательно рассматривать кофейные чашки.

— У меня такое предложение, Роланд, — спокойно сказала она. — Давай больше не возвращаться к той истории, что произошла между нами. Не будем искать виновных. Не в этом суть. Главное — нам обоим нужно разобраться в том, что происходит вокруг нас и в нас самих. Я скажу тебе откровенно: до сих пор я не поняла тебя. Ты для меня полон противоречий, в тебе понятное и непонятное рядом.

В жизни, в кругу друзей ты один, в политике ты совсем другой. Чтобы с уважением относиться друг к другу, надо знать и уважать взгляды другого. Я хочу, чтобы ты понял мои убеждения, мои интересы и сделал вывод, одобряешь ли ты их. Я тоже хочу понять твои мысли и твои привязанности. Для этого мне бы хотелось, чтобы ты познакомился с моими друзьями и побывал сегодня на заседании нашего клуба «Аргумент», где мы сообща в спорах друг с другом ищем истину.

Роланд был благодарен Эрике. Она освободила его от неприятной необходимости возвращаться к печальной истории их ссоры. В том, что она сказала, было немало горького для него. Но она это сделала с большим тактом, стараясь не задевать самых чувствительных струн его души. И то, что она предлагала, было достаточно приемлемо и не обидно для него.

Поэтому он даже был обрадован тому спасительному кругу, который бросила ему Эрика. Сам он, пожалуй, в таком состоянии не был способен на подобную инициативу. И Роланд решил пойти в клуб «Аргумент», о котором он уже слышал немало интересного и противоречивого. Леопольд фон Гравенау как-то сказал, презрительно скривив губы:

— В этом «Аргументе» окопались СДС — овцы. Но наши ребята скоро доберутся до них.

Клуб был забит почти до отказа. Эрика, однако, решительно направилась вперед, приглашая за собой Роланда. У него даже промелькнула неприятная мысль: «Ведут, как бычка на веревочке». Но здесь никто не знал его и не обращал на него внимания, поэтому ущемленное самолюбие не подогревалось ничьими взглядами. Роланд отметил про себя, что Эрику здесь многие знали и дружески приветствовали, приглашая сесть рядом. Она с улыбкой отказывалась и шла вперед. Сели они во втором ряду. Роланду хорошо была видна сцена, где за столом президиума сидели несколько человек. Он узнал среди них того самого парня, который увез Эрику на своем сером «пежо». «Кажется, его зовут Дитер Мёле», — вспомнил Роланд. В этот момент его словно толкнули: в сидевшем рядом с Мёле он узнал Вальтера Биркнера. Роланд вспомнил свой последний разговор с Вальтером. Биркнер, по его мнению, держался тогда довольно неплохо и проявил себя находчивым и остроумным собеседником. Помнится, они расстались при своих мнениях, но Роланд не питал уже к нему былой неприязни. Недаром после этого Леопольд язвил насчет неожиданных симпатий некоторых «железных рыцарей» к красным трубадурам.

Встал Дитер Мёле.

— Уважаемые коллеги! На недавних выборах в бундестаг, как вы знаете, выступила новая партия, национал-демократическая. Она набрала 2,1 процента голосов и, таким образом, не смогла преодолеть пятипроцентный барьер . На этом основании наше министерство внутренних дел заявляет, что правый радикализм и, в частности, НДП не имеет шансов в сегодняшней Федеративной республике. Я хотел бы сказать, что многие из нас в Социалистическом союзе немецких студентов не считают это правильным. Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что НДП существует менее года. В таких условиях два процента не так уж мало, если учесть опыт Гитлера.

Среди присутствующих раздалось несколько саркастических замечаний и выкриков «Пфуй!». Роланд усмехнулся. «Сейчас начнут рассказывать детские сказки про коричневую опасность», — подумал он. Сам он до этого мало бывал на подобных собраниях, но Леопольд часто рассказывал ему о них, довольно остроумно высмеивал доводы противников НДП.

Дитер Мёле поднял руку, успокаивая зал.

— Не спешите, господа. Никто из нас не проводит полной аналогии между 1928 и 1965 годами. Всем нам ясно, что сейчас и время и обстановка в корне отличны от двадцатых годов. Но мы все также хорошо знаем, что неонацисты умеют приспосабливаться к новым условиям и у них немало покровителей и в нашей экономике и в политических кругах. А что касается нашего филистерства, то оно действительно раскачивается медленно, но уж потом события развиваются с потрясающей быстротой. Наученные горьким опытом истории, мы не должны еще раз стать жертвами политической близорукости и благодушия.

Сегодня у нас в гостях многим хорошо известный журналист Вальтер Биркнер. Он внимательно следит за деятельностью НДП с момента ее возникновения. Наши друзья из клуба «Аргумент» попросили его привести документальные доказательства идейного и политического родства национал-демократов и национал-социалистов. Есть сторонники и противники этого тезиса. Мы полагали, что присутствующие смогут в открытой и откровенной дискуссии подтвердить или опровергнуть аргументы Вальтера Биркнера. Но прежде чем предоставить ему слово, мы хотели бы… — Дитер посмотрел на ручные часы, — мы хотели бы преподнести вам небольшой телесюрприз.

