Читающая по цветам

Лупас Элизабет

XVI век, время правления шотландской королевы Марии Стюарт, претендентки на английский престол. Главная героиня, Ринетта Лесли, наделена даром предсказывать будущее по цветам. Но этот дар не сможет предотвратить бурю, что всколыхнет жизнь девушки, когда умирающая королева Мария де Гиз передаст ей в руки ларец, в котором хранятся предсказания Нострадамуса и личные бумаги. Сильные мира сего и их посланники охотятся за ларцом, и юной Лесли не раз придется рисковать жизнью ради сохранения мрачных тайн королевского двора Шотландии.

 

Литературно-художественное издание

Женский исторический роман

Элизабет Лупас

Elizabeth Loupas

© Elizabeth Loupas, 2012

Перевод на русский язык:

Татищева Е.С.

Список действующих лиц:

Действующие лица, чьи имена отмечены звездочкой, являются вымышленными.

РОД ЛЕСЛИ ИЗ ГРЭНМЬЮАРА, ИХ РОДСТВЕННИКИ И СЛУГИ:

✓ Марина Лесли, по прозванию Ринетт, наследница рода Лесли из Грэнмьюара.

✓ Александр Гордон из Глентлити, возлюбленный Ринетт с самого детства.

✓ Майри Гордон, дочь Ринетт.

✓ Кэтрин Хэмилтон, по прозванию Китти, дочь Ринетт.

✓ Патрик Лесли из Грэнмьюара, отец Ринетт, троюродный брат графа Роутса. Умер во Франции в 1551 году.

✓ Бланш д’Орлеан, мать Ринетт, внебрачная дочь Людовика I Орлеанского, герцога де Лонгвиля, и крестьянки Аньес Лури. Единоутробная сестра Людовика II Орлеанского, герцога де Лонгвиля, первого мужа Марии де Гиз. С 1551 года – монахиня Ордена св. Бенедикта в Монмартрском аббатстве в Париже.

✓ Аннабелла Гордон, леди Лесли, мать Патрика Лесли и бабушка Ринетт. Умерла в 1557 году.

✓ Марина Лесли (старшая), незамужняя тетя Патрика Лесли и двоюродная бабушка Ринетт. Умерла в 1550 году.

✓ Марго Лури, тетя Ринетт, законная дочь Аньес Лури и ее мужа. По прозванию Tante Mar – тетушка Мар по-французски произносится «тант Мар».

✓ Уот Кэрни, конюший Ринетт, слуга семьи Лесли из Грэнмьюара.

✓ Эннис Кэрни, его двоюродная сестра, кормилица Майри Гордон, позднее – служанка семьи Лесли из Грэнмьюара.

✓ Норман Мор, кастелян Грэнмьюара.

✓ Бесси Мор, его жена.

✓ Дженет Мор, дочь Нормана и Бесси Мор, молочная сестра Ринетт.

✓ Дэйви Мор, сын Нормана и Бесси Мор.

✓ Отец Гийом, священник церкви святого Ниниана в Грэнмьюаре.

✓ Робине Лури, комендант Грэнмьюара, двоюродный брат Марго Лури.

✓ Джилл, помощник конюха, первоначально – в услужении Рэннока Хэмилтона из Кинмилла.

✓ Либбет по прозвищу Мышка, немая служанка, первоначально – в услужении Рэннока Хэмилтона из Кинмилла.

✓ Юна МакЭлпин, сиделка, привезенная в Грэнмьюар из Эдинбурга.

ОСТАЛЬНЫЕ ШОТЛАНДЦЫ:

Мария де Гиз, королева-регентша Шотландии.

Мария Стюарт, королева Шотландии, дочь короля ИаковаV и Марии де Гиз.

Джеймс Стюарт, граф Морэй, внебрачный сын Иакова V и единокровный брат Марии Стюарт.

Эгнес Кит, жена Джеймса Стюарта, графиня Морэй. Племянница Элизабет Кит, графини Хантли.

Маргарет Эрскин, мать Джеймса Стюарта, главная фаворитка короля Шотландии Иакова V и вдова сэра Роберта Дугласа из Лохлевена.

Сэр Уильям Дуглас из Лохлевена, законный сын Маргарет Эрскин.

Эгнес Лесли, его жена, сестра Эндрю Лесли, пятого графа Роутса.

Джон Стюарт из Колдингема, внебрачный сын Иакова V, единокровный брат Марии Стюарт.

Джин Хепберн, сестра Джеймса Хепберна, графа Босуэла, и жена Джона Стюарта.

Джин Стюарт, графиня Аргайл, внебрачная дочь Иакова V и единокровная сестра Марии Стюарт.

Арчибальд Кэмпбелл, граф Аргайл, муж Джин Стюарт.

Мэри Флеминг по прозванию Фламиния, одна из «четырех Марий» Марии Стюарт.

Мэри Ливингстон, одна из «четырех Марий»

Мэри Ситон, одна из «четырех Марий».

Мэри Битон, одна из «четырех Марий».

Давид Риччо, музыкант из Пьемонта.

Джордж Гордон, четвертый граф Хантли, глава клана Гордонов.

Сэр Джон Гордон, один из его сыновей.

Элизабет Кит, леди Хантли, его жена.

Ведьмы, послушные воле леди Хантли: Джанет, Битхэг и Одноглазая Мэгги. Наличие ведьм подтверждено историческими источниками, сохранилось и одно из их имен – «Джанет». Два остальных имени вымышлены.

Эндрю Лесли, пятый граф Роутс, глава клана Лесли.

Гризель Хэмилтон, графиня Роутс, жена Эндрю Лесли.

✓ Рэннок Хэмилтон из Кинмилла, внебрачный сын отца Гризель Хэмилтон, ее единокровный брат.

Сэр Уильям Мэйтланд из Летингтона, государственный секретарь Марии Стюарт.

Джеймс Хепберн, граф Босуэл.

Джон Семпилл из Белтриза, возлюбленный Мэри Ливингстон.

Джон Нокс, вождь шотландской Реформации, руководивший ею вкупе с группой шотландской протестантской знати, именуемой лордами Протестантской Конгрегации.

Роберт Хендерсон, хирург, неоднократно нанимавшийся городским советом Эдинбурга.

Сэр Арчибальд Дуглас из Килспинди, мэр Эдинбурга.

ФРАНЦУЗЫ:

Екатерина де Медичи, королева мать и регентша Франции.

Франциск II, король Франции, первый муж Марии Стюарт. Умер 5 декабря 1560 года, оставив Марию молодой вдовой.

Карл IX, король Франции, младший брат и преемник Франциска II.

Антуанетта де Бурбон, вдовствующая герцогиня де Гиз, бабушка Марии Стюарт.

Франсуа I, герцог де Гиз, ее сын, дядя Марии Стюарт.

Анна д’Эсте, герцогиня де Гиз, его жена, сестра Альфонсо д’Эсте, пятого герцога Феррары.

Мишель де Нострадам, прозываемый Нострадамусом.

Пьер де Шастеляр, внук поэта шевалье де Байяра.

✓ Никола де Клерак, один из французских секретарей Марии де Гиз.

✓ Блез Лорентен, наемник.

АНГЛИЧАНЕ:

Елизавета Тюдор, королева Англии.

Томас Рэндолф, агент Елизаветы Тюдор.

✓ Ричард Уэдерел, агент Елизаветы Тюдор.

Генри Стюарт, сын графа Леннокса, именуемый лордом Дарнли.

 

Глава первая

Эдинбургский замок, 10 июня 1560 года

Я ненавидела королеву, ненавидела всеми силами души.

Я была необузданной и нескладной четырнадцатилетней девчонкой, когда моя бабушка умерла и королева забрала меня, брыкающуюся и плачущую, из Грэнмьюара и заточила при дворе. Надо отдать ей должное – благодаря ей я прожила три года в роскоши и получила образование – изучила музыку, поэзию, научилась изысканным манерам – но там не было свежего, пахнущего морской солью воздуха, кружащих над головою кайр, полевых цветов и огромного серебристого неба, простирающегося далеко-далеко и встречающегося на горизонте с морем. Она вырвала меня из родного дома. Она разлучила меня с Александром Гордоном, который был моим сердцем и душой. Она разрушила мою жизнь. Клянусь Зеленой дамой Грэнмьюара, я ее ненавидела.

Как я могла так сильно ее ненавидеть и в то же время всем сердцем любить?

А теперь она умирала, Мария де Гиз, вдовствующая королева-регентша Шотландии, моя тетушка по своему первому мужу, моему родному дяде, единокровному брату моей матери, Людовику II Орлеанскому, герцогу де Лонгвилю, моя приемная мать моя сеньора, мой враг, умирала ночью, под убывающей луной. И все в Эдинбурге, все в замке, все в опочивальне королевы, ждали, когда она умрет.

