Ирландия, спустя некоторое время...

Команда Вороньей Кости

Лёгкий ветер дул так и этак, метался как гончий пёс, сорвавшийся с привязи. Он шевелил листву и травы, просачиваясь повсюду, словно капли воды за шиворот, не хватало лишь дождя, и тогда, Воронья Кость проклял бы погоду.

Но дождя не было, только белый молочный туман, такой густой и плотный, что ветер лишь чуть шевелил его, перемешивал как кашу в горшке. Из-за тумана видимость сократилась до дистанции никудышного броска копья, делая преследование почти невозможным. И если бы не Кауп да жёлтая псина, думал Воронья Кость, никто не сумел бы осмысленно вести нас.

Всё это подпитывало в нём тлеющий гнев, вспыхнувший в тот момент, когда он узнал, что Горм и трое моряков из команды Хоскульда сбежали. И Халк вместе с ними, а известие о том, что с ними же ушёл Фридрек и четверо побратимов Обетного Братства, раздуло его ярость, словно кузнечные меха.

— Что же, — сказал Гилла Мо, когда узнал об этом, — очень плохо, что твои трэлли бегают по моей земле, а с ними вдобавок и твои воины, размахивая клинками и пугая людей.

Этим туманным утром он восседал на высоком кресле в собственном зале, в котором ещё клубилась серая дымка от факелов, а люди храпели и пускали ветры во сне. Он плотнее закутался в плащ, спасаясь от сырости и влаги, подгоняя трэллей поживее раздуть еле теплящиеся угли в очаге. Ему доставляло удовольствие видеть перед собой раздосадованного Воронью Кость, поэтому он не торопился дать согласие на преследование беглецов.

— Можешь взять столько людей, сколько нужно, — продолжил он, подглядывая исподлобья, — но обязательно забери своего синего человека. Мои воины не считают таких диковинкой, ведь синие люди часто попадаются в Дюффлине, в бараках работорговцев, но, когда они видят такого же тёмного воина здесь, меж собой, это раздражает их, и я не хотел бы, чтобы из-за этого возникли какие-то трудности.

Он поудобнее устроился в кресле и насладился последними мгновениями унижения Вороньей Кости.

— Конгалах пойдёт вместе с тобой, — добавил он. — И не стоит благодарить меня за помощь. У тебя лишь два дня — разобраться с этим делом и вернуться назад. А затем мы отправимся маршем к Таре вместе с войском.

Воронья Кость ограничился сдержанным поклоном и зашагал прочь, цокая каблуками по каменному полу, навстречу умытому дождём дню, туда, где облака проносились так же быстро, как стучало его сердце. "Старая задница, — подумал он зло, — расселся на своем высоком кресле только потому, что Маэл Сехнайлл ещё спит в его же постели".

Преследование Фридрека и Горма ничуть не подняло настроения Олафа. Они продвигались вперёд долго и медленно, спотыкаясь в тусклом свете уходящего дня, рыская тут и там, словно летучая мышь в поисках мотыльков.

Они достигли вереницы медленно бредущего скота, погонщики предусмотрительно спрятались, пока не разглядели кто они такие; пастухи с сумками на спинах внезапно выскочили из-за деревьев и замерли на месте. Конгалах прокричал им по-ирландски и получил ответ, а затем обернулся к Вороньей Кости.

— Две группы прошли здесь с четверть дня назад, — сказал он. — Они попытались забрать пару животных, но у них ничего не вышло, и они скрылись. Один из них вооружён луком и стрелами.

— Видимо, это Лейф Чёрный, — сказал Мар. — Он так же хорош с луком, как и с небольшим топориком, так что нам надо быть внимательнее.

Воронья Кость чуть не спросил, почему погонщики не оказали тем чужакам сопротивление, а затем понял; ведь они не были воинами, да и скот принадлежал не им, а Гилла Мо, и, похоже, предназначался для обеспечения его армии мясом.

— Что впереди? — спросил он Конгалаха, тот в ответ лишь глянул украдкой и пожал плечами; он больше беспокоился за своего сына Маэлана, который хотел отправиться с ними, но получил отказ. Воронья Кость знал, что Конгалаху с трудом далось это решение, ведь он баловал сына. Кроме того, ирландца скорее приставили пастухом к этим норвежцам, и он не особо радел за успех их предприятия.

— Да почти ничего, — прорычал Конгалах. — Река Боинн, которую нам не следует пересекать, иначе мы окажемся слишком близко к норвежцам из Дюффлина. Сейчас мы находимся далеко впереди всей армии.

Воронья Кость уловил раздражение в его голосе и бросил на него взгляд разноцветных глаз, заметив, как яростно тот свёл челюсти, дождевые капли блестели на его чёрных усах.

— Именно поэтому они туда и направляются, — сказал Олаф, ясно понимая ситуацию. — Они — северяне и принесут Олафу Ирландскому Башмаку хорошие новости, которые заставят его улыбнуться.

— Какие новости? — спросил Конгалах, смахивая дождевые капли с усов.

— Численность войска, — терпеливо объяснил Воронья Кость. — Как, и то, что погонщики Верховного короля гонят скот, а это означает, что король готовится не только к битве у Тары, но ещё и к осаде Дюффлина.

Конгалах, злясь на себя, всё же был впечатлён, но притворился, что не особо поверил в это; он умел считать, как и все остальные — пригоршня, несколько, много, и наконец, достаточно много врагов, чтобы бежать.