Мы не случайно выбрали 11 октября для этой встречи. Нам заранее стало известно, что сегодня по телевидению выступает член правления НДП Вильгельм Плейер. Мы не знаем, что он скажет, но думаем, что в любом случае он прольет определенный свет на свою партию.

В зале стало тихо. Все с интересом следили, как Дитер включил в глубине сцены телевизор с большим, увеличивающим экраном. Мёле и Биркнер отодвинули свои стулья к стене. В зале выключили верхнее освещение, теперь горело лишь несколько небольших матовых лампочек в настенных бра.

На экране появился диктор, который объявил, что первая программа телевидения передает интервью с доктором Вильгельмом Плейером, членом правления НДП и штатным докладчиком партии.

Роланд искоса посмотрел на Эрику. Лицо ее было напряжено, подбородок вытянут вперед, отчего казалось, что она вся в стремительном движении, готовая каждую секунду ринуться туда, где требуется ее вмешательство. Она настолько была поглощена тем, что происходило на экране, что не чувствовала взгляда Роланда. Так еще не было ни разу, чтобы они сидели рядом и он мог безнаказанно смотреть на нее в профиль. Роланд засмотрелся на ее одухотворенное лицо и совсем забыл про сеанс телесюрприза. Когда он взглянул на экран, то услышал, как господин Плейер, о котором Леопольд говорил: «Большая умница, прекрасно выступает на митингах», — самозабвенно рассказывал, каким был германский рейх, который национал-демократы хотят вновь воссоздать для своего народа.

— В центре рейха находился Эгер, — говорил Плейер, упираясь на карте указкой в чехословацкий город Хеб. — Если на карте Центральной Европы провести окружность, приняв за центр Эгер, то мы увидим, что этот город находится как раз на полпути между Триром и Ратибором. — Указка вонзилась в польский город Рацибуж… — Между Штеттином, — Плейер указал на Щецин, — и Боценом… — Плейер поискал глазами и нашел на карте Италии Больцано, — между Куксхафеном и Марбургом на Драве… — указка метнулась к югославскому городу Марибор, — между Мюльхаузеном в Эльзасе…

— Это французский Мюлуз! — нервно выкрикнул кто-то в зале, слишком сильно для немца грассируя «р».

— …и Шнейдемюлем в Западной Пруссии, — энергично продолжал Плейер, указывал на польский город Пила, — за который особенно далеко простираются немецкие земли. Точно так же сюда входят Саарбрюккен и Оппельн, — указка вновь дернулась в сторону Польши и уткнулась рядом с городом Ополе, — Гамбург и Филлах в Каринтии, — Плейер пересек австрийскую границу и показал невидимую точку, — …Цюрих, — наскок на Швейцарию, — …и Позен. — Указка метнулась обратно к польскому городу Познань.

Все это произносилось с достаточно умеренным пафосом, но с нескрываемой гордостью. Обрисовав территориальный идеал НДП, полностью совпадавший с «великогерманским рейхом», господин Плейер пожелал телезрителям доброго вечера и раскланялся. Экран погас.

Раздался щелчок выключателя: в зале вновь вспыхнул яркий свет. Вначале было тихо. Но вот кто-то вскочил и, отчаянно жестикулируя, стал горячо говорить, перемежая немецкие и французские слова:

— Вы слышали, что он говорил? Как можно разрешать выступать по телевидению таким людям, которые открыто претендуют на французские земли!..

— Кто это? — спросил Роланд у Эрики.

— Это студент из Сорбонны, приехал к нам на год по государственному соглашению.

Француз, распалясь, призывал всех собравшихся послать телеграмму протеста на телевидение.

Встал Дитер Мёле:

— Я разделяю возмущение нашего французского друга и думаю, что так же, как и он, сегодня были бы возмущены и наши товарищи из Италии, Швейцарии, Чехословакии, Югославии, Польши, Венгрии — из всех тех стран, на земли которых посягают национал-демократы. И долг всех немцев, которым дороги идеалы мира и добрососедства, — выразить свою антипатию пронацистским настроениям в нашей среде.

Подавляющее большинство собравшихся одобрительно загудело.

Дитер предоставил слово Биркнеру.

Вальтер встал. Перед ним был знакомый зал, в котором он уже однажды ощутил опьяняющее чувство победы в споре логики и разума над демагогией и выспренним пафосом. Многие среди сидевших здесь знали его и одобрительно кивали ему. Во втором ряду он увидел свою знакомую Эрику Лихтенбург, которая смотрела на него открытым, дружеским взглядом; рядом с ней он заметил знакомое лицо парня, которого он хорошо запомнил со второй встречи в Гейдельберге. Биркнер обратил внимание не на эту странность (Гейдельберг далеко от Мюнхена), а на насупленный вид Роланда, который не ожидал от Плейера таких великогерманских аппетитов.

