Кремень и кость

Лундберг Евгений

Евгений Лундберг

Кремень и кость

 

 

От автора

Считаю долгом выразить свою глубокую благодарность тем, чьи указания и советы облегчили мне труд над повестью «Кремень и кость».

Проф. В. К. Никольский и проф. П. А. Дмитриев своими отзывами на первый и на последний — ныне изданный — варианты повести побудили меня, внести в нее ряд изменении. Н. Н. Плавильщиков проверил сроки прилета птиц и сезонных переходов животных. М. Е. Фосс при подборе рисунков и составлении примечаний к ним проявила большое внимание к тексту. Особую же благодарность приношу проф. В. Г. Тану-Богоразу, чьей острой критикой я руководился в продолжение всей почти работы.

 

Часть первая

Пролог в веках

 

()

 

I. Трое в лесу

Это было много-много тысяч лет тому назад. Даже не тысяч, а десятков тысяч лет. Поверхность земли и ее недра сохраняют лишь скудные записи о прошлом. Течет время, изменяются формы земной поверхности. Пласты льда, в зависимости от изменений климата, наползают с севера и юга по направлению к экватору, соскальзывают с гор, оттесняют живые существа далеко от их первоначальных поселений, а потом вновь начинают отступать к вершинам, тают, превращаются в реки и озера. Где тут сохраниться записям о прошлом!

Все смешивает и смывает поток времен. Убогие свидетели эпох, разделенных тысячелетиями, покоятся почти рядом в глухих толщах земли. События уходят в ее глубь, как дождевые капли. Кучи золы, черепки, кости убитых доисторическим человеком животных, камни древнего очага, грубо выточенные из кремня топоры, скелеты в могильниках — вот все, что осталось от бурной праистории, в которой кроются корни наших дел и наших мыслей… От маленького полуоседлого племени, засевшего на опушке огромного леса, по неизвестным причинам отделились трое сильных людей: двое молодых, мужчина и женщина, и старик.

Что гнало их вдаль? Трудно сказать. Вернее всего, что тяжелый год выпал на долю племени, и голод порвал связи внутри его. А может быть мужчины нарушили один из простых законов распределения добычи и спасались от смерти. Может быть двое выдающихся людей оспаривали первенство в племени, и одному из двоих после схватки пришлось уступить. А может быть уже и тогда встречались люди, которым трудно было согласовать свою волю с волею родичей и стариков-правителей, и, не боясь одиночества, они шли, шли по малонаселенной земле: либо для того, чтобы стать основателями нового поселения, либо для того, чтобы в молчании погибнуть среди леса или в краснеющих мхами и ягодами болотах…

В лесных зарослях стало вдруг тихо, как ночью. Звери притаились — каждый около своего временного логова. Среди серых стволов букового леса и темнозеленых масс пихты двигалось что-то чуждое лесу. И Двигалось не одно. Их было трое — двуногих.

Паривший над поляною ястреб опустился к ним ближе и вдруг, резким движением хвоста и крыльев оттолкнувшись в воздухе, ушел ввысь. Темнобурые, почти черные белки, пырская, кинулись к гигантскому дубу и, добравшись до изъеденной веками вершины, выставили остренькие любопытные, мордочки. Даже змеи, всегда безразличные к окружающему, торопливо уползали в тень.

Старый медведь остановился недоуменно посреди зарослей. С давних пор он был хозяином леса. Его страшный собрат, пещерный медведь, уже вывелся в этих местах. Единственный зверь, которого он уважал и боялся, был зубр, неудержимо стремительный в гневе, медлительный в спокойном состоянии. Если тронуть одного из зубров, разъярялось все стадо, и спасения не было. Но зубр тяготел к лесным полянам, где гуще и ароматнее травы и где заросли орешника дают хорошую защиту от ветра.

()

Эти трое шли не на четвереньках, а на двух ногах. Две другие ноги, видимо, неприспособленные для ходьбы, болтались в воздухе. В глазах у двуногих было неприятное — на звериный вкус — выражение. На плечах были шкуры. И пахло от двуногих нехорошо: дымом, кровью убитых животных, опасностью. С ними следовало расправиться, но что-то мешало кинуться на них. Мешали именно этот неприятный запах и правильное, мерное, обдуманное продвижение вперед на двух ногах.

И вдруг двуногие твари повели себя совсем странно. Самый высокий из троих — старик — с вызовом вскочил на обломок камня и завертел в воздухе тяжелой дубиной. Младший притаился в стороне, готовый к отпору. И рядом с ним прижалась к земле женщина.

Медведь с отвращением взглянул еще раз на двуногих и, медленно раскачиваясь и опуская к земле мохнатый зад, ушел в глубину леса. Там он притворился спящим. Он всегда притворялся спящим, когда впадал в дурное настроение. Если бы поблизости не бродила его медведица, он бросил бы эти поляны с тихими лесными озерами и ушел за гряду холмов — так противно и оскорбительно показалось ему соседство пришельцев.

Двуногие пошли дальше, отклоняясь от озерной полосы к холмам. Женщина подбирала сморщенные от ранних холодов ягоды черники. Там, где земля покрыта была крепкими брусничными зарослями, странники останавливались надолго. Вообще в пище не было недостатка: в лесу было много улиток, грибов и трав со съедобными корешками.

 

II. Одиночество

Племя, от которого ушли скитальцы, стояло на высокой ступени развития. Оно цепко держалось за обжитое место. Племя накопило достаточный запас орудий, оружия, звериных шкур и знаний о природе. Все это облегчало борьбу за существование и давало досуг.

Племя было богаче других своих соседей, терявшихся среди холмистых пространств, где теперь находятся северная Италия и Франция. Люди, принадлежавшие к нему, не только ели, пили, спали, боролись и размножались — они еще украшали себя и свои жилища, исполняли сложенные в течение веков обряды и начинали думать о себе, о мире, о более легкой и благоустроенной жизни.

Кремневые ножи предков казались грубыми по сравнению с их хорошо обделанными ножами, скребками, иглами и наконечниками копий. Рог и кость пошли в работу наравне с камнем. Легкие копья и дротики заканчивались скошенными остриями. Люди сносили к жилью бивни мамонтов, раскалывали их на пластинки и украшали резьбою.

Из глины, из металлических окислов горных пород извлекали краски, раскрашивали тело, наносили разноцветные знаки на деревянные и костяные рукоятки. Стены пещер были расписаны фигурами животных. Перед их точными тонкими очертаниями племя поедало добычу, держало совету мастерило новые орудия, уничтожало пленных и справляло торжества, во время которых страх перед опасностями растворялся в ощущении силы, ловкости и удачи.

()

Во главе племени стояли старейшины. Они передавали из поколения в поколение полезные обычаи, творили суд и следили за поведением и судьбою детей, юношей, женщин и мужчин. Ничто не ускользало от их внимания. Но в решительные минуты племя шло не за ними, а сами они прислушивались к тому, что скажут наиболее удачливые и смелые из зрелых мужчин.

В неглубокой долине, обращенной к югу, среди полного затишья скрывалось величайшее сокровище племени — неугасаемый огонь. День и ночь стерегли ето женщины и подростки, питая ветвями пихты, сосны или березы. Ярко горели смолистые, тяжело занимались твердые породы деревьев. Полыхало живым жаром пламя, дым поднимался через выходное отверстие и змеящимися столбами осенял первобытное жилье.

Так существовало племя. Но что из его богатств могли взять с собой беглецы? Отполированные в боях дубины, одно на троих копье с кремневым наконечником, ожерелья, несколько шкур, сшитых жилами. Это было все.

Приходилось все начинать сызнова. И начинать, имея в распоряжении три пары рук и очень мало времени: наступала осень, желтели листья, потерявшие яркость и блеск, мелкие коричневые яблоки падали с деревьев, желудями была усеяна земля под дубами, ночи становились холоднее, и грозными голосами предзимья гудели вековые дубы и буки.

 

III. Погоня

Женщина увидела, что мужчина подбирает ветви подходящих пород, чтобы добыть огонь, затомилась по привычному жилью и сказала:

— Без древнего огня не будет удачи. Погибнем. Мужчина не ответил, даже не взглянул на нее. Точно в подтверждение ее слов в сумраке раздался отдаленный крик филина, птицы несчастий и смерти.

— Удачи не будет, — как эхо, глухим и горьким звуком отозвался старик.

Молодой занимался своим делом, точно слова спутников и крик филина не имели к нему никакого отношения. Юн вынул из кожаного мешка две палки. Одна из них была заострена. В широкой части другой было продолблено отверстие. Он сел на землю, прижал пальцами нога пробуравленную палку, вставил заостренный конец другой в отверстие и стал быстро вращать палку между ладонями. Показались едва заметные искры, запахло дымом, загорелся край протянутой в отверстие сухой березовой коры.

— Возвратишься? — спросила женщина старика. Молодой прервал работу. Разбуженный в дереве огонь снова незримо скрылся.

— Уйдешь? — с тоскою в голосе переспросила женщина. «Тяжело быть втроем, но вдвоем еще тяжелое», подумала она.

Молодой еще быстрее завертел палку между ладонями. Его сердило, что женщина и старик думают о прошлом, не о будущем. И женщина, и старик, и филин тяготили его дурными предсказаниями. Он был вынослив и не боялся опасностей, но ненадежные спутники — худшая помеха в пути.

()

— Вернись, если хочешь, к огню, — спокойно посоветовал он старику, исподлобья следя за ним и не проявляя ни сочувствия ни жалости.

— Вернуться? К смерти? Некуда возвращаться! Женщина поняла.

— Некуда! И вдруг из сознания ее ушло все: и тоска, и предчувствия, и сожаления. Он — повелитель — был радом. Вечер — надо есть. Придет ночь — надо спать. Придет завтрашний день — надо итти вперед. День и дела его — вот все, что она знала, что она должна была и могла знать.

Она пригнулась к земле и уверенными руками начала собирать на земле, что было съедобного.

Человек жил настоящим, угрюмый, забывчивый и легкомысленный.

Но препятствия возбуждали в нем ярость. Колеблющийся старик — это было препятствие, это была измена. Молодой решил раз навсегда внести в положение ясность. Он поднял дубину и стал медленно надвигаться на старика.

— Иди.

— Хочешь мне смерти на древнем огне? — ответил старик, отступая.

— Не я хочу — ты хочешь. Будет и у нас огонь, — спокойно ответил молодой, снова принимаясь за работу.

Загорелся костер, узкие языки огня поползли по сухим ветвям и по хвое. Ночь сдвинула стволы окружающих деревьев, приглушила шорох вершин, замедлила биение сердца. Шел к людям сон — и не доходил. Искали люди покоя — и не было его.

— Нет сна, мы никогда не возвратимся к племени, — снова негромко произнес старик, встал и вытянулся во весь рост, стараясь уловить отзвуки того, что происходит в покинутых местах.

— Нет сна, племя ищет нас, — осторожно отозвался молодой. Он давно уже вслушивался в голоса ночи, и что-то казалось ему сомнительным в их нестройных перебоях. Слушал он не одними ушами — он слушал весь. Как поверхность лесного озера морщится от слабейшего дуновения, так и он отзывался на ветер, на птичий крик, на ночные хрусты, на тишину. И тоже вытянулся, точно чтобы стать выше и охватить больший круп слышимого.

— Ушли — не вернемся, — повторил он мысль, которая полностью владела им и определяла отныне все его мысли и поступки. — Будет сила, будет — пища — не умрем.

Женщина вздрогнула и проснулась. Последние слова дошли до ее сознания бодростью, точно сильная и теплая рука мужчины легла на ее озябшее на осенней земле плечо.

Старик первый двинулся в ночную тьму, не оглядываясь на обогретую огнем лесную впадину. За ним — женщина. Последним шел молодой. Впереди опасностей было меньше, чем позади.

 

IV. Звериные стаи

Запахи, звериные и птичьи голоса, лесной гул, цвет болотной поросли — все в чужих местах громче и явственнее, чем вблизи жилья.

Зоркость у человека звериная, память человеческая. Он знает зверя, а зверь не знает его. Оружия у него не одни зубы и когти, он всюду находит оружие. Дубина, камень, кость — только бы вовремя всадить их в бок, в сердце или в затылок.

Стайка шакалов трусит по человеческим следам: самец, самка, подросшие за лето щенята и прошлогодний выводок.

Беспокойная стайка ждет, пока двуногие насыщаются добычею. Жадные морды мелькают между кустов. Ушли люди, стая стремглав кидается на остатки раздробленных костей. Мозг из них высосан, мясо объедено, не велика пожива. Завистливый лай, голодное виляние хвостами. И снова — рысцой до остро пахнущему человеческому следу. Люди залегли у звериной тропы.

— Не жди оленя, возьми, что попадется, — говорит старик.

Он трусливее остальных, он все еще помнит о погоне, торопит утром и не спит по ночам, хотя далеко позади осталось становище родного племени.

Молодой упрям и своеволен. Одно дело — дома, где старики блюдут закон и указывают поведение. Другое дело — в лесных дебрях, где каждый прожитый без беды день — как находка или как взятая с боя добыча.

Утомленный бессонными ночами, старик уснул. Молодому приглянулся другой пригорок, мшистым обрывом повисший над оленьей тропой. Молодой бесшумно пополз, за ним следом поползла жена. Тихо стало в лесу, только шакалы знали, что двуногий сторожит добычу на красноватом бугре, а в узкой ложбине ровно дышит, запрятав голову под кусты можжевельника, старик.

Волк открыто враждовал с двуногими. Стороною обошел он холм и, слегка приседая, на негибких ногах, пошел прямо на звук дыхания. Хвост его прилип к задним ногам от волнения; он достоял, моргнул, потянул воздух и впился в ляжку старика. Старик громко вскрикнул. Он перегнулся, как пружина, захватил лежащий рядом заостренный кремень и нанес волку страшный удар в шею.

()

Шакалы волновались. Пахло кровью. Молодой и женщина бежали к старику, подняв дубины. В ста шагах от места битвы завыла, подняв морду к небу, волчица. Волк, вытянувшись, лежал у узловатых корней огромного дуба. Язык его свешивался в сторону.

Молодой жадно припал к ране и напился от горячей слабой струи, после него пил старик, с трудом перенося с места на место темную от запекшейся собственной крови ногу. Шакалы осмелели и тянулись все ближе. Веселая белка глядела с ветвей. Черными комками пересыпались с дерева на дерево вороны.

Странникам пришлось день, ночь и еще день ожидать, пока закроется рана старика. Они спали, ели и прислушивались к звукам. Иногда им казалось, что страх погони будет их вечным спутником.

Лесистые холмы окончились. Лес поредел. В просветах между соснами желтели одиночки-дубы, багровел клен сожженными солнцем листьями, и скучно маячил облетевший прежде времени орешник.