У меня болели колени от стояния на каменном полу; все места на ковре были заняты людьми, старшими по возрасту и занимающими более высокое положение при дворе. Вслух я молилась в унисон с дамами, стоящими на коленях впереди меня, утопая в густом запахе воска, духов, пота и болезни, безукоризненно произнося латинские фразы, которые ничего для меня не значили. Но в сердце своем я истово молилась о том, чтобы за мною приехал Александр Гордон, мой ненаглядный, золотой возлюбленный. Мы уедем домой, наконец поженимся и будем счастливы вечно.

Французские фрейлины королевы стояли на коленях подле ее кресла; самые смелые из них, перебирая четки, с вызовом читали латинские молитвы под недобро прищуренными взглядами лордов Протестантской Конгрегации. Лорд Эрскин и молодой лорд Ситон тоже преклонили колена рядом с королевой, здесь же находились и полуразбойник граф Босуэл и всегда непроницаемый французский секретарь королевы месье Никола де Клерак. Лорд Джеймс Стюарт, внебрачный сын второго мужа королевы, покойного короля, то входил, то выходил из опочивальни, и, глядя на него, я видела нарцисс – своекорыстие и львиный зев – знак коварства.

Почему цветы? Я всегда видела цветы в лицах и глазах людей, и цветы говорили мне, каковы они внутри, что сделали и что сделают в будущем. Стоило мне коснуться цветка или вдохнуть его аромат, и перед моими глазами вставали видения. Это был древний, древний дар, передаваемый сквозь века в роду Лесли из Грэнмьюара, и моя двоюродная бабушка, которую так же, как и меня, звали Марина Лесли, научила меня пользоваться им, когда я была еще совсем девочкой. Говорили, что я похожа на нее – такие же каштановые, с рыжеватым отливом волосы, в которых солнце зажигало золотистые блики, такие же сине-зеленые, как море, глаза, фамильные глаза Лесли. А еще говорили, что она безумна. Она так и не вышла замуж и жила одна в северо-восточной башне Грэнмьюара, которую мы называли Русалочьей башней. Она вела постоянную войну с моей бабушкой, матерью моего отца, которая была практична, как железный гвоздь, в одиночку управляла Грэнмьюаром и не верила в чтение по цветам.

– Ринетт.

По забитой придворными опочивальне прокатился удивленный ропот. Неужели они слышат голос королевы, королевы, которая не говорила уже много дней?

– Она хочет видеть дочь, – сказала леди Брайант, одна из самых близких подруг королевы, приехавшая с нею из Франции и вышедшая замуж сначала за одного шотландского лорда, а после того как он скончался – за другого. – Маленькую королеву, la reinette.

– Ринетт, – повторила королева. – La jeune floromanciere. Пусть подойдет ко мне.

Я стояла на коленях, не шевелясь. Если я буду неподвижной, подумала я, меня не заметят.

– Нет, я думаю, она зовет юную Лесли. – Леди Брайант приблизила ухо к губам королевы. – Эту fille farouche, которая предсказывает будущее по цветам.

– Да, – проговорила королева. Голос ее звучал слабо и хрипло. – Ринетт Лесли. Я хочу поговорить с ней. Vite.

Леди Брайант устремила взгляд прямо на меня. Мне так и не удалось сделаться незаметной.

– Подойдите, дитя мое. Королева желает поговорить с вами.

Я поднялась с колен – они еле разогнулись и болели. Смогла бы я убежать отсюда? Или они остановят меня?

Конечно, остановят.

Я прошла через всю опочивальню, чувствуя, как к щекам моим приливает горячая кровь, и придворные расступались, чтобы дать мне дорогу. Во мраке их лица походили на поворачивающиеся ко мне луноцветы, круглые и белые, с черными пыльниками и тычинками вместо черт. Луноцветы, предвестники снов, пророчеств и безрассудств. Какие безрассудства ждут меня, какие пророчества, какие сны?

– Мадам, – сказала леди Брайант, – voici la petite Leslie.

Королева открыла глаза, хитрые, все замечающие глаза Гизов. Они заглянули мне прямо в душу:

– Я знаю, ты хочешь, чтобы я умерла.

– Я была вашей пленницей три года ради блага государства. Я хочу освободиться.

– Скоро ты избавишься от меня. Но пока я все еще твоя королева.

Я присела в реверансе и громко сказала:

– Что вам будет угодно, мадам?

– Я хочу, чтобы ты предсказала будущее.

Блаженный святой Ниниан! Да осознает ли она, что все в комнате ее слышат? Опочивальня была забита протестантами, которым ведьмы мерещились на каждом углу, а что до католиков, то они повсюду готовы были видеть ересь.

– Цветы – это всего лишь развлечение мадам.

– И все же я желаю услышать твои пророчества.

Ослушаться ее было невозможно.

– Мне понадобятся цветы, мадам.

– Так принеси их.

– Да, мадам. – Я снова сделала реверанс, но не нашла в себе сил сдвинуться с места. Леди Брайант подтолкнула меня к выходу, и я невольно попятилась; это разрушило оцепенение, которое навеяли на меня близость королевы и дыхание смерти. Я стала пробираться между телами коленопреклоненных вплотную друг к дружке придворных, одетых в меха несмотря на жару, облаченных в шелк, увешанных украшениями из золота и драгоценных каменьев. Их глаза горели жадным любопытством, и они тихо шептались, прикрывая руками рты. До меня доносились отдельные, произносимые свистящим шепотком слова. Суеверие. Колдовство. Ересь. Едва выйдя из опочивальни, я подхватила свои серые камлотовые юбки и, словно вспугнутый дикий зверек, кинулась вниз по лестнице, выбежала вон из дворца, навстречу чистому, серебристому лунному свету, промчалась по четырехугольному двору, потом мимо караульных и, наконец, добежала до живой изгороди возле старинной часовни святой Маргариты. Здесь я опять бросилась на колени – на этот раз не почувствовав боли – и глубоко вдохнула свежий ночной воздух, напоенный благоуханием жимолости, боярышника и шиповника. Где-то там, далеко-далеко, за устьем реки, простиралось море.

Я все вдыхала и вдыхала ароматы цветов. Луна взошла выше. Я отломила ветку боярышника и несколько раз провела его бархатистыми цветками по лицу. Это успокоило меня – прикосновение лепестков всегда дарило мне покой. Я не хотела возвращаться в опочивальню королевы. Я бы просто не смогла. Королева-регентша была последним звеном, связывавшим меня с моим детством. Бабушка умерла. Двоюродная бабушка Марина умерла, мертв был и мой отец. Моя мать тоже все равно, что умерла, заживо похороненная в своем парижском монастыре.

Но мне не хотелось об этом думать.

– Мадемуазель Лесли.

Я вздрогнула и обернулась, сжав в руке ветку боярышника, и один из его шипов больно уколол мне палец.

Освещенный луной, передо мною стоял французский секретарь королевы Никола де Клерак. Он был весь одет в черное и белое, стройный, высокий, длинноногий, грациозный, как цапля; единственными цветными пятнами в его облике были сапфир в ухе и густые рыжие волосы.

– Королева желает знать, отчего вы так замешкались.

– А вы не догадываетесь?

– Догадываюсь.

Он подошел ближе и протянул руку, словно для того, чтобы помочь мне подняться с колен. На ней сверкали кольца – еще цветовые пятна: синие, зеленые, темно-фиолетовые. Как бы Александр посмеялся над этими кольцами, над изысканной утонченностью этого царедворца, над его глазами, обведенными по французской моде сурьмой и серебряной краской.

– Я вас понимаю – тяжело смотреть, как она умирает. Но у нас осталось мало времени. Соберите ваши цветы и возвращайтесь со мною к королеве.

Я так и не оперлась на его руку. Спустя несколько мгновений он опустил ее.

– Мне надо выбрать те из них, что говорят со мною. – Я подержала уколотый палец над веткой боярышника, и с него скатилась капля крови; в лунном свете она казалась черной. Боярышник означал смерть, но на умирающей королеве не было кровавых ран; может статься, кому-то еще суждено умереть?

– Как вы думаете, почему она попросила предсказать будущее? Она никогда прежде не просила меня почитать ей по цветам, за все три года ни разу.

– Не знаю, – ответил он. – Но у нее наверняка есть веская причина. Даже умирая, она остается куда хитроумнее всех лордов Конгрегации вместе взятых

Кто сам хитер, тот чует и других хитрецов, подумала я. Месье де Клерак мне не нравился – а вернее сказать, я ему не доверяла. Если бы мне пришлось выбирать цветок ему под стать, я выбрала бы паслен сладко-горький с его похожими на колокольчики лиловыми цветами, красивыми, сладкими ягодами – и таящимся в нем смертельным ядом.

Я приподняла верхнюю юбку и положила в подол пахнущую медом жимолость и темно-розовые с золотом дикие розы шиповника. Боярышник я брать не хотела, но он звал меня так настойчиво, что мне почудилось, будто его шипы колют все мое тело. Нехотя я отломила одну ветку, потом вторую, потом еще и еще, пока мой подол весь не наполнился белыми, словно морская пена, цветами.

Ощущение покалывания прошло.

– Уже иду, – сказала я.