— Когда я смотрел сейчас на экран, — начал тихим голосом Биркнер, — и слушал уважаемого доктора Плейера, я вспомнил слова нашего писателя Голо Манна, которые летом прошлого года привел журнал «Штерн»: «Мы были недовольны нашим прекрасным обширным рейхом 1914 года — и получили границы 1937 года. Мы были недовольны границами 1937 года — и получили границы 1945 года. Где же окажутся границы Германии следующий раз?»

Зал разразился громом аплодисментов.

— Каждый, кто вслед за НДП кричит о необходимости вернуть немцам рейх в прежних границах, не должен забывать об этих словах. Господин Плейер выполнил за меня значительную часть работы. Я благодарен ему. Вряд ли бы я смог с такой убедительностью рассказать вам о территориальных, а следовательно, и внешнеполитических идеалах национал-демократов. И вряд ли у вас остались сомнения в том, что перед вами выступал убежденный поклонник границ «третьего рейха».

И хотя лидеры НДП придают вопросам внешней политики немаловажное значение, центр тяжести их пропаганды лежит в области социальной. Именно здесь НДП, так же как и ее предшественница НСДАП, достигает непревзойденного уровня демагогии.

Несмотря на свои заверения в демократичности, НДП придерживается тех же воззрений на государство, что Национал-социалистская партия. Я процитирую вам первый пункт «Принципов нашей политики», принятых на первом съезде НДП в Ганновере: «Германии нужен такой государственный и общественный строй, который создает общность между естественным авторитетом подлинной демократии и личной свободой гражданина, общность, воздающую в области социальной справедливости КАЖДОМУ — СВОЕ. Германии нужно такое государство, которое основывается на принципе: БОЛЬШЕ БЫТЬ, ЧЕМ КАЗАТЬСЯ».

А вот что говорил в апреле 1932 года Геббельс, восхвалявший в своей предвыборной речи прусское государство как образец нацистского рейха: «Если в народе каждый отдельный гражданин разделяет принцип: «В моем государстве действует правило «Каждому — свое», в моем государстве царит социальная справедливость и порядочность… тогда каждый… признает себя сторонником этого государства. В старой Пруссии руководствовались мудростью: «Больше быть, чем казаться».

Роланд с интересом слушал Биркнера. Он говорил убежденно, всей своей фигурой, наклоненной вперед, всеми жестами подчеркивая решительность и уверенность в правоте собственных слов. Эта вера передавалась сидевшим в зале. Роланд чувствовал, как незаметно тает ледок его скептицизма и железная логика фактов отвоевывает в его сознании первые плацдармы.

— Национал-социалисты, — продолжал Биркнер, — заявляли в своей программе: «Мы требуем страну и землю для пропитания нашего народа и поселения избытка нашего населения».

Национал-демократы заявляют в своих «Принципах»: «Германия претендует на области, в которых в течение столетий развивался немецкий народ».

Национал-социалисты провозглашали в своей программе: «Мы требуем объединения всех немцев в Великую Германию на основе принципа самоопределения народов».

НДП заявляет в своих «Принципах»: «Мы требуем напряжения всех сил, чтобы пробудить волю немецкой нации к самоопределению».

Национал-социалисты заявляли: «Вермахт — оруженосец немецкого народа. Он охраняет германский рейх и отечество, народ, объединенный идеей национал-социализма, и его жизненное пространство».

НДП провозглашает сегодня: «Отвага немецких солдат всех времен должна служить примером бундесверу. Служба в армии — почетная служба… Пока отцы безнаказанно клеймятся как преступники, сыновья не могут быть хорошими солдатами».

— Не надо! Это ужасно!.. — Высокий женский голос взметнулся к потолку, как испуганная птица, и, рванувшись вперед, рассыпался в истерическом рыдании.

В зале поднялся шум. Несколько человек бросились к высокой худой девушке, которая закрыла голову руками. Ее острые плечи тряслись, как у женщин-плакальщиц на погребении.

— У нее родители погибли в Освенциме, — ответила Эрика на вопросительный взгляд Роланда.

В зал через окно влетел какой-то сверток. Раздался взрыв. Большое облако слезоточивого газа заполнило все помещение. Роланд схватил Эрику за руку и потащил ее к выходу. Там уже образовалась настоящая свалка. С трудом пробравшись на улицу, Роланд, весь в слезах к ссадинах, увидел на входной двери прибитый наспех плакат, который был уже разорван: «Мы передушим всех, кто пачкает собственное гнездо!»

 

Рождественская индейка под коричневым соусом

В большом старинном зале, принадлежавшем хозяину пивной «Цур квелле» , пятидесятилетнему великану Леберу с вечно багровым лицом, собралось уже около восьмидесяти человек. Для Мариендорфа, небольшого поселка, где число жителей составляет не более двух тысяч человек, это было не так уж мало. В ожидании оратора собравшиеся с достоинством, не спеша тянули пиво, много курили и вели неторопливые беседы. Крепкое баварское пиво постепенно развязывало языки: становилось шумно.

