— Я тебья ждал.

— Знаю. Тебя предупредил тот пацан, которого мне следовало пристрелить на месте.

Альберт медленно покачал головой и ухмыльнулся:

— А вот и ньет. Менья предупредийль Роман. Он зналь, что ты прийти сюда. И велель мне ждать.

— Да хоть папа Карло. Ты ждал меня. Я пришел. Чего же ты теперь ждешь. Давай, попробуй поднять свой автомат, и я со спокойной совестью разнесу тебе мозги.

Проклятущий немец только улыбнулся:

— Нье совсем я поняль. Кто есть папа Карльо? Мнье это имя не знакомьйо.

— Не важно. Давай! Чего же ты ждешь? Стреляй. И я клянусь богом, что убью тебя.

— Нье будь такой самоуверенний. У менья — это. — Альберт похлопал по висящему на плече автомату. — А у тебья всего лишь пистльет с двумья патронами.

Видимо, я все же позволил удивлению просочиться наружу, потому что он соблаговолил пояснить:

— Я видель, как ты заряжайл его. Смотрейл в щелочку.

Я нахмурился. Видел и не выстрелил? Почему? Он же мог подловить меня безоружного и практически беззащитного. Почему он не стал стрелять?

Очевидно, я чего-то не понимаю.

— Поймьи, Антон, я нье имею ничего противь тьебя. Я просто выполняль приказ Романа. Я нье мог сделать иначе, особьенно в свьете того, что он сделаль с госпожой Саччи после того, как она выпускаль тьебя на волю. Но это нье значить, что я одобряль его действия.

— Саччи? Олия Саччи? — Я поджал губы и незаметно пододвинулся к стене, чтобы на нее опереться — стоять становилось почти невмоготу. Ноги подгибались.

Почему он не стреляет? Почему пытается что-то мне объяснить? Тянет время? Возможно. Но я тоже ничего не имел против этого… Отдохнуть немного. Собраться с силами.

— Нью да. Он же убиль ее. Своими рюками. Обвиниль в измене и убиль. Мисс Олия мертва. И Фьодор мертв. И Ши Чен мертв. Перишел мертв. Почти все наши мертвы. И Старое Братьство. Там тожье самое. Астон мертв. Гротт мертва. Шимусенко почтьи мертв. Нас, носьящих, остьялось только пятеро. Из семнадцатьи. А где остальные? А остальные тю-тю! Вот.

— Ну и зачем ты мне это сказал?

— Затьем, чтобы ты зналь, что нье все готовы идтьи за Романом на смерть. Я нье хочу умирать. Я хочу жить.

— Если бы хотел жить, не связывался бы со мной, — негромко буркнул я себе под нос.

Если Альберт и расслышал, то не подал и виду.

— Трюдный язык, — вздохнул он. — Тяжьельо говорить. Ты нье знаешь немецкий или английский?

Я молча помотал головой. Он что, возомнил меня гением? Я не уверен, что русский-то знаю, а уж английский или немецкий…

— Испанский? — с надеждой в голосе спросил Альберт.

— Только русский, — бросил я, перекладывая неподъемно тяжелый пистолет из руки в руку. Черт… Сейчас бы лечь и больше никогда-никогда не вставать.

— Пльохо. Тогда буду говорить корочье… Я хочу, чтобы ты всталь с нами вместье. Чтобы помог нам…

— Что? — Я издевательски усмехнулся, услышав именно то, что и ожидал. — Ты хочешь, чтобы я встал на сторону Обновленного Братства? После того, что сделал со мной Долышев? После того, как ваши люди стреляли в меня не один, не два и даже не десять раз? После того, как я своими руками убил Рогожкина? Ага, щас! Разбежались!

— Ньет-ньет. Ты не поньять меня! Не Братьство. Не Роман. Только я, ты и есчо один чьеловек из Старого Братьства, с которьим я связаться вчера. Он соглаеьен, что нашье дело пльохо. Он соглаеьен, что Романа нужно остановьить. И я хочью, чтобы ты помог нам.

Вот этого я никак не ожидал. Это просто… невероятно. Если он не врет, то значит, в сплоченных рядах Братства Долышева уже зреет маленький заговор. Угу. Как я могу это использовать? И могу ли вообще?

А Альберт продолжал разоряться, что-то доказывая и все больше коверкая русский язык. Я пытался одновременно слушать его и размышлять о своих бедах. И поэтому, что вполне очевидно, не добился ни в том, ни в другом особого успеха.

Я только уяснил, что в рядах Братства царит разброд. Узнал, что расколовшаяся десятилетие назад на две примерно равные части организация теперь семимильными шагами движется к неминуемому концу, распадаясь на все более мелкие составляющие. Отделившийся после смерти Астона североамериканский регион уже вообще открыто наплевал как на Старое Братство, так и на Обновленное. Сейчас там действует нечто вроде крупного международного объединения, которое, согласно прогнозам, года через два неизбежно распадется еще на десяток частей, мутировав в обычные мафиозные структуры. Я узнал, что потеряна связь с отделениями Братства в Индонезии, Австралии и Новой Зеландии. Что там творится, сейчас никто не знает. Да и не старается узнать, так как даже в Европе — историческом сердце Братства удается поддерживать порядок лишь ценой громадных усилий.