— С чего ты взял, что твои беглецы умеют считать? — фыркнул он, и Воронья Кость вздохнул, вытирая дождевые капли, стекавшие со шлема по носовой пластине.

— Горм и его люди — торговцы, — ответил он терпеливо, — они умеют считать по крайней мере на трёх языках. В отличие от вас, ирландцев, им нет нужды снимать сапоги и использовать для счёта пальцы ног. Олаф Ирландский Башмак — король, поэтому он знает, какая выгода из умения считать. А я — принц, поэтому знаю это тоже.

А ты — почти никто, поэтому ничего не понимаешь, и пусть принц не сказал этого, Конгалах почувствовал, будто его огрели плетью, и, сгорбившись, молча поехал дальше. Он смотрел, как Сгоревший человек и жёлтая собака следуют впереди, воспринимая их, как пару уродливых животных, самых уродливых, что он вообще видел. Затем свет вокруг потускнел, словно олово, а потом их накрыла белизна.

— Нам нужно найти укрытие, — внезапно произнёс Конгалах, направив лошадь в сторону, прямо к голове кобыле Вороньей Кости, так что она была вынуждена уклониться от столкновения, резко задрав голову, почти ударив затылком в лицо Олафа.

— Тебе нужно, — кисло ответил Воронья Кость и резко дёрнул поводья, пуская лошадь за неясной фигурой жёлтой суки, в белой пелене казавшейся маленьким солнцем. Он заметил впереди человека и решил, что это Берто, ведь эти двое всегда были рядом. Позади Конгалах выругался по-ирландски.

Что-то промелькнуло в белой дымке, нечёткое и быстрое, будто птица. Конгалах резко вскрикнул и свалился с лошади; воины закричали и бестолково заметались.

Сбитый с толку Воронья Кость услышал, как жёлтая сука гавкнула, увидел, как она напряглась всем телом, будто выдавливала из себя вой. Промелькнула вторая птица и ударила Олафа в шлем, голова словно наполнилась колокольным звоном, удар отбросил его назад.

Лошадь встала на дыбы, и он чуть не свалился. Стрелы, подумал он. Лейф Чёрный...

Олаф знал, что наездник из него никудышный. Когда лошадь обезумела и понесла, всё что он мог делать, — держаться изо всех сил, подпрыгивая в седле. Он пронесся мимо двух задыхающихся воинов, сцепившихся в схватке; один из них оказался Берто, а затем они исчезли за спиной в тумане. Воронья Кость попытался обернуться. Лошадь едва не сбросила его, и он покрепче вцепился ей в шею.

Ему показалось, что промелькнула целая жизнь, и ещё половина. Но скачка закончилась так, как он и думал: лошадь наткнулась на препятствие, которое не смогла перепрыгнуть или пробежать под ним, и рванула в сторону. Воронья Кость вылетел из седла и рухнул наземь, что-то хрустнуло и сломалось под ним; больно ударившись, он покатился кувырком. Падение вышибло из груди воздух, а он всё катился и катился, чувствуя, как меч бьёт его по ноге, а рукоять впивается в рёбра.

Спустя какое-то время он очнулся, но понятия не имел, сколько времени провёл без сознания — минуту, час, или ещё дольше, поскольку мир вокруг всё ещё оставался во власти белого тумана. Тело ужасно болело, он даже подумал, что лошадь вернулась и потоптала его.

Её нигде не было видно, хотя что-то темнело в перламутровом тумане. Олаф лежал у подножия этого чего-то, а когда начал подниматься на колени, морщась от боли и ощупывая себя, не сломал ли он чего-нибудь, то понял, что это большой каменный крест с кольцом вокруг перекрестия, — один из рунных камней христиан, украшенных резьбой, изображающей сцены из их саг. Каждый дюйм этого креста был покрыт резьбой, а на самой верхушке вырезан небольшой дом, скорее ящик, в которых христиане хранят кости святых.

Под собой он заметил деревяшку, древесина белела в месте разлома, видимо в падении он сломал грубую ограду и подкатился к подножию креста. Олаф еще раз взглянул на каменный крест и подумал, что, возможно, это какое-то знамение.

— Будь я на твоем месте, я бы не двигался, — прошипел голос, и Воронья Кость вздрогнул, а мгновением позже понял, что напрасно, почувствовав на шее холодную и мокрую сталь. Он заметил, что его шлем с застёгнутым ремешком лежит в нескольких футах поодаль.

— Я прирежу тебя, так и сделаю, — раздался голос, и в этот момент Воронья Кость окончательно пришёл в себя. Это был юный голос, и он украдкой глянул по сторонам. Он увидел руку, что держит сталь, это оказался маленький кулачок с белыми костяшками, сжимающий рукоять.

— Ты сжимаешь его слишком сильно, — мягко сказал Воронья Кость. — Если так держать, то...

Он перекатился и выбросил руку вверх, выкрутив маленький кулак. Раздался резкий крик, и Воронья Кость уже держал нож в одной руке, а второй схватил маленького незнакомца за грудки.

Это оказался курносый мальчишка, с копной огненных волос и красным лицом, словно обгоревший на солнце поросячий зад. Потирая руку, мальчик впился в Воронью Кость скорее яростным, чем испуганным взглядом.

— И кто же это осмелился держать нож у горла принца Норвегии? — спросил Воронья Кость, и мальчик задёргался, пока не понял, что хватка на его груди не ослабевает.

— Экхтигерн мак Ойенгуссо, — сказал он, а затем добавил с вызовом. — Мой отец причетник здесь.

— Ятра Одина, — прорычал Воронья Кость. — У вас что, вообще не бывает простых имён? И где это — здесь? И что за причетник?

