— Где Коддин, черт возьми?

— Там, внизу. — Хоббз, начальник Дозора, показал на долину. Седовласый дозорный делал зарисовку неровной передовой линии войск Стрелы.

— Нужно было его в замке оставить, Йорг, — сказал Макин, тяжело дыша. — Он слишком старый, чтобы бегать по горам.

Я сплюнул.

— Кеппену сто лет, если не больше, и он побыстрее тебя бегает по этим горам, сэр Макин.

— Ему, должно быть, шестьдесят, — сказал Макин. — И он старше Коддина, тут я с тобой соглашусь.

Начальник Дозора Хоббз вместе с капитаном Стоддом, чья белая борода странно контрастировала с его красным лицом, присоединились к нам на гребне горы.

— Ну что тут? — спросил Хоббз.

Я внимательно посмотрел на него.

— Сир, — добавил он.

В горах легко потерять доверие, но и обрести его тоже легко. Все становится другим, если ты находишься на несколько тысяч футов ближе к Богу.

Но, по правде говоря, у Хоббза были причины для недоверия. В одном месте долина сужалась и представляла собой проход между двумя отвесными скалами — уязвимое место, где трем сотням солдат придется серьезно сбавить шаг, а у солдат Стрелы появится возможность наконец-то после долгого преследования пустить в ход мечи. Выше — снеговая линия и долгий подъем к перевалу Голубой Луны, в это время года непроходимому. Ниже — армия противника, в десять раз превосходящая нас численностью, выстилала долину живым, непрерывно движущимся ковром, сверкала на солнце шлемами, щитами, мечами и пиками.

— Давайте дождемся Коддина, — сказал я. В горах даже авторитет Коддина нуждался в подтверждении.

— Сир. — Хоббз склонил голову, он держал в руке лук и ждал, тяжело дыша. Хороший человек. Если не хороший, то надежный уж точно. Отец перевел его из королевской гвардии в Лесной Дозор не в наказание, а для поощрения Дозора.

Я перевел взгляд с копошащейся массы людей на горные пики в снежных шапках, погруженные в вечный покой. Снеговая линия располагалась недалеко от нас, чуть выше опасного места. Ветер закручивал небольшие снежные вихри, но мы не чувствовали холода. Пробежка по горам огнем горела в ногах, заставляя их дрожать мелкой дрожью. На западе вздымался к небу Перст Всевышнего. Сегодняшняя усталость не шла ни в какое сравнение с той, что я испытывал, поднявшись на его вершину. Я лежал там, полумертвый, под голубым небом несколько часов, в конце концов поднялся, сгибаясь под сильным ветром, и обнажил меч.

Для восхождения ты не берешь с собой ничего, кроме самого необходимого. Я взял меч, закрепив его на спине. Сталь меча умеет петь. Но вершине Перста Всевышнего эта песня слышалась особенно явственно. Я лез на скалу, чтобы вырвать из памяти музыку моей матери, но скала спела мне другую песню. Возможно, небеса здесь были ближе, возможно, ветер ее принес. Как бы там ни было, в тот день я услышал песню своего меча и сделал ката: рассекал мечом ветер с вращением, с поворотом, наносил удары, высоко подняв меч, опустив низко. На вершине скалы так я танцевал под песню меча час или более. Дикая пляска с риском сорваться и разбиться насмерть. И пока не село солнце, я оставил меч на вершине в дар стихиям природы и начал спуск.

Стоя на вершине Перста Всевышнего, я впервые понял, что заставляет людей ожесточенно драться за какой-то клочок земли, за горы и реки, не особенно беспокоясь, кто провозгласил себя там королем. Сила места. Это чувство вернулось ко мне вновь, когда я смотрел на долину, где кишели полчища принца Стрелы.

— Эй, Коддин, — негромко крикнул я, когда мой камергер, пошатываясь, подошел к нам. — На вид ты чуть живой.