Услышал я и то, что на сегодня в живых осталось только пятеро носящих. Одно из названных мне имен я раньше слышал, но, к счастью, не имел удовольствия встречаться с этим человеком лично. Потом чернокожий Майк Кохен. Сам Альберт. Долышев. И я. Все. Остальные мертвы, либо навсегда выбыли из игры.

В результате череды беспорядочных стычек и нескольких хирургически выверенных ударов обе стороны потеряли также и практически весь командный состав посвященных.

Уничтожены исследовательские центры недалеко от Женевы. Даже святая святых — архивы Старого Братства пали жертвой этого конфликта, бесследно сгинув в огне.

И только тогда у оставшихся в живых окольцованных проснулся разум. Была наспех проанализирована сложившаяся ситуация, просчитаны возможные альтернативы и наиболее вероятная концовка этой истории. Получен окончательный вывод.

Ужасный вывод.

Роман Долышев — вот общий знаменатель этого кровавого хаоса, усердно штурмующего последние островки окончательно уходящего во тьму забвения Братства. Именно в его действиях крылась причина катастрофы, постигшей самую могучую организацию на Земле.

Долышев просто столкнул Братство с самим собой и, умело срежиссировав дальнейшие события, теперь наслаждался, наблюдая за агонией Братства из первого ряда.

— Очевидньо, его целью есть наша смерть, — вещал Альберт. — Смерть всех носьящих. Роман просто сталкиваль нас друг с другом, а потом собираль кольца. Ты должен остановьит его. Он есть избрань, и ты — тоже.

Я молча слушал, уже понимая, что обратного пути не будет. Понимая, что сейчас я должен буду совершить еще один поступок, которого потом буду стыдиться всю жизнь.

— Я спесиально убрал своих людей, чтобы спокойно поговорийть с тобой. И я не мог пустийть тебя просто так, поэтому извиняйт, что пришлось стреляйть. Но я все есчо надеюсь, что Роман не пронюхаль о нашем маленьком договоре.

Альберт молчал, глядя на меня и немного склонив голову вбок. Тощий взъерошенный человек среднего роста с крохотными усиками над верхней губой. Автомат висел на его плече, но он даже и не думал им воспользоваться. Просто смотрел на меня.

А я смотрел на него, понимая, что, собственно, нет у меня никакого права судить их всех. Альберт. Рогожкин. Астон. Шимусенко. Я сам. Все мы оказались всего лишь пешками в этой игре. И чья рука тянется сейчас к доске, чтобы сбросить с нее очередную фигурку? Рука психолога, социолога, историка. Рука того, кто понимает природу человеческих желаний и поступков, того, кто способен просчитать ситуацию на много-много ходов вперед. Рука Романа Долышева. Рука гения, нежданно-негаданно получившего в полное распоряжение могучий инструмент власти — кольцо вероятности. И эта рука толкнула Братство на скользкую дорогу, ведущую к пропасти.

И, наверное, для того, чтобы восстановить равновесие, был сделан следующий шаг.

Одно из колец снова избрало себе хозяина.

Меня.

Я избран, чтобы остановить Долышева…, хотя, быть может, уже слишком поздно. Но я должен это сделать. Я обязан пройти свой путь до конца.

Я избран.

— Ты с нами? — негромко спросил Альберт, глядя мне прямо в глаза. — Ты с нами? И я отвел взгляд. А потом рывком поднял пистолет и нажал на спуск.

* * *

Он пошатнулся. Выронил автомат, с приглушенным лязганьем упавший на пол. Шагнул мне навстречу, обвиняюще поднимая руки. Завалился набок, цепляясь за стену и стараясь удержаться на ногах. И уже лежа на спине, он попытался что-то сказать, но я не расслышал. Его губы снова и снова шевелились, будто пытаясь вытолкнуть застрявшие на языке слова.

Я шагнул вперед и опустился прямо на пол рядом с ним.

Альберт медленно повернул голову.

— Зачьем? — прошептал он. — Зачьем ты это сделаль? И почьему мое кольцо нье защитить менья?

— Так надо, — негромко сказал я ему. И это был ответ сразу на оба вопроса. — Так надо.

Он понял. Слабо шевельнулся, указывая на мою левую руку, пальцы которой все еще конвульсивно подергивались.

Я кивнул и медленно закатал левый рукав. Альберт довольно долго смотрел на два белесых ободка, расчертившие мою скрюченную конечность, а на его губах пузырилась кровь. Потом он что-то прошипел. Я не разобрал ни слова.

— Не понимаю.

Альберт закашлялся, содрогаясь всем телом, потом повторил свои слова. И на этот раз я все прекрасно расслышал. А может быть, я разобрал их и в первый раз, просто мой рассудок отказался их принять.

— Возьми мое кольцо… Сдьелай то, что должно… Найди Романа… Иркутск…

— Да. Я знаю.

Я медленно поднялся на ноги и потом, отстраненно посмотрев на хрипло дышащего Альберта, вновь поднял пистолет, в котором теперь оставался только один патрон.