Мальчик принялся объяснять ему сдавленным голосом, пока Воронья Кость не ослабил хватку. Монастырь Буйте, так называлось это место, где отец Экхтигерна, причетник, читал трактаты и обучал. Воронья Кость припомнил, что на латыни лектор означает — чтец.

— Ты убьёшь меня? — спросил мальчик напоследок, и Воронья Кость чуть приподнял подбородок и усмехнулся.

— Зачем? — спросил он, а мальчик заморгал, внезапно впервые увидев разноцветные глаза Олафа, и ему это не понравилось.

— Потому что твои сородичи, язычники-даны сейчас в церкви, — ответил он обречённо, его губы дрожали. — И мой отец там же.

Воронья Кость выпустил мальчика, и тот осел, потирая горло и глядя в лицо Олафа.

— Они не мои сородичи, — сказал Воронья Кость. — Я здесь вместе с воинами короля Гилла Мо, мы как раз выслеживаем их, так что ты можешь показать мне, где они.

— Ты сражаешься за королевство Брега? — произнёс мальчик, обнадёживающее улыбнувшись. — Но ты из данов.

— Не все северяне — даны, парень, — ответил Воронья Кость, поднимаясь на ноги и подбирая шлем. Он поморщился, ощупывая мышцы. — Как и не всем северянам по нраву король Дюффлина.

Бегущий человек застал их обоих врасплох; мальчик вскрикнул, а Воронья Кость выругался, судорожно пытаясь вытащить меч. Человек, скорее тёмное пятно в тумане, ломился вперёд, споткнулся об обломки ограды и свалился прямо под ноги Олафу.

Воронья Кость взглянул на него и увидел белое, испуганное лицо Берто.

— Лучник... — выдохнул Берто, и в это мгновение вторая фигура, словно тень, показалась из тумана. Лейф, подумал Воронья Кость и вытащил меч, приготовившись к бою.

Лейф спотыкался и кричал, ошарашив всех. Только что он гнался за Берто, а сейчас, кажется, сам спасался от кого-то бегством. И тут же, прямо на них, к подножию каменного креста выскочила жёлтая сука, оскалив жёлтые клыки. Лейф упал, собака сомкнула челюсти на руке, которой он пытался защитить шею, и принялась таскать Лейфа туда-сюда, словно крысу.

— Отзови собаку, — хрипло приказал Воронья Кость, и Берто принялся причмокивать изо всех сил. Желтая сука, не разжимая челюстей, просто тащила вопящего Лейфа к маленькому венду.

— Волосатые ятра Одина! — Воронья Кость вспыхнул гневом и ударил рычащий жёлтый клубок шерсти мечом, хоть и плашмя, но достаточно сильно, чтобы отогнать собаку прочь, но та с мрачной решимостью продолжала. Тогда ирландский мальчишка пронёсся мимо безуспешно махающего руками и причмокивающего Берто, остановился позади собаки, схватил её за хвост и сунул ей в задницу два пальца.

Возмущённая сука разжала челюсти и взвыла, позволив Лейфу, наконец, отползти. Мальчик быстро отскочил назад, когда сука крутанулась, чтобы цапнуть его. От увесистого пинка Вороньей кости собака упала и несколько раз перевернулась, и когда, пошатываясь, сумела подняться, ярость схватки уже покинула её. Берто бросился к собаке, а Воронья Кость схватил истекающего кровью Лейфа и поднял его на колени.

— Ты стрелял в меня, задница, — гаркнул он, но глаза Лейфа закатились, и Вороньей Кости хватило одного взгляда на изодранную в клочья правую руку, чтобы понять, что тот уже никогда не выстрелит из лука, даже если выживет. Олаф отпустил его, и Лейф повалился на землю, словно пустой мешок.

— Ты цел? — спросил Олаф Берто, тот лишь затряс головой, глаза широко открыты от удивления, а лицо бело как туман. Жёлтая сука поглядывала на Воронью Кость с укоризной.

— Он пытался подстрелить тебя, и мы схватились, — наконец удалось вымолвить Берто. — Он оказался сильнее, и мне пришлось бежать. А Желтая бросилась за ним, когда он побежал за мной.

Ирландский мальчик вытер пальцы о траву и Воронья Кость кивнул ему.

— Хороший трюк.

— Мы держим собак, а они вечно грызутся меж собой, — ответил он спокойно. — А теперь, мы можем пойти и помочь моему отцу?

— Показывай дорогу, — приказал Воронья Кость, и мальчик пристально посмотрел на стонущего Лейфа. Воронья Кость вздохнул; не стоило оставлять в тылу кого-то из врагов, даже раненого, такого как Лейф. Олаф подошел к нему, вспомнив как высокий, длинноногий Лейф смеялся вместе со всеми вокруг костра, как тянул веревки во время шторма. Статный воин с аккуратно подстриженной бородой с проседью, когда он напивался, то хихикал совсем как девушка.

Лейф потерял шлем, но на его голове всё ещё сидел стёганый подшлемник, словно женский чепчик, выглядевший нелепо на бородатом воине. Но сейчас было не до смеха, и Лейф даже перестал стонать, когда Воронья Кость опустился на колени, и блестящие чёрные глаза раненого наполнились страданием, он хорошо понимал, что сейчас должно произойти.

— Ты же принц, — выдохнул он, слюна выступила на губах. — Прояви милосердие.