Рихард Грифе, сидевший за крайним столом, который предполагалось затем объявить столом президиума, исподтишка рассматривал сидевших в зале людей. Ойген Хинкман, уроженец здешних мест, уже доложил ему обстановку. Среди присутствующих около тридцати человек члены ХИАГ  и бывшие политические работники НСДАП, есть деятели из землячеств и организаций беженцев, покинувших ГДР и области, возвращенные после 1945 года Польше и Чехословакии.

Но многие из присутствовавших были совсем молодые люди, которые в 1945 году только учились ходить и говорить первые слова. За такими Грифе наблюдал особенно тщательно. Молодежь была для него загадкой, но к ней следовало найти ключи, ибо от этого зависело будущее партии. С тех пор как Грифе стал тесно сотрудничать с фон Тадденом, барон часто давал ему доверительные поручения, посылал на собрания и митинги в те места, куда не мог поехать сам. Помимо общего уяснения обстановки, наблюдений и последующего анализа и доклада, в его задачу входило поддержание контактов с доверенными людьми фон Таддена и слежка за членами руководства НДП. Барона интересовали мельчайшие детали: кто как ведет себя, с кем встречается, с кем поддерживает тесные отношения, у кого есть влиятельные связи и прежде всего каково отношение этих людей к нему и Тилену. Грифе, имевший опыт и вкус к таким делам, неплохо справлялся с поручениями и пользовался особым расположением фон Таддена, хотя, к сожалению, этот факт пока приходилось скрывать от не менее любопытных глаз и ушей доверенных Тилена. Сегодня у Грифе было особенно приподнятое настроение: после этого собрания он был приглашен на рождественскую индейку к фон Таддену. И хотя рождество было только через три дня, все равно это был знак высочайшего доверия и чести.

Лебера, старого члена НСДАП и активиста НДП, Грифе предупредил, чтобы пока никто не знал о его присутствии. Это позволяло ему использовать время до прихода основного оратора и, не привлекая назойливых взглядов, осваиваться в новой обстановке.

Багровый Лебер сиял, как начищенный медный таз: он едва поспевал обслуживать гостей. Ему помогала дочка, не по возрасту пышная девица лет семнадцати, с багровым румянцем, доставшимся в наследство от папы. Духота в зале делала свое дело: жажда развязывала кошельки бюргеров. Выручка обещала быть солидной. Грифе с восхищением наблюдал, как проворно передвигается быкообразный Лебер среди столиков, как мгновенно реагирует он на легкий поворот головы или поднятый палец, не пропуская ни одного заказа. В это время произошел инцидент. Один из гостей, неповоротливый мужлан крестьянского вида, с маленькими похотливыми глазками, прошелся своей загрубелой ладонью по спине хозяйской дочки, с чувством ущипнув ее пониже талии. Девица ойкнула и отскочила, пролив пиво из кружки. Лебер и ухом не повел, но, проходя мимо сластолюбца, незаметным движением так приложился огромной глиняной кружкой ему по шее, что тот обмяк и, как мешок с отрубями, медленно сполз со стула. Все было сработано так чисто, что в зале мало кто обратил внимание на случившееся. И только ближайшие соседи изумленно наблюдали, как какой-то добровольный помощник Лебера из числа его постоянных клиентов, подхватив неудачного ухажера под руки, выволакивал его на свежий воздух.

«Вот это работа!» — восхищенно отметил про себя Грифе. А мимо уже проплывала багровая громадина, держа в каждой ручище по нескольку кружек пива.

В этот момент в зал вошел Вильгельм Плейер, объявленный основным оратором на сегодняшнем собрании. Он увидел Грифе, подошел к нему и поздоровался:

— Приветствую тебя, дорогой Рихард! Как дела?

— Отлично, маэстро! Ждем вас с нетерпением.

— Ну, не преувеличивай.

К ним подошел Лебер и подвел худосочного блондина лет тридцати пяти.

— Добрый вечер, господин Плейер! Разрешите представить господина Розенблата, председателя местной партийной организации.

Плейер снисходительно взглянул на местного фюрера и пожал ему руку.

Получив разрешение начинать, Розенблат засуетился и стал передвигать столы. В зале несколько стихло: собравшиеся с любопытством смотрели на группу людей, стоявших рядом с Лебером.

На стене за столом президиума повесили знамя НДП, красное, с белым кругом посредине, внутри большие голубые буквы: «НДП».

Розенблат представил собравшимся Плейера и Грифе; причем первого он назвал доктором и поэтом. Грифе едва заметно усмехнулся: в НДП уже многие заметили пристрастие Плейера к титулам и его особую слабость к званию поэта.

Плейер говорил вызывающе и с пафосом:

— Партии, допущенные по лицензиям , были бы рады, если бы на их собраниях было столько людей, как у нас сегодня!

Плейера поддержали. Грифе заметил, что особенно активно собравшиеся реагировали в тех случаях, когда оратор обращался к ним как к избранным и подчеркивал их особые достоинства. Затронув вопрос о периоде «третьего рейха», Плейер заявил:

— Национал-социалисты в прошлом были большими европейцами, чем сегодняшние деятели!