Он больше не предлагал мне руку. Мы вместе вернулись в опочивальню королевы. Теперь в ней было не так многолюдно, как прежде: и протестанты, и католики покинули ее; они были оскорблены просьбой королевы и не желали присутствовать при предсказании. Остались только фрейлины и месье де Клерак.

– Прошу вас удалиться, – прошептала Мария де Гиз. – А ты, Ринетт, останься.

Я почувствовала себя как олененок, попавший в силок, я боялась дышать. Месье де Клерак и дамы вышли из опочивальни; те, что расслышали просьбу королевы, шепотом передавали ее тем, кто медлил. Слышалось покашливание, новые неодобрительные перешептывания, шуршание шелковых и бархатных юбок, скрип дверных петель. Наконец, они скрипнули в последний раз, и дверь затворилась. Держа в подоле груду цветов, я преклонила колена перед креслом, в котором полулежала королева.

– Мадам, – сказала я, – я здесь, с вами.

– Это произошло… так быстро, – проговорила она. Ее лицо, руки и ноги чудовищно распухли от водянки. – У меня не было времени приготовиться.

– Мне очень жаль, мадам, – откликнулась я. Что еще я могла сказать? – Я расскажу вам, что поведают мне цветы, если это даст вашей душе покой.

– Нет. Это была всего лишь уловка, чтобы все перепугались и вышли вон. Я хочу, чтобы ты помогла мне, и это должно остаться тайной.

У меня опять перехватило дыхание. Страх сжал мне горло, сердце ушло в пятки, ноги задрожали.

– Но леди Брайант, леди Драммонд… лорд Эрскин, лорд Босуэл, месье де Клерак – они ваши друзья; они остаются вашими друзьями уже много лет, и, конечно же, вам лучше довериться им, чем мне. Я не умею хранить секреты.

– Вот поэтому я тебя и выбрала. Тех, о ком ты сказала, будут допрашивать, а на тебя, ma fille precieuse, никто и не подумает. Придвинься ко мне поближе.

Я на коленях подползла к ней ближе и уткнулась лбом в ее руки. Когда они распухли, лекари велели срезать с ее пальцев все кольца, прекрасные кольца, которыми она так дорожила – обручальное кольцо с шотландскими королевскими львами, выгравированными на обеих сторонах великолепного бриллианта; поминальные кольца из серебра, по одному на каждого из ее четырех умерших сыновей: двоих юных де Лонгвилей, похороненных в Шатодёне, и двоих принцев Стюартов, покоящихся в аббатстве Холируд; перстень с чудесным плоскогранным рубином на ободке, покрытом красной и желтой эмалью – фамильными цветами Гизов; кольцо-печатку с глубоко выгравированными на золоте короной и прялкой. Теперь единственными ее украшениями были четки из оникса и слоновой кости, да и те глубоко врезались в отекшую, водянистую плоть ее кистей.

– У меня есть ларец, – прошептала она. – Мне не удалось спрятать его в надежном месте. Поклянись мне своей жизнью, что вынесешь его из дворца и поместишь туда, где он должен храниться.

– Я хочу вернуться домой. – Я знала, что мои слова звучат глупо и по-детски, но я не могла остановиться. – Мне не нужен ваш ларец. Мне не нужны ваши тайны. Я хочу одного – вернуться домой, в Грэнмьюар.

– Так ты все еще ненавидишь меня, ma petite за то, что я привезла тебя ко двору? – Королева приподняла руку, тихо застонав от боли, которой ей стоило это движение, и нежно погладила меня по голове. – В Грэнмьюаре ты была как кость, брошенная сразу двум собакам: Роутсу и Хантли, – Лесли и Гордонам. И у Лесли, и у Гордонов есть претензии на Грэнмьюар – ты, конечно, Лесли, но твоя бабушка была урожденная Гордон, а твой Александр, пока не достиг совершеннолетия, находился под опекой Хантли.

– Вы сами даровали мне Грэнмьюар в ленное владение! – Мне ужасно не хотелось спорить с нею теперь, когда она умирала, но я ничего не могла с собой поделать. – Так же как король, ваш муж, даровал его моему отцу, а Иаков IV – отцу моего отца, и так оно продолжается уже тысячу лет.

Губы королевы дернулись в подобии улыбки.

– Нет, все же не так долго, – сказала она. – А после смерти твоей бабушки тебе было куда безопаснее жить при дворе.

– Александр бы меня защитил. Да я и сама сумела бы защитить себя. Я знаю, мадам, что вы хотели как лучше, но жизнь при дворе была для меня пыткой.

– Я тебя более не задерживаю. У меня к тебе только одна просьба; после того как ты ее выполнишь, можешь уезжать домой и сама справляться со своими трудностями – хотя должна тебя предупредить: едва меня не станет, как ты окажешься во власти Роутса, а он ни за что не позволит тебе выйти замуж за молодого Гордона.

– Я от него сбегу. И я никогда не соглашусь выйти замуж ни за кого кроме Александра.

– Что ж, пусть Господь даст тебе силы. Но, Ринетт, ecoute, мое время на исходе. Я твоя королева. По моему первому мужу я твоя тетушка, и тебе известно, что я любила твою мать, как родную сестру. Ты должна сделать то, о чем я прошу. Поклянись на кресте, что все исполнишь.

Я наклонила голову и посмотрела на цветы, которые собрала при свете луны. Боярышник – знак смерти, обрызганный кровью и обвитый жимолостью. Вьющаяся жимолость – сеть, силок, шепчущая:

– Ты должна остаться здесь, связанная этими узами, и сделать то, о чем она просит. – Роза шиповника, такая благоуханная, лежащая отдельно от остальных цветов. Значит, впереди у меня свобода и счастье, если я последую совету цветов: переживи эту смерть – и не думай о крови, тут крови нет, так чью же смерть предвидит боярышник? – дай клятву и прими грядущее счастье.

Я поцеловала распятие королевы и нетвердым голосом сказала:

– Я клянусь, что все исполню, мадам.

– В моей молельне. – Королева чуть заметно повернула голову. – Над скамеечкой для коленопреклонения. Там есть шкафчик. Ларец в нем.

Я подняла голову и посмотрела в ту сторону. Над скамеечкой, под полкой для молитвенника и в самом деле был шкафчик – две дверцы с вырезанными на них крестами с двумя перекладинами – символами Лотарингского дома. От ужаса у меня по спине пробежали мурашки, но я уже дала обет и должна была его исполнить. Я встала с колен, подошла к скамейке и, снова опустившись на колени, протянула руку к створкам шкафа. Они были закрыты на позолоченные щеколды. Я открыла их.

Внутри я нащупала продолговатый ящичек из полированного металла со слегка выпуклой крышкой, украшенной чеканкой, похожей на множество искусно вышитых лент. На ощупь я определила, что он был что-то около фута длиной, может быть немного короче, с двумя маленькими ручками на более длинных боках, петлями на одном из коротких и замком на другом. Вынув ларец из шкафа, я увидела, что он сделан из серебра с позолоченными краями и такими же золочеными чеканными украшениями. На каждой из его четырех сторон была в древнеримском стиле выгравирована буква F, а над нею – корона.

– Он у меня, мадам. – Я отнесла ларец к креслу королевы, снова встала на колени и вложила его в ее руки. – Это святые мощи, мадам, чтобы вы обрели мир в душе?

– Это не мощи, ma petite, но мне и впрямь спокойнее, когда я держу его в руках, пока во мне еще теплится жизнь, чтобы охранять его, и знаю, что ты отнесешь его туда, где ему надлежит находиться.

Я провела кончиками пальцев по изображающим охоту картинкам, выбитым на боку ларца. В мерцающем свете свечей казалось, будто фигурки на них движутся.

– У вас есть ключ, мадам? Хотите, я его открою?

Голос королевы зазвучал тише.

– Да, у меня есть ключ, но я не хочу, чтобы ты его открывала. То, что в нем лежит, предназначено только для глаз моей дочери. Они все пытались выкрасть его – Джеймс Стюарт, лорды Протестантской Конгрегации, Хантли с его католиками, англичане, французские агенты этой твари Медичи. Ты должна спрятать его, ma petite, где я тебе скажу, потому что после моей смерти они опять попытаются выкрасть его. И если когда-нибудь настанет день, когда моя дочь вернется в Шотландию, ты должна будешь отдать его ей, как только она ступит на шотландскую землю.

– Вы пугаете меня, мадам.

Королева сжала мое запястье. Как ни слаба она была, пожатие ее руки было крепким; обвитые вокруг ее ладони четки впились в мою кожу.

– Я знаю, ты умна. Ты сумеешь их перехитрить. Тебя никто не заподозрит, и для всего света ларец просто исчезнет. Ключ от него висит на цепочке у меня на поясе в украшенной драгоценными камнями коробочке, похожей на ковчежец для мощей. Возьми его и положи туда же, куда ты положишь ларец.