Он ничего не сказал, едва переводя дыхание.

— То, что я дал, с тобой? — спросил я. В тот момент, когда я давал ему эту вещицу, я не знал, зачем, просто знал, что должен так сделать.

Все еще с трудом переводя дыхание, Коддин скинул с плеча мешок и запустил в него руку.

— Скажи спасибо, что я не выбросил его, чтобы бегать было полегче и враги не догнали, — сказал он.

Я взял у него свисток, длиной не больше фута, с кожаным пистоном, такими в Высокогорье пользуются пастухи коз.

— Я не сомневался, что ты его вернешь, Коддин, — сказал я, хотя еще один был у Макина, а третий у Кеппена. Доверие — отличная вещь, но на нем не надо строить планы.

— Мы не из этих мест, — обратился я к своим капитанам, повышая голос, чтобы слышали дозорные, начавшие собираться вокруг нас. — А ты здешний. — Я ткнул пальцем в парня из второй шеренги. — Большинство из нас родилось и выросло в Анкрате.

Подошел последний из дозорных, солдаты Стрелы в паре сотен ярдов от нас медленно тащились по щебню.

— Вы здесь со мной, солдаты Анкрата, потому что вы — самые лучшие воины, потому что вы научились сражаться за земли, которые очень трудно защищать и которые упорно хотят отнять. Земля Высокогорья — наша земля, ее легко защищать, так как здесь ничего нет, кроме щебня и коз. — Раздались редкие смешки. В некоторых из дозорных жил только дух войны.

— Сегодня, — продолжал я, — мы все станем жителями Высокогорья.

Я взял в руки свисток и, высоко держа, всунул пистон, но не слишком далеко, чтобы не испортить звук. Постоянное давление обеспечивает наилучший результат.

В горах свисток слышно за несколько миль. Он устроен так, что его звук ветер подхватывает и уносит, звук летит, резонируя то от одной скалы, то от другой. Один длинный свист может долететь до Логова, достигнуть ушей каждого жителя Высокогорья, которого я спрятал на высоких склонах наблюдать за нашей тропой сверху. Не просто жителя, а тех людей, которые из поколения в поколение жили на этих самых склонах. Людей, которые, подобно их отцам и дедам, берут камни на прогулку. Они крепко хранят свои секреты, эти люди Ренара, и все это открылось мне в тот день на вершине Перста Всевышнего. Потребовалось семь труб, чтобы разрушить стены Иерихона, а их строили не для того, чтобы они пали. Один свисток приведет в движение Высокогорье Ренара. По обоим склонам долины, по всей их протяженности, дюжины осыпей и обвалов. Жители Высокогорья знают все изгибы этих склонов, как любовники знают все изгибы тел друг друга. Большие камни, готовые в любой момент скатиться, валуны, которые без труда поддадутся рычагу и ринутся вниз, сталкиваясь и увлекая за собой все больше и больше камней. Мы почувствовали, как задрожала земля у нас под ногами. И шум, словно заработали жернова, перемалывающие камни, словно заклацали зубы о край кружки. В мгновение ока вся долина пришла в движение, и тысячи воинов Стрелы исчезли в поднявшихся клубах пыли, и камни превращали плоть в кровавое месиво.

— Спасибо, Коддин, услужил, — я вернул ему свисток. — Хоббз, — окликнул я, — как только пыль осядет, стреляйте по тем, кто остался на ногах.

— Пресвятой Боже, — произнес Макин, вглядываясь в клубы пыли. — Как…

— Топология, — перебил я его. — Это своего рода волшебство.

— И что дальше, король Йорг? — спросил Коддин, доказавший свою преданность, но все еще обеспокоенный численностью противника, хотя наши шансы улучшились. Теперь нам противостояло шестнадцать-семнадцать тысяч вместо двадцати.

— Разумеется, отступаем! — сказал я. — Мы не можем атаковать отсюда.