— Однажды, — произнёс Воронья Кость задумчиво, — где-то далеко-далеко, не спрашивай меня где, дровосек отправился в лес с топором на плече. Деревья встревожились и обратились к нему: "Ах, господин, позволь нам счастливо пожить ещё немного?" То было время, когда деревья разговаривали как люди, ну ты понимаешь.

— Я понимаю беспокойство тех деревьев, — выдохнул Лейф, желая затянуть историю. Из разодранного предплечья сочилась кровь, боль была невыносима и ослепляла его; из раны виднелась белая кость, и он не хотел разглядывать её ещё ближе. Воронья Кость не обратил внимания на ремарку.

— Дровосек ответил, что с радостью позволил бы им, — продолжил Олаф, — но добавил, "как только я вижу этот топор, мне сразу же хочется пойти в лес и приняться за работу. Тут нет моей вины, во всём виновато лезвие топора". "Не вини лезвие", — ответили деревья, — "мы знаем, что рукоять топора сделана из ветви, что росла в нашем лесу, она виновата больше, чем кусок металла, потому что именно она помогает уничтожать своих же родичей".

Дровосек поплевал на ладони, вызвав среди деревьев панику.

"Вы совершенно правы", — сказал он, — "нет врага хуже, чем предатель". И принялся рубить.

Лейф попытался сглотнуть, но у него пересохло в горле.

— У тебя есть ещё одна история? — начал он, но яркий блеск клинка заставил его зажмуриться, спазм сжал горло, оборвав Лейфа на полуслове. Он почувствовал, как на глаза опускается ладонь Вороньей Кости и услышал его голос.

— Скажи Хель — не сейчас, но скоро.

Воронья Кость поднялся на ноги и заметил, что ирландский мальчик смотрит на него настороженно, словно жёлтая сука. Берто опустился на колени рядом с Лейфом и надвинул на его лицо подшлемник; похоже венд молился, как принято у христиан.

— Ты рассказываешь истории всем, кого убиваешь? — спросил мальчик, и Воронья Кость просто улыбнулся и нахлобучил шлем на голову.

— Я никогда не попрошу тебя об этом, — пробормотал мальчик.

— Напомни-ка своё имя? — спросил Воронья Кость, и мальчик нахмурился.

— Экхтигерн мак Ойенгуссо.

— Эк, значит, — сказал твёрдо Воронья Кость. — Веди.

Поднялся ветер и растрепал туман, словно волосы ведьмы, поэтому они сразу увидели тело, лежащее прямо перед дверью в потемневшей торцевой стороне церкви. Воронья Кость рассеянно разглядывал высокое здание, выстроенное из камня и дерева, и дивился, зачем люди приложили столько усилий на постройку, если большую часть времени не живут там. Такое же бесполезное строение, как и каменная башня неподалёку, — высокая, хрупкая и острая, высотой в две корабельные мачты, она служила лишь для того, чтобы закрепить на ней колокол.

— Христос и святые угодники храните нас! — воскликнул ирландский мальчик, перекрестившись при виде лежащего ничком тела возле двери.

— Во веки веков, — выпалил Берто. Воронья Кость резко взглянул на него — Олаф и не предполагал, что венд настолько истовый приверженец Христа, что даже знает молитвы, но вид мертвеца прогнал из его головы эти мысли.

Это оказался Горм, шея свёрнута набок, череп расколот словно яйцо, лужа крови растекалась под ним большим тёмным озером, достигнув коленей.

— Одним меньше, — прорычал Олаф и посмотрел на приоткрытую дверь. Задняя дверь, или потерна, как назвал её мальчик, использовалась для повседневного входа и выхода в храм, а большую дверь отворяли лишь при скоплении народа, чтобы позволить людям славить своего бога.

Он зашагал вперёд, но Берто, словно стрела, выпущенная из лука, вдруг пронёсся мимо и проскочил в дверной проём. Оттуда послышался тонкий визг, звуки борьбы и проклятия, Воронья Кость нырнул внутрь, пытаясь что-то разглядеть в полумраке. Он услышал шорох, почувствовал рядом движение воздуха и повернул голову, в этот момент раздался чей-то крик.

На него обрушился удар, вся голова, до самой шеи, наполнилась грохотом, мир вокруг вспыхнул ярким светом. А затем он провалился в огромный чёрный колодец.

Тунсберг в Вестфолде, день, когда выпал первый снег...

Мартин

Он знал, что за ним наблюдают, поэтому помнил о хороших манерах и улыбнулся маленькой девочке, чью куклу он чинил, не разжимая губ, чтобы она не закричала от испуга, увидев его гнилозубый рот. При этом он почувствовал себя как-то странно, и поэтому больше не улыбался.

В большом, ярко освещённом зале Хакона-ярла, нынешнего правителя Норвегии, было шумно, хотя люди избегали лавки, где сидел Мартин, из-за его вида, и из-за того, что он священник. Мартин знал, что Хакон-ярл поссорился со своим господином, Харальдом Синезубым, королём данов. Рассказывали, что, когда Хакон посетил Данмарк, Синезубый навязал ему христианских священников. Ходят слухи, что, отплыв обратно, Хакон бросил их в море и заставил плыть домой, так что появляться в его доме с крестом на шее было опасно.

На самом деле, конечно же, всё это политика, размышлял про себя Мартин, теребя сломанные соломинки, которыми ноги куклы прикреплялись к её телу. Ныне Хакон-ярл управляет Норвегией самостоятельно, бросив вызов королю данов. Синезубый же, похоже, только и ждал этого, поэтому между ними скоро может начаться кровавая война, а жертвенный топор Эрика мог оказаться могущественным символом, силой, притягивающей воинов, а такую добычу Хакон просто не мог упустить.