Снова ударил по ушам грохот выстрела.

Еще долго я стоял там, невидящим взором уставившись в пустоту. Потом на подгибающихся ногах побрел по коридору в поисках кухни.

Должны же быть в этом доме ножи. И, скорее всего, я найду их там…

О том, что еще один ножичек есть у меня в кармане, я в тот момент даже не вспомнил.

Я вышел из этого проклятущего коттеджа только через полчаса, чувствуя у себя в душе только отвращение к тому человеку, в которого превратился некогда жизнерадостный и веселый парень по имени Антон Зуев. Я был противен самому себе.

Маньяк. Людоед. Вампир. Короче, мерзкий во всех отношениях тип. Таких, как я, надо еще в колыбели давить, пока не выросли.

Я долго-долго отмывал руки в ванной, с ненавистью выскребая из-под ногтей кровавые следы. Тер мылом ладони, все еще помнившие холодную металлическую рукоять ножа. Отмывал в теплой воде окровавленный металлический браслетик, ради которого я только что убил своего потенциального союзника.

Попутно я взглянул в зеркало. И ужаснулся. Из зазеркального мира на меня смотрел старик. Самый настоящий старик, в волосах которого уже белели многочисленные пряди седины. Лицо сморщилось, как сушеная груша. Морщины сбегали по щекам и скрывались в уголках рта. И только глаза горели неугасимым черным пламенем ненависти.

Я поспешно отвернулся и подавил желание треснуть в проклятую стекляшку чем-нибудь тяжелым. Собственно, нечего на зеркало пенять, коли рожа крива. Ха-ха. Пословица прямо к месту. Да уж…

Вот только смеяться мне не хотелось.

Ставшие розовыми струйки воды исчезали в канализации. О, если бы так же легко я мог смыть воспоминания из своего мозга!

Так хочется научиться забывать… Забывать то, что не хочется помнить. Но это искусство мне недоступно.

Наверное, Господь наградил человека памятью как раз для того, чтобы он не повторял предыдущих ошибок. Или для того, чтобы он мог осознать глубину своей подлости.

Свою вымазанную в крови рубашку я с отвращением швырнул на пол и, не отказывая себе в некотором ребячестве, вволю потоптался на ней. Потом провел некоторую ревизию в коттедже, наспех обыскав пару комнат и прибрав то, что могло бы помочь мне в грядущей стычке с Долышевым. Особенно меня порадовала упаковка ампул с буроватой жидкостью.

Попутно я убедился, что Альберт сказал правду: во всем этом громадном доме не было ни единого человека. Даже на чердаке, где я нашел только внушительного вида пулемет. И только из окна, вглядываясь в ночь, я видел какое-то шевеление в саду, где я еще совсем недавно прыгал, как сумасшедший клоун, пытаясь укрыться от пулеметного огня.

Альберт не соврал мне. И это делало мою ношу еще тяжелее. Если бы немец солгал, то у меня могло появиться хоть какое-то оправдание тому, что я оставил его лежать в коридоре в громадной кровавой луже. Но нет…

Урод ты, Зуев. Самый настоящий урод.

Я вышел прямо через парадную дверь, тяжело спустившись по ступеням. Пистолет я на всякий случай держал в руках, хотя в нем не осталось ни единого патрона. Около дверей торчали пять мужиков самого внушительного вида и с оружием в руках, которое они даже не думали скрывать. Хотя, собственно, в автоматах не было ни малейшей нужды, если бы дошло до драки, любой из этих мордоворотов мог бы свернуть меня в бараний рог одной левой.

Но они просто смотрели на меня. Смотрели настороженно и с опаской. Смотрели, будто случайно направив стволы автоматов в мою сторону. Смотрели, будучи готовыми в любой момент открыть бешеный огонь.

Я прошел мимо них и заковылял дальше по замощенной маленькими разноцветными плитками дорожке. Шел я не оборачиваясь, хотя буквально кожей чувствовал тяжелые взгляды, уткнувшиеся мне в спину. Фактически в любой момент можно было ожидать пулю между лопаток… Я шел, просто устало поднимал ногу и опускал ее снова, оказываясь уже на полметра ближе к воротам.

И я ушел. Никто из оставшихся без руководства людей Братства не попытался остановить меня. Они даже избегали встречаться со мной взглядом. Только смотрели.

Я вышел в широко распахнутые ворота и медленно побрел по дороге, погрузившись в ночную прохладу.

Иркутск.

Как я добирался туда? О, это был самый настоящий кошмар. Кошмар, длившийся почти неделю, которая показалась мне вечностью. Вполне возможно, это были самые ужасные дни в моей жизни. И если во Владивостоке садился на поезд человек, то в Иркутске сошла из вагона уже самая настоящая развалина, у которой руки тряслись, как у припадочного. А уж чувствовал-то я себя так, как будто с того дня, когда я беззаботно ходил на работу и ныл по поводу мизерной заработной платы, прошло не меньше ста лет. И все это время я, наверное, провел внутри железной бочки, которой играли в футбол сказочные великаны.

