Ночной Орел

Ломм Александр

Часть Третья

Летающий человек жив!

 

 

1

Медленно совершалось возвращение к жизни. Сначала какие-то образы, мелькающие, отрывочные: танки, машины, взрывы, люди в касках, потом бесконечные белые равнины. Но вот пудовые веки поднялись, в глазах сверкнуло белое — потолок, стены. Ничего еще не понимая, Иван Кожин с удивлением осматривал просторную белую комнату с широким окном, в которое лились потоки солнечного света. За окном виднелась черепичная крыша, покрытая снегом. С крыши свисали сосульки. Над крышей виднелась широкая полоса голубого неба с ослепительно ярким солнцем. Кожин зажмурился, отдохнул и снова открыл глаза. Опять белый потолок и белые стены. А тело как чужое — всё скованное, омертвевшее, и где-то далеко, в самой глубине, ноющая боль.

Постепенно вспомнилось все: приготовления к бою, свидание с Иветой у дуба, беспокойная ночь в убежище, сражение в Медвежьем Логу. Значит, тогда его не убили? Значит, он выжил! Но сколько же он пролежал в беспамятстве? Неделю, месяц? И где он теперь? Неужели его переправили на самолёте в Москву? Хоть бы кто-нибудь догадался прийти! Позвать, что ли — … Губы разомкнулись, и из горла вырвался слабый стон.

В ту же секунду послышался легкий стук и шорох платья. Кожин приоткрыл глаза. Над ним склонилось серьезное лицо монашенки в белом крылатом чепце. «Не Москва- разочарованно подумал Кожин. — Скорей всего Краков-..» Попытался спросить, «Где я?» Но вышло что-то вроде: «Де-а-а?» — и звучало чуть слышно.

На лице монашенки мелькнуло удивление. Что-то пробормотав, она исчезла.

Вскоре послышались быстрые шаги, и знакомый голос спросил:

— Иван, вы очнулись?

Не хотелось отзываться, не хотелось раскрывать глаза. Почему-то почудился запах сена, вспомнилась лесная сторожка Влаха. И тут же внезапное озарение: голос доктора Коринты! Глаза сами широко распахнулись.

Да, он, настоящий, живой доктор Коринта, только немножко осунувшийся.

— Вы?

— Молчите! Молчите! Вам нельзя говорить! Да-да, это я, друг мой! Как я рад, что вы пришли в себя! Молчите, молчите! Я сам всё скажу. Два с половиной месяца вы метались между жизнью и смертью! Вам сделали четырнадцать сложнейших операций. Только такой железный организм, как ваш, мог всё это вынести. Но теперь всё самое страшное позади!..

— О-отор, де-а-а?

Это должно было значить: «Доктор, где я?». Коринта понял и испуганно оглянулся. Ответить не успел. В комнату стремительно вошло человек пять в белых халатах. У одного из них белый халат был лишь кое-как наброшен на черный мундир. Вошедшие столпились вокруг кровати, с жадным любопытством рассматривая Кожина. Они молчали. Но вот один — высокий, представительный, с лицом и манерами английского лорда — обратился к доктору Коринте на ломаном чешском языке:

— Вы говорили с ним, коллега?

— Не успел, господин профессор. Он только что пришёл в себя, — ответил доктор Коринта.

Тогда заговорил сухощавый человек в черном мундире. Он обратился к «английскому лорду» на немецком языке:

— Он, кажется, полностью пришел в себя, герр профессор! Поговорите с ним сами!

— Ещё не время. — ответил профессор. — Его нельзя сейчас расстраивать. Важно одно — наш гомо воланс будет жить и, я надеюсь, летать! Месяц усиленного питания, массажа, моционы — и он будет здоров, как лошадь! Это успех, герр Коринг, можете об этом доложить вашему начальству. А теперь пойдемте, господа, пойдемте!

Белые халаты и черный мундир удалились. Остался один Коринта.

Кожин почувствовал на лбу холодные капли пота. Сердце забилось рывками. Неужели он в плену?! От этой мысли сразу захотелось умереть. Собравшись с силами, он проговорил с неожиданной отчётливостью:

— Я в плену, доктор?

— В плену, мой друг! Но здесь не лагерь для военнопленных. Здесь особая секретная лаборатория, созданная специально для изучения твоих способностей. Ведает ею гестапо. Мы находимся в Праге, я такой же пленник, как и вы.

— А как… фронт?

— Не знаю. У меня нет доступа ни к радиоприемнику, ни к газетам. Кругом враги. Но я уверен, что на фронте дела обстоят хорошо. Это заметно по тому, как гестаповцы стали нервничать..

— Значит… ждать недолго?

— Недолго, Иван, совсем недолго! А теперь помолчите. Для вас теперь самое главное — выздороветь. Не падайте духом. Ваша жизнь, ваши феноменальные способности нужны Родине, нужны всем людях на земле! Думайте лишь о том, чтобы сохранить жизнь, вернуться в строй!

— Хорошо, доктор, хорошо…

Кожин закрыл глаза и затих. Впечатлений на первый раз было слишком много, усталость взяла свое. Через минуту он забылся глубоким сном.

 

2

Их было пятеро. От партизан — командир отряда Горалек, медсестра отряда Ивета Сатранова и лесник Влах. От пражского подпольного центра — товарищи Газда и Собол.

Совещание происходило в конспиративной квартире на окраине Праги. Говорил Горалек, остальные слушали внимательно, серьезно. — Нам удалось привлечь к сотрудничеству бывшую жену доктора Коринты Марту Штильбергову. Она теперь за крупным финансистом, у которого немало друзей в военных и гестаповских кругах. По нашему поручению Марта выведала у мужа, где гестаповцы держат доктора Коринту. В наши руки попал адрес секретной лаборатории «HV». Она на улице Лицманка, Её охраняет целый взвод эсэсовцев. Что в лаборатории происходит, узнать не удалось. Достоверным можно считать только одно: доктор Коринта находится именно там. Кроме того, удалось выследить некоторых сотрудников лаборатории. По имени пока известны двое: директор лаборатории профессор Гляйвиц из Берлина и гестаповский начальник щтурмбанфюрер Коринг. Профессор Гляйвиц — крупный специалист в области нейрофизиологии и нацист до мозга костей. В течение двух лет он проделывал опыты над нашими военнопленными и заключёнными из концлагерей.

Лабораторию «HV» принял месяц назад но приказу Гиммлера. Гестаповец Коринг был последним начальником районного гестапо в Б. По его инициативе доктор Коринта был перевезён в Прагу. Итак, присутствие доктора Коринты в лаборатории можно считать достоверным. Менее ясно обстоит дело с Иваном Кожиным. Правда, однажды нам удалось заметить, как в лабораторию шли две монашенки францисканского ордена. Это даёт основание предполагать, что там есть раненый, за которым нужен уход. Вот пока и всё. — Горалек умолк и выжидающе посмотрел на представителей подпольного центра. Но все молчали. По-видимому, сообщение бывшего партизанского командира их не удовлетворило. Товарищ Собол, человек ещё совсем молодой, с открытым добродушным, с каким то грустным сочувствием смотрел на партизан, а пожилой толстоватый Газда лишь недовольно пыхтел, постукивая пальцами по столу.

Тогда Горалек снова заговорил:

— Я понимаю, что собранный нами материал недостаточен для разработки операции. Прежде чем что-либо предпринимать, нужно точно знать, что Коринта и Кожин находятся именно в этой лаборатории. Более того, надо установить с ними связь. Но для того чтобы проделать все подготовительные работы, нам недостаточно тех средств и людей, которые вы нам предоставили. Два человека и старая ненадежная машина — это же до смешного мало! А между тем речь идёт о спасении открытия огромного значения!

— Но почему, товарищ Горалек, вы так тщательно скрываете от нас это открытие? — резко сказал Газда.

— Есть же тайны, которые нельзя раскрывать! — взволнованно вскричала Ивета.

— А вам известна эта тайна, товарищ Сатранова? — прищурился Газда.

— Известна.

— А вам, товарищ Влах?

— Мне всё как есть известно. У меня же на глазах всё и происходило! — самодовольно прогудел бородатый лесник. — Ну вот видите! — сказал Газда Горалеку. — Тайна, известная рядовым партизанам, почему-то тщательно скрывается от представителей подпольного центра столицы.

Ивета горько вздохнула и прикусила губу. Влах громко крякнул и принялся теребить свою рыжую бороду.

— Ну так как же, товарищи? — спросил Собол. — Хорошо, — решительно сказал Горалек. — Ветушка, рассказывай.

Газда и Собол слушали внимательно, но то и дело обменивались недоуменными взглядами. Когда Ивета кончила, представители подпольного центра долго не знали, что сказать. Наконец Газда откашлялся и заявил: — История более чем невероятная. Просто неслыханная. Мы доложим обо всем совету центра и в ближайшие дни вас известим. А пока не теряйте времени и постарайтесь уточнить данные о лаборатории «HV>>… Кстати, вы не знаете, что значит этот шифр?

- Нет, — ответил Горалек, — Если история о летающем человеке правдива, — вмешался Собол, — то«HV» можно расшифровать как первые буквы латинских слов «homo volans», что значит«летающий человек».

— Это так! Это, конечно, так! — вскричала Ивета. — Теперь не может быть никаких сомнений! Иван находится в этой лаборатории.

 

3

Когда представители подпольного центра удалились, Горалек вскочил и заметался по комнате. Его душила ярость. Потрясая железными кулаками и бешено сверкая чёрными цыганскими глазищами, он кричал:

— Они нам не поверили! Эти столичные умники считают нас фантазёрами! Дёрнуло же нас отправиться втроём! Надо было своих ребят сюда привести! Ну не весь отряд, так хотя бы человек двадцать!

Ивета и Влах слушали его молча. Наконец Горалек успокоился и снова присел к столу.

— Что же мы будем делать, товарищ Горалек? — тихо спросила Ивета.

— Действовать! — Отрезал шахтёр. — Действовать! Нас трое. Двух человек они нам дали: шофёра Мирослава и мальчишку Пепика в качестве связного. Из этого и будем исходить. Пять человек, конечно, не двадцать, но и это уже в какой-то мере отряд. Кроме того, у нас есть еще Марта Штильбергова.

— Последний раз она спрашивала, что ей делать дальше. Она не хочет больше оставаться у мужа. — сказала Ивета.

— Вот и отлично! Значит нас уже шестеро. Только Марте придется ещё потерпеть. Она для нас тем и ценна, что находится вблизи этого нациста- финансиста…

— И общем так. Ты, Ивета, снова свяжешься через Пепика с Mapтoй. Встретишься с ней в «Редуте» и передашь очередное задание. Она должна выпросить у мужа свидание с Коринтой. Под любым предлогом! Пусть сама придумает. Ты, Влах, с Мирославом займёшься «Татрой». Машину нужно привести в порядок. Это раз. Во-вторых, необходимо связаться с Кожиным и Коринтой, чтобы они приготовились к побегу. Для всего этого нужно любой ценой проникнуть в лабораторию. На первый раз пусть это будет Марта Штильбергова. Если у нее ничего не выйдет, будем придумывать что-нибудь другое. На худой конец попытаемся похитить одну из монашенок и допросить. — Товарищ Горалек, а ведь Кожин еще не поправился, раз эти монашенки до сих пор ходят в лабораторию. Как же он сможет совершить побег? — спросила Ивета.

— Так мы же не завтра приступим к операции. Пока всё разузнаем и приготовим, пройдёт недели три, а то и месяц. Если Кожин еще не поправился, то ему пока ничто не угрожает. За него возьмутся только тогда, когда он будет полностью здоров. А к тому времени мы как раз и закончим все приготовления!

— А если совет подпольного центра выделит нам настоящую помощь? Мы что, не примем её?

— Вот ещё! Конечно, примем. У нас, Ивета, не пустячное, а государственное дело. С нас спросят за каждый шаг. Локтев первый спросит, придёт с армией в Прагу и спросит. Своими силами мы возьмемся за это дело в крайнем случае, если центр откажет в помощи.