Открылась покатая, сбегающая к каким-то водам светлая опушка. Животных стало больше, чем в глубине леса. Мелькнула лиса, несла в нору полупридушенного тетерева. Вдалеке паслось стадо лосей. Старый самец стоял на буром холме, повернув к лесу свою тяжелую голову. Он слышал шаги, но не торопился. Шаги были медленные, нестрашные.

Люди быстро передвигались по склону. Вода сулила им удобный отдых. Они шли беспечнее, чем во все предыдущие дни, с любопытством вглядываясь в открывавшуюся равнину. Но вдруг забеспокоились бежавшие позади них шакалы. Беспокойство передалось и людям.

Стороною, опасливо поглядывая на двуногих, подпрыгивая в мелкорослом кустарнике, неслась стайка зверей с озабоченно поставленными ушами. Эти звери, как брат на брата, походили на шакалов, но были крупнее их, с более мохнатыми хвостами и ушами. Было ясно, что не человек привлекает их внимание, а шакалы.

Шакалья стая рассыпалась перед дикими собаками. Раздалось трусливое тявканье. Щенки повалились на землю и, подняв лапы, отчаянно визжали, когда собаки на ходу рвали зубами их впалые бока или некстати торчащие уши. Прогнав шакалов, собаки постояли, тяжело дыша, на месте битвы и, озабоченно понюхав воздух, поплелись рысцой по человечьим следам.

Вновь потеплело. Наступили почти жаркие дни конца осени. Люди осматривались в стране, которая показалась им подходящей для жилья. Они перестали продвигаться вперед, а шли неторопливо по краю долины, раскинувшейся широким полукругом вдоль быстрой и глубокой реки.

Нашли звериные тропы, ведущие к водопою. Убили молодого кабана. На следующий день, на рассвете, старик дубиною пришиб двух зазевавшихся зайцев. Молодой вырезал у кабана особо лакомые места, и после недолгого отдыха странники пошли дальше. Зато радостно пировали собаки. Запах человечьих следов стал путеводною нитью для стаи. Собаки оберегали от волков и шакалов сулящий им поживу след. Люди привыкли к следующей за ними стае. Когда не бывало лучшей пищи, они уничтожали и собак.

В южном углу долины уступы берегов образовали глубокую впадину. Ветры источили рыхлую известковую почву. Волны половодий промыли в ней глубокие ходы. Прослойки цветной глины выползали из-под белого известняка. Вершины прибрежных холмов облысели и были завалены обломками камня. На маслянистой поверхности реки по вечерам шумными всплесками играла рыба.

Двуногие лежали, тесно прижавшись друг к другу. Старик спал, молодые не спали.

Собаки уселись кружком. До них доносились короткие негромкие звуки. Их уши приподнялись от любопытства, Ноздри усиленно зашевелились. Звуки становились все явственнее. Собаки склонили на сторону умные головы, прислушиваясь к непонятному.

Молодой говорил женщине:

— Светлое место, сладкая вода. Много рыбы в реке. Пещера глубже пещеры того племени, которое нас изгнало.

Женщина думала о том, что она носит ребенка, что близка зима, что ей скоро станет труднее гоняться вместе с мужчинами за добычей, что старик ослабел, что ребенок, не родившись еще, требует более обильной пищи и мешает ей перебегать с холма на холм.

 

V. Пещера

В течение зимы люди обложили обломками камней вход в пещеру. Он стал уже и безопаснее. Едва заметная тропинка вилась от входа к реке, и другая — на вершину холма. За два дождливых лета склоны его покрылись пышными травами. Серны перестали ходить на водопой мимо пещеры, протоптали другую тропу пониже, но и там была ощутительной убыль от меткой руки старика.

Собачьи стаи рыскали в окрестностях пещеры, следя за каждым шагом охотников. Когда волк плелся вдоль реки, косясь на плеснувшую рыбу, в зарослях дубняка подымался пронзительный собачий лай. Пушистый щенок подкатился ко входу в пещеру и обмер — много щенят было съедено в этом сухом и просторном жилье за минувшие зимы, но этот щенок уцелел — обмер, тявкнул и пустился на утек, на тонкое заливистое подвывание дрожащей мелкой дрожью суки.

В новом поселении рождались дети.

Опыт покинутого племени вспоминался на каждом шагу и помогал жить.

В углу извилистого коридора, промытого водою в известняке, люди сложили вновь изготовленные дротики с грубо обитыми наконечниками. Однорядный новый гарпун был вечным напоминанием о селении отцов. Старик трудился над выделкой оружия, отдавая ему все свободное от охоты время.

Окрестности были хорошо изучены. На берегу реки, повыше человеческого становища, жил медведь, обладавший беспокойным нравом. Медведь был признанным врагом Нового поселения, но без крайней необходимости никто не решался с ним сразиться.

Иногда по долине, среди лесных зарослей, проходило стадо зубров. Огромные животные двигались не спеша, точно погруженные в глубочайшую задумчивость. У них были выпуклые глаза, спутанные гривы и тяжелая поступь.

Люди взбирались на холм у жилья и осторожно шли за ними.

Зубры среди животных казались им высшими существами. Их задумчивые глаза напоминали человеческие.

()

А на следующий день двое мужчин уходили вдогонку за стадом. Страх сплетался с охотничьей жадностью.

Зубры долго не принимали вызова, неторопливо меняя направление. Но разъярившись, они нападали на людей. Среди узких оврагов, от камня к камню, от дуба, к дубу, лукаво отступали охотники, меча дротики.

Во время одной из охот семилетний сын человека нарушил все запреты. Он улучил момент, когда мать отошла от становища, быстро скатился на четвереньках к реке и побрел по колена в воде вдоль берега. Он забыл о медведе, о змеях, о рыси — обо всем страшном, что изо дня в день загораживало от него обширный мир.

Солнце ярко светило. Гигантский коршун стоял в небе неподвижной точкой. Антилопа упала на колени от испуга и, выпрямившись, кинулась прочь. Мальчик нашел в камышах утиное гнездо к с удовольствием выпил яйца.

Издали донесся материнский призыв. Мальчик припал к берегу. Он не боялся медвежьего логова, но боялся матери. Он пошел вперед — вдоль берега, против течения.

День угас, мальчик не возвратился домой. Мужчин тоже еще не было. Трудно было женщине ждать в бездействии, но закон доисторического быта — не отходить от жилья в одиночку после заката — был сильнее любви и опасений.

Возвратились молодой и старик. Привыкшая к гибели близких женщина кратко и спокойно рассказала о пропаже ребенка. Человек вышел на ближайшую к реке известковую террасу. Это был старший из рожденных в пещере, это был первый побег нового племени. Это был второй после него мужчина в пещере. Еще сегодня утром он не был одинок, ибо голова ребенка приходилась ему выше локтя, когда они стояли рядом. Человек круто повернулся. Войдя в пещеру, он не сказал женщине о своих намерениях. И она не стала ни спрашивать, ни жаловаться. Старик бросил работу над тонкими зубцами гарпуна и стал готовить испытанные в прежних охотах копья.

 

VI. Месть

Медведь уходил с дротиком в ляжке.

— Он уйдет! Он уйдет! — кричала женщина, и слов уже нельзя было различить в ее неистовом крике. Ударом камня, прыжком вперед, отвечал на ее призывы человек.

Медведю несвойственно было отступать перед врагом. Человеку свойственно было лукавить в борьбе с сильным зверем.

Но сегодня медведь отступал, а человек не лукавил. Медведь ушел от реки. Миновав заросшее тростниками болото, он залег в расщелине так, что из-за скалы виднелись только его горящий ненавистью глаз и мокрое взлохмаченное ухо.

Старик кинул в него камень и промахнулся. Молодой стоял наготове с дротиком. А женщина, поборов свой неудержимый крик, уходила в сторону от мужчин, к каменистой гряде, у нижних расщелин которой залег медведь.

Быстрым движением подался вперед человек. Снова с силою метнул камень старик, чтобы заставить зверя выйти из засады. Все выше и выше карабкалась женщина по кручам. Она пробежала по продольному выступу и, опустившись над расщелиною, обняла руками, точно ветвями упругого дерева, глыбу камня.

Напряглась, охнула, еще раз навалилась всем телом — камень сдвинулся, покачнулся и тяжело запрыгал по отвесу.

Все трое застыли в ожидании. Тяжелое уханье глыбы и рокот провожающих ее камней смутил медведя. Он беспокойно шевельнулся, скрылся в расщелине, подобрался и кинулся бежать, оставляя неприкрытыми бок и окровавленный зад. И снова сверху донесся пронзительный женский крик. Старик и молодой побежали наперерез медведю.

Впереди гряда уходила от реки, и простора было больше. Медведь перестал верить в свою силу. Он бежал к лесу, оборачиваясь на ходу и разжигая преследователей своим испуганным видом. Чем меньше верил он себе, тем смелее и напористее становились люди.

День склонялся к вечеру. Косые лучи солнца розовели, багровели, темнели. Осыпанная закатным блеском цапля пролетела на ночлег. Неистово крякали, садясь в тростниках, утки. От лугов и вод веяло вечерним покоем. Как ни стремителен был бег охотников, женщина, соскользнув с кручи, уже догоняла их. Молодой слышал за собою неистовый топот ее ног. Не замедляя бега, он указал ей рукою на солнце. Оно было у самого горизонта — ночь шла на подмогу зверю.

()

Когда стемнело, преследование прекратилось. Сгрудившись, стояли в лесу трое людей, прислушиваясь к всхлипываниям уходящего от них раненого зверя. Стало очевидно, что медведя уже не найти. Женщина отделилась от мужчин и упала на землю на опушке леса. Ее душила ненависть к ночи, к вверю, к молодому, к старику. И когда она по хрусту ветвей поняла, что мужчины идут за нею, ей захотелось на минуту, чтобы и они погибли, чтобы остаться ей одной, без очага и защиты, среди камней, болот и стволов.

Молодой негромко окликнул ее.

— Уйди, — ответила она незнакомым ему, измененным голосом.

Он был не только отцом ее детей и сородичем, он был первым в пещере, и не пристало женщине гнать его от себя. Но на этот раз человек чувствовал себя виноватым.

Она поднялась с земли, стала перед мужчиною грудью к груди, глазами к глазам и потребовала от него хриплым, заглушенным голосом:

— Дай мне медведя.

И старику:

— Дай мне медведя.

И крикнула в пространство, населенное страхами и неведомыми силами:

— Мне его! Мне! Я съем его сердце…

Она была одна — против них и зверя. Зверь здесь, близко, он хотя и ранен, но жив — только об этом и помнила она.

— Разыщем, когда придет день, — успокоительно сказал старик.

Женщину повели к жилью. Возбуждение сменилось равнодушием. Глаза ее не видели, уши не слышали: она думала о своем.

Когда поравнялись с грудами камней, за которыми еще недавно отлеживался медведь, она присела на корточки и начала вырывать пальцами из земли заостренный камень.

— Его нет, — сказал человек.

Старик молчал. Ему, как и женщине, чудились в сумраке огромные очертания медведя. Не того, которого они ранили, а того, которого ненавидели. Ведь если бы тот, раненый медведь, был убит, ненависть их не насытилась бы, их память продолжала бы складывать воедино черты ненавистного образа. Отныне мысленно они убивали его каждый день и каждую ночь, заповедав ненависть эту детям и детям детей. И дети исполняли данную им заповедь. Если они не боролись с медведем наяву, то видели его во сне. Он то побеждал их, то валялся у их ног, как шакалий щенок, то раздваивался, утраивался — из каждого куста высовывалась оскаленная звериная морда.

Пещера и медведь — вот что сызмальства наполняло память и воображение людей маленького племени. Пещера — дом, медведь — враг. Сначала — враг губительный, потом — враг, оттесненный от становища и побежденный, гордость охотника, мерило и образ его силы, почти название ее.

Легкими точками и кружками намечены были очертания медведя на пологой стене. Очертания эти закрепил красками ближайший потомок, резкою штриховкою по камню окружила его рука другого потомка. Когда же много лет спустя мужчинам молодого племени посчастливилось уложить медведицу и медвежонка, в пещере был пир, о котором годы поминали участники его.

В ночь после удачной охоты никто в пещере не спал. Люди ели медвежатину и плясали, плясали и ели до отвала. Сами они никогда не думали, что могут вместить столько мяса. Сердце они пожрали, чтобы быть свирепыми, как враг, уши, чтобы лучше слышать на охоте. Время от времени вспоминались обиды, нанесенные племени медведем. Тогда крики долго оглашали пещеру. Люди не только поглощали тело сраженного врага, они грозили ему, ругались над ним, кололи его тушу ножами.

Но тот, другой, неуничтоженный медведь, медведь всех медведей, сборная их тень, на зло человеческому веселью тяжело дышал и фыркал за рекою, так им по крайней мере казалось. С пьяным хохотом выбежали они под звезды, чтобы кинуть ему в поругание клок окровавленной шерсти. И вдруг хохот сорвался, как слабая тетива. Ноги окаменели. Волосы шевельнулись на затылках. Уже не за рекою, а высоко над ними, в черноте горной ночи, сверкали очертания их вековечного врага и соперника. Большой медведь бежал по небосклону. Большой медведь грозил звездной лапой. Рядом с ним бежали и кружились брызги других огней: чьи-то головы, рога, лебединые шеи, псы, небесные змеи, выводки неведомых птиц — но он был большой, яркий и знакомый, они смотрели только на него.

День провели в полудремоте. На следующую ночь пир возобновился. Так продолжалось до тех пор, пока от медведицы и медвежонка остались одни шкуры и кости. Мужчины тщательно разбивали кости и высасывали костный мозг. Небольшое количество медвежьего жира было отложено в сторону, чтобы смешать его с красками для украшения тела. Звездный медведь стал появляться отныне на небе всегда в одном и ток же месте.

 

VII. Познание

Проходила гроза над лесом. Человек забился в пещеру, и спал так же, как спали перед дождем звери в лесу. Женщина — та самая, что первая пришла сюда, неохотно покидала за последние недели пещеру: она снова ждала ребенка, и ей трудно было участвовать в охотах. По утрам она собирала съедобные корешки и птичьи яйца. Когда пронесся первый вихрь и луг перед пещерою потемнел, старик оглядел горизонт: он видел, что дождь будет недолгий, и остался у входа.

Зигзагом переломилась молния, и раздался сухой удар. Люди зажмурились. Огненный излом под тучами не пугал их, а лишь напоминал о вечном огне полузабытого селения предков. Огонь, который они получали от трения двух сухих веток или высекали из кремня, согревал их, охранял от диких животных и смягчал жесткую пищу. Но то был их сегодняшний огонь. А огонь жертвенника зачался во тьме времен, не от кремня и не от дерева, а от удара молнии. Загорелась сухая ветвь дуба и горела день и ночь ровным негасимым огнем. И только когда серым дымом окуталось бестрепетное дерево, огонь был перенесен в удобное место, и они стали питать его как, старейшего из старейшин. Но огонь по природе своей не старел. Он играл с сухостоем, он был весел, жаден, лукав. Он умел скрываться, сворачивая многочисленные и цепкие свои руки. И тогда мрак наползал со всех сторон на беззащитное становище, и страх, вековечный спутник человека, поднимал медвежью мохнатую голову.