Прозвучавшая в этих словах горячность как будто подточила ее силы, и она, задыхаясь, откинулась на подушки. Я поискала среди висящих на ее поясе ножниц, игольников и футляров для ароматических шариков и, наконец, нашла золотую, усыпанную дорогими каменьями коробочку длиной с мой указательный палец. Разъяв ее две половинки, я увидела внутри серебряный ключ, укрепленный в зажиме, чтобы не звякал при ходьбе.

– Мадам, ключ у меня.

– Bon. Место, в котором должен храниться ларец – часовня Святой Маргариты, где она когда-то молилась. Там, под полом, есть потайной подвал – о нем никто не знает, потому что аббат Данфермлайна, где была похоронена святая Маргарита, никогда никому о нем не говорил.

Она задохнулась и умолкла.

– Потайной подвал? – повторила я. В моей душе невольно проснулось любопытство. – Но как я смогу туда попасть?

– Через подземный ход, – еле слышно, задыхаясь, произнесла королева. – Из подвалов под большим залом дворца. Камин в зале – панельная обшивка слева – отсчитай двенадцать от пола и четыре от края камина и найди знак креста – сойди вниз – следуй за крестами. Никому об этом не рассказывай, Ринетт. Никому никогда …

Ее голос прервался. Она попыталась вдохнуть, но не смогла. Ее лежавшие на ларце руки бессильно упали. Меня охватила паника. Что же мне делать? Я должна позвать остальных, и они все бросятся в опочивальню. Как же мне вынести ларец, ведь все пожелают им завладеть и будут искать его? Он слишком велик, чтобы спрятать его в рукаве или под юбкой.

Королева больше не дышала. Она так и осталась сидеть в кресле, глаза ее были полузакрыты, а губы чуть приоткрыты, как будто для того, чтобы произнести еще одно слово. Но Мария де Гиз, королева и королева-мать, регентша Шотландии, уже никогда ничего не скажет. Никогда.

Я не думала, что заплачу, однако почувствовала, как на мои глаза навернулись слезы и потекли по щекам. Думай, думай! Ведь должен же быть выход!

Они станут искать ларец, закрытый, запертый и спрятанный – но не открытый и наполненный цветами – засыпанный цветами-орудиями колдовства и уносимый у них на глазах…

«Я не хочу, чтобы ты его открывала. То, что в нем лежит, предназначено только для глаз моей дочери».

«Я знаю, ты умна. Ты сумеешь их перехитрить».

Я отперла ларец. Даже мои трясущиеся руки легко повернули ключ в замке – должно быть, сама королева часто его отпирала. Крышка откинулась назад. Я собрала с пола цветы: ветки боярышника и шиповника – и засыпала ими ларец… Лишь мельком я увидела его содержимое – книгу со страницами, сшитыми черной ниткой, пачку сложенных бумаг в сетке из алого шнура, запечатанной таким же алым воском. На бумагах было что-то написано порыжелыми от времени чернилами. Цветы закрыли все. Я спрятала среди них и усыпанную драгоценными камнями коробочку, и серебряный ключ. Затем я обвила все охапкой жимолости, так что вьющиеся концы свисали до самого пола и волочились по нему.

Вскочив на ноги, я закричала:

– Королева умирает!

Леди и лорды и протестантский пастор мастер Уиллок влетели в комнату, точно стая бакланов, бросая во все стороны зоркие взгляды и вожделея новостей. Я стояла неподвижно, держа перед собою, словно щит, засыпанный цветами ларец. Конечно же, это просто ток воздуха от всех этих вбегающих в опочивальню людей заставляет плети жимолости взлетать и завиваться. Конечно же, это просто из-за стоящей тут жары кажется, будто розовые бутоны боярышника распускаются у меня на глазах и превращаются в звездообразные белые цветы.

Рядом со мною прошел мастер Уиллок, и вьюнок жимолости зацепился за его рукав. Он отбросил его прочь, как будто то была змея.

– Уходи отсюда, девушка, – бросил он. – Тебе с твоим фиглярством здесь не место.

 Я опустила голову и смиренно присела в реверансе. В комнату вошел лорд Джеймс Стюарт, затем графы Аргайл и Роутс. Они не стали делать вид, будто скорбят о королеве, а сразу направились к молельне и начали шарить в шкафу над скамеечкой для молитвы. Пока что у графа Роутса были более важные заботы, чем судьба одной незамужней девицы Лесли и ее замка у моря.

Я начала медленно продвигаться к двери. Придворные на моем пути отшатывались от меня, чтобы случайно не прикоснуться к цветам. Мельком я заметила, как лорд Босуэл и Никола де Клерак спорят о чем-то с лордом Джеймсом и графами, стоя рядом со скамеечкой, на которой молилась бедная королева. Слышались злые, громкие голоса. Босуэл ругал лорда Джеймса по-шотландски и по-французски. Это было как раз то, что нужно, чтобы отвлечь внимание от меня.

– Королева мертва, – возгласил мастер Уиллок. – И с нею в Шотландии умерло идолопоклонство.

Я еще крепче прижала серебряный ларец к себе и подумала:

– Да примет Господь вашу душу, мадам! Я отнесу ваш ларец в часовню Святой Маргариты, а потом покину двор навсегда. – Никто так и не заметил ларец под грудой цветов.

 

Глава вторая

Я не выполнила своего обещания отнести ларец королевы в потайной подвал под часовней Святой Маргариты. Во всяком случае, в ту ночь.

Вместе со мною при дворе жили мои домочадцы: моя тетушка Марго Лури, единоутробная законная сестра моей матери, которую я называла Tante Mar, и моя горничная Дженет Мор, дочь кастеляна Грэнмьюара и моя ровесница. Они были совершенно не похожи. Дженет была высокой, крепкой, веснушчатой и всегда говорила то, что думает; тетя Мар была крошечного роста, хрупкой, ее горячая приверженкость правилам хорошего тона не знала границ, и она всегда, как мне кажется, старалась хоть в чем-то сравняться с моей аристократической матерью, внебрачной дочерью герцога де Лонгвиля. Я никогда не встречалась с Аньес Лури, моей французской бабушкой с материнской стороны, фермерской женой, ненадолго приглянувшейся герцогу, но подозревала, что моя мать была похожа на нее – ослепительно красивая, страстная и посвятившая себя лишь одному существу в целом свете – моему отцу, Патрику Лесли из Грэнмьюара. После его смерти в конце того страшного года в Париже я как будто перестала для нее существовать. Она исчезла в Монмартрском монастыре в Париже, чтобы провести остаток жизни в молитвах за его душу, а я была оставлена на попечение королевы-регентши и тетушки Мар, которая любила меня куда больше, чем моя мать, и ради меня переехала в Грэнмьюар.

Я едва успела войти в свою крохотную комнатку и только начала рассказывать тете Мар и Дженет о смерти королевы, как входная дверь у меня за спиной распахнулась под мощным ударом снаружи и с грохотом ударилась об стену.

Тетушка Мар закричала, Дженет уронила единственную в комнате свечу, и та покатилась по полу, бросая причудливые отблески на лицо человека, стоящего в дверном проеме. Несколько мгновений он походил на демона из ада, но вот свеча погасла, и при свете маленького камина стало видно, что это обыкновенный воин, краснолицый со сплющенным носом, одетый в ливрею графа Роутса.

Тетушка Мар схватилась за свои четки. Дженет уставилась на пришельца, раскрыв рот. Я поставила ларец и скрывающие его цветы на стол. К столу был придвинут высокий трехногий табурет.

– Граф Роутс желает, чтобы леди Марина Лесли была сей же час приведена обратно наверх, – сказал солдат и положил руку на эфес своей шпаги. – Чтобы, значитца, защитить ее. Это вроде как вы, миледи?

Я ухватила табурет за ножку, размахнулась и что есть сил ударила его по голове. Он свалился без чувств.

– Sainte Mere de Dieu, Ринетт! – вскричала тетушка Мар. – Ты что, сошла с ума?

– Вовсе нет, – отвечала я. – Соберите свои вещи, все, что хотите сохранить. И все деньги, которые у нас есть. Мы уезжаем в Грэнмьюар, и у нас мало времени на сборы, потому что граф скоро пошлет сюда еще людей. Где Уот?

Практичная Дженет опустилась на колени около лежащего без сознания воина и принялась связывать его запястья и лодыжки шнурками, которыми завязывались на бедрах его собственные высокие сапоги.

– В конюшнях, – коротко ответила она и, резво вскочив на ноги, начала собирать узлы из своей и моей одежды. – Вы хотите, чтобы я завязала с вашими вещами и этот чудной ларец?

Я отдала его ей – у меня не было времени для потайных крестов и подвалов, и разве Грэнмьюар не такое же надежное место? – и закутала бедную дрожащую от страха тетушку Мар в ее самую теплую накидку. Я взяла узел с ее вещами, потом завернулась в свой плащ.

– Дженет, ты готова?

– Да.

И мы втроем побежали к конюшням. Они располагались за внутренним двором и воротами, и бедная тетя Мар уже наполовину лишилась чувств, когда мы с Дженет подтащили ее к сплетенной из прутьев и обмазанной глиной хижине конюхов и громко постучали в закрытую дверь.