Мысли об этом вызвали у Мартина ухмылку, и подошедшая рабыня поспешно швырнула ему мясо, хлеб и эль и тут же убежала.

Он протянул куклу девчушке, она несколько мгновений серьёзно смотрела на него, затем крепко прижала к себе игрушку.

— Ты очень уродливый, — сказала она, и человек, оказавшийся вдруг рядом, рассмеялся. Мартин обернулся, чтобы взглянуть на него, это движение отдалось болью в покалеченной ноге.

— Такова награда за твои труды, — сказал незнакомец, усаживаясь на лавку напротив. Мартин заметил его коричнево-зеленую рубаху, широкую открытую улыбку и копну тёмных волос. На зависть Мартину, тот был аккуратно подстрижен, борода завита, и кроме этого, улыбаясь, он демонстрировал отличные зубы. Злясь на себя, Мартин схватил большой кусок мяса, разжевать который ему было не под силу, и принялся его обсасывать, что было грязным и шумным занятием.

— Я полагаю, короли более благодарны, чем дети, — проворчал он. Мартин узнал этого человека, и, хотя тот носил длинные волосы и бороду, он всё же являлся трэллем. А ещё он приходился Хакону другом, и всё что он говорил, могло исходить из уст самого ярла, а то что он услышит, то обязательно нашепчет господину на ухо.

— У тебя есть для меня новости, Тормод Карк? — спросил Мартин, впившись в мясо дёснами, в умышленно отталкивающей манере. Трэлль даже не поморщился.

— Королю кажется странным, что христианский священник проделал неблизкий путь из Хаммабурга, чтобы сообщить ему, где находится Кровавая секира Эрика, — желанный трофей для тех, кого ты называешь язычниками.

Это заявление прозвучало достаточно прямолинейно, словно удар мечом плашмя по деревянной скамье. Мартин бросил обсасывать кусок мяса, вытер пальцы и улыбнулся жирной, гнилозубой улыбкой.

— Я давным-давно ушёл из Хаммабурга, — сказал он, — и Хакону Сигурдсону известно это, я прибыл на торговом судне из Торридуна, что на севере королевства Альба, а до этого был на Оркнеях.

Он слегка наклонился вперёд и теперь Тормод Карк вздрогнул, чуть отпрянув назад, и прикоснулся к серебряному амулету на левом запястье, защите от злых чар. Мартин заметил это, но сдержал усмешку. Он растормошил всех шершней, которые охотились за Кровавой секирой Эрика, и сейчас ему нужен был тот, кто обладал самым большим жалом, чтобы удостовериться в том, что они с Господом будут вознаграждены за хитрость.

— Королева Ведьма вместе со своим последним сыном, — сказал он, — а ещё Олаф, сын Трюггви, а с ним и Орм Убийца Медведя из Обетного Братства. Все они — враги Хакона, и я заманил их вглубь пустошей Финнмарка в поисках топора, ему остаётся убить их и завладеть жертвенным топором. Всё что вам нужно сделать, — предоставить корабли и людей, которые будут охранять меня, пока я не отыщу жертвенный топор, что хранится в укромном месте, известном лишь мне. А затем вы убьёте всех, и мы вернёмся домой.

Тормод моргнул. Этот жалкий хромоногий человечек совсем не походил на христианских священников с выбритыми макушками, которых Хакон-ярл приказал швырнуть в море, хотя он утверждал, что он настоящий священник, и носил побитый крест. В нём было ещё что-то, — Хакон хоть и согласился дать корабли и воинов, но не рискнул встретиться и поговорить с маленьким священником лично, подозревая, что он — колдун, и даже его дыхание могло нести проклятие. Вполне возможно, зло подумал Тормод, один запах чего стоит.

Тормод, конечно же, указал Хакону, что даже если этот паршивый священник и в самом деле знает, где искать знаменитую секиру Эрика, он уже наплёл то же самое остальным. Хакон лишь улыбнулся; ведь это была игра королей, паутина, искусно сплетённая с той же целью, — добраться до центра и схватить добычу.

Хакон так и сказал, и Тормод поклонился, подумав про себя, что на самом деле самое сложное, — благополучно вернуться с добычей. Но, тем не менее, он промолчал и лишь улыбнулся, точно также, как сейчас улыбался священнику.

— Какую награду ты хочешь взамен? — спросил Тормод, с видом человека, который продался сам и считал, что всё в мире продаётся. Мартин с кислым видом взглянул на него.

— Палку, — ответил он, Тормод моргнул от неожиданности.

— Палку?

— Древко старого копья. Орм владеет им, или знает, где оно находится. И не убивайте его, пока я не заполучу свою палку.

Тормод сглотнул, раздумывая, действительно ли священник владеет какой-нибудь хитрой магией, которой опасался Хакон. Возможно, это старое древко тоже является ее частью.

— Мы подумаем об этом, — сказал Тормод и с лёгкостью поднялся, обнажив в улыбке белые зубы, и развёл руками. — А пока, я предлагаю тебе насладиться радушным приёмом в зале короля Норвегии.

— Трэлль, у которого нет ничего, даже имени, не может ничего предложить, — зло произнёс Мартин, и кровь прилила к лицу Тормода. — Но всё равно, передай королю мою благодарность. Скажи ему, чтобы не раздумывал слишком долго, ибо зима уже скоро.