Его поддержали бурными аплодисментами, и он продолжал:

— Гитлер мыслил более европейским образом, чем Черчилль!

Аплодисменты слились с криками одобрения. Кто-то в упоении стучал кружкой по столу. Однако стук сразу же стих, стоило только Леберу посмотреть в ту сторону.

— Военные преступники, которые придумали блокаду голодом, имеют восемьсот тысяч человек на своей совести. Вот почему я считаю, что Черчилль был самым неполноценным человеком нашего времени.

Подстегиваемый аплодисментами, Плейер разошелся:

— Гитлер не был безумцем!

Выкрики в зале: «Браво!»

— Он лишь дубасил на улицах коммунистов. Без Гитлера мы все были бы сегодня коммунистами. И это с помощью союзников большевики дошли туда, куда они хотели.

Грифе внимательно следил за реакцией зала. Он отмечал в своем блокноте, какие лозунги и заявления пользовались наибольшей поддержкой среди присутствующих. Причем он отмечал разницу в реакции различных групп по возрасту и социальному положению, если последнее ему удавалось определить. Он брал также на заметку всех тех, кто тем или иным способом выражал свое неудовольствие или скепсис по отношению к оратору. Грифе заметил, что за столиком, где сидели несколько рабочих парней, чаще всего раздавались ехидные замечания и выкрики. Эта реакция стала особенно заметной, когда Плейер начал оправдывать нападение фашистов на Чехословакию.

— В 1938 году Гитлер принес освобождение тем, кто страдал от позорного ига. И поскольку с нами самими обращались самым подлым образом, мы в дальнейшем не могли обращать внимание, насколько велико было применявшееся нами принуждение!

В зале захлопали. И только за одним столиком слышался ехидный смех.

Грифе поманил пальцем Хинкмана. Когда тот подошел, он шепнул ему, показав глазами в сторону тех, кого он имел в виду:

— Узнай, кто такие, фамилии, адреса, место работы. Передай нашим здешним ребятам: пусть займутся…

Хинкман молча кивнул и исчез.

А Плейер тем временем уже разрабатывал «тему» о нехватке жизненного пространства для такого талантливого и высокоорганизованного народа, как немцы.

— Наступит время, когда мы покинем катастрофически перенаселенную и лишившуюся своего экономического чуда Западную Германию, чтобы найти для себя жизненное пространство!

Не, давая стихнуть аплодисментам, Плейер, воздев руки, с пафосом воскликнул:

— Мы бедная партия. Государство не дает нам ни гроша. И только поддержка истинных германцев-патриотов пополняет нашу кассу.

После этих слов Розенблат и его помощник бросились к столикам. В руках у них были пустые пивные кружки. Мало кто из присутствующих с удовольствием участвовал в этой процедуре. Но пафос момента обязывал. Не спеша, оглядываясь на соседей, бюргеры вытаскивали из карманов большие потертые портмоне, и те нехотя открывали свои пасти. А Плейер витийствовал:

— Сдавайте ваши деньги нам, а мы позаботимся, чтобы Германия скоро стала тем, чем она уже была однажды в свободной Европе!

Грифе был доволен. Сегодня он сделал для себя немало полезных наблюдений. Будет что порассказать фон Таддену. И, дождавшись завершения собрания, он распрощался с Плейером:

— Вы были сегодня неподражаемы. Настоящее искусство оратора и поэта.

И, не дав Плейеру излить ответный поток самовосхвалений, Грифе откланялся:

— Извините, опаздываю на следующее мероприятие.

Через минуту он уже мчался в своем «оппеле» по направлению к Ганноверу…

— Прошу вас, фрау Грифе. Добро пожаловать в наш дом.

Хозяин, галантно раскланявшись, приглашал Грифе и его супругу в гостиную. Жена Рихарда Грифе впервые была в гостях у фон Тадденов. Дома она не раз слышала от мужа, что этот человек еще сделает громкую карьеру и за него надо держаться. Хотя до сих пор ей не приходилось лично встречаться с фон Тадденом, она уже знала, что он дворянин, прусский юнкер, выходец из семьи померанских баронов.

Фон Тадден представил свою жену, с подчеркнутой гордостью заявив, что она врач и что у него две дочери, шести и четырех лет.

Уже позже, когда они дома перемывали косточки семейству Тадденов, Рихард сказал своей жене, что у барона не отнимешь умения держаться на людях. Он впечатляет, особенно людей среднего достатка и мещанского образа мышления. А о жене и дочерях говорит всегда одно и то же, стараясь использовать для пропаганды образ отца почтенного семейства.

Гвоздем вечера была роскошная индейка. Она была приготовлена мастерски, разрезана и затем искусно собрана на блюде, украшенном всевозможной зеленью. К индейке был подан пряный, острый соус, весьма понравившийся супругам Грифе.

— Собственного изготовления, — похвастался фон Тадден.