 

4

Пока жизнь Кожина висела на волоске, вся деятельность секретной лаборатории сводилась к усиленной борьбе за его спасение. Им занимались лучшие врачи, вызванные из Берлина. Коринта упорно отпирался от какой-либо причастности к летающему человеку, несмотря на то что Кожин в бреду много раз называл его имя. Всё, о чём Кожин бредил, фашисты тщательно записывали. В конце концов они получили довольно верную картину того, что произошло в лесной сторожке города К-ва.

Запирательство Коринты выглядели как откровенное нежелание делиться своим секретом, но немцы не нажимали на него, предоставив ему вместе с другими врачами заниматься лечением Кожина.

Поворот наступил тот день, когда Кожин пришел в себя.

Убедившись, что летающий человек будет жить, директор лаборатории решил развернуть широкую деятельность. Прежде всего он вызвал доктора Коринту.

-Вы продолжаете отрицать свою причастность к летающему человеку, но Кожин в бреду полностью разоблачил вас. Если вы намерены упорно отказываться от сотрудничества с нами, то вас просто ликвидируют. Спрашиваю в последний раз, вы согласны открыть секрет свободного полёта? — Профессор Гляйвиц сидел за столом в кресле, а доктор Коринта стоял перед ним посреди кабинета.

— Извините, герр профессор, но мне нужно подумать о том, что вы мне предложили. — спокойно ответил он.

— До каких пор вы будете думать? Вас аpестовали четыре с половиной месяца тому назад! За это время уже можно было всё придумать!

— Может быть, я кое что и придумал! — с вызовом бросил Коринта.

— То есть как это кое что? — проговорил профессор Гляйвиц, сбитый с толку неожиданной дерзостью противника.

— Вы должны уяснить себе одно. Если я и совершил открытие, которое вы мне приписываете, то будьте уверены, что я скорее унесу его с собой в могилу, чем допущу, чтобы его присвоила себе какая-нибудь бездарность! — Это неслыханная дерзость!

— Не кричите, профессор, я не боюсь вас!

Профессор Гляйвиц лишился на минуту дара речи. А Коринта, поняв, что терять ему нечего, закусил удила. Ему захотелось хоть раз высказать этому самодовольному людоеду всё, что он о нем думает.

Заметив на лице профессора смятение, Коринта рассмеялся сухо и зло. Потом он снова заговорил:

— Вы не хотите дать мне подумать? Нy что ж, я могу вам ответить немедленно. Да, я открыл препарат, который даёт человеку возможность свободно парить в воздухе! Да, я сделал Кожина летающим человеком, тем самым Ночным Орлом, который немало попортил крови вашим соотечественникам. Профессор Гляйвиц встал. Его спесь как рукой сняло.

— Уважаемый доктор Коринта! — воскликнул он радостно. — Наконец-то вы сделали великое признание!

Я ждал этого момента! Я верил в него! Простите, что я позволил себе несколько жёсткие меры, номеня вынудило к этому только отчаяние! Садитесь! Садитесь вот сюда, вот в это кресло! Вот так. Вам удобно? Очень хорошо. Может, сигарету или стакан вина? — Коринта благосклонно принял и кресло, и сигарету, и вино. После этого беседа потекла по совершенно иному руслу. Коринта диктовал условия, а профессор Гляйвиц их записывал и только поддакивал.

— Я изготовлю препарат, который сделает человека легче воздуха и даст ему возможность летать, — говорил доктор Коринта, попыхивая сигаретой. — Этот препарат называется агравин. Но предупреждаю: далеко не всякий человек может им пользоваться. Когда я нашёл Кожина, препарат у меня уже был, но не было объекта для испытания. Тут необходима определённая структура сна и четко выраженные весовые колебания в организме в определенные периоды сна. Я испытал Кожина, и он оказался идеальным объектом… Мы и теперь обратимся к Кожину. Для этого будет полезно заранее приготовить кровать-весы, только, конечно, и более совершенном виде. Нужно проверить, не утратил ли Кожин своих данных после столь тяжёлого ранения. Но всё это, профессор, я сделаю только при одном условии…

— Я слушаю вас, доктор!

— Вы должны мне дать гарантию, что я буду признан создателем агравина и получу за это всё должное: награды, деньги, почести. Иными словами, я хочу иметь уверенность, что, получив агравин, вы не лишите меня авторства вместе с жизнью.

— Что за мысли, доктор!

— Простите за откровенность, профессор, но я слишком хорошо знаю, с кем имею дело.

— Ну хорошо, хорошо! Я дам вам такую гарантию. Это нетрудно.

— Если ваша гарантия будет для меня достаточной, я немедленно приступлю с работе, и тогда, профессор, ваша лаборатория будет по праву называться лабораторией «HV».. А теперь разрешите мне удалиться. Мне нужно многое обдумать.

 

5

Здоровье Кожина быстро пошло на поправку. Говорил он уже свободно и очень скучал, если доктора Коринты долго не было в его палате: ведь кроме доктора Коринты, ему не с кем было поговорить. Правда, к нему зачастил теперь какой-то угрюмый тип с рысьими глазками, говорящий немного по-русски, но Кожин отказывался вступать с ним в беседы.

«Погодите, гады, дайте собраться с силами! Только вы меня тогда и видели!» — думал он, с тоскою глядя на окно, за которым были небо, простор, воля.

А Коринта целыми днями хлопотал в лаборатории, принимая оборудование, подопытных животных и ценные химикаты. Кожину он долго ничего не говорил о своей затее. Но когда все подготовительные работы были закончены, Коринта решил поделиться с ним своими планами. Он зашёл к Кожину сразу после обеда, когда раненому полагался час отдыха и никто из немцев его не беспокоил.

— Где вы пропадаете, доктор? Я уже три дня вас не видел! — с укором спросил Кожин.

— Дела, друг мой! — ответил Коринта, усаживаясь на стул возле кровати Кожина.

— Дела? Вы что, решили служить фашистам?

— Обо мне потом. Сначала скажите, как вы. Как самочувствие, как настроение?

— Да я ничего. Скоро надеюсь подняться. Монашки эти, ну просто куклы какие-то: слова от них не добьешься! А тут ещё зачастил один. Пристаёт с вопросами, не страдаю ли я лунатизмом, не бывало ли со мной раздвоения личности. Я и не слушаю его, отвернусь и гляжу в стену пока он не уйдёт.

— Знаю — знаю я этого типа. Влиятельный человек в нашей лаборатории, ставленник самого Гиммлера. Он специалист по феноменологии с титулом магистра. Лариш-Больц. Очень опасная бестия. Вы с ним поосторожнее, Иван. Лучше уж говорите ему что — нибудь про лунатизм, про раздвоение личности. Не дразните его, он может вам причинить большой вред.

— Ладно. Ну, а что вы про себя хотели рассказать доктор? Давайте, пока никто не мешает!

— А у меня новости Иван. Слушайте… Впрочем одну минутку!

Коринта крадучись подошёлк двери, чуть-чутьприоткрыл её и выглянул в коридор. За дверью никого не было. Его стражи — двое эсэсовцев с автоматами сидели и отдалении на стульях и о чём-то болтали. Доктор прикрыл дверь и вернулся на свой место.

— Слушайте, Иван! — Коринта на всякий случай наклонился к самому лицу Кожина и продолжал шёпотом: — Прошло уже больше четырех месяцев с тех пор, как меня забрали в сторожке Влаха. Всякое за это время пришлось испытать, но было время и думать. Я много думал. Особенно по ночам, когда не спалось от холода и голода. О чём? Да все о том же: о ферментах — антигравах и их способности создавать в организме антигравитационное поле. Сколько тут было построено разных предположений! Но постепенно от возможности вызывать устойчивый поток антигравов при помощи волевого усилия я дошёл до мысли о заменителе… Минуточку, сейчас объясню. Paз поток антигравов можно вызывать волевым усилием, то по логике вещей следует допустить, что его можно с таким же успехом вызывать и при помощи химического воздействия. Тут ведь всё равно одна сплошная химия! Короче говоря, волевое усилие, доступное лишь очень немногим, следует заменить химическим раздражителем, доступным каждому. Мысль показалась интересной, и я принялся её развивать. Я теоретически проделывал различные опыты, искал, прикидывал. Лёжа с закрытыми глазами в одиночной камере, мысленно составлял и проводил сотни всевозможных экспериментов. Шли недели, из Б. меня перевезли в Прагу — сначала в главную тюрьму, потом сюда, в эту лабораторию, где я встретился с вами. Мои мысленные эксперименты и поиски оптимального решения давно уже превратились для меня в привычное занятие. Я отдавал им каждую свободную минуту. И вот с неделю назад я открыл химический раздражитель, способный искусственно создавать устойчивый поток ферментов — антигравов. Я назвал новый препарат агравином. С помощью агравина мы вырвемся с вами на свободу. Для этого не нужно даже ждать полного вашего выздоровления!

— И вы что же, уже рассказали про агравин фашистам?

— Да, Иван, рассказал. Они теперь всё поставили на меня. Сам профессор Гляйвиц заискивает передо мной и готов быть у меня на побегушках, лишь бы поскорее получить агравин. Мне предоставили лабораторию, помощников. Конечно, я не спешу. Я буду оттягивать время, пока вы не подниметесь с постели. Но для нас я приготовлю агравин и где-нибудь его припрячу… Ну чего вы хмуритесь? Вы недовольны? Не одобряете моих действий?

— Не в этом дело, доктор. Mожет быть, вы и правильно поступаете. Нам ведь не на кого надеяться… Но этот ваш агравин…

— Ну что мой агравин?

— Мне кажется, это совсем не то, что нужно.

— Почему?

— Я думаю, что искусственно вызванная невесомость это не то. Маневренности не будет. Нy, поднимемся в воздух, а что же дальше? Болтаться на одном месте или лететь, куда ветер понесёт?

— Погодите, Иван. Все это правильно, но сейчас не это самое главное. Будущее покажет, как и для чего можно будет употреблять агравин. А для нас сейчас важно одно — агравин поможет нам вырваться из плена.

— А как приземлимся?

— Очень просто. Дозировку агравина можно точно рассчитать на определенное время. Скажем, на час, на два, на сутки.

— А потом? Он перестанет действовать, и мы камнем полетим к земле?

— Нет, друг мой. Агравин прекращает своё действие постепенно, и по мере затухания потока антигравов мы будем исподволь снижаться и приземлимся совершенно мягко.

— Тогда другое дело. Но я-то надеюсь улететь отсюда без агравина, собственным ходом.

— Я уверен, Иван, что это будет так!.. Ну, мне пора. Отдыхайте, набирайтесь сил. А главное, не дразните немцев, особенно этого гимлеровского феноменолога…

 

6

После разговора с доктором Коринтой настроение Кожина значительно улучшилось. В нем появилась уверенность, что им удастся вырваться на свободу. Поэтому при очередном визите магистра Лариша-Больца он последовал совету Коринты и не стал уклоняться от разговора. Oн встретил феноменолога мрачной улыбкой и первым приступил к беседе, не ожидая вопросов.

— Мне надоело играть с вами в молчанку, господин магистр. Я, пожалуй, даже рад поболтать с вами, — сказал Кожин, как только Лариш-Больц уселся на стул возле его кровати.

Магистр был приятно удивлён такой переменой в поведении феномена. Он приписал её неотразимому влиянию своего могучего интеллекта. Откинувшись на спинку стула, он устремил на Кожина глаза хищника и сказал:

— Очень рад, что вы перестали меня бояться, господин Кожин. Это хорошо. Я ваш друг и желаю вам добра. Скоро нам предстоит делать много отличных опытов. Как вы сегодня спали?

— Спасибо, господни магистр. Выспался великолепно!

— Какой смотрели сон?

— Да никакой, господин магистр. Я теперь сплю совершенно без снов. Наглотаюсь пилюль и как в бездну проваливаюсь.