– Уот! – крикнула я. – Уот Кэрни!

Он отворил сразу – он тоже не спал, ожидая, когда Мария де Гиз умрет. Уот, крепкий, с всегда – и летом и зимой – загорелым лицом, вырос вместе со мною и был мне почти как брат.

– Как королева? – спросил он.

– Умерла. Requescat in pace. – Я перекрестилась, Дженет и Уот сделали то же самое. Бедная тетушка Мар только втянула ртом воздух, засопела и еще крепче стиснула в руке свои четки. – Роутс хочет сейчас же забрать меня с собою. Нам надо бежать в Грэнмьюар.

– Она уже треснула по башке одного из солдат графа, – сообщила Дженет – То ли еще будет.

– Я сейчас оседлаю лошадей. – Слава Богу, Уот был так же практичен, как и Дженет. Их семьи служили роду Лесли из Грэнмьюара многие поколения, и их обоих трудно было удивить.

– Дженет, возьми Лилид, – велела я. Лилид, названная так в честь благоуханных лилий, что росли в окрестностях Грэнмьюара, была моей собственной кобылой, наполовину андалузской породы, и самой быстрой лошадью в графстве Эбердин. – Скачи в Глентлити, расскажи все Александру – и попроси его как можно быстрее приехать в Грэнмьюар.

– Хорошо.

– Уот, посади Tante Mar у себя за спиной на седельную подушку – одна она не доедет, да и кроме Лилид у нас есть еще только две лошади. Довольно и того, что граф Роутс снарядит за нами погоню, так что нам ни к чему, чтобы еще и эдинбургский шериф начал преследовать нас за конокрадство.

Дженет была уже в седле. Лилид вскинула голову и тихо заржала.

– Мы не сможем защитить Грэнмьюар от людей графа, – сказала моя камеристка. – У молодого мастера Александра нету солдат, а у вас есть только Уот, мастер Норман и Робине со своими мальчиками.

– Мне не нужны солдаты, – возразила я, садясь верхом, по-мужски, на туповатого гнедого коня и подтыкая под ноги свои юбки. Слава Богу, серый камлот был достаточно толст и прочен. – Довольно будет и отца Гийома.

– Этого старого священника? Вы, что же, думаете, будто его молитвы отгонят от нас войско графа?

Уот тоже уже сел на своего мерина; тетушка Мар сидела у него за спиной и крепко держала его за талию. Он повернул мерина, и наши лошади, звонко стуча подковами по булыжной мостовой, поскакали к воротам Фугз. Дорога, ведущая к подножию утеса, на котором стоял Эдинбургский замок, была крута и опасна, и мы ехали молча, чтобы не отвлекать лошадей.

– Мне нет нужды отгонять их с помощью молитв, – сказала я, когда мы съехали вниз. Я ударила гнедого каблуками, пустив его в легкий галоп, и при свете луны мы все трое в ряд проскакали по Вест-Боу потом через находящуюся в низине рыночную площадь. У западных ворот дорогу нам преградил стражник; я бросила ему монетку, и он отворил ворота. – Мне достаточно обвенчаться с Александром. Тогда ни Роутс, ни Хантли уже никогда не будут иметь власти ни надо мною, ни над Грэнмьюаром.

Мы добрались до Грэнмьюара через три дня. Дженет и Александр прибыли днем позже; солнце уже садилось за лес, когда они, наконец, выехали из-под сени деревьев и стрелой промчались по дороге, идущей по гребню скалы, которая соединяет Грэнмьюар с основной частью острова. Я узнала его сразу – Александра, моего Александра – по тому, как в лучах солнца его волосы отливали червонным золотом, золотом желтого ириса, от которого брали свое начало геральдические лилии, цветка государей, красоты и света. Он скакал, слившись в одно целое со своим длинноногим испанским жеребцом. Никто не умел так ездить верхом, как Александр Гордон.

Других всадников не было. Никакой погони. Во всяком случае, пока.

Я со всех ног побежала к сторожке у ворот. Пока всадники с грохотом въезжали в них, юный Дэйви Мор размахивал сине-золотым знаменем Лесли из Грэнмьюара и громко выкрикивал приветствие по-гэльски. Перед моими глазами мелькнул забрызганный грязью белый лошадиный бок – это Лилид скакала иноходью вслед за жеребцом Александра в то время, как Дженет Мор изо всех сил натягивала поводья, чтобы остановить ее. Несколько мгновений вокруг меня повсюду цокали подковы, высекая искры из каменных плит двора, взмыленные лошади вскидывали головы, разбрызгивая клочья пены. Александр скинул с ног стремена и одним ловким движением, точно акробат, соскочил с седла. Я бросилась в его объятия.

– Александр! – закричала я. – Александр, Александр, любимый…

Он запечатал мне рот поцелуем, потом целовал еще и еще – крепко и жарко. От него исходил запах пота, и мужского естества, и радостного возбуждения. Ослепленная, я обвила его руками и прильнула к его груди.

– Они уже близко, – сказал он. – Воины Роутса. Священник готов?

– Он уже в церкви. Бежим скорее!

Держась за руки, как дети, мы побежали к церкви, за нами припустилась Дженет Мор, крича конюхам, чтобы позаботились о лошадях. Тетушка Мар и Уот Кэрни ожидали нас у входа в храм, чтобы быть свидетелями наших брачных обетов. Оставшийся у ворот Дэйви Мор крикнул нам вслед:

– Едут всадники под знаменем графа Роутса! Все десять, а то и двенадцать! Приближаются очень быстро!

Мы все четверо протиснулись в церковь. Уот Кэрни затворил двери – доски, из которых они были сколочены, были достаточно толстыми, однако ветхими, и сквозь щели между ними внутрь просачивался свет. Выдержат ли они? Уот придвинул к дверям тяжелую скамью. Отец Гийом зажег на алтаре две свечи и выложил свою епитрахиль и требник. Аромат пчелиного воска и древней намоленности внутри маленького каменного храма был много сильнее, чем любой фимиам. Моя веселость сменилась благоговейной серьезностью.

– Не такой свадьбы хотела я для тебя, ma douce, – вздохнула тетушка Мар. В ее глазах стояли слезы. – У тебя нет ни подобающего платья, ни фаты, ни торжественной свадебной процессии, ни подружек невесты, которые бы тебе помогали. Но гляди – я принесла тебе немного кружева – оно принадлежало твоей матушке. И еще ее украшения из бирюзы. Бирюза охранит тебя от зла, а в новолуние…

– Мне не нужно ничего, что принадлежало ей, – перебила я тетушку Мар. – Как ей была не нужна я. – Чтобы немного смягчить эту жестокую правду, я крепко обняла тетю за плечи. Косточки у нее были тоненькими и выпирали, как у птицы.

– Подойдите ближе, mes enfants.

Отец Гийом был крошечный, хрупкий человечек; его сутана и стихарь были сотканы из некрашеной шерсти овец Грэнмьюара. Те немногие волосы, что окружали его тонзуру, были того же цвета, вьющиеся и жидкие.

– Я готов. Месье Александр, у вас есть кольцо?

– Есть вот такое. – Александр снял с указательного пальца массивное золотое кольцо со своей печаткой, на которой были выгравированы три головы вепрей – герб Гордонов и ствол дерева, разрубленный на пять частей, олицетворяющий его поместье Глентлити. – Оно будет немного велико моей жене, но придется…

В дверь неистово замолотили кулаками и ногами. Снаружи донесся топот тяжелых сапог, потом грубый крик:

– Эй, там! Отворите!

Уот Кэрни взгромоздил на первую скамью еще и вторую.

– Я буду держать дверь, сколько смогу, Ринетт, – сказал он. – Венчайтесь, и лучше бы побыстрее.

– О Александр! – я сжала его руки и со всей страстью поцеловала кольцо. – Любимый мой, мне все равно, что оно велико; мне не надо другого. Спасибо. Я люблю тебя.

– Потом я велю сделать для тебя настоящее обручальное кольцо, с сапфирами и жемчугами, олицетворяющими реку Тэй, что протекает под Глентлити.

В дверь церкви теперь колотили дубинкам и рукоятками шпаг. Кто-то крикнул:

– Они ее забаррикадировали! Тащите сюда таран!

Отец Гийом поцеловал епитрахиль, повесил ее себе на шею и взял с алтаря требник. Его руки дрожали.

– Александр Гордон и Марина Лесли, – начал он громко, стараясь перекричать доносящийся из-за двери шум. – Явились ли вы сюда по доброй воле и с чистой душою, дабы соединиться узами брака? Каждому из вас надлежит ответить отдельно.

– Да, – сказала я. Я чувствовала, что любовь переполняет меня всю, до самой макушки, и сияет, как солнце, на моем лице. Я еще крепче стиснула руки Александра.

– Да, – сказал он.

– Будете ли вы любить и почитать друг друга до самой смерти?

– Да, – одновременно сказали мы.

Раздался оглушительный удар и треск ломаемого дерева. Тетушка Мар закричала и отбежала в стене. Я вздрогнула. Александр выронил кольцо; я лишь в последний момент успела подхватить его.