В лесу было что-то неладно. Старик отложил свою работу над оружием, помедлил осторожности ради и вышел из-под навеса пещеры. Кроме острого зрения и слуха, у него было прекрасное, несмотря на старость, обоняние и увеличивающееся с годами уменье схватывать мелочи, которых нельзя ни указать, ни передать другим, но которые свидетельствуют о невидимых, происходящих далеко от жилья событиях.

Да, в лесу было неладно. Вдоль реки пронесся с диким хрюканьем кабан, а совсем близко от него взволнованно и торопливо крался волк; у бегущих был общий враг: они не замечали ни друг друга, ни близости людей, ни их перекрещивающихся тропинок.

Лес горел. Ярче и страшнее других деревьев горел, кутаясь в клубах дыма, ветхий дуб, возле корней которого разрослась мелкая, теперь почерневшая поросль. Хвойные деревья своими широкими лапами передавали друг другу огонь. Поваленные бурею буки долго тлели и вдруг занялись, а от них запылали кустарник, трава, затрещал орех. Птицы пробовали рвануться ввысь, но тут яге падали с дымящимся оперением. В дуплах задыхались, плотно закрыв глаза, совы; в земле погибали мыши, птичьи гнезда пылали на земле огненными шарами.

Старик забрался в глубину пещеры и закрыл глаза. Этот огонь неприятно волновал его. Старик ощутил вдруг глубокую усталость — усталость не от сегодняшнего дня, а от всей прожитой жизни. Ему не хотелось ни новизны, ни воспоминаний, и строгое недоумение, не связанное ни с дневными делами, ни с ночными опасностями, сдвинуло его редкие, клоками торчащие брови.

— Горит, — протянул он безразлично. В пещере потянуло запахом горелого мяса и шерсти. — Ты слышишь, горит? — повысив голос, сказал он женщине. Ему не хотелось волноваться, но зачем она так спокойна? Пусть поволнуется, пусть выбежит на холм, не старуха ведь. Уйдет, — он закроет глаза и уснет, огню не доползти до пещеры.

Женщина не думала ни об огне, ни о бегущих животных, ни о привычных заботах; она думала о чем-то своем, для чего не было ни слов, ни жестов: о рождающемся ребенке, о летящем времени, от которого у нее все больше детей и все меньше свободных сил. Но с человеком приключилось нечто неожиданное.

Когда первая тревога по поводу пожара прошла, в нем закипело веселье. Огонь притягивал. Человеку захотелось прыгать и кричать. Вихрь проносящихся в ужасе животных опьянил его еще больше. Он схватил дубину и кинулся из пещеры. Мимо пробегала лань с теленком. Теленок, глупый и пятнистый, упал с разбитым черепом.

Человек остановился на опушке. Огонь гудел в буках и пихтах. Шишки на них расцветали огненными цветами. Человек приблизился к линии огня, но задохнулся от дыма и жара. Он отбежал, а потом, не торопясь, уже успокоившись, прокрался к тому месту, где жар был слабее.

Был вечер. Гроза пронеслась. Желтоватые столбы дыма стояли над лесом. Клочья огня ползли вширь и вверх. А за рекою заходило солнце. Лучи окрасили гряду облаков и, как снопы сухих пылающих трав, расположились веером по небосклону. Человек знал и любил солнце, отличал восходы и закаты, ценил его тепло. Но еще ни разу не понимал его так, как в эту минуту. Он вспомнил пылающую пихту. И вдруг новая мысль обожгла его мозг так же, как несколько времени тому назад уголек обжег подошву ноги.

«То, что сейчас в лесу, то и на солнце. Это одно. И огненная птица, зажигающая лес, тоже сродни солнцу. И горящая ветка. И безгромные вспышки в небе в жаркие летние ночи. Все одно. Тут жжет, там греет. Тут приходит и исчезает совсем, там уходит только на ночь».

Так думал человек, глядя на закат. Думы были, точно болезнь — мозгу было больно, из глаз текли слезы напряжения. Весь вечер он не находил себе покоя. Ночью не раз выходил из пещеры поглядеть на зарево пожара. Ближайшие дни человек бредил вдоль линии огня. Когда огонь стал угасать, он упал на колени перед грудами обугленных ветвей и долго-долго наблюдал, что делается с деревом от того, что в него проник огонь.

Нет, этот огонь не должен угаснуть навсегда.

Он позвал женщину, старика и детей. Детям было страшно. Они не понимали его замыслов. Старик и женщина предались воспоминаниям и машинально исполняли то, чего человек от них требовал.

Небесный огонь был перенесен в пещеру. Вырыли для него яму в том месте, где далеко ввысь уходил потолок. Яму вымазали глиной. Правая сторона от костра была мужской стороной, левая — женской. Груды ветвей заняли передний угол пещеры. Огонь не должен был угаснуть, — он стал жить рядом с людьми своею особой, огневой жизнью. Ему пришлось услуживать, трепетать перед ним, нести за него ответ.

 

VIII. Дети и старик

Младшее звериное поколение любит играть. Матери участвуют в играх. А отцы, если они не наделены особенно мрачным и жестоким характером, лежат рядом и самодовольно наслаждаться коротким семейным счастьем: подрастут звереныши, и большая часть семей рассыплется.

У человека родился еще один сын, и человек ему обрадовался. А потом, по свойственному ему отвращению к дому, стал снова надолго уходить и приносил домой только часть добычи. Старшие дети уже знали ближайшие окрестности становища. Их никто ничему не учил — знания о мире приходили день за днем сами, и человек все с большею охотою скармливал им лакомые куски добычи, чтобы скорее росли и были сильнее. Мать все реже получала свежее мясо. Приходилось довольствоваться кореньями и слизняками, так как пора фруктов отошла.

Старик за последнюю зиму совсем ослабел, утратил смелость, часто голодал, спал и ночью, и днем, и на заре. Женщина поделилась с ним пищей раз, поделилась в другой раз, а на третий ушла с ребенком в отдаленный угол пещеры и погрозила ему издали рукою…

Старик ушел в лес, к источнику легко достижимой пищи. Ему попался поросенок, отбившийся от свиньи. Мясо подкрепило его. Он почувствовал приток сил и решил устроить себе независимое от семьи жилье. Жилистые тонкие ноги его дрожали, морщинистый, обросший пучками седых волос живот бессильно свисал к коленям, но жить ему хотелось. И чем меньше было сил, тем беспокойнее бегали по сторонам подслеповатые тупые глазки: не проглядеть бы подступающую опасность, не попасться бы в зубы медведю, ре продешевить бы себя…

Старик долго бродил по берегу реки, вглядываясь в покрытые зарослями острова. Там он был бы защищен от зверей водою. Но во время ливней вода заливала острова, и старик не был уверен, хватит ли у него сил переплыть реку. К тому же он привык к известной оседлости, и мысль о ненадежности жилья была ему неприятна.

После долгих поисков он решился поселиться на дереве. Он наломал тонких ветвей и переплел их так, что получился род гамака. Затем прикрепил гамак к боковым сучьям раскидистого дерева. Создалась стена из ветвей, он мог во сне прислониться к ней спиною. В нижней части дерева было огромное дупло. В дупле разместились лесные пчелы, и их непрерывное жужжание досаждало старику. Он бросил камень в пчелиное гнездо. Пчелы окружили старика, он ревел и катался по траве от обиды и боли. Когда боль утихла, он взял ком земли и, тихонько подкравшись к дереву, бросил его в дупло. Рой накинулся на нега вторично. Старик, не взвидя света от боли, бросился к реке и нырнул.

Когда он погрузился в воду, пчелы улетели. Только несколько из них утонуло, замарав крылышки в иле. Неожиданная мысль осенила старика. Он набрал полные пригоршни полужидкого ила, пустился бегом к улью и кинул его в глубь дупла. Раздалось грозное гудение, но старика на этот раз никто не тронул. Пчелам было не до него. Жидкая грязь связывала их движения и заливала мед. Все утро сновал старик от дупла к реке и от реки к дуплу. Пчелы были побеждены. Еще через день старик очистил дупло и долго лакомился медом. Мед больше, чем мясо, поднял его силы. В зеленом гамаке он мог спать, просторно раскинувшись. И когда бывал сыт, грелся, как старое животное, на солнце и наблюдал за соседями.

Лес кишел молодыми подрастающими тварями. В речных зарослях волчица играла с волчатами. Они охотились за стрекозами и приставали к матери.

На широкой поляне появилась грузная медведица с двумя медвежатами. Один из них все возвращался в берлогу, а медведица шлепала его волосатой ладонью по заду — совсем так, как шлепают своих щенят люди.

Кротиха вывела слепых детей напиться. Крот отогнал ее ловкими движениями вывернутых лап и принялся уничтожать собственный приплод. Двух он съел, остальных кротиха защитила собственным телом. Под дикими яблонями, к которым повадился старик, два оленя сшиблись лбами. Олениха спокойно паслась поодаль — казалось, не из-за нее поднялся спор. Сухой стук сталкивающихся рогов разносился по ветру, привлекал внимание шакалов. Они знали, что будет пожива: одному из борющихся не сдобровать.

 

IX. В лесу и дома

Зимою умер старик на своем плетеном ложе. Холода добили его. Спустя несколько зим умерла женщина, родив ребенка, который тут же погиб. Семья человека разрослась. У него осталось в живых семь сыновей и четыре дочери. Племя не соприкасалось с другими племенами, и братья брали в жены сестер или их дочерей от других братьев. Они сходились из расходились, чаще всего без ссор и без зависти друг к другу. Силу тянуло к силе, юность к юности, но старшие пытались утвердить свои прав над младшими даже в любви. Третье поколение нарождалось на свет в медвежьей долине.

Родоначальник старел в свой черед и вместе с силами терял право на первенство, которое долго не хотел уступить младшим. Отношения его с младшими испортились. Он стал получать худшую пищу и надеялся только на запасы женщин, собиравших впрок плоды и орехи, улиток, черепашьи и птичьи яйца. Старший из уцелевших сыновей незадолго до смерти отца ушел на далекую охоту и не возвратился. Второй сын был слаб от рождения. Он мало ел и медленно, год за годом, таял. Третий по старшинству был угрюм и неповоротлив. Он самостоятельно не шел ни на охоту, ни на рыбную ловлю. Он во всем подражал окружающим — не только старшим, но и младшим, не только людям, но и животным.

Зато один из младших сыновей человека, сильный и веселый юноша, проявлял большое проворство и находчивость. И само собой случилось так, что юноша стал руководить родом.

Молодой предводитель рода выбирал женщин подстать себе — легких, сильных и деятельных. Одна из женщин, прожив с ним весну и лето, не отошла к другим мужчинам, а неотступно была с предводителем. Такого обычая не было у племени, над нею смеялись, предводитель хмурился, но она была сильна и предприимчива, и он привык. Она любила воду, к которой недоверчиво относился предводитель. Он покидал дом на долгие сроки, а она бродила по ближайшим окрестностям и открывала там маленькие чудеса, которых не замечали ни склонный к опасным приключениям предводитель ни более ленивые женщины племени.

Она увидала на дереве белку, разорила ее гнездо и вынула из гнезда запас орехов. Она следила за труженицею-мышью, обладательницею обильных кладовых, наполненных зернами. Женщины были запасливы. Они больше, нежели мужчины, думали о племени и, подобно старикам, пытались заботою предотвратить случайные бедствия.

Кабаны пожирали зимою гнившие на земле жолуди. Спустя ряд поколений женщины стали загодя сберегать опавшие жолуди и фрукты. Орехи были прекрасным лакомством. Безвкусные жолуди и грибы оставались для голодных месяцев.

()

Упорная женщина предводителя мягче, чем другие женщины, относилась к детям. И они помогали ей.

Крепкая брусника просушивалась на солнце и складывалась в отдаленном углу пещеры. На лугах собирали тонкие розоватые корни моркови, душистый пастернак, мелкий конский боб и бесполезные, но приятно пахнущие травы.

Видели, как птицы клюют метельчатые стебельки проса. В мышиной норе нашли просяные зерна. Дикий овес привлекал к себе пятнистых серн, собирали его и люди: он был мелок, но сладок на вкус в недозрелом состоянии.

В каменистом ручье водились раки и форели. Их вытаскивали из-под камней, подымая столбы брызг. Дети догадались перегородить ручей камнями. Разрыли круглый садок, гнали рыбу сверху и смачно закусывали белыми зубами блестящую чешую.

Дождевые потоки снесли к прибрежным камням ил и семена растений. Солнце прогрело их. Река обмелела, ил просох и превратился в жирную ниву — хотя никто из людей не знал, что это нива. Семена проросли. В назначенный природою срок созрела нечаянная жатва.

()

Вновь проходили грозы, а за ними пылали леса и сухие травы. Когда пожарище остывало, среди холодной золы люди находили где безрогого еще козленка, где полуобгоревшего зайца, где перепела, обливавшегося собственным жиром. Аромат обгоревших животных привлекал к себе мелких хищников, собирал собак. К пожарищу шли подростки и взрослые. Огонь в очаге создавал привычку к теплой пище, к относительной чистоте ее, к сохранению остатков.

Когда-то нужда научила старика бороться с пчелами. Теперь дети и женщины упорно разыскивали их убежища. Следили за полетом пчел и так находили наполненное медом дупло. Увидев его, приносили пригоршни вязкого ила, залепляли отверстие дупла и, выждав дня два или три, пока задохнутся пчелы, приходили за сладкой добычей.

В шумной орде воцарялся порядок. Украдкою сосали соты, облизывали пальцы, подхватывали языками падающие на землю крохи; главная часть находки принадлежала всему племени. Для меда приходилось создавать посуду. Одни обдирали кору с берез и сворачивали ее воронкою. Другие искали камней с углублениями посредине. Третьи приносили очищенные скребками обрезки шкур и наполняли их жидким медом вперемешку с опустошенными сотами и черными телами задохнувшихся пчел.

 

X. Одна из случайностей

Упорная женщина предводителя собрала несколько горстей семян и позднею осенью зарыла их в землю возле поселения. Дети снесли свое — зерна, гнилые фрукты, шишки, оленьи бабки, звериные хвосты. Они тоже посеяли их, подражая взрослой женщине. Мужчины видели, как копошились в земле их близкие, и равнодушно проходили мимо.

Через полгода южный склон берега защетинился разросшимися метелками проса. Женщины сорвали их и забыли о посеве. А дети, подрастая, не забыли давнюю свою игру. Их крепнущие руки тянулись к семенам и к земле. В зорких глазах мелькала догадка.