Тормод ушёл, окутанный холодным покровом унижения, а Мартин продолжил шумно обсасывать кусок мяса, главным образом затем, чтобы никто ненароком не уселся рядом, одиночество его вполне устраивало.

Сейчас на севере стоял бесконечный день, но дни быстро убывали, и скоро Бьярмланд и Финнмарк накроет длинной ночью и скуёт льдом.

Тьма и холод, подумал Мартин. Как месть.

Монастырь Буйте (Монастирбойс), примерно в то же самое время...

Команда Вороньей Кости

— Повезло тебе, — раздался голос и Воронья Кость попытался разглядеть лицо говорящего, но смог лишь чуть приоткрыть глаза, а из-за яркого света не получалось сосредоточить взгляд. Женщина, отметил он, той частью разума, что не отдавала болью.

— Это точно, — прозвучал другой, более низкий и глубокий, мужской голос.

— Хорошо, что девушка завизжала именно в тот момент, — продолжала женщина, — ты насторожился, и поэтому удар у Ойенгуссо не вышел.

— Что было, то было, — отозвался мужчина и женщина вздохнула.

— Ойенгуссо, ступай, ты тут ничем не поможешь, а ты, молодой Олаф, выпей-ка это.

— Я лишь хотел убедиться, что не сильно приложил мелкого принца, — ответил мужчина. Воронья Кость почувствовал, как край миски стукнул по зубам, и горьковатая жидкость заполнила рот. Он сделал глоток и ощутил тёплое дыхание, отдающее розмарином, рядом со своим ртом, а затем с ухом. Женщина тихо пела, почти шепотом, слова казалось бессмыслицей, но как только Воронья Кость услышал пение, он понял, что это сейдр, и волосы на руках поднялись дыбом. Женщина отпрянула, и её голос показался настолько знакомым, что на конце языка Олафа закрутилось её имя.

— Он поправится и станет как новенький, — уверенно ответила женщина. — Я напоила его целебным отваром и нашептала заклинание девяти трав: полыни, подорожника, сердечника, ежовника, ромашки, крапивы, дикой яблони, купыря и укропа.

— Я надеюсь, с божьей помощью, — сказал мужчина, и Воронья Кость признал в нём монаха. Внезапно, словно от глотка крепкого вина на него нахлынула волна тепла, он узнал эту женщину, он слышал этот голос сотни раз, хотя, сейчас не видел её лица — женщина сидела позади и расчёсывала ему волосы. Давным-давно, она врачевала его грубо выбритую, покрытую коростами голову, в тот самый день, когда Орм освободил его от рабской цепи, на которой Олаф сидел, прикованный к нужнику на острове Сварти.

— Торгунна, — произнёс он, и открыл глаза, увидев ярко сияющую, словно солнце, улыбку на её лице. Затем появилось другое лицо и разрушило идиллию.

У Ойенгуссо были поросячьи глазки, маленькие и голубые, окаймлённые соломенными ресницами. Он оказался здоровенным толстяком, но за монашеской рясой и дрожью в голосе скрывались крепкие мускулы; Воронья Кость убедился в этом, как только увидел свой шлем, который монах протянул ему с извиняющимся видом.

— Поверь, мне очень жаль, что так вышло, — произнёс Ойенгуссо, наблюдая, как Воронья Кость медленно сел на кровати и свесил ноги. Олаф подождал, пока мир вокруг не остановился, а затем взял свой шлем из рук ирландского монаха; на левой стороне вмятина, крепление плюмажа из конского волоса сломано.

— У нас не было выбора, — продолжал Ойенгуссо, принимая молчание Вороньей Кости за осуждение. На самом деле, Олаф размышлял, что же у него с головой, если шлем так серьёзно пострадал. Судя по тому, как билась и стучала в висках боль, — должно быть, проломлен череп и оторвано левое ухо.

— Нет, нет, — возразил Ойенгуссо, когда Воронья Кость произнёс это вслух. — Не такой уж и сильный удар. А шлем хорош.

Воронья Кость ничего не ответил, и попытался встать, но пол под ним закачался, будто на корабле, идущем по бурному морю, так что Ойенгуссо поддержал Воронью Кость под руку, чтобы тот не свалился. Олаф ощутил железную хватку монаха, и понял, почему его голове так досталось.

Он долго стоял, поддерживаемый монахом, разглядывая гобелен, висящий на стене, пока птица на материи не перестала кружиться, опустившись, наконец на синий квадрат.

— Голубь мира, — пояснил Ойенгуссо, заметив его взгляд, посчитав, что Воронья Кость озадачен этой картиной, — птица вернулась к чудесному кораблю Ноя с веточкой в клюве, чтобы возвестить, что потоп закончился и бог пощадил человечество.

— Мы поступаем также, — удалось вымолвить Вороньей Кости, — хотя используем воронов, чтобы отыскать сушу.

— Благодарю тебя за моего сына, — сказал Ойенгуссо, и Воронья Кость взглянул на монаха. Должно быть, это и есть причетник.

— Ты необычный последователь Христа, — проворчал он, пытаясь прогнать прочь болезненные ощущения. — Немногие из вас способны бить так сильно.

На следующий день, когда Олаф немного оправился, он понял, что все здесь способны дать отпор. Оказалось, многие местные монахи обладали крепкими мышцами, поэтому беглецов связали, шестеро — мертвы, с проломленными черепами. Единственной жертвой оказался монах, которого угораздило сунуть палец между молотом и головой врага, — да ещё Конгалах с пробитой стрелой рукой, хотя, на самом деле больше пострадала его гордость.