— Я так и думал. Вы не должны видеть сны. Я говорил профессору Гляйвицу, что кровать-весы это большая чепуха, глупая выдумка доктора Коринты. Но профессор Гляйвиц хочет выполнять все капризы этого нахальною чеха. Завтра вас, господин Кожин, переведут в другую палату, положат на кровать-весы и все ночи будут смотреть, как вы спите. Смешно, правда?

— Не знаю, господин магистр. Доктор Коринта понимает свое дело.

— Но мы с вами тоже понимаем свое дело. Расскажите, как вы летали по воздуху. Мне это очень интересно.

Убедившись, что Кожин полностью отбросил свою прежнюю скрытность, магистр феноменологии решил не терять времени на всякие обходные манёвры. Он был уверен, что никакого агравина у Коринты не было и не будет, что все это одни хитрости, которыми к-овский врач старается отвести внимание немецких учёных. Он, Лариш-Больц, знает, где надо искать истину, и найдёт её.

Желание магистра узнать правду о свободном полете не застигло Кожина врасплох.

— Честно говоря, господин магистр, я и сам не знаю, как это получалось. Раньше со мной никогда ничего подобного не было. Это всё работа доктора Коринты, — совершенно серьезно сказал он.

— Вы не хотите быть откровенным. Это мне не нравится. Я внимательно прочёл все материалы, привезённые штурмбаннфюрером Корингом из Б. Я знаю, что вы парашютист-десантник; я знаю, где был выброшен ваш десант и где нашли вас; я знаю про загадочный бесшумный снаряд, о котором барон фон Норденшельд прямо сказал, что это либо новый летательный аппарат, либо сам летающий человек. Одним словом, я слишком хорошо посвящен во всю вашу историю, чтобы пропустить даже самую маленькую ложь. Коринта тут ни при чём. Коринта только лечил вас. А теперь придумывает всякую чепуху, потому что боится за свою жизнь. Это он внушил вам все эти бредни про агравин?

Кожин с удивлением смотрел на феноменолога. «Ишь ты, бестия, как здорово всё подвёл! Не знай я Коринту, можно было бы и поверить!» — подумал он, соображая, что ответить Ларишу- Больцу. А магистр, заметив его замешательство, разошёлся еще больше:

— Но вы не должны попадаться на такой подлый трюк, господин Кожин. Вы должны ясно продемонстрировать, что главным лицом являетесь вы, а не Коринта. Доверьтесь мне, я желаю вам только большого добра и счастья… Итак, как же вы совершали полеты, господин Кожин?

— Не знаю, господин магистр. Я не могу летать сам по себе.

— Но ведь это смерть!

— Что же делать… Мне смерть не в диковинку. Я знаю, что это такое…

 

7

— Доктор Коринта, к начальнику! Быстро!

Смесь в колбе пузырилась, клокотала и быстро белела, превращаясь из розоватой в молочную… Черт! Не дают до конца довести реакцию!

— Передайте вашему начальнику, что я очень занят.

— Яволь, герр доктор! — рявкнул эсэсовец, стукнув каблуками.

— Можете идти!

— Никак нет, герр доктор! Мне приказано доставить вас в кабинет штурмбаннфюрера Коринга! У вас свидание с родственниками!

— С какими родственниками?

— Не могу знать, герр доктор!

Коринта выплеснул содержимое колбы в раковину водопровода, смыл всё водой.

— Пойдёмте! — кивнул он эсэсовцу и вышел из лаборатории. Идя по коридорам, доктор размышлял, кто мог узнал о его пребывании в лаборатории «НV». Так ничего и не придумав, он вошёл к Корингу. Вошёл и остановился как вкопанный.

На диване сидели Марта, её муж Курт Штильберг, а между ними — Индра.

— Индрушка! Доченька!

Девочка соскользнула с дивана, молча подбежала к отцу и, обняв его за шею крепко поцеловала в губы. Коринта почувствовал, как изо рта девочки в его рот проскользнул какой-то шарик. Сначала он удивился и хотел машинально выплюнуть на ладонь попавший ему в poт предмет, но вовремя спохватился. «Боже мой, какой я осёл!» — мысленно выругал он себя и, вынув платок, сделал вид, что вытирает глаза. При этом незаметно вытолкнул шарик изо рта в платок.

Коринг, наблюдавший эту сцену из-за своего рабочего стола, снисходительно улыбался. Марта смотрела на дочку и бывшего своего мужа с напряжённой серьёзностью. Только убедившись, что Коринта благополучно спрятал платок в карман и стал вполне отчётливо говорить с Индрой, она облегчённо вздохнула и тоже улыбнулась.

— Ну как тебе живётся, маленькая? — спросил доктор Коринта и, усевшись на стул, предупредительно поданный Куртом Штильбергом, принялся со всех сторон осматривать Индру.

— Хорошо, папочка! Нам всем хорошо живётся. Только по тебе я страшно соскучилась! Можно я буду чаще к тебе приходить? Ты ведь теперь тоже живёшь в Праге, к тебе не нужно ездить на поезде!

Коринте никто не мешал говорить с дочерью, никто не заявлял, что время его истекло, но он сам решил, что на первый раз достаточно. Простившись с Индрой, он сухо поклонился супругам Штильберг, поблагодарил Коринга и вышел из кабинета.

— До свидания, папочка! Я скоро опять приду! — крикнула ему вдогонку девочка.

— Приходи! Я буду ждать! — громко ответил Коринта и с такой поспешностью пошёл прочь по коридору, что эсэсовские стражи едва поспевали за ним.

Вернувшись в лабораторию, он побыл в ней для виду с полчаса, а затем удалился в свою комнату. Ему не терпелось посмотреть, что за шарик передала Индра.

Шарик оказался орехом. Присмотревшись к нему, Коринта заметил, что его половинки склеены. Осторожно расколов орех, он обнаружил маленький комочек папиросной бумаги. На бумажке было что-то написано мелким, убористым почерком. Коринта надел очки и прочёл следующее:

«Дорогой доктор! Друзья знают о вас и сделают всё для вашего освобождения. С вами ли Иван Кожин? Если с вами, то каково его состояние? Сообщите всё, что вам известно. Нам нужен хотя бы приблизительный план вашего объекта и точки эсэсовских постов. Ответ передайте тем же способом при очередном свидании с дочерью. Привет вам и Кожину от Горалека и Влаха. От меня Кожину особый привет! Не падайте духом. Ваша Ивета». Коринта несколько раз прочёл записку, пока не выучил её наизусть. Потом тщательно разжевал её, проглотил и запил водой. Хотелось сразу бежать к Кожину и поделиться с ним радостью, но он заставил себя прилечь на койку и успокоиться.

 

8

В этот день Кожин справлял печальное новоселье: утром его перенесли в новую палату. Комната была не меньше первой, но на окне была прочная решётка, а вместо кровати стояло какое- то диковинное спальное сооружение, сверкающее никелем и белой эмалью. Это и была кровать-весы, изготовленная по заказу профессора Гляйвица. Механизм весов был выверен с точностью до миллиграмма и реагировал даже на дыхание лежащего на удобной платформе человека: чуткая стрелка показателя неустанно металась из стороны в сторону. Увидев этот великолепный спальный прибор, Кожин невольно вспомнил самодельную кровать из десятичных весов и досок, на которой он спал под крышей лесной сторожки, и ему стало грустно. Как давно это было!

Когда в его палату пришёл для очередной беседы магистр Лариш-Больц, он набросился на него с упрёками:

— Вы же сами говорили, что весы — это идиотство! Зачем же вы позволяете надо мной издеваться, господин магистр?!

— Вы сами виноваты. Перестаньте упрямиться, и я сумею избавить вас от всех выдумок доктора Коринты. Да и от самого Коринты в придачу! Кровать-весы не входит в мою компетенцию. Этим занимается группа доктора-инженера Шумахера.

Но если вы откроете мне правду и мы проделаем с вами хотя бы один удачный опыт, я настою на том, чтобы вам предоставили нормальные условия. Сегодня я хочу продолжить наш вчерашний разговор.

— Я не желаю с вами говорить! — резко сказал Кожин. — Вы превратили меня в подопытное животное! Взвешиваете, как барана! На окнах решётка! Вы бы ещё приковали меня на цепь и лезли после этого с вашими разговорами о благородстве!

— Повторяю, этим ведает Шумахер…

— Ну так и говорите с Шумахером, а меня оставьте в покое!..

Но Лариш-Больц не оставил Кожина в покое. Он до конца провёл свой, как он выражался, психологический сеанс, а в донесении профессору Гляйвицу отметил:

«Новая камера с решёткой и кровать-весы вызвали в подопытном феномене крайнее раздражение и психические завихрения. Этим все мои предыдущие сеансы сведены на нет, и мне придётся заново завоёвывать доверие феномена».

Вскоре после ухода магистра в комнату Кожина вошёл Коринта. Он нашёл своего друга в очень подавленном состоянии.

Что мне теперь делать, доктор? Разве я могу за себя поручиться, что не увижу сон? А ведь тогда… — Успокойтесь, Иван. Не воспринимайте всё это так трагично.

— Вы ошибаетесь! Я уже дважды летал во сне. -Погодите, не впадайте в отчаяние. Я уверен, что мы что-нибудь придумаем. А пока, знаете, что я вам принёс?

— Неужели агравин? — насторожился Кожин.

— Нет, не агравин. Если бы вы уже стояли на ногах, я бы заставил вас плясать!

— Плясать?

— Вот именно. Вам письмо от Иветы…

— Да где же оно?

Кожин даже сел на кровати, хотя ему пока что не позволяли этого делать.

— Спокойно, Иван. Письма у меня нет. Письмо я съел. Но я могу повторить весь текст слово в слово. Прочитав наизусть письмо, Коринта тут же рассказал и о том, как оно к нему попало.

— Ивета в Праге!. Ивета обо мне знает! Это просто чудо какое-то! — бормотал Кожин, и его бледное худое лицо покрылось лёгкой краской.

— Да, наши друзья последовали за нами в Прагу и теперь готовят нам освобождение. Это хорошо Горалек, Влах, Ивета… А где же Локтев? И вообще все остальные? Странно… И про фронт ни слова!.. Но как же они думают нас освобождать?

— Ничего не знаю, Иван. Это первая весточка. Но раз они хотят знать внутреннее расположение лаборатории и все точки, где стоят постовые, можно предположить, что они хотят атаковать виллу и освободить нас силой.

— Это очень похоже на Горалека. А ведь здесь целый взвод эсэсовцев! Если начнётся заварушка, Коринг вызовет подмогу. Вы представляете себе, доктор, что тогда получится? Этого допустить нельзя.

— Видите, об этом я и не подумал. Сразу видно, что вы военный человек. Но что же делать?

— Приготовьте ответ, доктор. Ни каких планов, ни каких сведений о постах им не давайте. Напишите, что я скоро поправлюсь и что мы вырвемся отсюда собственными силами. Про агравин им тоже напишите. A их спросите про фронт, про Локтева и… и Ветушке от меня особый привет передайте! — Хорошо, Иван. В военных делах вы командир, ну а в делах науки, извините, буду командовать я. Поэтому слушайте. Ежедневно перед сном четверть часа занимайтесь самовнушением. Отключите мозг от всего и повторяйте мысленно одну только фразу: «Я не умею летать!» Четверть часа. После этого сразу засыпайте Средство это не стопроцентное, но в какой-то мере может вас отвлечь от полётов во сне.

 

9

Второе свидание с доктором Коринтой долго не удавалось осуществить. Курт Штильберг отбыл в Мюнхен и там задержался. Марта без мужа не решалась обращаться к Корингу. Горалек начал нервничать. Установившаяся было связь с узниками лаборатории «НV» оборвалась, не дав подтверждения тому, что Кожин находится в заключении, вместе с Коринтой. Из пражского подпольного центра пришел только один приказ: «Ждать и собирать сведения». Так обстояли дела к середине апреля 1945 года.