– Соедините правые руки, – сказал отец Гийом, – и объявите о вашем согласии перед лицом Бога и Его Церкви. Скорее, mes enfants!

– Я беру тебя в мужья, – проговорила я, крепко сжимая кольцо в левой руке. Были еще слова, которые надлежало сказать – «в радости и в горе, во здравии и в болезни, на ложе и за столом» – но для них времени уже не было. К тому же зачем они? Все это содержалось в слове муж.

Александр тяжело дышал.

– Я беру тебя… – начал было он.

Снова оглушительный треск дерева – и двери церкви разлетелись в щепки. В Уота Кэрни попал обломок доски и он свалился без чувств. Мы с Александром одновременно обернулись – наполовину обвенчанные (о, святой Ниниан, защити нас; дай нам еще всего лишь несколько секунд!), – чтобы твердо встретить солдат.

– Это дом Божий, – промолвил еле слышным голосом отец Гийом. – Выйдите вон сей же час, не то я отлучу вас от церкви.

– Мне плевать на эту папистскую дребедень. – Один из воинов вошел в церковь, топча сапогами остатки дверей; он был смугл, черноволос, грубо скроен, со зверским лицом – и к тому же грязен и небрит. Так же грязен и небрит, как и Александр, – подумала я, – но Александр все равно похож на ангела. Между бровей предводителя солдат залегла глубокая складка, как будто он все время хмурился.

– Мы явились сюда от имени и по поручению графа Роутса, главы клана Лесли, чтобы взять под нашу защиту его вассала, леди Марину Лесли. Не мешайте нам выполнять приказ, и никто не пострадает.

– Защиту?! – воскликнул Александр, выхватывая кинжал с обсыпанной драгоценными камнями филигранной рукоятью. Он был так высок и изящен, и золотоволос рядом с коренастым, чересчур мускулистым, неуклюжим солдатом, что от его красоты у меня защемило сердце. – Здесь больше подошло бы другое слово – «похищение»! Я – Александр Гордон из Глентлити, близкий родич графа Хантли, и эта леди обручена со мной. Только посмейте тронуть ее!

Несколько мгновений чернявый солдат смотрел на Александра. В маленькой церкви царила мертвая тишина. Потом чернявый звенящим, хорошо заученным, привычным движением выхватил из ножен шпагу, простой, прочно выкованный стальной клинок без драгоценных камней на эфесе, никак не украшенный, и направил его острие прямо в сердце Александра. Тусклый свет заката, льющийся сквозь разломанную дверь, окрасил сверкающий клинок кроваво-красным.

– Я Рэннок Хэмилтон из Кинмилла, и хотя я и прихожусь родней жене графа Роутса, я бы не назвал это родство близким, – сказал чернявый. В его голосе звучала издевка. – Я посмею. И десять человек, что стоят за мной, тоже очень даже посмеют. Брось свой кинжал, парень.

Я почувствовала, как рука Александра задрожала. Одиннадцать человек, подумала я. Одиннадцать воинов со шпагами против Александра, вооруженного одним лишь кинжалом. Уот лежит в беспамятстве. Тетя Мар и отец Гийом перепуганы и слабы. Александр, любовь моя, не сдавайся, не сдавайся! Я сжала в кулаке его кольцо, словно этим могла придать ему силы и мужества.

Кинжал со звоном упал на пол. Один рубин-кабошон отлетел от рукояти и заскользил по истертым камням, точно сверкающая божья коровка.

– Хорошо. – Чернявый вложил свою шпагу в ножны так же привычно и небрежно, как прежде достал ее из них. – А теперь, миледи, мы попросим вас предоставить нам еду, эль и место для ночлега, а завтра утром вы поедете с нами обратно в Эдинбург.

– Нет, не поеду.

В ушах у меня стучала кровь, руки заледенели. В левом кулаке я все еще сжимала кольцо, но золото тоже вдруг сделалось холодным. Александр не виноват, думала я. Он один против них всех. Я люблю его. Он не виноват.

Я вскинула голову и выступила вперед. Я хотела улыбнуться, но вместо улыбки мои губы раздвинулись в оскале, как у дикого зверя. Я устремила немигающий взгляд прямо в глаза Рэннока Хэмилтона из Кинмилла – и увидела в них одну только черноту. В его взгляде мерцала жестокость, похотливость и животное себялюбие.

Когда я, наконец, заговорила, то не узнала свой собственный голос.

– Я – хозяйка Грэнмьюара по праву рождения, и к тому же получила его в ленное владение от королевы. Так что граф Роутс не имеет здесь никакой власти.

– Королева умерла, – сказал Рэннок Хэмилтон. – Теперь ваше дарованное ею ленное право ничего не значит.

Я знала, что он скажет, и заранее приготовила ответ.

– Тогда я прошу убежища в этом святом месте во имя Бога и Господа нашего Иисуса Христа и святого Ниниана, который построил этот храм своими собственными благословенными руками.

Стоящие перед выломанными дверями солдаты глухо зароптали и начали смущенно переминаться с ноги на ногу. Сколько бы лорды Конгрегации ни убеждали себя, что поставили старую веру вне закона, сердца и души людей не могли так скоро измениться. Эти солдаты никогда не нарушат неприкосновенность убежища в Божьем храме. Опасность представлял только их командир.

– Святой Ниниан для меня никто, – бросил Рэннок Хэмилтон. Голос его звучал жестко. – У меня есть приказ. Вы поедете в Эдинбург, миледи, хотите вы того или нет.

Он сделал шаг вперед, нарочно отшвырнув носком сапога валяющийся на полу кинжал Александра. Александр и отец Гийом попятились. Тем временем тетушка Мар отошла от стены, приблизилась к тому месту, где лежал Уот Кэрни, и попыталась привести его в чувство. Он зашевелился и приподнял голову – слава Богу, он не погиб. Меж тем я продолжала стоять на своем, и от усилия, которого мне это стоило, у меня кружилась голова.

– Так вы что же, свалите меня с ног? Свяжете меня и заткнете мне рот, точно преступнице? Потому что вам придется все это проделать, Рэннок Хэмилтон из Кинмилла! По доброй воле я никогда не выйду из этой церкви. Я потребовала убежища перед Божьим алтарем – и я его получу.

– Мне плевать на вашего папистского Бога. Мне уже случалось связывать женщин и затыкать им рты, и я с удовольствием сделаю это опять.

Он сделал еще один шаг вперед. Я не сдвинулась с места.

– Вы не боитесь Бога? Тогда бойтесь древних богов, которым пикты поклонялись на этом самом месте до прихода христиан. Среди них есть бог моря, который вас утопит, если вы дотронетесь до меня, и чудища с острыми зубами и когтями, которые пожрут ваши глаза. Есть и бог этой скалы, который велит своим утесам содрать мясо с ваших костей.

– Ma fille, ma fille! – Стоящий за моей спиной отец Гийом дергал меня за рукав. В его голосе звучали слезы. – Не говорите такие ужасные вещи!

– Мне плевать на всех богов, – сказал Рэннок Хэмилтон, уже не столь уверенно, как прежде. Солдаты, стоявшие за его спиной, один за другим ускользали прочь.

– Тогда бойтесь богинь. – Я была так же напугана, как и остальные, но я бы скорее умерла, чем позволила этому мужлану увидеть мой страх. Единственными известными мне богинями были добрые духи цветов, но даже добрые духи становятся опасными, когда им угрожают. – Вам доставляет удовольствие связывать женщин? Ну, так Зеленая Дама Грэнмьюара придет к вам, когда вы будете спать, и вьющейся жимолостью обовьет ваш член и яйца и будет затягивать вокруг них петлю все туже и туже, покуда они не почернеют и не отвалятся.

Рэннок Хэмилтон невольно перекрестился.

– Ага! – Я чуть не завопила от ликования. – Вы смеете осенять себя крестным знамением, словно вы все еще католик, и в то же время отказываете мне в праве на убежище в этом храме?

Он покраснел. Как и большинство остальных сторонников лордов протестантской Конгрегации, он был рожден и воспитан как католик, и его протестантизм оставался тонким налетом на инстинктивном следовании обычаям старой веры. Он обернулся, чтобы посмотреть, заметили ли солдаты его запретный жест, и обнаружил, что все они убрались прочь. По доносящимся издалека звукам: стуку подков и звяканью удил – было ясно, что они уже скачут по скальному перешейку, подальше от церквей и богов и своевольных женщин, смеющих требовать убежища от своего собственного имени.

– Что ж, пользуйтесь своим правом убежища пока, – выдавил из себя он. В его темных глазах горели угрожающие огоньки, а складка между бровей сделалась такой глубокой, точно ее прорезали ножом. – Но знайте – мы еще не сказали своего последнего слова. В конце концов граф Роутс завладеет вашим проклятым, торчащим из моря утесом, миледи, и когда вас поведут на костер за ваши еретические речи, я буду стоять в толпе и с наслаждением провожу вас в ад.