Должно быть, для Горма и Фридрека стало большим потрясением наткнуться здесь на волков вместо мышек, подумал Воронья Кость. Когда монах принес ему похлебку, он спросил Ойенгуссо, как всё получилось, и тот поджал полные губы и нахмурился.

— Ежели кто огорчает тебя сверх меры, не подпускай его к себе, но, немедля благослови врага, по заслугам его, — набожно сказал он. — Так завещал нам благословенный Колуим, или что-то вроде того. Так что, мы их благословили.

— И чем же, — кузнечным молотом?

— Святым крестом, — мягко ответил Ойенгуссо и выудил крест из-под груботканой рубахи. Воронья Кость побледнел: крест оказался размером с кузнечный молот, он висел на толстом плетёном шнуре, края перекладины выщерблены и помяты.

— Этот крест достался мне от престарелого брата Конхобара, а он получил его от человека, который был уверен, что им владел аббат Катал из Фернса, — с блаженным видом продолжал Ойенгуссо. — То было много лет назад, когда Катал мак Дунлайнге, король Уи Хеннселайга в то время, при поддержке монахов монастыря Тамон совершил кровавый набег на монастырь Фернс. Тогда погибло четыреста человек, и после этой победы Катал провозгласил себя приором Фернса.

Ойенгуссо продолжал рассказ, а Воронья Кость стоял посреди комнаты и с удивлением и недоверием слушал его, пол казался ещё недостаточно устойчив под его нетвёрдыми ногами. Это было длинное и скучное перечисление тех, кто крушил черепа, нападал и защищался: Клокнамойз, Бирр, Дурроу, Драмбо, Тамон и множество других ирландских монастырей. К тому времени, как Воронья Кость доел похлёбку, истории Ойенгуссо настолько потрясли его, что он твёрдо уяснил, — нападать на ирландские монастыри крайне неразумно. Если ему понадобится серебро, чтобы нанять корабли и воинов, то стоит поискать добычу где-нибудь в другом месте, но точно не здесь, среди ирландских христиан.

Он испытал облегчение, когда священник спрятал свой христианский амулет под рубаху, рассказ произвёл впечатление; первый раз в жизни Олаф столкнулся со священниками, которые сражались и зачинали сыновей, и не стыдились этого, хотя, Орм рассказывал ему об одном священнике — брате Иоанне, с которым он однажды повстречался и тот присоединился к ним. Так вот, брат Иоанн был ирландцем, вспомнил Воронья Кость.

— Лучше бы тебе полежать.

Голос привлёк внимание их обоих, Воронья Кость улыбнулся. Торгунна подошла к ним, в аккуратном платье цвета серой морской волны со шнуровкой из плетёной кожи, покрытая белой косынкой, — для неё это было необычным одеянием, потому что Олаф всегда видел её в яркой одежде и серебряных украшениях, а белого платка на голове она никогда не носила.

— Так одеваются замужние христианские женщины, — ответила она, заметив его удивлённый взгляд.

— Значит, ты всё же замужем... — Воронья Кость медленно подошёл к ней и взял за руки. — Если так, есть муж, который разыскивает тебя.

— Ты видел его недавно?

В её голосе, как ему показалось, прозвучало лишь эхо эмоций, и это его огорчило.

— Да, не так давно. Он всё ещё ищет тебя, думаю, сейчас он где-то в землях Гардарики. Наверное, что-то замышляет с Владимиром.

Она услышала лёгкий укор в его словах и окинула гостя изучающим взглядом. Как же он вырос — стал высок, красив и серьёзен. Так же прекрасен и высок, как и собственный сын, который мог бы быть у неё...

Воронья Кость заметил, как она внезапно вздернула подбородок и её глаза заблестели. Он решил, что из-за Орма, и удивился — сначала равнодушие, а теперь слёзы?

— Ты поссорился с Ормом, — сказала она, и Олаф моргнул, поразившись, как она узнала об этом — словно протянула руку и поймала эту мысль прямо в воздухе. Он ответил прежде, чем успел подумать.

— Я уверен, Орм предал меня.

Ну и ну, Олаф с трудом поверил, что смог вымолвить эти слова, но, когда это произошло, он понял, что слова вышли из его сердца. Сбитый с толку Ойенгуссо перетаптывался с ноги на ногу и не сводил с обоих глаз, словно присутствовал на поединке в хольмганге, где противники обменивались ударами.

Торгунна ничуть не удивилась; когда она спрашивала, Воронья Кость никогда не мог скрыть слов, исходящих из сердца, а ей было приятно, что хоть он и вырос, но все эти игры королей не изменили его. По крайней мере пока.

— Почему ты веришь в это? — спросила она, и в нём словно прорвало плотину, он выплеснул всю историю через трещины, покуда, в конце концов, ему не пришлось присесть снова. Но, тем не менее, ему полегчало.

Торгунна чувствовала полынную горечь его слов, видела его уязвленную гордость и неуверенную силу. Олаф Трюггвасон знает, каким должен быть король, и постарается стать таким, печально подумала она, но потеряет на этом пути все лучшее в себе как в человеке.

— Мне никогда не нравился Мартин, — сказала она задумчиво. — Слизняк. Всё, чего он касался, разило как протухшая треска. Ты думаешь, именно он и убил Дростана?

Воронья Кость кивнул, не в силах говорить.

— И поэтому ты считаешь, что Мартин послал весточку Орму, а затем обошёл всех остальных, — посетил Дюффлин, Оркнеи, и таким образом подготовил западню?

И снова он кивнул.