Однажды вечером, получив от Марты Штильберг очередное сообщение о том, что муж ещё не вернулся и что о втором свидании с Коринтой не может пока быть речи, Горалек мрачно размышлял о создавшемся положении.

Скрипнула калитка, раздались торопливые шаги. Это прибежал шофер Мирослав, дежуривший в переулке. Мирослав с тревогой в голосе сказал:

— По переулку идёт машина совсем без огней. Как бы не фашисты это…

— Проверить оружие и занять места! — крикнул Горалек.

Трое мужчин, и девушка быстро, без суеты собрали всё нужное и скрылись в задней части двора.

Неизвестная машина подошла к воротам виллы и трижды просигналила: одним коротким и двумя длинными гудками.

— Похоже, что свои. — сказал Горалек и приказал Мирославу: — Открой ворота и отойди на место!

Шофёр, не выпуская из рук пистолета, быстро выполнил приказ командира. Машина вошла во двор. Из неё вышли люди. Кто-то из них закрыл ворота, кто-то подошел к двери и принялся звонить. Через открытое окно трель звонка отчётливо слышалась во дворе.

— Вам кого? — раздался голос Влаха.

— Мы на примерку. — ответил чей-то очень знакомый голос.

Горалеку вдруг стало жарко.

— На какую примерку? — продолжал спрашивать Влах.

На первую, на первую!

Партизаны вышли из укрытий. Горалек подбежал к человеку у двери и схватил его за плечи.

— Локтев, неужели ты!

— Я, дружище! Здравствуйте!

Боевые друзья крепко обнялись и поцеловались.

 

10

Kypт Штильберг вернулся в Прагу. Марта искренне обрадовалась его приезду: наконец-то можно будет осуществить второе cвидание с Коринтой! Но муж омрачил её радость.

— Марта, нам нужно уезжать! — заявил он.

— Куда уезжать? — не поняла Марта.

Она и служанка накрывали на стол.

Курт показал глазами на служанку. Марта поняла и услала ее на кухню.

— Куда уезжать? Почему? — спросила она с тревогой.

— Уезжать из Праги, — приглушив голос, ответил Курт. — у меня есть достоверные сведения, что скоро придут русские, нужно уезжать на запад, что бы попасть к американцам.

У Марты перехватило горло и пересохло во рту.

— Когда же ты думаешь?.. — насилу проговорила она.

— Как можно скорее. Война проиграна, надеяться больше не на что. Третий рейх уже невозможно спасти. Каждый теперь должен спасать себя.

— Но, Курт… Это ужасно: Индра… Ты же обещал ей, что она будет часто видеться с отцом!

— Теперь не до этого. Впрочем, еще одно свидание с Коринтой я устрою. Пусть девочка попрощается с отцом. Услышав о свидании Марта мгновенно оживилась. От поездки она как-нибудь отделается. Сбежит в крайнем случае вместе с Индрой. Подпольщики не оставят её, помогут скрыться. Накормив мужа, Марта сослалась на то, что ей необходимо поторопить портниху с платьями, и ушла из дому. Она поехала прямо в кафе «Редута».

С приездом Локтева Ивета трижды в день навещала «Редуту», чтобы Марта в любое время могла с ней встретиться.

Марта пришла в кафе и ещё издали помахала Ивете перчаткой, а потом подсела к её столику и сказала:

— Приехал, свидание состоится. Прямо камень с сердца! Я уж думала, он совсем не вернётся!

— Хорошо, пани Марта. Значит, завтра утром я принесу вам всё, что нужно. Но теперь вашей Индре придётся не только передать орешек, но и принять другой от Коринты. Справится девочка с этим делом? Не провалит?

— Справится, Ивета, справится. Я всё с ней заранее отрепетирую. Она смышлёная… Но у меня теперь другая забота! Курт узнал, что в Прагу должна прийти Красная Армия, и хочет уезжать к американцам. И меня, конечно, с Индрой собирается увезти. Он и свидание-то с Коринтой устраивает, чтобы Индра могла попрощаться с отцом. Я с ним, конечно, не поеду, по куда мне скрыться на время, просто ума не приложу!

— У меня в деревне Кнежевесь. — успокоила её Ивета, — живут у родственницы мама и братишка Владик. Когда я уходила к партизанам, им пришлось уехать из К-ова, чтобы их не забрало гестапо. Я часто их навещаю. Могу и вас устроить там. А Индра подружится с Владиком, будут вместе в школу ходить.

— Я так вам благодарна, Ивета!

— А теперь я пойду. Надо приготовить орешек!..

 

11

Второе свидание маленькой Индры с отцом прошло благополучно. На глазах у штурмбаннфюрера Коринга произошёл обмен письмами, но гестаповец ничего не заметил. Поцелуи отца и дочки не вызвали в нём ни малейших подозрений.

Когда супруги Штильберг вышли из лаборатории «HV» и сели в свою машину, Курт сказал жене:

— Я поеду сейчас в банк, а вас шофёр отвезёт домой!

Штильберг вышел из машины в центре города, а Марта с Индрой поехали дальше. Проехав несколько кварталов, Марта велела шофёру остановиться перед магазином игрушек.

— Мы хотим кое-что купить, Вилли. Не ждите нас, до дому мы доберёмся на такси, — сказала она тщедушному мальчишке водителю.

Марта купила в магазине куклу для Индры.

— Считай, что это тебе от паны за то, что ты всё так хорошо сделала.

— С орешками?

— Да, с орешками. А теперь мы зайдём поесть и поговорить с одной тётей. Это тоже тайна, о которой никому нельзя говорить.

— Как про орешки?

— Да, как про орешки.

Марта спешила в «Редуту».

Посетителей в это время дня было мало, в тихом полупустом кафе трудно было говорить, не привлекая внимания посторонних. Ивета была приятно удивлена, увидев, что пани Марта пришла на сей раз с глазастой светловолосой девочкой.

— Как дела, пани Марта?

— Всё в порядке.

Марта вынула носовой платок и передала его Ивете.

— Хорошо, — сказала Ивета, — но как же быть? Мне приказано приехать сегодня вместе с вами. А вы с дочкой. Что же делать?

— Очень просто. Поедем все вместе.

Так и сделали. Выпили наскоро горячей коричневой бурды и вышли на улицу. За ближайшим углом их ждала старенькая «Татра». Ивета задёрнула в старомодной кабине цветастые занавески на окнах, и машина тронулась. Через час Марта уже была в знакомой комнате с мебелью красного дерева. Здесь её ждали Горалек и ещё один мужчина. Ивета положила на стол орех и вышла, чтобы заняться Индрой.

Горалек расколол орех, вынул из него комочек тонкой бумаги. Доктор Коринта писал: «Дорогие друзья! Каждый день готовлю для вас новое послание, но передать не могу — никто не приходит. Всё ли у вас в порядке? Иван Кожин поправляется, уже начал ходить, но радости в этом для него мало. Фашисты принялись проделывать над ним различные опыты, которые может вынести не всякий здоровый человек. Кожин держится молодцом. Не нужно принимать никаких мер для нашего освобождения, не нужно зря рисковать жизнью. Виллу охраняют тридцать шесть эсэсовских головорезов. Подступы к вилле заминированы, где-то в подвалах укрыто десять ящиков взрывчатки. В случае атаки фашисты уйдут через подземный ход, направление которого мне, неизвестно, а виллу взорвут. Не исключено, что нас с Кожиным они предварительно расстреляют. Мы вырвемся сами. У нас уже есть для этого средство. Если удастся ещё раз передать нам письмо, просим сообщить, как обстоят дела на фронте. Шлём вам всем горячие приветы и особый привет от Ивана Ивете. До скорой встречи, дорогие друзья! Доктор Вацлав Коринта».

— Смелый человек этот Коринта, — сказал майор Локтей ознакомившись с письмом. — Но что это всё-таки за работа, о которой он пишет и на которую возлагает надежды?

— Неизвестно. — ответил Горалек. — Фашисты тоже возлагают большие надежды на его работу.

— Всё это правильно, майор, но сейчас мы вряд ли что-нибудь выясним. О своей работе нам расскажет сам Коринта, если, конечно, захочет и если мы вообще с ним встретимся. А сейчас нужно решать вопрос о наших дальнейших действиях.

— Да тут, по-моему, дело ясное. Атаковать лабораторию мы не имеем права. Остаётся одно: брать главарей этой банды.

— Я знал, что ты предложишь это, — сказал Горалек. — Для этого я и пригласил нашу сотрудницу, бывшую жену доктора Коринты. Пани Марта, прошу вас! Марта поспешно подошла к столу. Мужчины встали. — Знакомьтесь, — продолжал Горалек, — это товарищ из Москвы, а это член нашей группы, Марта Штильберг, единственный человек, который может обеспечить операцию по захвату начальников лаборатории «HV». Садитесь, пани Марта. Вам придётся выполнить ещё одно задание. Думаю, что на сей раз последнее…

 

12

Доктор Коринта писал в своём письме правду: выздоровление не принесло Кожину никакой радости. Как только он начал ходить, Лариш-Больц забросил свои психологические сеансы и приступил к более радикальным мерам воздействия на «упрямого феномена».

Недаром Кожин с первой же встречи окрестил магистра феноменологии «фашистским инквизитором». Каждое утро, сразу после завтрака, Кожина поднимали с кровати-весов и вели в «операционный зал экспериментальной феноменологии» — так Лариш-Больц называл специальную камеру, оборудованную в гимнастическом зале виллы.

Кожин ещё плохо ходил: ноги его подкашивались после первых же десяти шагов, лоб покрывался холодным потом, в висках стучало. Но ему не давали упасть. Рыжие детины в чёрной форме подхватывали его и тащили дальше чуть ли не волоком. В «операционном зале» Кожина клали на холодный клеёнчатый диван и давали передохнуть.

— Феномен должен быть в хорошей кондиции, чтобы показать свой талант! — цинично заявлял Лариш-Больц и, пока Кожин приходил в себя, хлопотливо готовил к работе новое приспособление для пыток.

Что правда, то правда — в своих экспериментах магистр феноменологии никогда не повторялся. На каждый день он готовил для своего подопечного новый сюрприз. По конструкции иных замысловатых сооружений Кожину не сразу удавалось догадаться, какие очередные пытки его ожидают — будет ли господин магистр подвешивать его за руки к самому потолку (пусть обезвесится, если ему больно) или опускать его сверху на раскалённый лист железа (пусть взлетит, если не хочет поджарить себе ступни). Кожин скрежетал зубами от боли. Вся его воля собиралась в комок: «Не лететь! Ни в коем случае не лететь!» Иногда он не выдерживал пыток и, застонав, терял сознание. Тогда Лариш- Больц передавал его своим ассистентам и уходил придумывать новые эксперименты.

Часа на два-три Кожина оставляли в покое. Но во второй половине дня опыты возобновлялись.

— Я заставлю вас взлететь, господин Кожин! Моя воля сильнее вашей! Вы только напрасно продлеваете свои мучения! — со зловещим спокойствием говорил ему Лариш-Больц.

— Я не умею летать, господин магистр. — тихо отвечал Кожин.

— Посмотрим!.. Эй, привязать господина Кожина вверх ногами! Сейчас мы заставим его немножко понырять в горячую воду!

И снова пытки, и снова мозг напряженно бьется над одной только мыслью: «Не лететь!»

Так проходили дни. Но и наступление ночи не приносило Кожину желанного отдыха. Каждый вечер перед сном Кожин по полчаса, а то и по часу занимался самовнушением. «Я не умею летать! Я не умею летать! Не умею, не умею, не умею!» — твердил он мысленно, но, несмотря на это, каждый вечер засыпал в страхе, что ему привидится сон и он выдаст себя резкой потерей веса или даже непроизвольным парением над кроватью.