Кто был повинен в этом? Братство? Нет. Никто меня не тревожил. Ни люди Долышева, ни Старое Братство. Если они и следили за мной, то делали это достаточно умело и не вмешивались. Я был целиком и полностью предоставлен самому себе.

Уж лучше бы мне пришлось прорываться с боем. Это стало бы для меня облегчением. И все потому, что кольцо Рогожкина, кажется, решило взяться за меня всерьез.

Мне было плохо. Мне было очень и очень плохо. Настолько плохо, что это заметила даже проводница, которая обеспокоилась тем, чтобы дедушка не отбросил коньки прямо в вагоне. Я уверил ее в том, что помирать пока не собираюсь, а если уж вздумаю, то подожду, когда окончится ее смена. Похоже, это ее несколько успокоило.

Вот только сам я такой уверенности не ощущал. И вообще, вполне вероятно, что в моем случае смерть была бы наилучшим выходом из положения.

Лучше уж сдохнуть, чем так мучиться.

Внешне мои страдания почти никак не проявлялись. Подумаешь, сидит какой-то наполовину седой старик и часами пялится в одну и ту же точку, ничего вокруг не замечая. Мои соседи по купе — молодая семейная пара — вообще считали, что я тут решил немного подремать. Они даже разговаривали шепотом, чтобы меня не потревожить.

Но даже если бы они орали во все горло, я, скорее всего, ничего бы не услышал, потому что в это время общался исключительно с собственным мозгом. Похоже, этот бедняга просто не мог разобраться в потоке самых разнородных чувств, затопивших его. Здесь были и ненависть, и усталость, и боль, и даже любовь.

Я тонул в этих ощущениях. Падал в бездонный черный колодец, наполненный собственным безумием. Умирал и снова возрождался. Я видел лица людей, которых никогда не знал.

Практически не ощущая своего тела, я болтался по бушующему океану сумасшествия, подобно потерпевшему кораблекрушение моряку, и мой хиленький плотик угрожал развалиться в любой момент. И я подтягивал канаты, обвязывал доски, цеплялся за бревна руками, ногами и зубами в попытке оттянуть неизбежный конец до той поры, когда я закончу свои дела.

И я продержался. Я дождался, когда поезд достигнет Иркутска и, пересилив себя, на подгибающихся ногах вылез из вагона. Но при этом я был не совсем уверен: был ли человек, что сейчас тяжело тащился по улице, Антоном Зуевым, или это ковылял уже кто-то другой?

Чужие эмоции фонтаном кипели в моем разуме. Я чувствовал полностью покорную мне силу своего собственного кольца. Ощущал в себе упрямую силу взбесившейся стихии, которую мне удавалось обуздать только могучим усилием воли — кольцо Рогожкина. Слышал где-то на грани слуха тоненький писк чужих голосов, одновременно скандировавших что-то непонятное. Это был еще только набирающий во мне силу отпечаток эмоций Альберта, чье кольцо теперь украшало мой безымянный палец уродливым наростом, из-за которого моя левая рука теперь не годилась даже для такой простой операции, как чиркнуть спичкой.

Я уже не чувствовал себя человеком. Я стал чудовищем. Монстром. Я был тем, кто недостоин жить на этой земле. И я нес в себе силу трех колец вероятности. Горе тому глупцу, который решил бы обидеть ковыляющего по тротуару получеловека по имени Антон Зуев. Сейчас я чувствовал в себе способность убить человека одним только взглядом.

Но вряд ли это мне поможет справиться с Долышевым. Уверен, он не хуже меня владеет силой колец. Что было нисколько не удивительно. Если бы у меня было двадцать лет тренировки…

Мне нужно придумать что-нибудь другое. Я должен подготовиться.

Холодно. Слишком холодно. Ледяной ветер пронизывает до костей. Под ногами хрустит ледок, сковавший тоненькой корочкой поверхность луж. Холодно… Самое лучшее время, чтобы умереть.

Никто не помешал мне добраться к тому самому зданию, из которого я сбежал целую вечность назад. Охранники в холле даже и не подумали меня остановить. Только посмотрели на меня и уважительно кивнули. Кажется, одного из них — того молодого, небритого — я узнал. Именно он сидел и читал газету, когда я в прошлый раз ползком пробирался мимо поста охраны.

Увидев, что я на него смотрю, он вдруг улыбнулся и… подмигнул.

Господи боже, почему у меня вдруг появилось ощущение, что вся моя жизнь с того момента, когда я нашел свое колечко, уже просчитана и выверена как по часам? И я ухмыльнулся, поняв, что побег, за который я был благодарен Олии Саччи по гроб жизни, мне подготовил Долышев. Он все рассчитал прекрасно. Исподволь подтолкнул Олию к тому, чтобы она вывела меня наружу, а потом казнил ее за предательство, получив еще одно колечко в свою коллекцию.

Интриган чертов. Все просчитал. Все продумал.