— Думаешь, Орм знал, что именно Мартин послал весточку? И Орм отправил тебя, не сказав об этом ни слова, потому что сам решил заполучить этот дурацкий топор?

Она увидела в его глазах, что именно это и мучило его больше всего. Некоторое время она молчала, и заговорила лишь, когда Олаф немного пришел в себя.

— Разумеется, топор Эрика действительно существует, — сказала Торгунна, — иначе незачем было искушать правителей Дюффлина и Оркнеев. Мартин пообещал им эту ослепительную награду. Олаф Ирландский Башмак остро нуждается в воинах, и вдобавок к этому, заполучив этот топор, он снова ощутит вкус победы над своим старым врагом — Эриком. Гуннхильд с Оркнеев — ну, ты сам понимаешь. Она хочет твоей смерти, также, как и вернуть топор своего мужа.

— Я и так много размышлял об этом, — ответил он, и Торгунна удивлённо вздёрнула бровь.

— И что теперь? Мысли об этом не дают тебе спокойно спать, и ты хочешь прогнать беспокойство, понять какова роль Орма во всём этом.

Он признал это взмахом руки, и Торгунна глубоко вздохнула, казалось, что лиф её платья не выдержит напора груди и разойдётся.

— Спроси себя, чего на самом деле хочет Мартин, — просто сказала она. — Спроси себя, что хочет на самом деле Орм.

Воронья Кость заморгал, но в голове царил сумбур, поэтому он слабо улыбнулся ей и попробовал подняться на ноги.

— Орм хочет лишь тебя, госпожа, — сказал он, и Торгунна рассмеялась, горько и печально, её смех напомнил Вороньей Кости звук ветра, который срывает красные кленовые листья с растопыренных ветвей деревьев.

— Да, наверное, — просто ответила она и взмахнула рукой. — В том, что произошло, есть и его вина, — он всегда говорил, как ненавидит скитания, но, тем не менее, его почти никогда не было дома. Он любит своих богов и побратимов больше чем меня.

— Вернись в Гестеринг и увидишь сама, — сказал Воронья Кость, и она покачала головой.

— Я никогда не вернусь в Гестеринг.

— Тогда куда-нибудь в другое место, — ответил Воронья Кость, вспомнив, почему она так ненавидит Гестеринг, место, где появился на свет её неполноценный младенец. Ей пришлось оставить дитя на жертвенном камне, отдав его на попечение богов. Воронья Кость стоял рядом с Ормом и остальными побратимами вокруг того камня и видел слёзы в глазах Орма, и рассказал ей об этом.

— Да, да, — сказала Торгунна. — Но если бы слёзы могли погубить богов Асгарда, то моих слёз хватило, чтобы утопить их всех. Асы остались равнодушны; Я порвала с Асгардом, Гестерингом и Обетным Братством. Если это означает, что я бросила своего мужчину, то пусть оно так и будет.

Она замолчала и вздохнула, а затем подняла руки.

— Я скучаю по своей сестре Тордис и кузине Ингрид, хотя, — добавила она, — главным образом из-за того, что никто здесь не пытается ночью зашить мне рукава или наоборот распороть их.

— Значит, ты стала одной из женщин Христа? — спросил Воронья Кость, и не смог скрыть лёгкой усмешки в голосе. Она резко взглянула на него, а затем улыбнулась.

— Монахиней? Нет. Я ушла от Одина не для того, чтобы снова опуститься на колени перед Иисусом.

Ойенгуссо печально покачал головой и перекрестил её, но Торгунна слегка погладила его по руке.

— Я послушница, женщина под вуалью, — сказала она. — Мне позволено находиться рядом со священниками и монахами, если я не буду надоедать им и сбивать их с толку. Здесь, в Ирландии это разрешено, а может и ещё где-то. И я здесь счастлива.

— И полезна, — сказал Ойенгуссо. — Кто же знал, пока не появилась Торгунна, что если носить на голове кость трески, то это избавляет от болей в животе? Или заклинание девяти трав, которое она шептала над твоей головой?

Воронья Кость искоса взглянул на неё.

— Сейдр? — спросил он. — Ты всегда говорила, что эта магия никогда тебе не давалась и не действовала против тебя.

— Бог милостив, — воскликнул Ойенгуссо, перекрестившись.

— Во веки веков, — отозвалась Торгунна и улыбнулась Вороньей Кости.

— Всего лишь древняя ворожба, трудно назвать её сейдром, — сказала она. — Не то что ты и твои птицы.

Ойенгуссо ошалело захлопал глазами, и разноцветные глаза Вороньей Кости с показной суровостью уставились на него исподлобья.

— Одна ворона — скорбь, две вороны — веселье, три вороны — свадьба, четыре вороны — рождение, — сказал он, а затем подмигнул озадаченному монаху. — Теперь ты понимаешь, во что может женщина превратить твой дом?

Ойенгуссо перекрестился снова и нахмурился, сообразив, что над ним издеваются.

— Тебе не следует так сурово обращаться с женщиной, юноша, — сказал он твёрдо. — Ты понимаешь, что если бы не одна из них, то я благословил бы тебя как следует, так что твоя голова раскололась бы как яичная скорлупа?

— С какой женщиной? — удивлённо спросил Воронья Кость, Торгунна посмотрела на него и засмеялась, сообразив, в чём дело.

— С той, которую ты всерьёз считал мальчиком всё это время, — сказала она. А затем добавила, видя его недоверчивое выражение лица и открытый рот:

— Венд, которого ты зовёшь Берто. Её настоящее имя — Берлио.