Сон его стал тревожным. Он часто просыпался среди ночи, с опаской смотрел на дежурного лаборанта, сидевшего перед стрелкой весов с блокнотом в руках, и снова внушал себе мысль о том, что не умеет летать. В результате ночь не приносила отдыха. С Коринтой Кожин виделся теперь редко. И не только потому, что его самого почти не оставляли одного, но и потому, что к-овского врача тоже теперь почти не выпускали из лаборатории.

В изготовлении агравина возникли какие-то неожиданные трудности. Реагенты словно сговорившись, давали совсем не те результаты, которые от них требовались по теоретическим расчётам.

Коринта нервничал, совершал ошибки. Он знал о ужасном положении Кожина, знал, что тот не сможет долго противостоять жестоким пыткам.

 

13

Агравин был составлен четырнадцатого апреля. Просматривая протоколы опытов, доктор Коринта нашёл, наконец, ошибку, из-за которой вся работа зашла в тупик. Замена очень сходных по действию реагентов произошла по вине невнимательного лаборанта. Никому ничего не сказав, Коринта повторил опыт и полученную каплю препарата впрыснул в кровь белой мыши.

Зверёк после укола замер и, казалось, оцепенел. Коринта держал его на ладони. Был обеденный перерыв и в лаборатории никого не было. Минуты две мышь лежала неподвижно, потом пошевелила лапками, открыла глаза-бусинки и вдруг сделав резкое движение поднялась в воздух. Коринта едва успел её схватить. Сунув мышь обратно в клетку, Коринта бросился к лабораторному столу и принялся лихорадочно смешивать нужные химикаты. Сердце его болезненно сжималось, по лицу катился пот. Скорей, скорей, пока никого нет!

Прошло полчаса, и вот учёный изготовил уже не каплю, а целый флакон чудесного препарата. Cyнув флакон в карман, он вышел из лаборатории и чуть не бегом бросился в камеру Кожина. Эсэсовские стражи, не спеша последовали за ним.

Но Кожина на месте не оказалось. Постояв перед запертой дверью, доктор пошел в «операционным зал экспериментальной феноменологии». Он знал, в каком помещении Лариш-Больц проделывает издевательские опыты. Но в «операционном зале» Кожина тоже не было…

Доктор Коринта, сильно обеспокоенный, бросился к директору. А над Кожиным тем временем Лариш-Больц проделывал эксперимент, который ему казался весьма и весьма перспективным. В центре виллы была узкая вентиляционная шахта, в которую выходили окна ванных комнат и туалетов. На дне этой шахты магистр велел положить большой деревянный щит, густо утыканный огромными гвоздями остриём кверху. Кожина сводили сначала на дно шахты и показали этот щит. Потом эсэсовцы поволокли его на плоскую крышу виллы, подвели к самому краю шахты и заставили заглянуть в неё. Щит с гвоздями был еле виден на глубине пятнадцати метров.

— Вам придется сейчас прыгнуть вниз, прямо на гвозди, господин Кожин, — торжественно объявил магистр феноменологии. — Мне надоело с вами возиться. Либо вы полетите, либо на вашем теле не останется ни одного живого места. Да и вообще, вряд ли вас после этого прыжка сумеют вылечить даже лучшие медики мира. Если же вы обыкновенный человек, ваша смерть для нас не будет утратой. А если вы летающий феномен, то откажетесь от своего глупого упрямства и полетите. На всякий случай мы свяжем вас и прикрепим двадцатиметровой верёвкой вот к этому кольцу. Эта верёвка вам свободно позволит наколоться на гвозди, но не даст от нас улететь.

У Кожина пересохло во рту и стеснило в груди дыхание.

Лариш- Больц приказал эсэсовцам:

— Приготовить заключённого к сбросу!

— Яволь, герр магистр'

Здоровенные солдаты в одну минуту связали Кожина и прикрепили к его поясу длинную верёвку. Затем они подтащили его к самому краю шахты и поставили на ноги.

Кожин осмотрелся по сторонам. По небу бежали вперегонки кудреватые белые облака. Далеко внизу, под холмом, широкой лентой вилась река с десятком мостов и расстилалось необъятное море крыш, куполов и башенных шпилей. У Кожина мучительно защемило сердце. Удивительный, прекрасный город пришлось ему увидеть в последнюю минуту жизни. Где то в этом городе есть друзья, Ивета… Эх, уж лучше бы умереть где-нибудь в темном подвале! Не так было бы обидно!..

Грудь Кожина бурно вздымалась, глаза горели лихорадочным блеском.

К нему снова подошёл Лариш-Больц.

— Вам трудно, господин Кожин? — спросил он с притворным сочувствием. Мы можем завязать вам глаза. Хотите?

— Завязывайте! — сразу согласился Кожин. Он боялся, что с открытыми глазами не вынесет испытания и полетит.

Глаза завязывали медленно, тщательно. Лариш- Больц сам проверил прочность повязки.

Кожин сжал зубы, на лбу у него выступил пот. В мозгу, как пойманная птица, билась одна только мысль: «Не лететь! Не лететь!»

Раздался торжественный голос магистра:

— Господин Кожин! Я последний раз вас спрашиваю: вы владеете секретом свободного полета по воздуху?

— Убирайся к чёрту палач! Кончай свое дело! Я всё равно не полечу!

— Кожин дёрнулся, намереваясь ускорить затянувшуюся казнь, но эсэсовцы крепко его держали.

— Не спешите, господин Кожин! Ещё успеете умереть! — продолжал магистр. Итак, ещё раз, не полетите?

Кожин промолчал.

Потянулись секунды томительной тишины. Кожин не видел, что происходит вокруг, но понял, что его час настал. «Прощай, Ивета! Прощайте, друтья! Прощай, мама! — мысленно восклицал он и тут же снова: — Не лететь! Не лететь!»

— Приготовиться! — крикнул Лариш-Больц.

Эсэсовцы подхватили Кожина на руки.

— Смерть фашистам! Да здравствует коммунизм! — из последних сил закричал Кожин.

— Бросай! — диким голосом заорал магистр, и эсэсовцы бросили Кожина в шахту.

Но он не полетел на самое дно и не разбился о щит с гвоздями. Пролетев метров десять, он наткнулся на пружинистую сетку, которая была натянута в шахте уже после того, как ему завязали глаза. Сетка несколько раз его подбросила и успокоилась. Кожин не чувствовал этого. Он потерял сознание.

Когда бесчувственное тело сержанта вытаскивали за верёвку обратно, на крышу пришли профессор Гляйвиц, доктор-инженер Шумахер, доктор Коринта и двое эсэсовцев. Директор лаборатории был мрачен и зол. Увидев неподвижное, всё опутанное веревками тело Кожина, он обратился к магистру феноменологии:

— Мне кажется, вы слишком увлеклись, герр магистр! Он жив?

— Жив, герр директор. Это вообще необыкновенно живучий экземпляр! Будьте спокойны, он и не такое может вынести.

— И, однако, это не дает вам права обращаться столь неосторожно с самым ценным объектом нашей лаборатории. С сегодняшнего дня я приказываю вам прекратить на время опыты над феноменом… Им займется группа доктора-инженера Шумахера. Приведите Кожина в порядок и верните в палату!

Солдаты развязали Кожина, положили на носилки и понесли прочь. Профессор Гляйвиц величественно пошёл вслед за ними. Лариш-Больц немного задержался. Он прожигал спину директора своими рысьими глазками и беззвучно шевелил тонкими губами, произнося проклятия.

К нему подошёл доктор Коринта.

— Извините, герр магистр, я понимаю ваше возмущение и сочувствую вам, — сказал он тихо.

— Что вам надо, подлая чешская крыса? — злобно прошипел Лариш-Больц.

— Я хочу оказать вам услугу. — спокойно проговорил Коринта.

Магистр насторожился:

— Какую услугу?

— Устройте нашу встречу сегодня вечером здесь, на крыше. Даю вам слово, что не пожалеете. Я хочу передать вам секрет свободного полёта. Но у меня есть условия.

— Какие?

— Расскажу при встрече. Вы согласны?

— Хорошо, доктор Коринта, я встречусь с вами здесь, на крыше! Но горе вам, если вы меня обманете!

— Не обману, герр магистр, будьте уверены!

 

14

Весь вечер доктор Коринта провёл у постели Кожина. Состояние Ночного Орла оставалось прежним: он машинально принимал пищу, равнодушно отнёсся к тому, что с кровати-весов его переложили на обыкновенную койку (по настоянию доктора Коринты) и, что было самым страшным, наотрез отказывался говорить. Когда стемнело, к-овский врач оставил Кожина в палате одного и пошёл на свидание с магистром Лариш-Больцем.

Феноменолог ждал Коринту в вестибюле второго этажа. Сопровождаемый в отдалении эсэсовскими стражами Коринта подошёл к сидевшему в кресле магистру и сказал:

— Я к вашим услугам, герр магистр.

— Пойдёмте, герр доктор! Я сгораю от нетерпения!..

И вот они на крыше.

Погода за день испортилась, моросил мелкий дождик. Кругом была непроглядная темень. Огромный город, раскинувшийся по обоим берегам реки где-то внизу, под холмом, не выдавал себя ни единым огоньком. Оттуда доносился лишь едва различимый смутный гул.

Магистр феноменологии сразу приступил к делу:

— Думаю, нам не стоит здесь напрасно мокнуть, доктор. Выкладывайте ваши условия, на которых вы решили передать мне секрет свободного полёта!

— Мои условия предельно просты, герр магистр. Я передам вам агравин, который мне удалось изготовить, передам документацию, а вы немедленно, не возвращаясь к себе в комнату, покинете лабораторию «HV»…

— Вы с ума сошли!

— Нисколько, герр магистр. У меня нет иного выхода. Профессор Гляйвиц твёрдо решил завладеть агравином, а меня уничтожить. Я бы сам попытался бежать, но агравином может пользоваться далеко не каждый. Надеюсь, вы слышали об этом?

— Слышал. Профессор Гляйвиц говорил нам. Для этого Кожину и соорудили кровать-весы, чтобы приготовить его к испытанию агравином. Он ведь, кажется, единственный подходящий объект…

- Нет, герр магистр, не единственный. Некоторые наблюдения убедили меня, что вы обладаете такими же, если не лучшими данными. Это и заставило меня сделать вам предложение. Агравин даст вам возможность покинуть по воздуху протекторат, пересечь линию Западного фронта и достичь одного из штабов американской армии. Там вы расскажете обо мне и о той опасности, которая мне угрожает со стороны профессора Гляйвица. Я уверен, что американцы сумеют выручить меня. За эту службу я приму вас в свои компаньоны по эксплуатации агравина после войны. Вот и все мои условия.

Несколько минут магистр не отвечал ни слова. Лица его Коринта не видел. Ему почудилось было, что Лариш-Больц смеётся, и он незаметно вынул большой шприц, наполненный лошадиной дозой агравина.

Доктор Коринта твёрдо решил наказать магистра феноменологии за все пытки и издевательства, которым он подвергал Кожина, но наказать так, чтобы самому остаться вне подозрений. Для этого он и придумал эту встречу на крыше, для этого я предложил магистру секрет свободного полёта. Но если магистр не попадётся на эту хитрость, шитую, в общем-то, белыми нитками, Коринта насильно сделает ему укол, а там будь что будет…

Но Лариш-Больц поверил Коринте. Поверил по той простой причине, что, во-первых, слишком хорошо знал профессора Гляйвица, а во-вторых, потому что предложение Коринты добраться до американцев оказалось созвучным его собственным тайным помыслам. Конечно он вполне допускал, что Коринта может его обмануть: подсунуть вместо агравина и правильной документации какую-нибудь ерунду. Но что магистр от этого потеряет? Важно, что он долетит до американцев, выкарабкается с целой шкурой из-под обломков «тысячелетней гитлеровской империи»…

— Ваше предложение мне пришлось по душе, герр доктор, — сказал он после продолжительного молчания. — Я принимаю его и ваши условия тоже. Каким образом вы введёте в моё тело агравин таблетками или уколом?-

Уколом, герр магистр.

— Тогда давайте!