Он повернулся и вышел из церкви. Я слышала, как он подзывает своего коня. И тут меня разом оставили и весь мой гнев, и все силы. Я повернулась и кинулась в объятия Александра.

– Давай закончим венчание! – Я заплакала. – Заверши все сейчас, любовь моя, и больше не покидай меня никогда-никогда!

Он обнял меня, но я почувствовала, что он словно бы отдалился. Я подняла на него взгляд; лицо его было белее полотна. Стоящий за ним отец Гийом согнулся в три погибели и задыхался, как будто кто-то сильно ударил его в грудь.

– Прости меня, – проговорил Александр. – Я должен был… должен был… – Похоже, он не знал, что должен был сделать.

– Нет! О нет, нет, Александр, любимый! У него было десять солдат. Они бы убили тебя. Только я могла поговорить с ними и перехитрить их – потому что я женщина. Им нужна была я – и они не осмелились поднять на меня руку.

Его бледное лицо немного порозовело.

– Ты женщина, – медленно вымолвил он. – Конечно, они не посмели тебя тронуть. Я обнажил против них свой клинок. Я не виноват, что у меня был только кинжал, а у него – шпага и десять воинов.

Я вдруг осознала, что все еще сжимаю в кулаке кольцо Александра. Я взяла его за руку и вложила кольцо обратно в его ладонь.

– Возьми его, – сказала я. – Отец Гийом?

– Ma fille, – дрожащим голосом промолвил старый священник, – солдаты уехали. Нам больше незачем торопиться. Сначала я хочу выслушать твою исповедь и наложить на тебя епитимью – ибо ты совершила смертный грех, когда наговорила тому человеку такие страшные вещи.

– Но этим я спасла нас! – Я была удивлена и обижена, ведь мне хотелось только одного – стать женою Александра, сейчас и навсегда. – Я же спасла нас всех!

– И все равно, ты не можешь венчаться, покуда не исполнишь епитимью.

– Он прав, Ринетт. – Александр вновь стал самим собой – высоким, прекрасным и исполненным горделивой уверенности в своих силах. – Любовь моя, исповедайся и исполни епитимью, и мы все это забудем. Поверь мне, ты не сможешь стать хорошей супругой, пока… пока в голове у тебя есть такие мысли.

Я в изумлении уставилась на них, на мгновение потеряв дар речи. Разве они могли быть неправы – старый святой отец, который крестил меня и совершил надо мною обряд конфирмации, и прекрасный юноша, которого я всем сердцем любила? Что они сделают, что обо мне подумают, если я откажусь?

– Я согласна, – сказала я, – потому что единственное, чего я хочу в этой жизни, единственное, чего желаю с тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, – это стать твоей женой.

Александр поцеловал меня в лоб и снова надел кольцо себе на палец.

– Тогда мы обвенчаемся завтра, – сказал он. – Отец Гийом?

– Да, завтра. Пойдем, дочь моя.

Я набожно сложила руки и, приняв смиренный вид, последовала за священником. Я люблю тебя Александр, думала я. Ради тебя я сделаю все, что угодно. Но все равно – именно я спасла всех нас!

 

Глава третья

Той ночью, стоя на коленях на холодных каменных плитах церкви святого Ниниана, я исполнила наложенную на меня епитимью, держа перед собою вытянутые, дрожащие от напряжения и усталости руки и сто раз произнося «Отче наш». Старый отец Гийом смягчил бы условия епитимьи, если бы я заплакала и попросила его, но я не желала просить, потому что ни о чем не жалела. Напротив, я была горда тем, что совершила. Именно я заставила наших врагов убраться из Грэнмьюара и теперь была готова за это платить.

И я была вознаграждена, вознаграждена полной мерой, когда назавтра мы с Александром, наконец, обвенчались под доносящий сквозь пролом в дверях церкви нежный шелест морских волн, в присутствии всех обитателей Грэнмьюара, свидетелей нашего брака: конечно же, там была и моя тетушка Мар, и ее двоюродный брат Робине Лури, который приехал вместе с нею из Франции и стал комендантом моего замка, и моя милая Дженет вместе со своим отцом, кастеляном Грэнмьюара Норманом Мором, его женой Бесси и младшим братом Дженет, юным Дэйви; пришел и Уот Кэрни с повязкой на лбу, точно у какого-нибудь пирата. Я представила себе, что среди них, окутанные тенью, стоят и моя бабушка, прямая, как кочерга, и моя любимая двоюродная бабуля Марина с охапкой анемонов в руках, и мой отец, красивый, темноволосый, смеющийся, с глазами цвета моря, глазами Лесли, такими же, как у меня.

Мои роскошные придворные наряды из шелка и кружев остались в Эдинбурге, и на мне было надето закрытое платье из сине-зеленой флорентийской саржи и под ним – всего одна нижняя юбка. Ради тетушки Мар – и только ради нее – ибо по своей матери я нисколько, ни чуточки не скучала, я покрыла голову оставшейся после нее кружевной фатой и вплела в волосы, так, что оно свешивалось на лоб, ее бирюзовое ожерелье. Интересно, почувствует ли она в своем монастыре далеко-далеко в Париже, что рядом со мною незримо присутствует мой отец?

Потом мы устроили пир. В большой зал замка были приглашены все жители расположенной на большом острове деревушки Грэнмьюар, чтобы отведать жаренной на вертеле баранины, пирогов со свининой, жаркого из цыплят и обжаренных в кипящем масле, а затем тушенных на медленном огне щук в пряном и сладком соусе с корицей. Мы весело плясали под звуки арфы и свирелей – не чинные и манерные придворные танцы, а разудалые деревенские: джиги и рилы.

А после, когда на небе взошла луна, мой муж – мой муж! – и я поднялись по старой винтовой лестнице в спальню на самом верху Русалочьей башни – северо-восточной башни замка Грэнмьюар. Это было так непохоже на виденные мною придворные свадьбы – ни пышных процессий, ни непристойных шуток и песен, ни гомонящих дам и их кавалеров. Только мы, мы двое. Мы раздели друг друга – медленно, так медленно. Ставни были распахнуты навстречу морю, звездам и благоуханной темноте теплой июньской ночи.

– Александр, – прошептала я, – мой любимый…

Он был прекрасен. Может ли мужчина быть прекрасным? Александр Гордон был именно таков. Он был похож на архангела, в звездном свете его золотистые волосы казались отлитыми из серебра, его плечи были широки и изящны, под гладкой кожей рук и груди переплетались гармонично очерченные мышцы. Но ни один архангел никогда не был таким нагим. И ни один архангел не был таким великолепно мужественным.

– Тебе нравится смотреть на меня? – спросил он.

Я протянула руку и коснулась его левого предплечья, где кость была чуть заметно искривлена – я бы ничего не почувствовала, если бы не знала, что когда-то оно было сломано.

– Да, – ответила я. – Помнишь, как мы впервые увидели друг друга? Бабушка только что закончила накладывать лубок на твою руку. Тогда ты тоже был нагим – во всяком случае, частично. Бабушка сказала мне, чтобы я не входила, но я все равно вошла. Тогда я в тебя и влюбилась, едва лишь увидела.

Он засмеялся.

– Ты была тогда ребенком, маленькой девочкой.

– А вот и нет. Мне уже было двенадцать. Некоторых девочек выдают замуж в двенадцать лет.

– Только если они принцессы.

– О, думаю, во мне есть королевская кровь – немножко. Со стороны моей матери-француженки. Я влюбилась в тебя, а ты меня даже не заметил. Ты тогда думал только о своем коне – боялся, что он себе что-то повредил, когда вы с ним вместе упали.

Он запустил руки в мои волосы, притянул мое лицо к своему и поцеловал меня в губы.

– Это был серый жеребец из конюшен Глентлити, – сказал он. – Я любил его, как ты любишь свои цветы. А ты помнишь, как я впервые поцеловал тебя?

– Разве я могу забыть? Мы с тобою прятались в саду. Бабушка заставила меня поклясться, что я никогда не позволю тебе коснуться или поцеловать меня…

– …и ты, конечно же, пошла прямиком ко мне и попросила коснуться тебя и поцеловать, – закончил он. – Мы тогда решили вместе сбежать и пожениться. Я к тому времени уже достиг совершеннолетия, и мы могли бы уехать в Глентлити. Ты показала мне какие-то желтые цветы, которые ты посадила, и сказала, что можешь выкопать их и увезти с собой.

– Это были ирисы, золотые ирисы. Ирис – это твой цветок, Александр.

Он поднял меня на руки.

– Ты мой цветок, – промолвил он. – Моя прекрасная жена.

Я поцеловала его – и ощутила вкус вина и корицы. Я хотела его так сильно, что боялась от желания лишиться чувств. Я боялась, внезапно меня охватил ужас, и я не знала, почему.