И сейчас меня так свободно пропускают внутрь только потому, что он заранее знал, что наши пути пересекутся. Знал, что я приду за ним. Знал, что мне суждено сыграть во всем этом ключевую роль. Черт… Да что тут говорить, он наверняка уже знал о том, что меня изберет кольцо, еще до того, как неведомый мне курьер пустился в свою последнюю самоубийственную поездку, унося в кармане величайшую ценность этого мира — кольцо вероятности.

Отдуваясь, я выбрался из лифта и, прислонившись к стене, вытащил шприц. Вогнал себе в вену лошадиную дозу АКК-3. Не то чтобы я в этом так нуждался, но при встрече с Романом мне понадобятся все силы.

Так, куда теперь? Кажется, туда…

Я побрел по коридору, не обращая внимания на расхаживающих тут людей, с головой погруженных в дела Братства. Они просто расступались, пропуская меня, или жались к стенам. Что я видел в их глазах? Отвращение? Сочувствие? Страх? Все это и много-много чего еще.

Один из местных работничков не успел вовремя посторониться из-за того, что был слишком занят, рассматривая какую-то папку, битком набитую всяческими бумажками. Как будто это необходимо делать посреди коридора, а не в рабочем кабинете, который у него, несомненно, есть.

— Посторонись, — проскрипел я, не узнав даже собственный голос.

Он обернулся. Увидел меня… И просто чудо как уцелел здесь потолок — так высоко он подпрыгнул. Папка выпала из его рук. Бумаги разлетелись во все стороны. Я криво усмехнулся и пошел дальше, с каким-то садистским удовольствием шаркая ногами и разрывая попадающие под ноги бумажки.

И хоть бы кто-то посмел меня остановить. Все только смотрели. Наверное, я мог бы взять костыль и молотить этих идиотов по головам, а они бы только кивали и кланялись.

Олухи. Самые настоящие дураки.

— Господин Зуев?

Я медленно повернулся и увидел перед собой молодую девушку, смотревшую на меня, чуть склонив голову набок. — Сюда, пожалуйста. Господин Долышев вас ждет.

Вот так. Ждет, значит? Вот так. Придется пойти.

— Веди.

Мы спустились по лестнице еще на этаж, прошли мимо целого ряда закрытых дверей и повернули в коридор, в дальнем конце которого виднелись широкие двойные двери. Одна из створок была приоткрыта.

— Вам туда. Ступайте.

— А ты?

Она вздрогнула.

— Мне дальше нельзя, потому что господин До…

Так и не закончив фразу, девушка вдруг содрогнулась всем телом, а потом повернулась и убежала, дробно цокая каблучками по полу. Некоторое время я смотрел ей вслед. Потом пожал плечами. Повернулся и побрел к тяжелой резной двери, за которой меня поджидал самый опасный человек на всей планете Земля.

Я осторожно прикрыл дверь за собой, глубоко и шумно вздохнул и только потом повернулся лицом к тому, что находилось в этой комнате. А здесь было на что посмотреть. Картины, статуи, ковры и какая-то резная мебель. Красивая. Антикварная, наверно. А еще здесь были книги. Множество самых разнообразных книг, начиная от тоненьких брошюрок и заканчивая громадными оплетенными кожей фолиантами с какими-то металлическими застежками. Некоторые тома выглядели так, будто им уж лет пятьсот. И вполне может быть, что так оно и было.

В общем, можно было сразу же догадаться, что содержимое этой комнатки стоит бешеных денег. Это было очевидно даже для такого неосведомленного в подобных вопросах человека, как я.

Но не эта показная роскошь привлекла мое внимание. Мне незачем было глазеть по сторонам, потому что я знал точно, зачем сюда пришел. Я смотрел прямо в лицо крохотной детской мумии, уютно устроившейся в своем кресле на колесиках.

А мумия смотрела на меня. И улыбалась. Улыбалась как человек, который двадцать лет шел к своей цели, и теперь, когда ему осталось только протянуть руку, чтобы завладеть своей мечтой… Нехорошо так улыбалась.

— Здравствуй, Роман.

— Антон! Какими судьбами? — Долышев заскрежетал… То есть засмеялся. — Извини, что не могу пожелать тебе здравия, но… не могу. Ты понимаешь?

Он снова заскрежетал. Я молча ждал, когда он соблаговолит наконец-то обратить на меня внимание. И дождался. Долышев умолк и посмотрел на меня пронзительным взглядом. Казалось, эти бездонные омуты его глаз буквально выворачивали мою душу, извлекая из потаенных уголков разума мои самые сокровенные мысли. Я слабо улыбнулся. Смотри-смотри. Тогда для тебя не будет неожиданностью твоя неизбежная кончина.

— Должен тебя поздравить: ты молодец. Все прошло почти строго по плану. И только в самом конце, когда я уже начал опасаться, что глупость Альберта и его дружка из Старого Братства может немного отсрочить мой неизбежный триумф… Тут-то и явился ты и все поправил. Низкий тебе поклон за это.

Он от души наслаждался своей победой, еще не зная, что уже проиграл. Я молча слушал его трескотню, сжимая в кармане прохладную рукоять пистолета. Конечно, надежды на это оружие было немного, но все же…

— Все кончено, Антон. Все кончено. Старое Братство погибло. Обновленное Братство — тоже. Самый древний и могущественный тайный орден на Земле пал в битве против Романа Долышева. Смешно, не правда ли?