И животные стали появляться в становище. Следом за детьми ходила маленькая лань. Дошел до нее черед, съели ее. Востроносый шакал, повизгивая, глодал кость, и все уже становилась для него пограничная полоса между лесом и становищем. Шакалья семья часами лежала в ближайших к становищу зарослях и ждала. Двуногие входили в пещеру и выходили из нее: они хлопотали о пище. Лишь изредка предавались люди шумной бессмыслице: кричали, выли, прыгали, пачкали свои тела соком растений и белой глиной. Когда в становище начинался этот бессмысленный и бесполезный шум, шакалы отбегали подальше.

Однажды еще до зари предводитель ушел на охоту. С ним один из младших и еще один быстроногий юноша постарше, с заостренными кверху, как у белки, ушами, чей — не сказал бы никто, ибо дети в том возрасте не знали, уже, кто их отцы, а отцы не помнили о том, кто их дети.

()

Были тщательно отобраны дротики и длинные копья. Бесшумно, чтобы окрестные звери не узнали, скользнули вдоль реки охотники. Но, видно, прослышали звери про опасность. Пустынны были опушки и леса. Охотники ушли далеко от становища.

Дни проходили за днями, а ушедшие не возвращались. Племя выслало самых сильных своих мужчин обыскать окрестности. Они не нашли предводителя, зато зверь точно сам в руки давался высланным на поиски. День, ночь и день гонялись они за лошадиным стадом. И не без удачи. Ели сочное мясо до отвала, спали у костров, переплывали реку. Часть мужчин унесла добычу в становище, а другая часть превратила охоту, в игру.

Прослышав про удачную охоту, сбежались младшие племени. Здесь не было ни слабых, ни хромых, ни горбатых. Ровно светило солнце, ночи не были холодны, росы освежали уставшие за день сытые тела, весь мир был им милым домом, в эти дни накипала кровь в раздувшихся от напряжения жилах.

А женщины в становище тосковали по ушедшим.

Месяц заканчивал обычный круг своих превращений, когда вышедшие на поиски возвратились. Племя встретило их радостно, кроме тех, кто тосковал.

Упорная женщина предводителя с утра поднималась на вершину и до темноты не уходила оттуда. Дети ее голодали, огонь в очаге горел неровно. Вернувшиеся с охоты буйствовали. Удача вскружила им головы. В шалашах и в самой пещере не умолкали ссоры. Один из юношей был убит. Предводитель жестокими мерами боролся раньше с междоусобиями и своеволием.

Прошло еще немало дней, когда неожиданно в пещере появился старший из спутников предводителя — Беличьи Уши. Лицо его почернело от голода, руки устало свисали, как хвост у больного животного.

()

Рассказ его был краток и прост. Предводитель не рассчитал сил. Когда был убит зубр-вожак, стадо разъярилось и кольцом мохнатых голов и горбатых спин окружило охотников. Младшему из спутников предводителя зубр рогами распорол плечо. Предводитель с переломленными костями лежал у родника, и его стерег третий из охотников. Охотники сговорились убить предводителя, как всегда поступали с тяжело ранеными. Но он был не просто охотник, он был главою маленького племени. Они отложили убийство, делились с ним скудною пищею, он стал поправляться.

Случилось то, что бывает порою в природе. Не уходит многие годы медведь от медведицы, растит пестун медвежонка, чета зубров не расстается в положенный ей срок. И трудно угадать, почему это происходит. Временные, переходящие от одного охотника к другому жены никогда не вмешивались в мужские дела. Связи заключались и распадались по годовому кругу, от расцвета трав до листопада. Гибель мужчины была потерею, для всего племени. Гибель его разрывала годовой круг связи, не рождая ни особой скорби, ни долгих воспоминаний. Но Упорная оказалась иною, чем большинство женщин племени. Она потребовала, чтобы племя принесло предводителя в родную пещеру. Требование было небывалое, и оно осталось без ответа. И в следующие дни она настойчиво требовала того же. Началась тяжелая смута. Одни хотели выбрать нового предводителя, другие спокойно лежали на своих ложах, ничего не желая и ни на что не отзываясь. А третьи стали склоняться к тому, чтобы итти за предводителем, но боялись оставить становище, потому что без них оно полностью, со всеми запасами и оружием, переходило в руки своевольных. Наконец четверо мужчин собрались в поход. Предводителя принесли на носилках. Был он калекой, не годным для охотничьих подвигов.

Переломанные кости срослись, но срослись неправильно. По-прежнему сильны были руки предводителя, но он не мог ни метнуть камень, ни размахнуться дубиною, ни ударить в намеченную точку копьем. Правая рука его не поднималась вовсе.

— Безрукий не может быть первым в племени, — сказал предводитель о себе, как о чужом. И «безрукий» стало отныне не только его определением, но и прозвищем.

— Безрукий не может быть первым, — повторило за ним племя.

Хорошо было бы вовремя с почетом убить его, тогда все стало бы снова просто и понятно. Так водилось когда-то и среди покинутого родоначальником племени. Не раз и не два погибали предводители. Случалось, что их приходилось добивать, так как раны их были слишком тяжелы. Случалось, что в тяжелые для племени годы молодые удачники сменяли стареющих предводителей, и на десятилетия нарушался закон почитания старейших и опытнейших. Но убивать первого в молодом и немногочисленном племени за то, что у него не как следует срослись руки и ноги, не приходилось даже в древние времена. Предводитель был умен и силен волею, зачем было сменять его и кем?

()

— Он — безрукий, — говорили одни, — что делать безрукому на охоте?

— У него глаза ястреба и быстрота лисицы. Лучшего нет среди нас, — возражали другие.

Но однажды потерянная власть таяла с каждым днем.

Он поневоле отставал от охот, — непокорных не мог принудить силою и при дележе добычи стоял бездеятельно, точно пленник со связанными руками. Он стал удаляться от племени и скоро точно заживо умер для него.

 

XI. Озеро

Это был год глубокого унижения и голода. Упорная выбивалась из сил, чтобы быть полезной племени. Иногда она снова, как в дни отсутствия предводителя, просиживала дни и вечера на скалистом склоне горы, над пещерой, и думала, хотя думы ее не могли ничему помочь.

Предводитель был здесь, дома, кости его срослись, он был по-прежнему находчив, но из первого стал он последним.

Упорная заметила, что он чаще и дольше, чем прежде, останавливается тяжелым взглядом на нелюбимой реке, на шалашах, которыми исподволь покрылись нижние террасы под пещерою, ибо пещера служила теперь жильем только в дождливые и холодные времена года.

И вдруг она поняла: предводитель искал нового дела, где бы он опять мог быть первым. Ведь бесполезным не надо жить. Бесполезным — смерть либо от голода, либо от удара топором.

Собирать семена и травы? Низменное, не мужское занятие. Стеречь священный огонь и питать его сухим валежником на глазах у всех? Пусть лучше его делом станет река и долгое, одинокое, терпеливое подстораживание рыбы. Бывший предводитель стал одной рукой усердно работать над зубцами гарпуна и мастерить крючья. Он стал нелюдим и угрюм и смягчался, только уйдя далеко из становища.

Прошло время, и к предводителю пристало еще несколько охотников. Одним лень мешала охотиться наравне с соплеменниками, другие не отличались избытком сил, третьего болезнь лишала зоркости, четвертый не ладил с племенем, и зрелые охотники грозились убить его за вспышки беспричинной ярости. Все они тоже мало помалу обособлялись от племени, их тянуло к воде, они знали реку, как собственный шалаш. Жить бы у самой воды, у большой не текучей воды, так, чтобы она и поила и кормила.

— Там, — указал на юго-восток злобный сородич, — есть большая вода.

Слепыш одобрительно кивнул годовою. Видно было, что Злобный неспроста заговорил об озере.

Предводитель не хотел вдаваться в разговор, но Упорная подхватила:

— Большая вода! Много рыбы!

Предводитель досадливо оттолкнул ее. Слишком много воли забрала себе женщина, пользуясь его убожеством. «Большая вода! Много рыбы!» Молчала бы лучше.

И все-таки предводитель пытливо взглянул на юго-восток, а потом ушел к далеким лугам, среди которых течение реки становилось плавным.

И Слепыш, и Злобный, и Упорная прилегли в густой траве и, как шакалы, следили издали за снующей у берега тенью одинокого человека.

Когда солнце стало на полдень, предводитель решительными движениями собрал рыболовные снаряды.

Убедившись в том, что поблизости нет никого из ставших чуждыми его соплеменников, он быстро пошел на юго-восток. Только спутанные его волосы порою подымались над тростником, да испуганные чайки отмечали криком его путь.

Рыболовы следовали за ним. Казалось, четыре змеи неслышно скользят между тростниками и осокою. До большой воды было три дня пути. О пище думали мало. Предводитель уследил, что за ним идут. Рыболовы знали, что им не укрыться от приметливого глаза. И все-таки они его не нагоняли, блюдя случайно создавшийся порядок.

Озеро плескалось в желто-песчаных берегах. Густозелеными пятнами лепились вдоль дюн лозы. У впадения медлительной речки раскинулся городок бобровых нор.

Бывший предводитель лег грудью на песок, увлажнил в воде руки, лоб и бороду и с наслаждением пил тепловатую озерную воду. Рыболовы осмелели и приблизились к предводителю.

— Далеко ходить к становищу, — сказал Слепыш, бывший проще всех. Ему и в голову не приходило, что можно навсегда отделиться от родного племени: там были сверстники, девушки, там прошло детство.

— Слишком близко, — отрубил предводитель. Сородичи переглянулись. Они поняли, что он надумал уйти навсегда. Предводитель опять чувствовал себя здесь первым. Он приказал им оставаться среди дюн, а сам пошел вдоль берега в поисках удобного для жилья места.

На следующую весну бывший предводитель, Упорная, Слепыш и Злобный ушли с насиженных мест. Племя противилось уходу молодых, а предводителю не препятствовало. Женщины унесли с собой выделенную им племенем долю одежды. Луга возле озера изобиловали цветами и диким луком, но просо там не росло.

()

Бобрам пришлось потесниться. Убито их было не мало. Мягкие бобровые шкуры пошли на одежду, жир в пищу. В шалашах запылал огонь. Было много мелких костров, зажечь же один общий, который стал бы покровителем нового рода, подобно костру медвежьей пещеры, не пришлось. Священный костер велик, для него нужны не тесные, в глине вырытые землянки, а уходящие ввысь своды пещеры.

Связь между основным племенем и ушедшими быстро слабела. Старики с раздражением узнавали об ушедших к бобровому озеру девушках, о рождении на озере многочисленных детей, об обильных уловах рыбы.

И тем, кто приходил от озерного поселения к старому племени, приказано было не являться без предметов для мены.

Приносили бобровые шкуры, бобровый жир, крупную рыбу и мед. При жизни четвертого поколения поселенцев бобрового озера эти мены стали обычаем. Невесты перебегали от отчего племени к бобрам. Когда люди древнего поселения видели издали идущих от озера людей, они говорили:

— Вот идут те — с бобрового озера. Они живут в земле, как бобры, у них нет большего огня — они хуже нас. Не принимайте их, если они пришли с пустыми руками!

Развитие племен, оседавших на месте, постепенно замирало. Во время жестоких потрясений, постигавших большие и маленькие племена, погибали отдельные люди, но увеличивался запас знаний. И напряженно принимались за борьбу с природой оторвавшиеся от племени в годины голода, междоусобий и столкновений с чужаками, группы. Отрывались обычно наиболее своеобразные, обладавшие беспокойным воображением люди. Обособленная жизнь вне привычных условий требовала нечеловеческого напряжения сил.

()

Человек был бережлив, когда дело касалось вещей, которые он приобретал упорным трудом, но расточителен по отношению к пище и к другим человеческим жизням.

Все племя готово было биться за кремневый топор или отделанный турий рог. Но подростки и женщины без счета ломали деревья, чтобы снять с них плоды. Зайцы, лани, суслики, птичьи гнезда, рыба — все уничтожалось без пощады, а уцелевшие животные уходили подальше от человеческого жилья. Излишки пищи не распределялись равномерно. После удачных охот и в особо обильные добычей времени года происходили пиршества, и наступали долгие периоды праздности.

()

Люди знали, что смерть ждет каждого из них на охоте, в зимнюю метель, в речном омуте, в часы отдыха, но не могли себе точно представить, что такое смерть. Легкомысленные и забывчивые, они боялись умерших и делали все возможное, чтобы не быть перед ними в долгу. Человек молчит, не дышит, не движется. Он притаился? Или задумал дурное? Звери и природа представлялись человеку вечно изменчивыми и коварными. То, что знакомо, не опасно, то, что не знакомо, сулит беду. Мертвому надо дать в дорогу пищу, питье и оружие. Надо, не скупясь, оставить при нем любимые предметы, как бы дороги они не были для племени. И поскорее от него отделаться, кто бы ни был: ребенок, женщина или старик.

Потому-то так коротка была память доисторического человека о близких, и так легка разлука. Боясь умерших, человек не боялся убивать. Он убивал детей, слабых и рожденных в месяцы засухи, холода, переселений или общественных бедствий, бросал на произвол судьбы больных. А старцы, пользовавшиеся уважением племени, иногда сами лишали жизни своих сверстников, иногда сохраняя втайне эти убийства, иногда же, наоборот, сопровождая их шумными празднествами.

Оторвавшись от основного племени, семьи заботливее тех, что остались, берегли каждую рожденную на новом месте жизнь. Есть дети — будет сила. И законы внутри не осевших прочно племен были мягче, чем законы племен, издавна оседлых и многочисленных.

 

XII. Сбор семян

Протекали десятилетия. Опять наступил голодный год. Одними кореньями и рыбой не могли прокормиться люди с бобрового озера. Пришлось обратиться к пещерному племени. Потребность в пище гнала поселенцев в отчую пещеру, но ответ стариков был жесток.

— Вы ушли от нас. Вы построили себе сухие хижины. У вас много рыбы и болотной птицы. Живите тем, что у вас есть.

Ответ не был враждебен, но из-за него могла загореться вражда. Оттого, что переселенцы просили пищи, она показалась особенно ценной отчему племени.

Старики говорили еще не без ехидства и зависти:

— У нас есть вяленое мясо. У вас есть бобровый жир и крепительное бобровое семя. Отчего же вы хотите иметь сразу и мясо и жир?

Поселенцы бобрового озера ответили:

— Мы хотим, чтобы и у вас и у нас были вяленое мясо и жир.

Так и остались бобры без помощи.

Когда пришло время сбора семян в следующем году, женщины озерного поселения пошли под охраной мужчин на места, недалекие от древнего поселения. Они прошли не обычной дорогою, а в обход, к заливным лугам широкой котловины.