Грифе не удержался и заметил:

— Не кажется ли вам, господин фон Тадден, что слишком коричневый цвет соуса придает ему особую пикантность?

Фон Тадден понимающе улыбнулся.

— Между прочим, это не такой уж плохой цвет, как сейчас думают некоторые.

За столом говорил практически один фон Тадден. Он, правда, внимательно выслушал рассказ Грифе о собрании в Мариендорфе и, судя по всему, был доволен его наблюдениями и выводами.

Насытившись индейкой, фон Тадден откинулся в кресле и, потягивая французское «Бужоле», развивал перед Грифе свои мысли:

— Политическое развитие идет нам навстречу. В стране поднимается новая волна национального самосознания. Она захватывает все новые слои населения.

Недаром старик Аденауэр подсказал этим слепым кротам в своей партии, что нужно выдвигать новые лозунги. Именно на тринадцатом съезде ХДС в Дюссельдорфе в марте этого года были выдвинуты лозунги: «Мы, немцы, снова кое-что значим!» и «Мы не нация второго сорта!» Это, дорогой мой Рихард, запоздалый отклик на настроения многих немцев, которым надоело влачить жалкое существование в Европе. Ведь это те самые немцы, которые маршировали по столицам этой самой Европы, и их жители не смели поднять глаз выше сапог немецкого солдата. А теперь нашим гордым именем помыкает любая шваль на европейских задворках. И каждый норовит пнуть нас в зад каким-нибудь прозвищем, вроде «неонацист»! Нет, дорогой Рихард, рано они радуются. Они еще узнают силу нашего национализма, который пока еще сонно чавкает у полного корыта. Но мы уже утолили послевоенный голод и теперь озираемся по сторонам. Каждый немец по духу и крови солдат. И, нажравшись, всегда рвется в драку. А тем более когда его открыто шельмуют. Нам давно уже тесно в прокрустовых рамках «малой Европы». Мы должны вернуть себе прежнее великогерманское ложе.

И будь уверен, нас поддержат солидные люди, которым есть что сказать и есть что защищать в этом мире. Они знают лучше других, что нам угрожает волна коммунизма. Но ХДС уже не в силах один справляться с этой задачей. Чем сильнее становятся Советы и Восточная Германия, тем сильнее дрожат поджилки у наших уважаемых магнатов. Скоро, дорогой Грифе, им надоест мышиная возня со свободными и социал-демократами. Им станут нужны сильные люди, сторонники твердого националистского курса. И тогда им потребуются наши услуги.

Для того чтобы это время наступило быстрее, мы должны работать не покладая рук. Мы должны сделать нашу партию сильной, представительной и вполне благопристойной. Мы живем в обществе плюралистской демократии и должны быть вхожи в него.

Так что заказывай себе смокинг, дорогой Рихард, и побольше чистых белых манишек. И чтобы на них не было ни одного пятнышка, тем более коричневого.

Довольный собственной шуткой, фон Тадден сыто засмеялся.

— Да, да, Рихард, скоро нам предстоит войти в земельные парламенты. Выборы в бундестаг дали нам ценный опыт. Мы теперь лучше знаем наши слабые и сильные стороны. Следующие выборы — в марте, в баварские органы самоуправления. Уже сейчас надо определить направления главного удара. Не следует распылять силы, нужно собрать их в кулак. В Баварии у нас неплохие позиции, особенно в Рейхертсхаузене. Если подналечь, послать туда наших лучших ораторов, побольше листовок и плакатов, мы соберем там рекордный урожай голосов. У тебя есть там доверенные люди?

— Да, довольно крепкая группа.

— Я думаю, тебе нужно лично взять на себя Рейхертсхаузен. Покажем всем скептикам, что можно сделать при хорошей организации предвыборной борьбы.

Грифе, захмелевший от вина и лестных слов в свой адрес, шутливо сказал:

— Слушаюсь, мой фюрер!

— Но, но, — добродушно погрозил ему пальцем фон Тадден, — ты рискуешь впасть в немилость господина Тилена.

Оба громко расхохотались.

 

Рядом с Дахау

В тридцати километрах от Мюнхена, недалеко от Дахау раскинулся маленький баварский городок Рейхертсхаузен. Чтобы попасть туда, нужно свернуть с зальцбургской автострады у Хофольдинга. Отсюда маленькая тенистая дорога ведет через пастбища в самый центр городка, где традиционно возвышается церковь. Население не более 700 человек; это главным образом крестьяне, скотоводы, лесорубы. Народ крепкий, упитанный молочным скотом и горьким пивом. Здесь знают друг друга с малолетства, знают не просто по имени и по фамилии, знают всех по именам до третьего колена в роду, знают, кто на ком женился и когда детей крестил. Семейная жизнь — тайна, она проходит за прочными засовами и скрыта от любопытного глаза. Но ведь дома все время не усидишь. Телевизор не заменит кружки пенистого пива и ската с разговорчивым соседом. И вечером мужчины тянутся в пивную.