Он снова издал свой скрежещущий смех.

Я хмыкнул и пожал плечами. Бедняга. Хоть он и умеет читать в людских душах, как в книге, а свою собственную манию величия проморгал. Ай-яй-яй. Плохо.

Ему же лечиться надо. Хотя, скорее всего, это не поможет. Горбатого могила исправит.

— Ты знаешь, Антон, а ведь мы с тобой последние оставшиеся на Земле окольцованные. Последние! Остальные мертвы. Понимаешь? Больше никого не осталось! Мы — последние!

Он смешно задрыгал ручонкой, указывая куда-то в сторону. Я перевел взгляд и увидел небольшой кусок бархата, на котором смирнехонько лежали рядом друг с другом небольшие металлические ободки. Кольца вероятности. Я быстро сосчитал их. Одиннадцать.

Одиннадцать. Не хватает шести. Три у меня и три у него. Значит… Значит, он прав. Все мертвы. Братства больше не существует.

— Да. Ты понял. Нас осталось двое. Ты и я. Оба избраны. Оба — случайные пленники колец. Только я примирился, а ты, я вижу, — нет.

— Зачем тебе все это? — негромко спросил я. — Зачем тебе кольца?

— Много хочешь знать, — хохотнула мумия. — Не думаешь ли ты, что я собираюсь читать тебе лекции? Нет. У меня нет времени. Да и желания. — Он снова шевельнул своей иссохшей ручонкой. — Зато я желаю как можно скорее увидеть в своих руках все семнадцать колец вероятности.

— Почему это ты решил, что я отдам тебе то, ради чего пролил столько крови? И не только чужой, но и своей собственной.

— А потому, что у тебя не будет выбора, — хмыкнул Роман. — Знаешь что, Антон, ты здорово потешил меня, когда дергался, думая, что сорвался с поводка Братства, и делая при этом только то, что я от тебя и ждал. В другое время и в другом месте я был бы счастлив иметь такого ученика, как ты. Но сейчас у меня нет выбора… Ты, Зуев, должен умереть.

Я кивнул, будучи с ним полностью солидарен:

— И ты — тоже.

— Может быть… Может быть. — Глядя мне в лицо своими пылающими глазенками, мумия снова продемонстрировала мне беззубую ухмылку. — Сейчас мы с тобой поиграем в одну занимательную игру. Если ты выиграешь — сможешь забрать кольца со стола и валить на все четыре стороны. Если я — ты отдашь мне свои колечки вместе с жизнью. Ну как, согласен?

— Во что будем играть? — Я выдавил нечто похожее на улыбку. — Может быть, в шахматы?

Долышев снова заскрежетал. Псих ненормальный. Мумия египетская, сбежавшая из саркофага.

— Нет. Не в шахматы…

Краем глаза я заметил, как открылась дверь и в комнату, беззвучно ступая, вошла Леночка. А я — то уж гадал: куда это она подевалась? Тут я мимолетно взглянул на нее и чуть не сел прямо на пол.

Ого-го!.. Вот это да!

Слабоумная Леночка была одета в простой спортивный костюм, облегающий ее изумительную фигуру как перчатка. На поясе болтались приличных размеров ножичек, кобура и какие-то еще предметы, вполне пригодные для изничтожения представителей рода человеческого. В руках эта дурочка держала обычный автомат. И, будто бы этого было мало, за ее спиной я увидел обернутую простой кожей рукоять меча.

Современный ниндзя. Женского пола. Блин. — Красиво и смертоносно.

— Наверное, ты хочешь, чтобы я подрался с ней? На кулачках?

— Ну-ну, Антон, не притворяйся таким глупым. Ты прекрасно все понял. Никто не говорит о кулаках. У тебя же есть оружие, Антон. Я специально приказал, чтобы тебя не обыскивали на входе. Только не говори мне, что не захватил с собой пистолетика — не поверю.

Я вытащил ствол и показал ему.

— Ну, вот видишь. Все просто. Ты можешь делать все, что тебе угодно: бежать, стрелять, обращаться в милицию. А я буду направлять свою карающую руку и прикрывать ее силой своих колец. Кстати, тебе не возбраняется делать то же самое. В общем, все просто. Бой до смерти. Никаких правил. Понятно, Зуев?

Проклятая мумия, похоже, искренне наслаждалась ситуацией, глядя на мою удивленную рожу. Может быть, я и был удивлен этим ребячеством. Может быть, перспектива сражения с вооруженной до зубов женщиной, которая на самом деле является бессловесным придатком воли Долышева, смущала меня. Но все это осталось где-то далеко-далеко за гранью сознания. Сейчас я ощущал в себе только одно — холодную готовность.

Я был готов умереть. Но не просто умереть, но и захватить с собой этого усмехающегося человечка в инвалидном кресле и с двумя капельницами за спиной.

— Не кажется ли тебе, что шансы немного не равны? — спросил я, указывая стволом пистолета на стоящую в стороне женскую версию прославленного Рембо.