Вдали в голубой дымке виднелись бело-золотистые холмы и черные впадины пещеры. Озерные люди торопливо собирали зерно, они не были спокойны.

Колосья ячменя и щетинника были разбросаны по всей земле, и не было обычая, запрещавшего их сбор где бы то ни было. Однако то зерно, которое они собирали здесь, могло попасть в пещеру старого племени. И эта мысль мешала обычной беззаботности.

Тревога продолжалась недолго. Человек тех времен был непоследователен и не любил тревоги.

Сбор продолжался, ритмически подымались руки, головы склонялись к земле.

— Это земля, — вдруг сказала одна из женщин, и все поняли, что это значило. А значило это:

— Люди пещеры отняли зерно у земли. Теперь отнимаем зерно у земли мы. И кто нам помешает? Люди и земля, земля и люди… кто помешает?

Работа шла все живее. Женщины и подростки перекликались на разные голоса:

— Колос.

— Колос!

Одна из них с притворным, а может быть и подлинным сожалением напевно сообщила остальным:

— Стебель сломался. Другая посочувствовала:

— Упал колос. И дальше раздалось:

— Зерно просыпалось!

Девушка-подросток, роясь в земле, чтобы захватить ушедшую в глубокое гнездо мышь, ответила за всех, еще больше усиливая выражение скорби в голосе:

— Мыши съедят зерно.

— Мыши съедят зерно, — напевала тем же голосом обронившая сломанный стебель.

Молодежь сердито закричала на мышей, которых не было и в помине, кроме одной.

— Мы прогоним мышей камнями.

Запевшая первой женщина успокоилась, убедившись в том, что ее поддержат все одноплеменники. Она сказала, теряя ритм, петому что ей уже не о чем было петь:

— Мы прогоним мышей камнями. Все зерно останется нам. Мы отберем зерно, которое мыши запрятали в норы.

 

XIII. Ссора

В разгар сбора в дальнем конце луга почуялось необычное движение. Двое подростков бежали туда, где собралось больше всего сборщиц.

— Большой бык лежит на земле. Кто-то его убил и унес часть добычи! — кричали они на бегу. — Очень маленькую часть.

Бережно ссыпали в кожаные мешки и лукошки неполные горсти семян и не спеша потянулись к находке. Молодые охотники делили тушу. В стороне, на мшистом, ушедшем в землю камне, дробили череп, чтобы извлечь мозг. Была радость находки, забыта была пещера и строгие старики ставшего чужим медвежьего племени.

Когда мясо было поделено и начисто обсосаны кости, потянуло на землю, ко сну. Дети жались к женщинам, близился вечер, провести его предстояло далеко от очагов и крова.

— Быка убил охотник из медвежьей пещеры, — снова полуутвердительно, полувопросительно сказал один из молодых охотников.

— Наши женщины съели быка, а не женщины медвежьей пещеры, — развил его мысль товарищ по находке.

()

Поднялось смятенье. Хотя не было никаких признаков опасности, женщины торопливо подобрали мешки и плетенки.

— А утренний сбор? Вернемся домой с пустыми мешками.

Овладел страх, как раньше овладела радость. Нестройно бросились сборщицы в обратный путь. Всю ночь бежали без отдыха. Расположились на ночлег только к концу следующего дня. Быстроногие после короткого отдыха оставили женщин и детей и поспешили к озеру — донести о случившемся.

Когда женщины проходили последнюю треть пути, им навстречу бежали от озера те же вестники с решением племени:

— Не возвращаться с пустыми мешками в поселение. Не итти назад к местам, ставшим опасными. Не щадя сил, итти на полдень, где есть плодородные долины. Оставаться там, пока не соберут всего, что родилось.

Все поняли мудрость решения. Надо было сделать так, чтобы и сбор семян не нарушался и чтобы женщины были подальше от древней пещеры.

Племя медвежьей пещеры не замедлило прислать своих послов. Их было восемь. Два старца и шесть зрелых охотников. Им был оказан дружеский прием. Они не отвергли угощения, но не скрывали и того, что жители пещерного становища охвачены негодованием.

— Племя наше ослабело от голода, — говорили послы. — Пока охотники ходили за жердями, чтобы отнести добычу в пещеру, ваши женщины съели ее…

Старцы бобрового озера настаивали на том, что их женщины, проходя мимо пещерного становища к дальней равнине, на которой пребывают и сейчас, нашли обглоданный шакалами костяк, разогнали шакалов и полакомились костным мозгом. Они не могли угадать, что охотники так скоро возвратятся и что им так нужны голые кости.

()

Послы пещерного становища говорили о случившемся так, как будто женщины съели и унесли добычу целого года и опустошили всю округу. Их речи были преувеличенно печальны, и наивному слушателю могло показаться, что женщины и дети древнего становища лежат при последнем издыхании.

Старцы бобрового озера вежливо указали на многочисленность и богатство пещерного племени.

Послы, проявляя глубочайшее отчаяние, возразили, что они не уверены в том, что, возвратившись домой, найдут хотя бы одного человека в живых.

Старцы бобрового озера любезно предложили пришедшим — хотя их бодрый вид вовсе не указывал на какие-нибудь лишения — подкрепиться сушеною рыбой и корешками. Они полагали, что это обильное угощение даст право людям их племени, будучи в странствиях, делить с шакалами скромную добычу, которую мужественные и сильные охотники пещерного племени за ненадобностью бросают в лесу.

Послы внушительно заявили, не отказываясь от подкрепляющей пищи, что голодные люди иногда принимают только что убитого матерого зубра за обглоданный шакалами костяк.

Беседа старцев и послов продолжалась в течение ряда дней. Женщины все это время оставались в отдаленной равнине. В смысле количества поглощаемой пищи послы были, видимо, избранными людьми пещерного племени. Облегчив значительно годовые запасы крохотного озерного народца, послы ушли восвояси, посоветоваться со старейшинами, и обещали принести в недалеком будущем окончательное и доброжелательное решение.

 

XIV. Стригунок

Недавно только на широкой прогалине у лесного ручья охотник пещерного племени вырыл глубокую яму, прикрыл ее настилом из ветвей и присыпал травами. А сегодня в яме оказался старый олень со сломанным рогом. Судя по следам, за оленем шел теленок. Следы его вели по прогалине. Далеко он не мог уйти. И двое охотников пошли по следу. Кончилась прогалина, начался лес, за ним болото, кочки, мхи и опять прогалина. А вот и лес кончился, и охотники очутились на краю равнины с синеющими озерцами и влажными оврагами, покрытыми богатой растительностью.

Один из охотников стал пристально всматриваться. Потом протянул руку на полночь.

— Видишь: зверь.

— Это не олень — нет рогов. И не буйвол. Охотники притаились в траве. Прямо на них шел косяк лесных лошадей. Лошади то мчались врассыпную, быстро перебирая мохнатыми ногами и низко опустив головы, то выбрасывали вверх головы, то кружили по степи от избытка сил и веселья.

— Я хочу иметь зверя, — сказал охотник с широко расставленными, как у буйвола, глазами и с жадным ртом.

Другой мотнул головой:

— Догони, попробуй.

Лошади умчались. Охотники пошли домой. Первое слово Буйволиного Глаза, когда они возвратились к поселению, было:

— Я хочу иметь этого зверя.

После нескольких неудачных попыток встретить косяк, Буйволиный Глаз с неизменным своим спутником углубились в равнину.

()

Выше пояса стояла трава. Иные цветы поднимались своими зонтами до плеч. Маленькие глубокие озера глядели вверх, точно глаза степи в окружении душистых и влажных травных ресниц. Здесь водилось множество кроликов. Ими охотники и питались.

Дни проходили за днями. Не было видно края равнины. Поход начинал терять свой смысл. Впереди засинело озеро большее, чем встреченные до сих пор. Охотники повернули к нему. Был жаркий полдень. И вдруг — обмерли.

По колена в воде, обмахиваясь светлыми хвостами шли лесные, с длинной шерстью, большеголовые лошади. Иные, с лоснящимися от воды боками, мирно лежали у воды. Жеребята, выбрасывая задом, носились по лугу и внезапно останавливались, дразня товарищей и закусывая сочную траву. Иные сосали маток, чмокая почти черными смешными губами и пятясь от ласково отталкивающих материнских копыт.

Пробегала ли стороной волчья стая или запах человека предчувствием будущей неволи оскорбил тонкие ноздри животных, — косяк насторожился весь, как один, исключая глупых пушистых жеребят. И хотя далеко не впервые видел охотник эту игру легкой дрожи, волною проходящую от копыт до головы, раскосые, дикие, нежные и веселые глаза, но прелесть всего этого была так сильна, что он сжался, точно хотел втиснуть свое грубое и неподвижное тело в землю.

— Сейчас уйдут, — не сказал, а как будто вздохнул он.

«Как взять коня? — мелькало у него в голове. — Нельзя взять! Разве возьмешь ветер?»

А косяк подтянулся еще больше. Дрожали тонкие ноги, дрожали уши, дрожали ноздри, слегка дрожали подтянутые животы.

В это время непокорный стригунок упрямо тянувшийся к сосцам кобылицы и награжденный ударом за недогадливость, решил исподтишка пососать чужую матку. Удивленно взглянул на него оттертый от матки жеребенок. Стригунок посмелел, легонько по пути лягнул жеребенка, сладостно шлепнул губами и прилип к сосцам чужой, казалось, спокойно стоявшей матери.

Страшный удар копытом оглушил стригунка. Другой, третий. Тихонько хрустнула тонкая кость ноги. Стригунок упал. Косяк ринулся лавиною по степи в обход озера. Заметалась только мать стригунка между косяком и сыном, да охотник, не взвидев света от восторга, несся к жеребенку на привычных к бегу ногах.

Но расчет его был неточен. Кобылица то убегала за косяком, замедляя шаги, то возвращалась к жеребенку. Увидев отвратительное двуногое существо, угрожающее сыну, она остановилась, вскинулась на дыбы и с сердитым ржанием поднялась над двуногим. Он уже поджидал ее. Удар, и от боли голова кобылица вскинулась еще выше…

Бой длился долго. Она вырвала зубами половину волос на голове охотника. У нее вытек глаз, был рассечен топором круп, изранено вымя. Потом, пеною и кровью была залита сбитая клочьями шерсть.

Случайно удар дротика второго охотника пришелся пониже уха, где височная впадина. Кобылица упала, высоко вскидывая упругие ноги и то вбирая, то надувая дыханием окровавленный упругий живот.

()

Жеребенок кусался, но ему мешала перебитая нога; его взяли в конце концов в плен. Ремнями связали ноги и понесли, сгибаясь под тяжестью, на двух выломанных в овраге жердях. Долго с сожалением оглядывались охотники на меркнущее в травах яркорыжее, как отблеск солнца, пятно убитой кобылицы.

Все становище сбежалось посмотреть на живую добычу. Охотник был точно глух и нем. За него сыпал былями и небылицами его товарищ.

Резким окриком выгнал охотник из жилища жену и детей. Внес жеребенка, вытянул из-под него жерди и тогда только, обессилев от утомления, упал на землю. Когда наступила ночь, охотник все еще спал тяжелым сном рядом с добычею. Семья спала под деревьями.

 

XV. Века расцвета

Племя, раскинувшее свое становище у бобрового озера, уходило все дальше от исходного поселения. В конце концов оно осело возле северного конца озера и закрепилось здесь на многие века благодаря обилию рыбы и высоким дюнам, заслонявшим их от зимних ветров. Рыболовы плавали вдоль берега на челнах, которые из века в век становились все больше и надежнее.

Племя, кроме береговой полосы, заняло ближайшие к берегу острова.

У старого пещерного становища выдался ряд богатых добычею и урожаем фруктов десятилетий. Стада оленей, редея понемногу, проходили мимо по заветным тропинкам. Забегали табуны диких лошадей с их сочным сладковатым мясом. Племя усовершенствовало силки, волчьи ямы, копья. Охотники выходили на ловитву уже не в одиночку и не мелкими отрядами, а устраивали широкие облавы, ставили на заранее условленных местах западни, прятались в заранее расчищенные дупла — нарастало чувство собственной силы и право владеть этой широкой землею, насколько ее можно охватить глазом.

Когда люди сыты и добывание пищи не стоит большого труда, они много спят, потом снова жадно насыщаются — страх перед голодом передан предками — и в конце концов начинают играть.

Около жилищ появились свои, домашние, животные.

Кто-то из охотников повредил камнем крыло коршуну. Посадили коршуна в ивовую плетенку, стали давать ему мелкую рыбешку. Это был свой коршун.

Звериные тропы служили человеку дорогами. По полету птиц, по высоте и быстроте полета, он угадывал, где найти легкий перевал через горы.

()

Человек видел, осязал, обонял и слышал в те времена гораздо больше, чем видит, осязает, обоняет и слышит теперь. Он издали чувствовал запах воды, узнавал близость ее по цвету травы и по родам растений. По движению насекомых и по полету преследующих этих насекомых птиц он отмечал направление ветра, увеличение влаги в воздухе, сулящее ненастье, угадывал непроходимое болото на своем пути, гниющую под кустами тушу павшего животного, приближение опасного хищника или своего же брата — двуногого. Угрюмости стало меньше в жилищах, а веселья больше.

— Пойдешь со мною на охоту? — спрашивали охотники друг друга. И шли. Младшие и по воле и по приказу. Старшие и потому, что надо было, и потому, что страсть гнала их прочь от дома. У подростков были свои дела, свои охотничьи угодья, орудий стало больше, племя не так берегло выходящие из употребления грубые каменные топоры, улучшились способы обделки рога, кремневые орудия стали меньше и приспособленнее, и подростки владели собственным добром: ножами, дротиками, дубинками.

()

Иногда подростки зазывали к себе стариков и требовали рассказов о прошлом.

— Как ты чуть не погиб под рогами тура?

— Кто был тот сильный старик, над телом которого поставлен большой камень? И почему нарисована на стене пещеры рука с отрезанными на части суставами?

— Куда пропали старики, мужчины и дети, которые в прошлое время дождей ушли из становища? Зачем они ушли? Что с ними сталось? Отчего мы все сидим на месте и никуда не уходим?

Старики были словоохотливы, как дети. Старик рассказывал. Тур хотел прижать охотника рогами к земле, но охотник кинулся между его сильных ног. Тур был так изумлен исчезновением врага, что на минуту остолбенел, поднял голову вверх и стал оглядываться. А человек ударил его сзади копьем и ранил смертельно.

Старик, над которым поставлен большой камень, был смелый и умный охотник. У него было много женщин, и дети от него рождались сильные и смелые, как он сам. Нет возможности счесть убитых им вепрей. Благодаря его находчивости был убит большой мамонт. Много лет прошло с тех пор, и мамонт был последний, какого видели в наших местах. Мамонты уходят на восход, и нужно много лун бродить по равнинам, чтобы выследить хотя одного. Да и оленей становится все меньше. Лучше, чем ныне, жилось в минувшие времена… Оттого и положили большой камень.