У Коринты от волнения даже во рту пересохло. Он не ожидал такой лёгкой победы.

— Вы ничего важного не оставляете среди своих вещей, герр магистр? — спросил он заботливо.

— Нет. Свой капитал я давно переправил в один из швейцарских банков. Здесь у меня нет ничего, о чём бы стоило жалеть.

— В таком случае обнажите вашу левую руку.

Лариш-Больц повиновался.

— Ох, мне что-то не по себе! — простонал он минуту спустя. — Вы ответите, доктор, если со мной что-нибудь…

Он не договорил и как мешок свалился к ногам Коринты, который едва успел выдернуть опорожнённый шприц.

— Ничего-ничего, скоро ты у меня полетишь! — пробормотал Коринта и, найдя руку неподвижно растянувшегося магистра, пощупал у него пульс. Затем он выпрямился и стал ждать, то и дело вытирая с лица холодные дождевые брызги.

Прошло минут пять. Доктор начал волноваться: уж не убила ли магистра слишком большая доза агравина? Но волнения его оказались напрасными. Магистр вдруг пошевелился и жалобно проговорил:

— Где я? Что со мной происходит?.. Это вы, доктор Коринта?

— Да-да, герр магистр, это я. Как вы себя чувствуете?

— Плохо! У меня такое чувство, будто я куда-то проваливаюсь!..

— Потерпите, сейчас это пройдёт!

В этот момент магистр феноменологии, Лариш-Больц вдруг оторвался от крыши и начал медленно подниматься в воздух.

— Я уже лечу! — крикнул он испуганно. — А где же агравин? Где документы?

— Боже мой, я забыл вам их отдать! Погодите, герр магистр, не улетайте! Они здесь, со мной!

— Я не могу остановиться! Meня несёт вверх! — крикнул магистр уже с высоты двадцати метров.

Доктор Коринта долго стоял на крыше под дождём, глядя, как зачарованный, в холодную бездну, поглотившую магистра феноменологии. Он знал, что гибель Лариш- Больца неизбежна, что чудовищный поток антигравов, вызванный в его организме непомерно огромной дозой агравина, унесёт его на высоту сорока — пятидесяти километров, где разрежённость воздуха и низкая температура сделают своё дело.

 

15

Таинственное исчезновение феноменолога Лариш-Больца вызвало в лаборатории «HV» невероятный переполох. Штурмбаннфюрер Коринг и профессор Гляйвиц вдвоём допрашивали доктора Коринту. Создатель агравина не скрывал своей причастности к делу. Да он и не мог её скрыть, даже если бы захотел, ибо четверо эсэсовцев засвидетельствовали, что он поднялся на крышу виллы вместе с магистром, а вернулся через полчаса один. Но, играя в откровенность, он всё же изложил свои отношения с Лариш-Больцем в несколько ином свете:

— Лариш — Больц спросил меня, удалось ли мне составить агравин. Я не видел причин скрывать от него этот факт и ответил, что да, агравин уже создан. Тогда Лариш-Больц предложил мне сделку, которая мне показалась очень заманчивой. Вот в чём она заключалась. Я делаю магистру укол агравина в такой дозе, чтобы он смог совершить перелёт до Парижа или хотя бы до Женевы. За это магистр доложит американскому командованию о моём открытии и о месте моего пребывания, с тем чтобы американцы либо позаботились о моём освобождении, либо сурово наказали тех, кто посмеет ликвидировать меня, а тем самым и моё великое открытие. Не имея от вас, герр профессор, и от вас, герр штурмбаннфюрер, ни малейших гарантий своей безопасности, я принял предложение магистра Лариш-Больца и помог ему улететь. Вот и всё.

Коринг. Какое гнусное предательство! Негодяй! Мерзавец! Да ты понимаешь, что этим ты сам подписал себе смертный приговор!

Гляйвиц. Не спешите, герр штурмбаннфюрер! Если доктор Коринта говорит правду…

Коринг. Он окончательно обнаглел! Но я ещё познакомлю его с методами гестапо! Я его немедленно…

Гляйвиц. А я говорю, вы немедленно успокоитесь и прекратите говорить глупости, герр штурмбаннфюрер! Не забывайте, кем подписано моё назначение!

Коринг. Бросьте, профессор! Теперь не подписи действуют, а сила! У меня достаточно вооружённых людей, чтобы послать ко всем чертям и вас, и ваши полномочия!

Гляйвиц. Вы хотите стать на путь государственной измены?

Коринг. Это вы изменник, коли берёте под защиту врага Третьей империи!

Гляйвиц. Вы забываетесь, герр штурмбаннфюрер!

Коринта. Господа, я не вижу причин для ссоры…

Коринг. Молчать!

Гляйвиц. Доктор Коринта, идите к себе в комнату и ни о чём не беспокойтесь.

Коринта. Вы позволите мне удалиться, герр штурмбаннфюрер?

Коринг. Убирайся к чёрту! Я успею ещё спустить с тебя шкуру!

Доктор Коринта пожал плечами и удалился, предоставив начальникам лаборатории «HV» выяснять отношения. За себя и за Кожина он пока не тревожился. Раз Гляйвиц поверил его объяснению неожиданного исчезновения Лариш-Больца, он не посмеет причинить вред своим пленникам. И сам не посмеет, и гестаповца Коринга обуздает.

Так оно в конце концов и получилось. Какими доводами профессор Гляйвиц сумел урезонить жаждущего крови гестаповца, осталось неизвестным, но Коринту по делу магистра Лариш-Больца никто больше не беспокоил. А утром 18 апреля штурмбаннфюрер Коринг пригласил его к себе в кабинет и с прежней любезностью сообщил, что сегодня его вновь навестят супруги Штильберг с дочкой.

 

16

Состояние глубокой душевной депрессии цепко охватило Ивана Кожина. Ни избавление от пыток, ни перемещение с кровати-весов на обыкновенную больничную койку, ни даже известие о том, как ловко доктор Коринта расправился с палачом-магистром, не смогли вернуть Ночному Орлу утраченный интерес к жизни.

Но вот после свидания с Индрой доктор Коринта принёс второе письмо, написанное Иветой. Он рискнул на сей раз не уничтожать его — ему хотелось хоть чем-нибудь растормошить измученного сержанта.

— Иван! Сейчас у меня было свидание с дочкой. Она снова передала мне орешек, а я — ей. Вы в состоянии слушать?

Кожин молча кивнул, не отрывая взгляда от губ доктора. Коринта приободрился и начал приглушённо читать:

— «Дорогой доктор! У нас всё в порядке. Из Москвы прибыл майор Локтев. Скажите Ивану, что Родина о нём помнит и в беде его не оставит. На случай, если связаться больше не сумеем, будьте готовы к ночи с 4 на 5 мая. Если вам удастся освободиться самим, сообщаем адрес, где вас примут и спрячут: Кнежевесь у Праги, дом сорок три. Пароль: «В К-ове уже весело». Ответ: «Скоро и у нас будет веселье». Там отдыхайте и ждите, когда за вами придут. Пламенные приветы Вам и Кожину передают Локтев, Горалек и Влах. От меня особый привет Ивану! Держитесь! Готовьтесь! Уже скоро! Ваша Ивета».

Закончив чтение, Коринта посмотрел на Кожина.

— Дайте! глухо проговорил Кожин и протянул дрожащую худую руку. Он несколько paз перечитал скупые мелкие строчки, написанные рукой Иветы. Узнав её почерк, с жадностью всматривался в каждое слово. Письмо подействовало на него, как целебный бальзам. Вернув письмо, Кожин сказал:

— Уничтожьте его! Я твёрдо запомнил: Кнежевесь у Праги, дом сорок три…

Пока Коринта расправлялся с тоненькой бумажкой: тщательно разжёвывал её и проглатывал, Кожин у него на глазах преобразился — у него снова появилось желание жить, бороться, побеждать. Так остановившийся маятник часов начинает от внешнего толчка снова работать и двигать всю сложную систему зубчатых колесиков.

 

17

Весна разгоралась всё ярче, всё решительнее: Весна Победы, Весна Свободы, Весна Мира и Жизни! Ещё огрызалось недобитое фашистское чудовище, но весна уже готовила цветы радости. Обречённые поработители трусливо метались, думая лишь об одном: как уйти от расплаты, как спасти свою шкуру?

В субботу, 21 апреля, в кабинет профессора Гляйвица пришёл штурмбаннфюрер Коринг. Гестаповец был очень расстроен:

— Герр профессор, мне надо с вами поговорить!

— И мне с вами, герр штурмбаннфюрер. Вы пришли очень кстати!

Директор лаборатории тоже утратил свою былую спесь: плечи его опустились, под глазами появились мешки, голос предательски вздрагивал.

Коринг вынул из кармана длинный узкий конверт:

— Я получил приказ из канцелярии протектора. Нам предписывается в ближайшее время ликвидировать лабораторию, со всеми людьми и материалами перебазироваться в Пильзен. Думаю, что смысл этого приказа вам не нужно растолковывать.

— Смысл ясен. Тем более, что я тоже получил тайный приказ о переезде в Пильзен и в этом приказе открыто изложены смысл и цель переезда. В Пильзен ожидают американцев. В связи с этим невольно напрашивается мысль, что это действует наш уважаемый магистр Лариш-Больц…

— Я тоже об этом подумал.

— Вот видите! Хорошо, что вы вняли голосу разума и оставили доктора Коринту в покое. Кстати, герр щтурмбаннфюрер, вы доложили начальству, что агравин у нас уже есть?

— Нет, герр профессор. А вы?

— Я тоже пока воздержался. Агравина у нас, собственно, нет. Есть только доктор Коринта, который знает, как его изготовлять и как им пользоваться.

— Ничего. Мы заставим этого чеха развязать язык. Только бы его отсюда благополучно увезти. У меня, герр профессор, такой план. Мы с пленниками уйдём через тайный ход. Открыто выезжать опасно. Ликвидацию виллы поручим командиру нашей СС Шмидту.

Коринг подумал и согласился:

— Пожалуй, это самое правильное решение… А теперь, герр профессор, у меня ещё небольшое дельце. Мой друг Курт Штильберг приглашает нас обоих на прощальный ужин. Он тоже уезжает с семьёй на запад. Помните, мы с вами были у него однажды. У него очаровательная супруга. Кстати, я забыл вам прошлый раз сказать что она бывшая жена доктора Коринты.

— Вот как! Это интересно! Когда же ужин?

— Сегодня, герр профессор.

— Ну что ж, я не прочь в последний раз провести в Праге весёлый вечер.

 

18

У Штильбергов всё было готово к отъезду: чемоданы упакованы, служанка Ружена рассчитана, ценная мебель отправлена багажом. В гостиной был накрыт простой стол, сервированный без серебра и хрусталя, но зато с обилием вин, ликёров и богатых закусок. Приглашены на вечер были только самые близкие друзья семьи, подавала сама, хозяйка, очаровательная фрау Марта.

Вначале настроение у гостей было мрачное: полупустая квартира навевала мысли о собственной неустроенности, болтливость взбудораженного предстоящим отъездом хозяина раздражала, броская красота хозяйки вызывала тоску. Общий страх толкал на откровенность.

— Мы все завидуем тебе, Курт! — сказал другу Коринг. — Завидуем, что у тебя такая прелестная жена, завидуем, что ты вовремя уезжаешь из этой западни!

— Отсюда надо всем уезжать, Гельмут. Мне достоверно известно, что в Прагу нагрянут проклятые большевики. Хотя я и не военный, но, честно говоря, мне не хочется встречаться с русскими фанатиками. Уж лучше иметь дело с культурными американцами. А вы что, неужели так до конца и проторчите здесь, в своей лаборатории?

— Нет, Курт, мы тоже скоро снимемся. Бывший муж твоей жены слишком ценное сокровище, чтобы оставлять его большевикам.

— И куда же вы с ним собираетесь?

— Это секрет, Курт, большой секрет!