— Хм… Возможно. — Долышев вдруг хитро усмехнулся. — Верно. Ты прав. Шансы не равны. Но мы дадим тебе фору. Скажем… десять секунд. Беги, Зуев. Беги, пока еще есть время. Считаю до десяти.

Бедняга совсем спятил. Он и на самом деле начал считать. Будто бы думал, что я стану играть по его правилам.

— Один… Два… Беги, Антон… Три…

— Четыре, пять, — сказал я, медленно расстегивая куртку, которую пришлось надеть по поводу весьма пакостной погоды на улице. — Сейчас пойдем мы погулять… Дурак ты все-таки, Долышев. Неужели ты думаешь, что все так просто. Лучше посмотри сюда. И не вздумай затеять пальбу — мгновенно вы меня все равно не убьете, а мне и секунды хватит.

Он смотрел. Смотрел долго и задумчиво, разом подрастеряв свою дурашливость. Смотрел так, словно не мог поверить своим собственным глазенкам.

Леночка беспокойно переминалась с ноги на ногу за его спиной.

А я просто стоял и ждал, все еще надеясь как-то вывернуться живым из этой ситуации и при этом понимая, что надежда эта пагубна и ставит под удар всю мою затею. Не стоило тянуть резину. Раз… и все.

Почти три кило. Досыта хватит.

Если бы только Роман представлял себе, как непросто было добыть в славном городе Иркутске три килофамма взрывчатки, да еще и за один день. Даже кольца вероятности не смогли так сразу расколоть эту задачку.

Но я справился. Так или иначе. Ведь только это имеет значение.

Человек-бомба Антон Зуев. Вот это да!

Я стоял, зная, что просто тяну время, и ожидая реакции Долышева, который не мог не понимать, что в случае взрыва от него не останется и мокрого места.

Мумия в кресле-смотрела на меня из-под прищуренных век. В узких щелочках ее глаз я видел отражение собственного безумия и холодный блеск нечеловеческих мыслей. Долышев думал. И глядя ему в лицо, я слабо улыбнулся.

— Знаешь, до этого момента я думал, что хорошо понял тебя, — негромко проговорил Долышев. — В психологическом профиле Антона Зуева не было предрасположенности к самоубийству. Было некое глупое геройство, острое чувство справедливости, дурость, наконец. Но чтобы такой человек, как ты, притащил сюда заряженную бомбу… Тебе даже такая мысль никак не могла явиться.

Я усмехнулся:

— Зато Рогожкину могла — он для этого достаточно безумен. А бомбочку принес Альберт. Уж он-то явно имел предрасположенность к самоубийству.

Долышев снова глубоко задумался. Я почти слышал, как с сумасшедшим визгом бешено вращаются прекрасно смазанные шестерни его разума. Умная голова, надо отдать ей должное. Гениальная. Но вот лопухнулась, и теперь некто Зуев, которого она посчитала уже сброшенным с игровой доски, объявил гроссмейстеру нежданный мат. Вернее, пат, потому что при этом и сам Зуев увяз глубже чем по уши.

Или все это тоже входило в его план? Я внезапно похолодел, а моя рука будто сама по себе поползла к укрепленному на поясе взрывателю. Ну же, Зуев, не тяни… Но я почему-то медлил.

Я чувствовал, как дергалась в тике моя левая щека, подгибались ноги, кровь гулко бухала в ушах — давала о себе знать передозировка АКК-3.

Кольца вероятности молчали, не подавая даже признаков жизни.

Видимо, Роман пришел к какому-то решению, потому что, подняв голову, уперся в меня тяжелым давящим взором. Я мгновенно напрягся, обхватив руками металлическую коробочку самодельного взрывателя. Дилетантская работа, но, надеюсь, сработает.

Господи, что такой человек, как я, понимает в минно-подрывном деле?

Долышев мрачно смотрел на меня.

Давай… Жми… Ну же… Но я не мог. Очевидно, Роман все же был прав: нет у Зуева тяги к самоубийству… Значит, я проиграл? Ну уж нет!

И уже чувствуя, как затопляет голову серый туман страха, я будто бы услышал внутри себя едва различимый вздох Альберта. А потом мои пальцы будто обрели собственную жизнь. Я ласково коснулся кнопки и тут же услышал слабый вздох Долышева, больше похожий на сухой шелест бумажных листов.

— Ты не блефуешь, — сказал он. — Это все правда, и ты готов взорвать себя, чтобы только избавить человечество от меня… Одного не пойму: как я мог прозевать такую очевидную возможность… — И снова вздох. — Наверное, старею…

Краем глаза я заметил, как медленно-медленно смещается в сторону Леночка, стараясь выскользнуть из моего поля зрения.

Ага! Вот ты, значит, как.

— Давай поговорим начистоту, Зуев. Скажи, чего ты хочешь? Жить? Иди и живи. Я не стану тебя удерживать и пообещаю никогда больше не тревожить. Иди, правь миром так, как тебе взбредет в голову — кольца на твоей руке могут многое. Очень многое… Ты хочешь забрать все собранные мной кольца? Забирай. Хочешь возродить былое Братство? Флаг тебе в руки. Чего тебе надо, Зуев?