()

— Мамонт? Мамонт? Покажи его нам. Мы никогда не видели мамонта. И куда уходят олени? Тоже на восход?

Старик рассмеялся.

— Какой он? Поди и посмотри. Каждый день видишь ты его над головою — на потолке пещеры. Олени же ищут мхов — на полночь от нас… Когда-то степей было меньше, а мхов больше.

()

Мальчики притихли. Те, что лежали у стены, ползком пододвинулись ближе. Старик встал, лукаво озираясь по сторонам, поднял с земли шкуру со светлой шерстью, накинул ее на себя, согнулся еще больше и начал:

— Слушай. Ходит он вот так. У него длинный нос — так. А бивни у него вот так, — старик взмахнул руками в воздухе, обрисовывая формы бивней. — Хвост у него — вот так, — старик показал рукою хвост.

Он подражал походке зверя. Глухим ревом он хотел передать его мощь. Мальчики вскочили с мест: одни от страха, другие — увлеченные игрой.

— Вот так, вот так! — кричал младший из них, подражая старику. За ним побрели, покачиваясь на ходу и выставляя вперед руки на высоте лица, другие. Одни ревели, другие вопили от страха. Старик размахивал руками и приходил все в большее неистовство. Младший из слушателей схватил в руки пращу и звонко крикнул:

— Ты — мамонт, я — охотник!

()

Звучно ударился камень, выпущенный из пращи, о чью-то грудь. Раздался крик. Мамонты забыли об игре и бросились на охотников. Началось непонятное, никем не предвиденное междоусобие. Старик недоуменно оглядывался по сторонам, потом взял в руки дубину и начал налево и направо наносить удары, не разбирая, где мамонты, а где охотники.

Увлечение прошло, представление окончилось, головы остыли. В углу стонал раненый ударом камня юноша. Он стонал — хотя стонать считалось позором — оттого, что рана его была бессмысленна. Дома, от шального камня так отвратительно погибнуть! Он это чувствовал и не мог с этим примириться. Он стонал дни и ночи, пока грудь не стала заживать и он не уверился в том, что будет жить.

Когда старик снова пришел в пещеру подростков, раненый подполз к нему и сказал:

— Расскажи еще про мамонта. Я хочу знать, как он живет.

Старику не хотелось повторять прошлый опыт. В нем самом шевелился суеверный страх перед тем волнением, которое он вызвал, изображая зверя. Он завел речь не о великих врагах человека, а о малом звере, гнездившемся бок о бок с человеческим жильем. Мыши, зайцы и кролики в стариковых рассказах оказывались находчивее мамонта, медведя и лисицы. Заяц сбивал с толку лису. Мышь собирала запасы, какие не снились и человеку. Ворон дружил с лесною нечистью, шакал был воплощением злой женщины.

Не было предела превращениям и чудесам. И почти все в этом мире превращений угрожало человеку.

 

XVI. В мастерской

Над выделкой орудий работали опытные охотники — кто в пещере, кто у своей хижины. Верный глаз нужен и для гарпуна и для изображения спящего буйвола. Пальцы сами знают, как надо держать резец, намечая тяжелое вымя буйволицы на неровной поверхности песчаника. Они знают и то, как нажимать его, чтобы правильно пролег излом кремня, чтобы не было тайных трещин и ломких краев, чтобы вес наконечника соответствовал весу древка, чтобы не было у древка кривизны. Жилы для привязывания рукояти — определенной влажности и толщины. Дерево годится не всякое. Иногда ломкость древка или предательская сухость жил приносит смерть охотнику.

В стороне лежат камни с выдолбленными впадинами. В них желтая, багрово-красная, белая, коричневая краски. В мелких обрезках рогов, точно в чашечках, те же краски для уходящих в далекое странствие, чтобы они могли подновлять украшения, наведенные на тело.

Тут же чаши из камня и из древесного наплыва, долбленные из дуба жбаны и мелкие сосуды для бобрового и рыбьего жира, который брали у соседей с озера.

Рядом набор мелких кремневых орудий для сглаживания камня и рога, для нанесения штриховки, для продалбливания отверстий в костяных иглах, в роговых трещотках, в принесенных издалека раковинах. Груды медвежьих зубов и когтей. Перья, беличьи пушистые хвосты, рысьи уши, желтые Мамонтовы бивни. Тут же полуотделанный кусок кости, из которой художник вырезает голову стремительно бегущего коня с расширенными ноздрями и сердито подобранной верхней губой.

Двое юношей у самого входа прикрепляли кремневые наконечники к прямым, тщательно просушенным дротикам. Когда дротик был кончен, его откладывали в сторону. Опытные мастера испробуют оружие и положат на него метку красною или желтою краской. По метке охотник всегда узнает свою стрелу. Затравленный зверь принадлежит всему племени, но слава меткого удара за охотником.

Старик, с лицом, изрезанным прямыми морщинами, с двумя крупными рубцами на щеке, вертит в руках тяжелый олений рог. Нужна тщательная обработка, чтобы дать гладкую поверхность. Рог редкостный по величине. Опытный глаз ощупывает извилины и выпуклости, чтобы примерить к ним замысел.

Худой пятидесятилетний охотник, с черной бородой, с длинными пальцами, мешает краски. Он — ненадежный резчик. Зато краски, положенные им, ярки, прочны и радостны. Часто бывает, что он, проведя два-три штриха, передает рог резчику. Через несколько месяцев обработанный рог возвращается к художнику: он кладет краски на выточенные по его плану поверхности.

Старик и чернобородый разом бросают работу. Слышны чьи-то торопливые шаги.

Чернобородый говорит:

— Будет охота. Идет Самый Высокий.

Старик тоже узнает шаги. Он спокойно сгребает в сторону новые дротики и гарпуны.

Вошедший на полторы головы выше старика и худого. На нем много украшений, мало одежды; на коленях, плечах и щеках темнобагровая краска. Он стремителен, глаза его точно закрыты пленками, на левой руке резко подчеркнутый белой краской надрез.

— Зубры, — сказал он громко и тотчас же ушел. Старик не шевельнулся. Чернобородый поспешил вслед за высоким. Старик с печальным, изрезанным морщинами лицом продолжал работать над рогом. Когда стемнело, он лег там же, где работал. На рассвете следующего дня уже слышалось пощелкивание его кремневых резцов.

Рано утром на третий день все население становища устремилось к северной тропе. Солнце заливало долину. Тропа терялась в камышах. За камышами начинался подъем к далеким холмам, а за холмами темнел лес, уходя на полночь, на восход и на полдень, до снежных гор и великих морей, о которых никто ничего не знал, но о которых говорили все.

В росистых камышах виднелись головы Самого Высокого и Чернобородого. Охотники возвращались с тем же спокойствием и с той же легкостью, с какими три дня тому назад ушли на ловитву. Старик встретил их у камышей. Чернобородый кивнул ему головой и рассмеялся.

— Два. Два зубра, — сказал он, смеясь безудержно, как смеются только дети.

Известие вызвало громкий хохот среди женщин. Женщины смеялись иначе, чем Чернобородый. Он радовался мастерски проведенной охоте, а они тому, что не будет уже страха за ушедших, что будет много мяса, что лесное пугало убито.

()

Убитых зубров рассекли на куски. Бережно снимали шкуры, подрезая связки заостренными ножичками из оленьих ребер. Вереницею шли к поселению мужчины и подростки, сгибаясь под тяжестью ноши.

Быстро выбежал вперед юноша с тугим, еще гибким хвостом зубра в руках. Он неистово кричал и размахивал хвостом над головою. Врезавшись в толпу встречных, опьянев от восторга и бега, он стал наносить удары, придавая им все большую и большую силу.

— Зубр! — кричали женщины. — Зубр!

И уже нельзя было понять: приветствуют ли они охотников, несущих через камышевые росы мясо, или удары хвоста воскресили в их воображении ужас опасности и убийства. Хотя голода не было, они выхватывали мясо у подходивших один за другим носильщиков, разрывали его руками и пожирали. Кровь окрасила руки, лица и груди. Кто-то древком копья отразил удар хвоста и нанес ответный удар. Кто-то раскачивался ритмически, стоя на месте. Кто-то подбирал сухие ветви и хлестал ими ближайших. Кто-то преследовал визжащего и вертящегося с хвостом в руке юношу. Быстрее вращались тела, сильнее удары, клочья мяса падали под ноги. Топча их, люди думали, что топчут живого зубра. И вдруг над камышами, над тропинкой, над головами пляшущих пронесли, подпирая дротиками и копьями, гигантскую шкуру зубра. Потом другую. Дальше шли люди, шкур больше не было, но людские обличья уже казались звериными толпе, точно стадо покорных владык степи подымалось из сияющих водяных окон камышевого болота, точно ни одного свободного или живого зубра не осталось на всем белом свете.

()

Поток человеческих чувств вошел в берега и обрел цель. Шкуру распяли на кустах и установили против места, где производилось оружие. Вышли вперед невозмутимые старейшины, за ними зрелые охотники, дальше — толпа ждущих совершеннолетия юношей. Они не смели прикасаться к новому оружию. Его подали охотники — мастера. Осмотрели его, подняв к солнцу, старейшины. И они тут же метнули оружие в распяленную на кольях шкуру. Так было освящено новое оружие.

Убийство зубра приобрело особый смысл для племени. Казалось, что он убит дважды: один раз вдали от селения кучкой опытных охотников, в другой раз — всем племенем. И, конечно, окончательное убиение было второе: после него страх отлетел от самых робких сердец.

В течение многих месяцев трудился Чернобородый в глубине пещеры, нанося на выглаженную кремнями стену очертания зубра. Зубр был изображен смертельно раненым. В брюхе его торчали мастерски сделанные дротики.

Отныне новое оружие перед употреблением складывалось у ног нарисованного на стене зубра. Оно уже не нуждалось в испытании. Пробитую дротиками шкуру взял на одежду Самый Высокий. Он долго прилаживал шкуру так, чтобы у плеча, рядом с головою развевалась густая звериная грива.

 

XVII. Спор из-за добычи

Из поколения в поколение улучшались копья и дротики. Древко то удлинялось, то укорачивалось. Менялись формы зубцов. Северные олени встречались все реже. Их вытесняли легконогие олени с рыхлою сердцевиною рогов. Пришлось еще осмотрительнее работать над оружием и устраивать дальние экспедиции за материалом.

Чем легче и надежнее был материал для копья, тем оно становилось длиннее. Откинувшись назад и стремительным движением перегнув тело, охотник с силою кидал его в цель. Спустя ряд веков копья стали вкладывать в длинный продолбленный и сглаженный жолоб из оленьего рога. Тупым концом копье упиралось в перегородку. Размахом руки охотник выбрасывал копье из жолоба, и оно приобретало несравнимую меткость.

Богаче становились узоры, выведенные на теле, сложнее орнаменты на оружии…

Охотники поставили в лесу западню. К пруту был привязан кусок мяса, а сверху на него надавливала доска с тяжелым камнем.

На следующий день они пришли к западне. Мясо исчезло. Доска лежала на земле. Трава вокруг была примята. Кто-то нашел добычу и присвоил ее.

Охотники задумались над западнею.

— Добыча не мне и не тебе, а племени. Двуногий шакал взял ее, — выразил свое мнение о похитителе тот, кто поставил западню.

— Мы видели твою западню, она была пустая, — хором ответили товарищи.

— Западню видели, а шакала не видели. Все равно! — возразил охотник.

Положение казалось безвыходным. Тогда к западне подошел охотник-рисовальщик. Он сказал коротко и убедительно:

— Надо взять доску домой.

Доску отнесли в пещеру. Около двух месяцев работал над нею художник. Это было не важно. Время ценилось мало. На доске было вырезано три рисунка: охотник ставит западню; охотник находит западню пустою, а добычу уносит существо о двух ногах, с шакальей мордой. Шакал, унесший добычу, лежит без головы.

Западню установили на старом месте и заложили приманку под доску. Добыча больше не пропадала. Любитель чужой добычи понял смысл предостережения или может быть не понял, но очертания, выбитые человеческой рукою на западне, внушили ему суеверный страх. Все, что непонятно, опасно. Фигурки на доске представлялись таинственными хранителями западни.

 

XVIII. Предвестники перемен

Не равны люди силою, не равны и удачею. Неодинаково кормит их земля, и неравна их добыча. А мастерство еще больше отличало их друг от друга. Отдельные роды разрастались неравномерно.

()

Это неравенство смягчалось тем, что человек не имел прочной семьи. Жены переходили из дома в дом, и лишь немногие из них, жены старейшин и отборных людей, боялись потерять то, чем владели благодаря мужчинам. Еще случались порою в отмену обычая тесные дружбы между особо подходящими друг к другу мужчинами и женщинами, продолжавшиеся иногда годы.

Только младшие члены племени, юноши и девушки, жили постоянным радостным и свободным содружеством. Они вместе исполняли положенный им труд, вместе веселились и лакомились, пока не приходила зрелость.

Поселения разрастались. Земля населялась неторопливо и малоприметно. То с полудня, то с восхода появлялись и проходили мимо медвежьего становища чужие племена. Встречи вели к столкновениям. Бродячие люди были слабее полуоседлых. Лилась кровь на равнине и в лесах, на древнем костре горели побежденные; сердца их поедали победители. Проходили века, и бродячие племена становились все многочисленнее и сильнее. Теперь обе стороны были настолько вооружены, что старейшины требовали осторожности и избегали вражды. Пришельцы будили любопытство среди беспокойной части племени. Голод и тяжелые годы обостряли это любопытство. Снова, как в века седой древности, начали откалываться от племени отдельные беглецы или бродячие орды.

Однажды с полудня пришла толпа беспокойных бродяг, украшенных крупными, в цветных переливах, раковинами.

Пришельцы раскинулись станом невдалеке от бобрового озера, а от пещерного племени заслонились сильным отрядом. Тревога и любопытство привлекли в лес почти всех бобров.

— Они темны лицом, а волосы у них темные, как у буйволов. Они пришли оттуда, где не бывает холода.

— Как тонко древко их копий! Таким тонким может быть только неломкое дерево.

Подростки увязались за мужчинами. Одних старшие охотники прогнали обратно — стеречь жилища, а другие, рассыпавшись в кустах, неправильною цепью прорвались вперед, к самому лагерю пришельцев.

— Смотри, младшие обогнали нас, — сказал грузный угрюмый бобр. Он любил итти на врага с одной дубиною в руках.

— Боишься, что раковин для тебя не останется? — ответил самый веселый в племени.