— Ну, пусть секрет! Только смотри, Гельмут, не теряй времени! За твою голову я не дам и пфеннига, если ты попадёшься в лапы к большевикам!

— Смотри за своей головой, Курт! Ты ведь немало нажился на чужом капитале!

— Ну, ладно, Гельмут, не сердись. Мы все в какой-то мере замешаны в этой большой игре. Давай выпьем за фюрера!

Коринг поднялся с бокалом вина и гаркнул:

— За фюрера, господа!

Марта ни минуты не сидела на месте: то подливала в рюмки вина, то бегала на кухню за новыми блюдами, то переходила от гостя к гостю, весело болтая. Непринуждённое веселье продолжалось до одиннадцати часов.

Ровно в одиннадцать в передней резко прозвенел звонок.

- Кто-нибудь из опоздавших, Курт? — спросил Коринг.

— Не знаю… Нет, кажется, я никого больше не приглашал.

Марта тем временем выбежала в переднюю. Гости продолжали шуметь. Вдруг дверь в гостинную распахнулась, и перед ошеломлёнными гостями появилось четверо гестаповцев в чёрных мундирах с пистолетами в руках. Впереди был коренастый, широкоплечий человек в форме оберштурмбаннфюрера.

— Руки вверх, господа! — приказал оберштурмбаннфюрер.

— Это какое-то недоразумение? — крикнул Коринг.

— Молчать! — рявкнул на него коренастый и поднял пистолет. Коринг тотчас же присмирел. Он знал, что в таких случаях не принято много разговаривать.

Прибывшие гестаповцы мигом разоружили гостей и хозяина, скрутили им за спиной руки и стали выводить из квартиры. Во дворе по двое усаживали в машины. Когда умчалась последняя машина с Корингом и Гляйвицем, на улицу вышла Марта. В одной руке она держала небольшой чемодан, другой тащила за собой заспанную и капризно хныкавшую Индру.

— Мне холодно, мамочка! Я хочу спать! Куда ты меня тащишь? — спрашивала девочка, едва поспевая за матерью.

— Тише, Индра, тише! Всё будет хорошо! Только идём поскорее! — отвечала Марта, задыхаясь от быстрой ходьбы.

Наконец она дотащила дочку до переулка и свернула за угол. Здесь стояла уже знакомая ей старенькая «Прага» с кузовом-будкой. Из машины выскочила Ивета и бросилась навстречу прибывшим.

— Ну как там, Марта? — спросила она взволнованно.

— Всё хорошо. Забрали всех без единого выстрела.

Старая «Прага» затарахтела, выпустила целый столб дыма и покатила по тёмным и пустынным улицам города в Кнежевесь.

 

19

В машине арестованным завязали глаза. Гляйвиц и Коринг, сдавленные с двух сторон, сидели между двумя здоровенными гестаповцами и молчали. Ни тот, ни другой не испытывали особого страха. Они были уверены, что начальство разберётся, поймёт ошибку и отпустит их, принеся им извинения.

Машина шла долго. Из этого Коринг заключил, что везут их не в главное управление гестапо. Но куда, куда? Гестаповец терялся в догадках.

Но вот машина остановилась и трижды просигналила. Скрипнули ворота, и машина вошла во двор. Арестованных вывели и втолкнули в тёмный чулан без единого окошка. Здесь им развязали глаза. Руки оставили связанными. Нашарив ногами скамейку, арестованные сели на неё и замерли в неудобных позах. Говорить боялись, начиная смутно догадываться, к кому попали.

Через час дверь чулана открылась и показался рыжебородый детина с автоматом на шее и с огарком горящей свечи в руке.

А ну, выходи! — крикнул он арестованным по-чешски, и те поняли, наконец, что попали в руки подпольщиков.

Понурив головы, Коринг и Гляйвиц вышли из чулана и пошли под дулом автомата по узкому проходу, а потом вверх по лестнице. Вскоре они очутились в комнате, загромождённой старинной мебелью из красного дерева. За столом сидели двое мужчин в штатском. В одном из них, смуглолицем, с живыми цыганскими глазами, Гляйвиц узнал своего недавнего конвоира — гестаповца.

Рыжебородый весело доложил сидевшим за столом:

— По вашему приказу, товарищи командиры, арестованные доставлены!

— Спасибо. Развяжите им руки и оставайтесь здесь! — приказал смуглый.

— Есть развязать руки, — прогудел Влах и, отбросив автомат за спину, освободил арестованных от пут.

— Садитесь, господа! — сказал Горалек и указал на два стула, стоявшие посреди комнаты.

Коринг и Гляйвиц сели.

И тогда заговорил второй из сидевших у стола. Заговорил по немецки, совершенно отчётливо и правильно, но с тем акцентом, по которому легко определить русского. Он сказал:

— Профессор Гляйвиц и штурмбаннфюрер Коринг, вы арестованы пражским подпольным центром по борьбе с гитлеровской оккупацией и находитесь в руках одного из отрядов этого центра. Впоследствии вы будете переданы судебным органам, которые разберутся со всей вашей преступной деятельности и воздадут вам за неё по полному счёту. А пока что вы имеете возможность смягчить свою участь откровенностью и правдивостью. Ваше прошлое нас не интересует. Им займутся другие. Нас интересует секретная лаборатория «HV», руководителями которой вы являлись до сегодняшнего вечера. Итак, вы будете отвечать на наши вопросы?

— Да, герр… полковник… — промямлил профессор Гляйвиц.

— Только майор, — поправил его Локтев и пристально посмотрел на гестаповца: — А вы, штурмбаннфюрер Коринг?

— Если вы представитель регулярной армии… — начал было Коринг, но Локтев властно оборвал его:

— Не рассуждать! Мы представители народа, и этого более чем достаточно, чтобы повесить вас без суда! Вы будете отвечать на вопросы?

— Буду, герр майор, — испуганно пробормотал гестаповец.

— Отлично! От вас, Коринг, требуется только одно — дать подробный план лаборатории «HV» с тайным ходом, минными заграждениями и местом, где заложена взрывчатка для ликвидации виллы. Кстати, где выход из тайного хода?

— В Петршинском парке, возле самой Голодной стены, в пятнадцати метрах книзу от центральной аллеи, — чётко, без запинки отрапортовал Коринг.

— Хорошо, мы сегодня же проверим. А теперь садитесь к столу и займитесь планом!

Коринг сел за стол и склонился над листом бумаги. За спиной у него стоял Горалек с пистолетом в руке. Локтев обратился к Гляйвицу:

— А вы, профессор, расскажите нам подробно о деятельности вашей лаборатории и о состоянии людей, которые находятся в ней в качестве заключённых. Я имею в виду доктора Вацлава Коринту и советского сержанта Ивана Кожина!

Гляйвиц вздохнул и начал рассказывать…

Допрос арестованных растянулся на три часа. Потом Влах снова связал им руки и отвёл в чулан, где они до самого утра просидели на скамейке, размышляя о своей участи. Утром пришла машина из подпольного центра и увезла профессора и гестаповца в расположение ближайшего от Праги партизанского отряда.

А группа Горалека — Локтева, получив ценные сведения, развернула лихорадочную деятельность, результат которой не замедлил сказаться на положении секретной лаборатории «HV».

 

20

Доктор-инженер Шумахер сидел в директорском кабинете за директорским столом, но вид у него был не директорский.

На столе, оплывая стеарином, сиротливо чадила свеча. В полумраке кабинета, кто на чём придётся, расположились научные сотрудники лаборатории, командир СС-группы шарфюрер Шмидт и трое младших эсэсовских чинов.

— Положение у нас, господа, совершенно нелепое, — нервно вытягивая тощую шею, говорил доктор-инженер Шумахер. — Прошло уже трое суток с тех пор, как нас покинуло наше руководство, а за это время нам ни разу не удалось связаться с нашими властями в городе и получить хоть какие-нибудь инструкции! Телефонные и электрические провода обрезаны, а курьеры с пакетами пропадают бесследно. У нас был в запасе тайный ход, по которому мы могли незаметно покинуть лабораторию, но мы лишились этого хода. Вчера шарфюрер Шмидт лично обследовал подземный коридор и обнаружил, что выход из него завален и заминирован. Водопровод и газ пока действуют, но с продовольствием дело обстоит очень плохо. Мы не готовились к подобной изоляции и не делали никаких запасов. И вот вам результаты: сегодня мы обедали мясом подопытных животных. Дальше такое идиотское положение продолжаться не может. В столе профессора Гляйвица я нашёл тайный приказ, в котором говорится, что заключённых доктора Коринту и Кожина вкупе со всеми материалами надлежит срочно переправить в город Пильзен. Этот приказ мы обязаны выполнить. У вас есть какие-нибудь предложения, господа?

— У меня есть предложение, — первым отозвался шарфюрер Шмидт.

— Прошу вас, герр шарфюрер!

— Какого чёрта мы ждем каких-то инструкций, а при этом боимся высунуть нос за ворота лаборатории! Город ещё наш, проход на Пильзен свободен. Нам следует погрузиться на машины и открыто выехать за ворота под охраной пулемётов и автоматов. Хотел бы я посмотреть на того, кто вздумает нас остановить!

Шумахер отчаянно замахал руками:

— Не то, не то, герр шарфюрер! В приказе сказано: «Переброска заключённых и материалов должна быть совершена абсолютно тайно, во избежание возможных стычек с бандами подпольщиков или партизан». А вы хотите открыто выехать за ворота! До Пильзена около двухсот километров, а партизаны теперь всюду. Мы и половины пути не успеем сделать, как нас всех перестреляют, несмотря на все наши пулемёты и автоматы!

— Но сидеть здесь нам в любом случае нельзя! — упрямо ответил шарфюрер. — Мы всё равно обязаны покинуть лабораторию и ликвидировать все следы нашего в ней пребывания! Передадим заключённых главному управлению гестапо, и пусть там с ними, делают, что хотят.

— Мне кажется, герр шарфюрер говорит дело, — проскрипел из тёмного угла профессор Гибнер. — Все умные люди умывают руки и незаметно исчезают из этой идиотской лаборатории. Ушёл магистр Лариш-Больц, ушли профессор Гляйвиц и штурмбанфюрер Коринг. Даже курьеры удирают куда угодно, лишь бы не возвращаться в лабораторию «НV». А начальство? Почему оно нами вообще не интересуется? Да потому, что ему наплевать на нас и на нашу лабораторию!

— Начальство может не знать, что мы всё ещё находимся здесь.

— Нужно уходить, господа! — снова заговорил шарфюрер Шмидт. — Сидеть здесь равносильно капитуляции. Всё равно придут русские и накроют нас в этой западне…

— У меня есть другое предложение! — крикнул вдруг доктор Пельц.

— Какое, говорите!

— Агравин! Да-да, господа, агравин! Мы должны заставить доктора Коринту приготовить хотя бы одну дозу агравина и отправить курьера ночью по воздуху!

В последующие ночи Коринта занимался тем, что запускал с крыши виллы эсэсовцев, начиняя их огромными дозами агравина. Здоровенные детины впадали сначала в оцепенение, а потом с пакетом за пазухой уносились в чёрное небо, где и пропадали бесследно.

 

21

Ситуация в лаборатории «HV» становилась всё более тревожной. Отправленные по воздуху курьеры пропали бесследно, как и те, которые выезжали на мотоциклах или уходили пешком. Шарфюрер Шмидт неистовствовал. Он каждый день клялся, что пристрелит заключённых, взорвёт виллу и вернётся с оставшимися людьми в свою часть, в 276-й эсэсовский полк. Среди научных сотрудников началась тихая паника. Боясь ответственности за действия взбесившегося шарфюрера, они один за другим стали тайно, покидать лабораторию. В конце концов, из всех научных сотрудников остался один доктор-инженер Шумахер, которому жалко было бросать свой директорский пост и который надеялся, что всё ещё обернётся к лучшему.