Здесь бьется пульс общественной жизни. Есть еще в городке бакалейная лавка, пожарная команда, спортивный клуб. В каждом из этих общественных центров свои завсегдатаи. Дискуссий здесь вполне достаточно, чтобы местные новости стали всеобщим достоянием.

Воскресный день. На улице много людей. Многие одеты празднично. Мужчины надели старинные сюртуки и нацепили все знаки отличия, у кого что есть. Некоторые могут похвастаться целой коллекцией — кайзеровские медали и фашистские кресты. С достоинством выпятив грудь, они важно прогуливаются по главной улице, мимо рекламных тумб, с которых смотрят цветные плакаты: «Можно снова выбирать — голосуйте за НДП!», «Мы пробьемся: национал-демократы!»

Сейчас должны объявить результаты выборов бургомистра. Комиссия еще не подсчитала окончательных результатов, но ни для кого не секрет, что избран будет глава местной организации НДП Пауль Шефтльмайер. Жители Рейхертсхаузена не только хорошо знают своего земляка, еще лучше они знают самих себя и друг друга. Политические симпатии каждого из них не меняются день ото дня. Как все истые баварцы, жители Рейхертсхаузена упрямы и непоколебимы в своих убеждениях. Вот почему нынешние выборы для них — акт чисто формальный. Они давно сделали свой выбор, окончательно и бесповоротно. Недаром многие из них, встречаясь во время променада, учтиво кланяются, приподнимая шляпы. Они приветствуют соседей и коллег по Национал-демократической партии.

Всех приглашают в ратушу. В большом зале собрались самые почетные и видные жители городка. Все дышит благообразием и чинностью. Председатель комиссии перебирает листки бумаги и обращается к собравшимся:

— Высокоуважаемые дамы и господа, я хотел бы от имени членов комиссии огласить результаты выборов бургомистра Рейхертсхаузена. Избиратели показали исключительно высокую гражданскую активность. Проголосовали почти все без исключения жители города. И я с большим удовольствием объявляю, что бургомистром Рейхертсхаузена избран господин Пауль Шефтльмайер. За него отдали свои голоса девяносто два процента всех избирателей. Еще раз примите наши поздравления, господин Шефтльмайер. А теперь позвольте предоставить слово старейшему городскому советнику господину Фогелю.

Фогель, толстый старый аптекарь, протерев пенсне, вспотевшее от волнения, и водрузив его снова на нос цвета, формы и размеров красной брюквы, обратился к собравшимся:

— Мы сегодня с вами свершили подвиг верности. Мы все оказались выше мелочных споров и отдали свои голоса человеку, который все эти годы был верен себе, был верен нам и нашему великому прошлому. И наш выбор тем более прекрасен и знаменателен, что он пал на человека, наиболее достойного среди нас. Кто в округе не знает господина Пауля Шефтльмайера? Ему всего тридцать девять лет, но как много успел он свершить за свою жизнь. В годы войны он сражался в наших прославленных войсках СС и был унтер-офицером дивизии «Дас райх». В конце войны он испытал ужасы плена. А когда вернулся через две недели в свой родной город, он нашел его разрушенным, опустевшим и деморализованным. Но он не опустил рук. Напротив, в этот трудный для фатерлянда час он проявил недюжинный талант организатора и пропагандиста. Он поспевал буквально всюду, ходил из дома в дом, работал среди ветеранов вермахта. Благодаря его кипучей энергии Рейхертсхаузен и его окрестности постепенно оживали. Были восстановлены дороги, канализация. Кто сегодня будет отрицать, что своим возрождением город и его жители в значительной степени обязаны не какому-то деятелю в Бонне, а Паулю Шефтльмайеру и его идеям, неукротимому духу фюрера, в котором он воспитывался всю свою сознательную жизнь? Он нес эти идеи другим людям, не только старшим, но и молодежи. И в Деле духовного воспитания молодого поколения он творил чудеса. Это он организовал спортивный клуб, создал хоккейную команду. И там и в школе наши дети не раз слышали от него рассказы о добрых старых временах, о флейтах и о барабанах, о факелах Нюрнберга и о воинской доблести. Его преданность идеалам нашего великого прошлого привела господина Шефтльмайера в ратушу. Мы желаем ему сегодня плодотворной деятельности на этом ответственном посту и от всего сердца поздравляем всех членов Национал-демократической партии с убедительной победой.

Фогелю хлопали дружно и самозабвенно. Чувствовалось, своей проникновенной речью он задел за живое собравшуюся публику.

Председательствующий предоставил слово новоиспеченному бургомистру. На трибуну взошел высокий костлявый человек с красным лицом и быстрым взглядом. Он положил на край трибуны большие, тяжелые, как кувалды, руки и заявил:

— Ваше доверие меня обязывает отстаивать интересы народа и защищать наше прошлое от поругания. Мы против наглой клеветы о единоличной вине немцев, и наша партия будет решительно бороться против всеобщего охаивания «третьего рейха».