Грузный не понимал шуток. Он прибавил шагу, грозя рукой подросткам. Пришельцы приготовились к удару. Концы их легких дротиков тянулись к намеченным жертвам. Люди с озера шли молча, но вдруг отдельные группы их остановились, точно охваченные какою-то новою мыслью. Сильные руки задержали Грузного.

— Видишь, они грозятся, но никто из них не бросил в нас ни копья, ни камня.

Племя стояло против племени. Глядели друг на друга такие несхожие между собою люди. Отвратительными казались они друг другу.

Самый Веселый тихонько сказал Грузному:

— Если бы нам иметь такие копья…

— Отберем, — не задумываясь, ответил Грузный.

— И видишь тот блестящий мех — он, верно, не хуже костра греет зимою.

— Что мех! И у нас есть мех, ты — зябкий, как нововрожденный. А смотри — копье, копье!

Руки отдернулись в страхе:

— Это не краска в обломке рога — он сунул в него конец дротика.

— Яд?

— Яд! Яд! — передавалось от бобра к бобру до самого поселения.

У бобров не было ядов для оружия. Закустились сосредоточенно брови старейшин. По преданию знали, что бывают яды, от которых нет спасения.

— Не трогать пришельцев, — приказали они. И приказ их так же быстро, как весть о яде, прошел по рядам и по группам, точно пески и лозы передали рассыпавшемуся племени этот приказ.

— Показать им меха, — сказали старейшины. — Показать бобровый жир, душистый и крепительный. И крупную рыбу из запасов положить на холме так, чтобы видна была со всех сторон.

Неторопливо и деловито — чтобы не возбудить подозрения в пришельцах — несли бобры шкуры, жир, мясо, мед и рыбу.

— Погоди, — сказал Самый Веселый Грузному, внимательно всматриваясь в пришельцев, — они держат совет, они не так опасны, как показалось.

И действительно, пришельцы перекидывались быстрыми и звучными словами. С каждой минутою все звучнее щелкали их странные птичьи слова, и раздавался короткий, невеселый какой-то смех. Эти звуки и смех стали забавлять людей с бобрового озера. Заговорили и они. Уже не столь страшными, но слегка смешными показались пришельцы. Смех кривил лица. Смех передавался от группы к группе.

Мужчины обоих племен продолжали зорко следить друг за другом, держась за оружие. Каждый выставлял напоказ то, что считал особенно внушительным: двурядные гарпуны, буйволовы шкуры, ожерелья из медвежьих когтей, испытанные боевые дубины.

Пришельцы были меньше ростом, чем жители бобрового озера, но подвижнее их. У них были блестящие глаза, курчавые волосы, загар покрывал их лица, плечи и ноги.

От бобрового племени вышло вперед двое мужчин. Они держали оружие в спокойно опущенных руках и умеряли слишком резкие движения. Свободною рукою указали они пришельцам на раковины и громко закричали, что непрочь получить без боя эти раковины. Они говорили о раковинах, а думали о дротиках из неломкого дерева. Но проявить желания вслух было, по их представлениям, бессмысленно и опасно. Когда, накричавшись досыта и помахав в воздухе оружием, воины отошли к своему племени, среди пришельцев снова началась шумная и веселая перебранка.

Полуденные тени едва успели удлиниться, решение было принято, и небывалый еще на земле бобров торг начался. Безоружный южанин положил на пригорок несколько раковин и, пятясь, воротился к своим. Самый Веселый выбежал вперед, перебрал раковины, сорвал с себя шкуру и медвежий зуб, болтавшийся на поясе, и кинул их на лужайку.

Пришельцы приняли дар. Но жестами показали, что им нужно не то.

Жир, мед, шкуры? Да, шкуры они возьмут, но им нужны больше всего не шкуры. Мелкие озерные раковины? Ожерелья? Каменные мисочки для растирания красок? Нет. Вдруг они приметили в руках одного из бобров загнутый жезл из мамонтовой кости. Резким криком и сметам показали, что кость — это то, что им желательнее всего.

Бобры колебались.

Пришельцы положили на лужайку два тонких дротика. Перед оружием не устояли бобры. Обмен продолжался до вечера.

Когда стемнело, племя бобрового озера осторожно отошло к селению. Ночь прошла без сна. Обмен не рассеял недоверия.

На второе утро выяснилось, что большая часть чужой орды ушла, и лишь небольшая группа людей сидела на корточках на открытом со всех сторон холме.

Люди бобрового племени, точно по сигналу, схватились за оружие и кинулись к пришельцам. Бобры не испытывали прямой вражды, но ведь чужое племя унесло ценнейшие их предметы, а взятое у него — все равно как свое, о нем уже можно было не заботиться. К тому же чужих осталось мало, значит нечего было их щадить.

Погоня длилась весь день и всю ночь. Наиболее благоразумные из преследователей с полдороги повернули к дому. Остальные не возвратились никогда. Темноволосые, коварно заманив их и перебив, завладели их оружием, шкурами и амулетами.

 

XIX. Кремень и старейшины

Священным огнем племени был зажженный прародителями костер. Он был свидетелем истории племени.

Но мастера, работавшие над кремнями, знали еще ничтожных и суетливых братьев древнего огня. Эти искры рождались случайно — от удара о кремень, и век их был короче века мотыльков-однодневок. Искры, падавшие при ударе на край одежды или на сухой мох ложа, вгрызались в то, что попадалось на пути.

Кремневый огонь стал сопровождать охотников в скитаньях. Кольцо костров охраняло лесной ночлег. Зажигая прошлогодние травы, охотники гнали, куда хотели, антилоп, лошадей и буйволов.

()

Связь отдельных охотников с племенем была неразрывна лишь в давние времена первобытных скитаний. Страх и голод сколачивали воедино маленькое племя вернее, чем укрывавшая людей от непогоды пещера. Уменье вялить мясо, сушить фрукты, копить одежду и оружие ослабили эту связь. Теперь она подалась еще больше. Вооруженный копьеметалкой человек, с запасом кремней и трута шел, куда хотел, меньше, чем прежде, страшась одиночества.

Старцы противились ослаблению связей внутри племени. Возрастающая подвижность отдельных охотников беспокоила их гораздо больше, чем темные и злые силы, которыми они населяли лес и дол. Независимости отдельных групп охотников с женщинами и детьми старики противопоставляли полученный от предков опыт.

Они облекали этот опыт тайной. Считали себя хранителями священного огня, который за лесом лет стал казаться живым существом. Знание примет сочеталось с верой в гадания.

Старики поддерживали в соплеменниках страх перед смертью, перед лесною и ночною нечистью, перед нарушением запретов. Понятное и радостное в жизни они и для себя и для племени пытались поставить в связь с непостижимым — со смертью. Племя из века в век создавало обряды колдовства, в которых повторялось всегда одно и то же. Шум и пляска должны были свидетельствовать о силе человека и испугать грозящую ему смерть. Заунывное пение во время пляски еще больше разжигало извечную тоску. Обильная пища поднимала силы во время мрачных жертвенных пиршеств, и тогда от избытка пищи, от сознания своих сил, от воспоминаний о худших временах вместо тоски приходило опьянение, пляска становилась стремительнее, глаза разгорались, племя торжествовало победу над воображаемыми напастями. Жизнь снова казалась сильнее смерти.

()

Иногда в отсутствие мужчин беспричинный страх овладевал женщинами и детьми где-нибудь в отдаленном углу становища. Начиналось смятение. Призывали старцев. Одни видели зверя, другим чудились духи-враги. Подростков влекла неизвестность темных зарослей. Старухи дрожали всем телом.

— Это дух-враг скрывается в кустах у жилища, — говорили старцы, соединяя воедино самое таинственное, что было в человеческой жизни: враждебные силы земли и тьму бесконечных лесов, покрывавших эту землю.

И духа-врага начинали пугать, как дикого зверя: криками, оружием, огнями. Показывали ему ожерелья из медвежьих зубов или шкуры затравленных зверей и бросали ввысь и вдаль стрелы.

Но мало было испугать духа-врага; надо было еще и задобрить его. Вслед воображаемой тени бросали куски мяса, горсти зерен, деревянные чаши с выжженною сердцевиною.

— Пей, ешь, но уходи от нас! — кричали они и еще щедрее одаривали неуемного гостя.

Жертвоприношение духам-врагам стало законом, его совершали по правилам. Люди перестали кидать беспорядочно пищу и предметы, а начали сносить их и складывать в условленных местах или у жилищ старцев, которые все знают и во всем могут помочь. А для духов оставались жесты покорности, пляски и пение. Люди стали думать, что не мясо, не зерно и не чаши нужны беспокойным и враждебным теням, а только добрая воля отдать им все, что они могут пожелать. Заклинатель произносил, опьяняясь от движения, непонятные слова. Ему казалось, будто не он, а кто-то другой их произносит. Пляшущие отвечали ему неистовыми голосами. Плясали за себя и за врагов, и не было границ между действительным и воображаемым.

()

Как бы велики ни были знания стариков о жизни, сил у стариков не было. Между поколениями проходила черта непонимания. И потому старики делали вид, будто именно угасание дает им эти таинственные знания. Они ходили под солнцем, обоняя смерть, как юноши и мужи обоняли аромат затравленного зверя.

Старик без слов понимал старика. Когда двое их встречались в бессонные ночи среди затерянного в диких пространствах становища, мир обоим казался остывающим и пустынным. Радость обладания таинственными знаниями не могла заменить им солнце, любовь и охотничьи подвиги. И потому области таинственного становились все шире, точно дым жертвенных костров стлался по доисторической земле перед далекою бурею.

 

Часть вторая

Отщепенцы

 

()

 

I. Удачник

И у старика и у молодого левый глаз одинаково смотрел в сторону. Этот недостаток делал их лица до смешного похожими. Вероятно, это были отец и сын. Родственные связи забылись еще тогда, когда сын едва научился ходить.

Старик целыми днями ловил рыбу. Он мастерски приготовлял костяные крючки для рыбной ловли, голова его от вечного ожидания добычи наклонилась вперед, пальцы плохо разжимались. Его прежние более почетные имена были забыты. Младшее поколение называло его Старым Крючком.

Молодой косоглазый не был ни особо сообразительным, ни более других одаренным человеком, но он был очень подвижен. Его сверстники, зрелые мужи племени и старики, если не охотились, не ловили рыбу или не ели, проводили дни в полном бездействии или сне. Только дети и подростки передвигались с места на место без цели или придумывали поводы для передвижений. Косоглазый, несмотря на то, что ему со дня на день должно было исполниться двадцать лет, сохранил детскую подвижность и детское любопытство. И при этом по странному стечению обстоятельств ему обычно удавалось все, что бы он ни предпринимал. Это свойство Косоглазого трудно было бы объяснить как-нибудь разумно, но оно отличало его от других людей племени. И старцы не терпели его. Он ни в ком не нуждался. Жертвоприношения казались при нем излишними. Все давалось ему в руки само.

Сверстники льнули к Косоглазому и повиновались ему, хотя он не искал над ними власти. Не хотел быть ни первым, ни последним, жил весело, играючи преодолевал опасности и не знал ночных страхов. С ним и другим было весело и беззаботно.

Один из юношей, помоложе, ходил за ним, как теленок за маткой. Вернее всего, дети одной матери или, быть может, товарищи по детским играм, они даже жили в одной хижине. Щедрость Косоглазого удивляла того, другого, что жил с ним, и была ему выгодна.

Светловолосые — их было тоже двое — резко отличались мастью от большинства мужчин в становище. Одни говорили, что светловолосыми они родились оттого, что матери зачали их в голодный год, когда племя почти не видело мяса. Другие объясняли это тем, что матери — или одна мать — рожая, прижимались головой к белой известковой глыбе, упавшей когда-то с потолка пещеры и отгораживавшей угол для нечистых. От белого камня и родились белые дети. Отметина вызвала насмешки и сблизила светловолосых. Были они не совсем своими среди племени и совсем понятные друг другу и Косоглазому. Тому, другому, что жил с Косоглазым, светловолосые были безразличны: туповатый и жадноватый, он заботился больше о добыче и, насытившись, спал едва ли не круглые сутки.

Отвращение старцев к Косоглазому выражалось в том, что они сторонились его. Один лишь Старый Крючок проявлял свои чувства иначе. Он ходил за Косоглазым по пятам и жадно, враждебно, по-старчески остро следил за его делами. На заре, днем и ввечеру приходил старик к его жилищу и ощупывал степы беспокойными глазками.

()

— Где ты нашел этот большой кремень? — спрашивал Крючок.

— На изгибе реки, в том месте, где река изменила русло. Там очень много таких же чистых кремней, — беззаботно отвечал Косоглазый.

Старик с отвращением в лице откладывал кремень в сторону, отбирал половину дневного улова, сердито трогал недоделанный дротик и все, кроме дротика, уносил с собой.

— Когда окончишь дротик, я его возьму, — говорил Крючок на прощание. — Не отбивай так тонко острее кремня. Дротик — не игла, острее обломается при первом же ударе.

Косоглазый улыбался. Темные желваки его сильных скул шевелились. Он любил, чтобы острее было тонкое и длинное. Оно разило вернее широких прадедовских наконечников.

— Завтра буду рыбу ловить, — сказал, приготовляя снаряд, Косоглазый Старому Крючку. Он слегка поддразнивал старика, как волчата поддразнивают волчицу.

— Я пойду с тобою, — угрожающе отвечал старик. — Но улова у тебя не будет. Идет гроза. Горные потоки замутят воду. Будет гневаться Носящий Тучи. А когда он гневается, не следует ловить рыбу и бить зверя.

Когда старик на рассвете пришел к землянке Косоглазого, зола в очаге была холодна, жилище пусто. Старый Крючок сердито постучал посохом по кровле, по очагу, по полу и унес с собою плохо укрытые листьями остатки пищи. Он пошел по обрывистому берегу, сел на камень и стал вглядываться в береговые камыши. Косоглазого не было видно.

В назначенное старцем время налетели меднокрылые растрепанные тучи. За ними наползала тяжелая, грохочущая сизая громада. Ветер срывал листья с ветвей. Жуткая тучевая бахрома стремительно мела сгибающиеся кудрявые вершины. Но дождь не пролился. До вечера стояла духота. Темная речная глубь покрылась разорванной пеной, комары и мотыльки липли к кустарникам и к заводям.

Перед закатом начался рыбий шабаш. Кругами заколыхалась согретая зноем вода. Косоглазый работал без передышки, то забрасывая в воду крючки, то поражая рыбу легким гарпуном.

На ночь он завалил пойманную рыбу камнями, а сам укрылся в камышах. Он подстерег выдру. Уснул он только после восхода солнца. Убитую выдру пришлось тоже завалить камнями, так как Косоглазого тянуло к высоким холмам, лежавшим на юг от становища на расстоянии двух дней пути.

Итти было трудно. Холмы приближались медленно. Ветер расчистил тучи, но зноя не убавил. Солнце казалось больше обычного. Косоглазый громко пел, несмотря на то, что кругом были незнакомые места.