Вот как. Попытки купить старика Зуева, которому и жить-то осталось дня три-четыре? Для чего мне все это? Но поговорить можно. Тем более что тяги к самоубийству у меня и на самом деле нет…

— Все, что мне нужно, Роман, это ответы. Я хочу немного прояснить для себя один неясный момент… Но пусть сначала твоя миленькая убийца положит оружие и не пытается больше зарулить мне за спину.

Автомат, звонко лязгнув, упал на пол. Потом туда же брякнулись пистолет, нож, что-то еще не менее смертоносное. Напоследок Леночка выхватила меч из ножен и, шутливо отсалютовав мне, отбросила сверкающий клинок в сторону.

Роман невесело улыбнулся:

— Вот вроде и все… Или мне еще и раздеть ее, чтобы ты лично убедился?

— Верю на слово. Но пусть все же стоит так, чтобы я ее мог видеть.

— Хорошо. Но перейдем к делу: что ты хотел спросить?

Да ничего я не хотел! Плевать мне на все проблемы и заботы канувшего во тьму истории Братства. Я просто кнопочку нажимать не хочу. Вдруг больно будет…

— Собственно, вопрос у меня только один. Зачем? Ответь мне, Роман. Зачем ты задался целью собрать все семнадцать колечек?

Долышев молчал долго. Настолько долго, что я уже перестал ждать ответа. Но он все же решился. И это понятно, потому что три кило взрывчатки обычно обладают способностью наводить людей на всякие там неприятные мысли о своей кончине.

— Откуда взялись кольца вероятности, или, как их раньше называли, Кольца Бога? — вдруг спросил Долышев. И сам же ответил: — Не знаю. И никто не знает. Древние что-то писали по этому поводу, но сейчас не осталось ни одного достоверного источника информации. Последний из трактатов, написанный во времена Аристотеля, сгорел на костре инквизиции в шестнадцатом веке. Но как бы то ни было, еще со времен фараонов сохранилась главная заповедь Братства — не допускать, чтобы в одни руки попадало больше одного кольца. Никогда. Ни при каких условиях. А почему? Ответ очень прост на самом деле. Они чего-то опасались. Но чего? Я нашел и этот ответ.

Надо же какой умненький… Но я все же слушал, мимолетно отмечая, что Леночка все такими же скользящими незаметными движениями медленно, но верно отходит вправо.

Ох уж этот Долышев. Ни минуты не может играть честно.

— Кольца дают силу. Власть над случайностью. Возможность влиять на саму причинность. Одно кольцо — это уже немало, но два кольца… А три… Или семнадцать… Знаешь, Зуев, с точки зрения колец обычная человеческая жизнь — это и есть случайность. И ее противоположность — тоже. Смерть есть случайность. Какова вероятность того, что однажды может явиться в мир бессмертный и всемогущий человек? Мизер. Но не ноль. Не ноль! И семнадцать колец могут выхватить эту вероятность из древа случайных событий. Только все семнадцать одновременно и ни одним меньше. Шестнадцать — это еще слишком мало. Только семнадцать. Приняв семнадцать колец, человек обретает величайшее могущество. Он становится богом. Тем, кому уже больше не нужны кольца, чтобы поддерживать его силу. Он может идти против течения теории вероятности уже без костылей или подпорок, каковыми по сути являются кольца. Надень семнадцать колец, Зуев, и ты станешь богом.

Заманчиво… Но что еще ты скажешь? Не поверю, что это все. Не бывает такой ложки меда, чтобы на нее жизнь не ухитрилась вывалить бочку дегтя. Явно есть тут что-то такое… Но я слушаю, слушаю. И не забываю присматривать за Леночкой.

— Все просто, Зуев. Все что мне надо — это жизнь. Вечная жизнь, которая мне понадобится, чтобы проследить за осуществлением своего плана. И сила, готовая в любой момент встать на службу человечества и поднять его на следующую ступеньку развития. Погляди вокруг, Зуев. Что ты видишь? Смерть. Боль. Страдания. Наше общество похоже на загнивающее болото, заполоненное всяческими тварями, готовыми рвать друг другу глотки по поводу и без повода. Это болото, где каждый стремится взобраться все выше и выше, безжалостно втаптывая в грязь своих соперников, топя их в зловонной жиже забвения даже ради пригоршни медяков… Так погибла моя мать. Она вела не слишком-то праведный образ жизни, но не мне ее судить… Не мне… — Долышев издал нечто похожее на вздох. — И однажды в пьяном угаре очередной сожитель пырнул ее ножом. Это было ужасно. Я как сейчас помню: она лежит на спине, глядя невидящим взглядом в потолок, а этот моральный урод шарит у нее по карманам, надеясь отыскать еще хотя бы трешку, которой ему не хватает на опохмелку… Знаешь, Зуев, я просто хочу, чтобы такого больше нигде и никогда не повторялось. И если я смогу собрать все семнадцать колец, то… Я смогу, Зуев, я смогу.

Я молча смотрел на него. Он тоже молчал, мрачно сверля меня глазами.

Мы молчали, глядя друг другу в глаза.