Внутренняя политика Адольфа Гитлера была хороша до 1938 года. Он разорвал цепи Версальского договора. В тот период крестьяне были довольны, сегодня же у них создается впечатление, что ими пожертвовали. Мы хотим снова обрести хорошие стороны политики «третьего рейха». Вот что мы думаем в партии. Это вовсе не значит, что мы нацисты. Среди нас не больше нацистов, чем в других партиях. Здесь, в Рейхертсхаузене, наша политика принесла свои плоды. Но мы хотим большего, ее нужно распространить на всю Германию!

Последние слова Шефтльмайера потонули в приветственных возгласах…

Адольф Хофман, кряжистый мясник с квадратным лицом, изрытым глубокими морщинами, с выцветшими глазами и белесыми бровями, с шумом ввалился в свой дом. От него изрядно разило спиртным, настроение было приподнятое. Он с порога загремел грубым, громким голосом:

— Ну, Марта, наконец-то и мы дождались своего часа. Пауль Шефтльмайер избран бургомистром нашего городка. Это прекрасное событие, не так ли, Марта?

— Да, да, Адольф. Это прекрасное событие, — соглашается его жена Марта Хофман, вечно улыбающаяся старушка с трясущейся головой.

Весной прошлого года она узнала о гибели единственного сына, уехавшего в Америку. Чужое письмо коротко сообщало, что Карл-Хайнц Хофман, 22 лет, погиб во Вьетнаме. С тех пор Марта все время улыбается и трясет поседевшей головой.

Адольф Хофман подошел к большому семейному сундуку, где хранятся старые вещи, ставшие реликвиями. Он открыл тяжелую крышку и стал осторожно вынимать оттуда слежавшиеся платья Марты.

— В этом платье ты была в день нашего национального позора. Ты помнишь девятое мая 1945 года? — Опрашивает жену старый Хофман, не поворачивая головы.

— Да, да, Адольф, это прекрасное событие. — Марта трясет головой и мечтательно улыбается.

— Тьфу ты, старая дура, совсем рехнулась! — раздраженно бурчит Хофман. — Это был наш позор, Марта, трагедия всех немцев. А вот платье, которое так и осталось новым. Ты его сшила для встречи со мной в Москве. Ты помнишь, я писал тебе в августе 1941 года: «До встречи в русской столице осталось совсем немного, и мы промаршируем по ее улицам!» Ты помнишь, Марта?

— Да, да, Адольф, это был наш позор, трагедия всех немцев!

— Что ты заладила одно и то же — позор, трагедия! Это были прекрасные времена, лето 1941 года, когда наши танки шли по бесконечному морю русской пшеницы. — Хофман переводит дух и достает из сундука следующий сверток. — А это платье ты носила в дни национального траура по нашим солдатам под Сталинградом.

— Да, да, Адольф, это были прекрасные времена, — встряхивает седыми буклями Марта.

— О мой бог, наградил ты меня под старость этой спятившей бабой, — глаза Хофмана наливаются кровью. — Я говорю тебе немецким языком: прекрасные времена были летом 1941 года, а потом пришли трагедия и наш позор.

Хофман смотрит на дно сундука, и на его квадратное лицо выползает довольная гримаса:

— А, вот оно, это платье. Я прислал тебе его из Парижа летом 1940 года. Париж, Париж… Славно мы там погуляли.

— Да, да, Адольф, а потом пришли трагедия и наш позор, — шепчет Марта.

Хофман уже не слушает ее; он держит в каждой руке по платью и со вздохом приговаривает:

— Все как сейчас помню. Вот это из Парижа, а это — из лавки венского еврея на Мария-Хильфер-штрассе. Крепко мы его тогда потрясли…

— Да, да, Адольф, а потом пришли трагедия и наш позор.

На лице у Марты блуждает улыбка, глаза слезятся…

Старый Хофман не слушает ее. Бережно достает он со дна сундука портрет в тяжелой раме и тряпкой осторожно вытирает с него пыль. Он ставит портрет на крышку сундука и, откинув голову, пристально всматривается в знакомые черты.

— Фюрер, мой фюрер, — приговаривает он и преданными глазами смотрит на своего тезку.

Некоторое время Хофман сидит неподвижно, затем тяжело поднимается со стула, идет в прихожую и возвращается с молотком в руке. Широко расставив мощные ноги, как будто приготовившись к разделке туши в своей лавке, он внимательно осматривает стены большой комнаты. Наконец его взгляд останавливается на том месте стены, где едва заметно проступает светлое квадратное пятно. И снова лицо его искажается в улыбчатой гримасе. Он бурчит самому себе под нос:

— Сейчас, мой фюрер, я верну тебя на твое место. Оно по праву принадлежит тебе. За эти двадцать лет никто не мог занять его, и сейчас ты снова воз-вращаешься на свое почетное место. Оттуда тебе виднее будет наш Рейхертсхаузен. Конечно, здесь кое-что изменилось за эти годы. Не так уж много, но все-таки… Но худшие времена для нас позади. И ты в одном можешь быть теперь уверен: тебя и пальцем никто не тронет. Сам Пауль Шефтльмайер возьмет тебя под защиту. А уж он дело