Однажды утром кто-то швырнул во двор лаборатории пачку газет. Часовые подняли ее и осторожно развернули. Это был экстренный выпуск «Фёлькишер беобахтер». Всю первую страницу занимал портрет Гитлера в чёрной рамке. Дальше шло сообщение о том, что «фюрер пал смертью храбрых на своём посту» и что «судьбу империи он передал в руки адмирала Деница». Затем следовали обычные призывы к спокойствию, стойкости.

В этот день шарфюрер Шмидт заперся у себя в комнате. Младшие чины добрались до шнапса. К вечеру в лаборатории «HV» не было ни одного трезвого эсэсовца. Они ходили по тёмным коридорам виллы, горланили песни. Даже часовые стояли на своих постах подвыпившие, готовые к самым безрассудным поступкам. Доктор-инженер Шумахер забаррикадировался в директорском кабинете и принялся жечь в камине бумаги.

Коринта и Кожин поняли, что медлить больше нельзя. Пьяные эсэсовцы не посмотрят на то, что заключённые представляют собой огромную ценность для науки и жестоко с ними расправятся.

В десять часов вечера Коринта вывел Кожина из палаты в тёмный коридор.

— Придётся лететь, Иван! — прошептал Коринта. — Пешком через двор нам не пробраться!

— Ну что ж, полетим, коли нужно! — ответил Кожин.

Добравшись до вестибюля, заключённые остановились и прислушались. С первого этажа доносились пьяные голоса эсэсовцев.

Наконец они благополучно достигли четвёртого этажа, с которого был ход на крышу, — Кожин задыхался, ноги у него подкашивались. Коринта сказал:

— Иван, пора!

Кожин ничего не ответил.

— Ну как, Иван, вы сможете лететь сами?

Опять молчание. Коринта тронул Koжина за плечо.

— В чём дело, Иван? Почему вы молчите?

— Я разучился летать, доктор! — заговорил вдруг Кожин глухим голосом. — Да, я разучился летать! Я несколько раз сейчас приказывал себе подняться в воздух, но у меня ничего не получилось! Эти гады отняли у меня способность летать! Вот видите, я хочу лететь и не могу! А раньше я сразу же…

— Погодите, Иван, не отчаивайтесь! Ваша способность восстановится! А теперь придётся нам обоим воспользоваться агравином. Дайте вашу руку! Кожин горько вздохнул, но возражать не стал. Доктор ощупью сделал ему укол и приказал: — Ложитесь и ничего не бойтесь! Сейчас будет обморок, который быстро пройдёт!

Кожин лёг и закрыл глаза. По телу его разлилась какая-то горячая волна. Сердце рванулось и бешено застучало, голову сдавило. Теряя сознание, он почувствовал, как проваливается в чёрную бездну.

Проверив у Кожина пульс, Коринта извлёк из кармана моток крепкого шнура и обвязал им себя и лежащего без движения товарища. После этого он сделал укол себе. Растянувшись возле Кожина, он сжал зубы и быстро погрузился в беспросветное небытие. Прошло несколько минут. Первым пошевелился Коринта. Вместе с прояснившимся сознанием пришло ощущение бесконечного стремительного падения. К горлу подступила тошнота, внутренности терзала ужасная боль.

— Иван! — крикнул Коринта — Где вы?

Никто не отозвался. Пошарив руками вокруг себя не обнаружив ничего, кроме пустоты, Коринта догадался, что они уже летят. Он снова позвал Кожина. Не получив ответа, стал ощупывать верёвку. Подтянувшись, дотронулся до Кожина. Сержант был ещё без сознания. Пощупав у него пульс, Коринта успокоился: всё в порядке, скоро и Кожин придёт в себя.

Самого полёта Коринта не чувствовал, а темнота не позволяла ориентироваться. Прохладный воздух чуть заметно гладил лицо и руки. Потом на них стала оседать влага. «В тучи вошли», — догадался Коринта.

Прошло минут десять, и вдруг словно какая-го завеса распахнулась и исчезла. Коринта увидел под собой бескрайнее звёздное небо. Именно под собой, а не над собой. И чувство у него было, что он не вверх взлетает, а падает вниз, в бездонную звёздную пропасть. Снова почувствовал дурноту, Коринта закрыл глаза, но в это время послышался голос Кожина:

— Доктор, доктор, где вы?

— Здесь, Иван!

Коринта подтянулся к Кожину и взял его за руку. Она была холодна как лёд.

— Как самочувствие, Иван?

— Скверно, доктор. Этот ваш агравин ужасная гадость!… Мы что, связаны?

— Да, связаны. Как альпинисты. Это я заранее придумал, чтобы нас не унесло в разные стороны.

— А на какой мы высоте?

Не имею понятия, Иван. Полосу туч мы уже прошли. Значит, высота два, а то и три километра.

- Если не больше! — отозвался Кожин. — Становится трудно дышать, и холод собачий! Бр-рр! Раньше я никогда не залетал на такую высоту… Доктор, вы слышите меня?

— Слышу, Иван. Я тоже весь закоченел.

— До каких же пор мы будем подниматься, доктор?

Вы правильно рассчитали дозу?

— Правильно, Иван, успокойтесь. Ещё четверть часа, и мы пойдём на снижение!

— Боюсь, как бы с нами не вышло такой же истории, как с Лариш-Больцем или с эсэсовскими курьерами! За четверть часа, доктор, мы задохнёмся и превратимся в сосульки!

— Нужно прижаться друг к другу, Иван. Так мы сохраним тепло и дольше продержимся. — Они крепко обнялись и замолкли. Холод становился всё сильнее. Лёгкие с хрипом втягивали разрежённый воздух. Сначала бил озноб, потом пришло оцепенение и какое-то безразличное полуобморочное состояние. Ещё несколько минут, и наступила бы смерть. Но агравин вовремя ослабил своё действие, начался медленный спуск.

 

22

Приземление воздушных беглецов произошло тихо и незаметно. Они опустились на распаханное поле и несколько минут неподвижно лежали на мокрой рыхлой земле, не веря своему спасению. Говорить не хотелось. Оба чувствовали предельную слабость и какую-то странную сонливость. Казалось, густая ночная темень проникла в сознание и заполнила его чем-то липким, непреодолимым. Не чувствовалось ни холода, ни сырости.

Но вот на лицо, на руки хлынули водяные струи. Пошёл обильный весенний дождь. Беглецов сразу затрясло от холода. Они встали, молча развязали верёвку и, взявшись за руки, пошли, не думая о направлении. Ноги увязали в рыхлой земле, одежда быстро промокла насквозь. Пройдя метров двести, остановились отдышаться. Впервые заговорили.

— Где мы, доктор? — тихо спросил Кожин.

— Не знаю… Надо выбираться на дорогу… — ответил доктор.

— Нам ведь надо в Кнежевесь…

— Да, в Кнежевесь.

Помолчали, прислушиваясь к монотонному шуму дождя, стараясь увидеть в непроглядной тьме хоть какой-нибудь ориентир. Откуда-то со стороны донёсся едва слышный стрекот автомобильного мотора.

— Там дорога, идёмте! — проговорил Кожин.

Ещё полчаса шли по вязкому полю, потом наткнулись на канаву, перебрались через неё и почувствовали под ногами твёрдый грунт шоссейной дороги.

Пошли налево, едва передвигая отяжелевшие от грязи ноги. Вдруг они увидели светящуюся точку, которая быстро приближалась без малейшего шума. Мимо проехал велосипедист. Кожин успел крикнуть:

— Эй, как пройти в Кнежевесь?

— А я как раз туда еду! — ответил звонкий мальчишеский голос, и всё стихло.

Беглецы пошли следом за велосипедистом. Мимо них несколько раз проносились машины с замаскированными фарами. Кожин и Коринта прятались от них в кювет. Пропустив машину, молча двигались дальше.

Дождь прекратился, но от этого стало ещё холодней. Часа через полтора где-то впереди пролаяла собака. Коринта вздрогнул.

— Иван! — Он схватил товарища за руку.

— Что с вами, доктор?

— Иван! Я забыл, Иван!..

— Успокойтесь, доктор. Что вы забыли?

— Я забыл формулу агравина! Я забыл все реакции, все составные части! У меня ничего не записано, я всё держал в памяти!

— Это пройдёт, доктор. Вы всё вспомните!

— Нет. Иван. Я боюсь, что это вызвано агравином…

— Доктор, доктор, идёмте. Нам уже осталось немного!

— Иван, вы помните номер дома и пароль? — глухо спросил Коринта.

— Ну, конечно, доктор! Номер дома… — Кожин не договорил и растерянно умолк.

— Чего же вы, говорите! — крикнул доктор.

— Я забыл… И номер дома забыл, и пароль. Вы правы, я чувствую, что и с моей памятью что-то творится… Я не могу вспомнить имена друзей.

Это он, — пробормотал Коринта. — Это действует aги… ави… Как же его… Забыл! -

— Пошли! — крикнул Кожин и чуть не бегом бросился вперёд, не выпуская руки товарища..

Когда через полчаса они вошли в Кнежевесь, то начисто забыли и себя, и своё прошлое, и цель своего путешествия. Грязные, худые, с мучительным недоумением в глазах, они опустились на крыльцо первого попавшегося дома и в глубоком молчании просидели на нём до самого утра, тесно прижавшись друг к другу.

Утром их обнаружил местный стражник. Не добившись никакого толку от странных молчаливых бродяг, он повёл их к старосте деревни. Они не сопротивлялись. Коринта и Кожин понимали, о чём их спрашивают, но отвечать не могли. По дороге стали попадаться местные жители, школьники. Все с любопытством рассматривали грязных, измученных людей.

Вдруг одна девочка, шедшая с мальчуганом лет одиннадцати, бросилась к бродягам, обхватила одного из них ручонками и закричала:

— Папа! Папочка!

Мальчуган подбежал к ней и попытался за руку оттащить её:

— Ты с ума сошла, Индра! Какой же он тебе…

Но тут мальчуган пристально посмотрел на человека с усами и даже попятился от удивления:

— Пан доктор? Вы?

Человек безучастно смотрел на девочку и мальчугана и молчал.

— Вы что, узнали их? — спросил стражник.

— Узнали! Правда, Владик, узнали?! — крикнула девочка.

— Да-да, узнали, пан стражник! — проговорил Владик.

— Ну так и ведите их к себе! — приказал стражник. — К старосте они пусть потом придут.

Дети схватили странно молчавших людей за руки и потянули за собой к дому номер сорок три. Те машинально шли за детьми, но было видно, что не только душевные, но и физические силы у них уже на исходе.

 

23

Пять дней древний город сражался. Пять дней на ликующие призывы весны он отвечал грохотом выстрелов, стонами раненых и умирающих. Весь вздыбленный баррикадами, окутанный дымом пожаров, он отчаянно рвался в новую жизнь. Но рождение угрожало обернуться гибелью, слишком ещё силен был враг, а у повстанцев было больше мужества и решимости, чем оружия. Сто фашистских «тигров» ворвались в город. Они громили баррикады, крушили орудийной пальбой дома, дворцы и музеи. Застонала в пожаре древняя ратуша, помнившая времена гуситов и нашествие шведов, и отчаяние проникло в сердца баррикадных бойцов. И когда уже не было никакой надежды, с севера донёсся грохот танков. Это спешили на помощь чешской столице стальные полки Советской Армии. Они пришли вовремя.

…Умолкла пальба, и город вдруг весь наполнился флагами, цветами, бесчисленными ликующими толпами. Наконец-то пришла весна Победы.

Но в деревне Кнежевесь, в доме номер сорок три, ничего не знали об этих событиях. Здесь шла борьба за двух людей, охваченных небывалой и непонятной болезнью.

Врач-невропатолог, доставленный из Праги, ни на шаг не отходил от Кожина и Коринты, стремясь проникнуть в суть их загадочного заболевания. Физически они быстро пришли в норму, ели с отменным аппетитом, спали спокойно, по десять-двенадцать часов в сутки. Но говорить не могли и никого из прежних друзей не узнавали.