По пути попадались утиные гнезда с пушистыми птенцами. Косоглазый убил цаплю. Мясо ее оказалось невкусным, но оперение было ярко. Мир вокруг Косоглазого сиял всеми своими богатствами, радуя его ветром, водами, лесами, зверьем, вкусными корешками и ягодами. Порою Косоглазый останавливался и прыгал, притопывая на одном месте, — так весело ему было жить на свете. Каждый день был хорош, но следующий мог быть еще лучше. Каждое место было превосходно, но где-то рядом было совсем замечательное.

Сначала на холмах Косоглазый не встретил никаких неожиданностей. Здесь было меньше дичи, чем на заливных лугах и в камышах береговой полосы: не стало болотных птиц, мелкое зверье попряталось в чащи. Косоглазый подумал, что, пожалуй, не стоило ходить так далеко.

()

Но, углубившись в холмистую страну, он достиг берегов незнакомой быстрой реки. Она бежала по глубокому каменистому ложу, и воды ее были скорее зелеными, чем синими, они несли с собой частички меловых берегов. Внезапно речка исчезла. Косоглазый протер с недоумением глаза и кинулся на вершину холма. Речки не было. Любопытство овладело охотником. Не помышляя об опасностях, он стал спускаться к реке.

И вправду: река уходила под землю, прорыв русло в складках высокой известковой гряды. Бело-зеленые уступы охраняли широкий вход. Огромные глыбы камня пенили и разбивали течение речки. Широкие, промытые в известняке террасы вели вдоль течения и углублялись в стороны в виде огромных, связанных между собою покоев — пещер.

Потолок основной пещеры когда-то обвалился. Высоко над головою синело в узкую щель небо. Зеленые отсветы лились в пещеру от провала. Края его заросли травою и деревьями. Бледная листва залитых солнцем березок свешивалась в темный пролет.

То глухо, то гулко отдавались под сводом шаги Косоглазого. И вдруг он, резко вскрикнув, отпрянул в сторону: перед ним лежали, протянувшись вдоль стены, человеческие кости. Череп и ребра были целы. Человек умер либо от болезни, либо от голода.

Первым движением Косоглазого было итти назад. Однако тишина, плеск воды и равномерное постукивание падающих с потолка капель успокоили его. Вдали виднелся просвет.

Он спрятался за камень и ждал. Никого, ничего. Только плеск речной становился сильнее впереди, за просветом. Косые пороги протягивались от берега к берегу. Проход суживался. Кости мелких зверушек валялись на земле. Скалила зубы челюсть лошади. Какой-то большой хищник хозяйничал когда-то в пещере. Из-под слоя мягкой земли торчал желтый могучий бивень.

Бурная радость кинула Косоглазого к занесенным многолетним илом остаткам мамонта. Не ему — племени его нужен этот драгоценный материал. Косоглазый покачивался, точно от хмеля. Вот почему его звало сюда солнце! Духи-покровители любят его… Он еще раз испытал силу их покровительства. Им — поклонение, им — жертва, им — страх, да не оставят и впредь.

Века, века лежали здесь эти желтые кости, и он чувствовал лёт этих веков.

Подняв высоко мохнатые брови, с открытым ртом двигался Косоглазый вперед, ожидая новых чудес. Река внезапным прыжком одолела последние пороги и в космах пены, бурля и вертясь в маслянистых кругах, в туго стянутых омутах, уходила на середину широкой закрытой со всех сторон котловины. Пещерные своды остались позади.

Косоглазый почувствовал приступ смертельной усталости. Он свернулся в нагретой солнцем куче сухих листьев и уснул, забыв о голоде.

 

II. Охотничьи рассказы

Старый Крючок, дремавший на мшистом камне над обрывом, то вспоминал о прошлом, то предавался злобе. Было бы ре худо, если бы застигнутый грозою Косоглазый не возвратился вовсе…

Воображению старика грезился гнев небесного охотника, мечущего громовые стрелы, труп Косоглазого, обожженная молнией добыча нечестивца. Ему стало казаться, что все это уже произошло на самом деле. Крючок чувствовал себя причастным гневу громов, совершивших справедливую казнь.

Как терпеть среди племени человека, который живет сам по себе, ни в ком не нуждаясь? Он весел и беззаботен, точно ребенок, бродит по окрестностям, но игры эти приносят ему удачи, каких нет у самых мудрых и сильных мужей племени. Нет, тут что-то не ладно. Такой человек — язва на теле племени.

Старик зажмурился от приятного сознания собственной силы. Он собрался было проковылять к другим старцам, но неожиданно почувствовал, что без ежедневной борьбы с Косоглазым его старая жизнь станет пустою. К тому же его мучило любопытство. Где он сейчас? Куда завела его нечестивая спутница — удача? Старик нетерпеливо передвигался на камне, вглядываясь в даль.

А Косоглазый возвращался к становищу, нагруженный добычею и рассказами о виденном. Наскоро снятая шкура цапли лежала у него на плече, и по походке видно было, что он гордится этим украшением. Он нес с собой выдру, убитых уток, большие кремни и рыбу. Хотелось петь обо всем, но поводов для песни было так много, что у Косоглазого путались мысли, и только левый глаз сердито косил на привлеченных запахом рыбы шакалов, кравшихся среди зарослей.

Был полдень, когда приплясывающая фигура Косоглазого показалась в виду становища Старый Крючок оценил по достоинству вызов — цапля накинута была на плечо Косоглазого — и впервые за много лет расправил полукруглую свою спину.

— Разве я не запретил тебе ловить рыбу в день, когда гневается Носящий Тучи? — закричал он пронзительным голосом. — А ты что сделал? Наловил рыбы, украсил себя, как победитель, пестрыми перьями. Тебя убить надо за это.

Косоглазый ускорил шаги. Он думал, что не худо бы перебить старику ноги, но не смел нарушить правил почитания старших. Крючок бежал за ним, ловя воздух сведенными пальцами. Морщины на его темном лице прорезались глубже. Глядевший в сторону глаз круглился от ярости, встречаясь с веселым взглядом молодого охотника.

Войдя в черту поселения, Крючок круто повернул к жилищам старейшин, а Косоглазый, скинув ношу на пол своей хижины, стал разжигать огонь в очаге, постукивая кремнем о кремень. Ему приятно было и то, что он снова дома, и то, что удалось избавиться от старика, и то, что его ждет отдых, и то, что к его жилищу уже тянутся молодые и старые охотники в ожидании занимательного рассказа.

Лица подростков лоснились от жары, бега и любопытства. Зрелые люди скрывали нетерпение. Все тщательно ощупывали добычу, произносили краткие слова и растягивались на траве у жилища. Солнце стояло высоко, тени ложились у самых ног. Огонь был бледен среди солнечного полудня. Прикрывшие вход шкуры издавали приятный запах.

К вечеру почти все молодые мужчины становища собрались вокруг очага Косоглазого. Темные волосатые руки рвали на куски слегка опаленное мясо и передавали его сидящим дальше. Пахнущий дымом сок стекал по подбородкам. Глаза сверкали под резко очерченными надбровными дугами. Трудно сказать, что пьянило больше — мясо или рассказы. Косоглазый нашел нужные ему слова и повторял подходящим в одиночку и группами все одни и те же найденные им слова:

— Там река уходит в землю. Мамонтовы бивни — желтые, как мед, твердые, как самый твердый камень. Один мамонт? Может быть, под землею их два? Или тьмы? В заводях — стаи рыб. Они не уходят от тени человека, а стоят и ждут удара гарпуна. Два выхода у пещеры, и много ходов внутри. Безветренная долина. Непуганная дичь. А рядом пересохшее старое русло, где кремней больше, чем песка. Вот выдра из той страны. Вот пестрая цапля. И женщинам нашим раздолье. Много плодов зреет в лесу, и ячмень стоит в полном цвету среди трав.

— Почему ты заговорил о женщинах, Косоглазый? Ты уйдешь из становища и возьмешь своих женщин?

Косоглазый покачал головою. Подвижное лицо его стало очень серьезным.

— Женщины не уйдут из становища так легко.

— Женщине одной — без племени — не жить, — подтвердили ближайшие.

— Когда я уснул, — глухим голосом продолжал Косоглазый, и его волнение передалось окружающим, — из стены вышло племя живших в пещере мамонтов. Они — серые, на спинах и на ушах у них ил времен, и, хотя ярко светило солнце, я видел, что тени не было у них…

()

Косоглазый примолк.

— Говори, что было дальше.

— Я боюсь говорить… Узнают старики…

— Разве мы не друзья тебе?

Косоглазый знал, что все обещания такого рода — ложь, как лживы бывали и его обещания. Сейчас пообещали молчать, а завтра неудержимо захочется сказать. У каждого дня — свое желание, своя особая воля.

— И они, без тени, проходя, останавливались передо мною. И когда останавливались, бивни их падали на землю как раз в тех местах, где я увидел эти бивни, когда не спал. Потом они ушли один за другим уже без бивней, тихие, как лани.

— А потом?

— Потом я проснулся и стал кричать им вслед, прося, чтобы они не возвращались больше. Я не даром кричал. Издалека ответили они мне все, один за другим. Они отдали мне пещеру и бивни. Они отдали пещеру и бивни племени.

Слушатели сразу успокоились и повеселели. Все кончилось хорошо. Бывает так, бывает и иначе. Иногда за радостным сном — болезни, поражение, смерть. Иногда, запутав людей в сеть ночных страхов, вдруг удовлетворяются духи дарами человеческой почтительности и уходят обратно в свои гнезда — в горные расщелины и в дупла вековых дубов.

Одни наивно завидовали Косоглазому, другие слушали его без всякого внутреннего движения, третьи, закрыв глаза, переживали так, как будто рассказанное случилось с ними. Светловолосые сидели в хижине бок о бок с ним, гордились его удачами, точно это были их удачи. Высокий охотник зрелых лет, закутанный в рысьи шкуры, сочувственно глядел на Косоглазого. Хотя разница в летах между ним и Косоглазым была велика, охотник в рысьих мехах был жаден к вещам, любил перемены, часто не соглашался со старейшинами на совете племени и вопреки обычаю взял жену из поселения на бобровом озере, с которым его связывали какие-то таинственные охотничьи дела, возбуждавшие любопытство молодых и осуждение сверстников. Тот — другой, что жил с Косоглазым — с жадным хрустом ел брошенную ему рыбу. Он был скуп и думал о том, как бы сохранить остаток запасов. Он отрывался от еды только затем, чтобы окинуть голодным взглядом пол хижины, где неряшливой грудой лежала добыча.

()

— Старики из племени бобров говорят, — сказал Рысьи Меха, — что в те времена, когда здесь жили предки наши, с полудня пришло бродячее племя. Люди этого племени были темнее нас, и волосы у них были совсем черные.

Они принесли с собой много разноцветных раковин и легкое оружие из неломкого дерева. Дротики из этого дерева летят вдвое дальше наших.

Все старались угадать, к чему клонит Рысьи Меха, Рассказ о неломком дереве был хорошо известен, но дротиков никто из младших не видал, так как один лишь Рысьи Меха поддерживал близкую связь с племенем бобрового озера. Люди любили повторение интересных рассказов. Могли слушать одно и то же десятки раз. Косоглазый из вежливости спросил:

— Кто видел разноцветные раковины и неломкое дерево?

— Рысьи Меха видел.

— Все племя бобрового озера видело.

— Пришельцы брали меха, бобровый жир и медвежьи зубы и отдавали раковины к дротики. Мена за мену. Потом между людьми бобрового озера, и пришельцами произошла ссора. Черноволосые когда-нибудь возвратятся и снова принесут раковины…

— Раковины из края, что у теплых вод, — сказал один из светловолосых словами из поколения в поколение повторяемого рассказа. Никто из соплеменников не бывал у теплых вод, но все знали о них и о благодатных их берегах.

— Да, из края, что у теплых вод, каких у нас нет, и от солнца, тоже не нашего.

— Солнце одно!

— Там, за холмами, другое солнце…

— Расскажи еще раз, — попросил младший из светловолосых, слушая всем существом своим.

— Я не все сказал, — спокойно ответил Рысьи Меха.

— А какие наконечники на дротике, как у нас: из кремня и твердой кости? — спросил Косоглазый, пытаясь установить какую-нибудь связь между рассказом Рысьих Мехов о пришельцах и о дротиках из неломкого дерева и найденными им мамонтовыми бивнями.

Рысьи Меха не торопился. Медлительность его не возбуждала ни нетерпенья, ни недовольства. Торопить его было бы неучтиво. В медлительности рассказа была своя прелесть. Ближайшие друзья рассказчика слушали равнодушнее других. Они наизусть знали историю раковин и неломкого дерева и знали еще много такого, чего Рысьи Меха не решился бы рассказать вслух менее близким из людей своего племени.

— Наконечники у них были из кремня, такие же, как у нас, только острее.

— И длиннее? — переспросил Косоглазый. — Когда снова придут черноволосые, опять будет ссора? Как сделать, чтобы они отдали нам свое и не отбирали нашего? — с волнением в голосе продолжал он. — Они придут к бобровому озеру, а не к нам? Это, должно быть, сильные и хитрые люди.

— Ты сказал правильно, — ответил Рысьи Меха. — Надо сделать так, чтобы не было ссоры. Но было, говорят старики, еще вот что: они брали много мехов за один дротик, а за кусок необделанного Мамонтова бивня давали много дротиков и раковин.

— А за кусок обделанного? — спросил Косоглазый. Обычно беседы со стариками и опытными охотниками были интересны тем, что в них говорилось о прошедшем: что из чего вышло и что к чему привело. А теперь никто не думал о прошедшем: мысли и взгляды были обращены к будущему. Как огромный чудовищный лес, стояло будущее перед ними, и они чувствовали, что лес этот действительно стоит, живет, будет жить и что от него не уйти. Не только не уйти от него — он сам, как бывает в страшных снах, растет черным туманом и ползет на них, заключая в кольцо неизвестностей. Их сердца и сердца их предков дрожали от ночной тьмы, от опасностей, от холода, от чувства затерянности среди бесконечных пространств земли. Но впервые человеческое сердце мучительно сжалось от сознания неизбежно наползающего, не похожего на прошлое грядущего дня. Нужно было предвидеть, нужно было приготовиться. Казалось, что племя черноволосых людей прислало в дар людям медвежьей пещеры вестников — стаю невидимых дротиков, от которых не было защиты. И сокровища открытой Косоглазым пещеры приобретали особое значение.

()

 

III. Горе нечестивцу

Один за другим подходили к жилищу Косоглазого старейшины. Они были темны, как мшистые камни на речном дне. Решений у них не было. Старый Крючок поднял всех на ноги, но никого не убедил. Рыбная ловля во время грозы не казалась старикам преступлением.