– Где бы мы с тобою были в эту ночь, если бы в тот день граф Хантли со своей свитой не решил поохотиться в окрестностях Грэнмьюара и если бы твой серый жеребец не упал и не придавил тебе руку? О Александр, одна мысль об этом пугает меня. Это была такая мелочь, такой пустяк – и он изменил все в наших судьбах. Какие еще мелочи…

– Тсс, – он приложил палец к моим губам. – Это произошло, и вот мы здесь. – Он медленно провел пальцем по моему подбородку, горлу и добрался до ложбинки между моих грудей. – Теперь мы можем касаться и целовать друг друга сколько хотим.

Я отдалась ему, и мы сделали все, чего давно желали.

Мы прожили в той комнате на верху башни следующие несколько дней, Александр и я. Мы изучили тела друг друга до последней складочки и изгиба. Мы по-турецки сидели на кровати, хихикая, как дети, и поедая пропитанные медом пирожные до тех пор, пока пододеяльник не покрылся крошками, а мы оба больше не могли даже смотреть на мед. Мы пили вино, пока и у меня, и у него не начинала кружиться голова. Мы любовались морем, утренними зорями, звездами, смотрели, как убывает луна, от полукружия с небольшим горбом с левого края до похожего на серп полумесяца. А в последний день я показала ему серебряный ларец королевы.

– Что в нем? – спросил он.

– Не знаю. Она велела мне не открывать его – ибо, что бы в нем ни лежало, это предназначено только для ее дочери, французской королевы, если она когда-нибудь возвратится в Шотландию.

– А у тебя есть ключ?

Я разжала кулак и показала ему серебряный ключ.

– Да, есть. Но он тоже только для французской королевы. Я не должны отпирать ларец – я обещала, милый.

Он наклонился и стал целовать меня в губы – медленно и сладостно.

– Старая королева мертва, а королева французская никогда не узнает, – тихо проговорил он. – Открой его. Я хочу посмотреть.

– Но я же обещала.

Он лизнул уголок моих губ, потом принялся покрывать легкими поцелуями лицо от подбородка до уха. Все мое тело затрепетало и напряглось.

– Открой его, – шепнул он, дыша мне в ухо.

– Мы только посмотрим – больше ничего, – сдалась я.

Он засмеялся и откинулся на подушки.

– Больше ничего.

Я вставила ключ в замочную скважину. И мне почудилось, что комната вдруг наполнилась ароматами боярышника, жимолости и шиповника. Я покачала головой. Они ненастоящие, это только мои воспоминания. Мария де Гиз умерла – именно это предсказал мне боярышник – «но кровь, чья же это кровь?» – а вьющаяся жимолость олицетворяла узы, связывающие меня узы обета. Да, я дала обещание старой королеве. Но что может быть дурного в том, чтобы просто посмотреть и больше ничего?

Я повернула ключ и откинула крышку ларца. Александр подался вперед, и я ощутила на своей щеке его свежее, теплое дыхание.

Внутри все еще оставалось несколько цветочных лепестков. Я смахнула их – они прилипли к моим пальцам, я их стряхнула – и вынула пачку бумаг, сшитых вместе черной ниткой, так что получилось что-то вроде маленькой книжицы. Рядом со стежками темнело пятно – чернильная клякса? Или же кровь, капнувшая на бумагу из пальца, случайно уколотого иглой?

– Ты узнаешь почерк? – Александр взял у меня прошитые страницы и стал их перелистывать. Бумага уже начала желтеть. – Они все написаны каким-то шифром. Но взгляни на заголовки на каждой странице.

– Это почерк королевы. – Быть может, капля крови, упавшей на бумагу, это кровь Марии де Гиз? – По мере того как Александр листал зашифрованные страницы, я читала их заголовки: «Хэмилтон. Стюарт. Гордон. Хепберн. Дуглас». – Она написала здесь что-то обо всех наших знатных лордах, о каких-то их секретах.

– Секретах, которые, полагаю, они предпочли бы не раскрывать. – Он листал пожелтевшие страницы с все нарастающим интересом. – Смотри, тут женское имя – Маргарет Эрскин. Любимая фаворитка покойного короля, мать лорда Джеймса. Вот эту страничку мне бы очень хотелось прочесть. Как ты думаешь, мы сумеем их расшифровать?

– Нет, – сказала я. – Они для молодой королевы, а не для нас. Пожалуйста, Александр, положи их обратно.

Он рассмеялся и положил книжицу обратно в ларец.

– Тут есть еще кое-что. Нет, эти бумаги не сшиты в книжку, они туго свернуты и – Бог ты мой, дорогая, я прежде никогда не видел ничего подобного! Они все перевязаны красными шнурками, образующими частую сетку, да еще запечатаны красными восковыми печатями – их тут не меньше дюжины! И воск цел, печати не сломаны, стало быть, даже сама старая королева никогда не открывала эту стопку. Ты знаешь, что тут за эмблема?

На воске можно было различить глубоко оттиснутое изображение солнца и пяти звезд.

Над двумя неподвижными звездами три высших планеты в совпадении и в оппозиции к солнцу.

– Да, знаю, – ответила я.

– И кому же она принадлежит?

Скрепя сердце, я сказала:

– Одному французскому врачу и провидцу, с которым королева время от времени переписывалась – месье де Нострадаму.

– Нострадам – неужто ты имеешь в виду Нострадамуса? Того, кто пишет все эти альманахи и сборники пророчеств, которые все так жаждут прочитать?

– Да.

– Интересно, почему это он слал запечатанные бумаги нашей старой королеве? Я-то полагал, что его покровительница – Екатерина де Медичи, вдовствующая королева Франции.

– Так оно и есть, но он также писал и королеве-регентше Марии де Гиз. А может быть, у него были и другие адресаты. Александр, положи бумаги на место. Мне не следовало открывать этот ларец.

– Тут на обороте есть надпись, – сказал он. – Сделанная той же рукой, что и зашифрованные страницы, стало быть, писала сама королева. Pour Marie seule – les quatre maris. Только для Марии – четыре мужа. Должно быть, он предсказал, что молодая королева выйдет замуж четырежды. Что ж, все говорят, что юный король Франции слаб и часто хворает – так что вполне может статься, что у нее и впрямь будет еще трое мужей.

– Александр, эти пророчества предназначены только для молодой королевы. Пожалуйста, положи бумаги обратно.

Он ухмыльнулся.

– И нельзя взглянуть даже одним глазком? Ведь подданным не все равно, что за птицы мужья их королев.

– Нельзя даже одним глазком. – У меня вдруг мороз пробежал по коже. – Скорее положи их назад. Я не хочу влезать ни во что, имеющее касательство к месье де Нострадаму.

Он нехотя положил бумаги обратно в ларец. Потом поцеловал меня и снова откинулся на подушки.

– Хорошо, дорогая, убери свой ларец. Давай выпьем еще вина. И, по-моему, нам вот-вот принесут ужин, так что пора одеться.

Я закрыла и заперла ларец, потом вскочила с кровати и отнесла его в мой старый тайник за вынимающимся из кладки камнем в стене под окном. Я прятала там ценные для меня вещи, сколько себя помнила: моих кукол, браслеты, засушенные цветы, листки с записанными на них стихами. Там хранились и старые гербарии моей двоюродной бабушки с уже рассыпающимися листьями и цветами и народными поверьями, короткими комментариями и поэтическими отрывками, написанными ее мелким-мелким почерком, похожим на птичьи следы. Я любила разглядывать эти гербарии.

Но я никогда не брала из тайника еще один предмет, оставшийся от моих детских сокровищ – рукописный сборник сказок, некогда принадлежавший моей матери. Быть может, вдохновленная моей двоюродной бабушкой Мариной, она написала его сама и нарисовала, раскрасила и даже позолотила содержащиеся в нем картинки. Она говорила, что это народные сказки, которые рассказывала ей ее матушка, и сontes-de-fees, прочитанные ею в других книгах. Как же я любила, когда она читала мне эти сказки, когда они с моим отцом покидали двор и приезжали домой! Хотя их визиты были редки, я запомнила каждую из ее сказок и сразу замечала, если она пропускала хоть одно слово.

Никто не знал о моем тайнике, даже Дженет и тетушка Мар. Но Александр был моим мужем, моим сердцем, моей собственной плотью, и у меня не было от него секретов.

Я поставила ларец и положила ключ на стопку гербариев и книгу сказок и установила камень на место. Потом поспешно завернулась в ночную рубашку, чтобы выглядеть прилично, когда Дженет принесет нам ужин.

 

Глава четвертая

Вот что случилось с того дня до нынешего.

В декабре скончался бедный юный французский король, и никого это не удивило. Так молодая шотландская королева Мария Стюарт в восемнадцать лет стала вдовой. Меж тем у нас в Шотландии хозяевами положения были лорды Протестантской Конгрегации, и никому не приходило в голову, что воспитанная в католичестве дочь Марии де Гиз может вернуться на родину, вместо того чтобы найти себе нового мужа среди европейских государей, таких же католиков, как и она.

Но мы в Грэнмьюаре были далеки от коронованных особ и высокой политики. Мы собрали созревший на большом острове урожай и завершили стрижку овец. Я посмеивалась над Александром, который на доходы от наших с ним поместий с упоением покупал красивую дорогую одежду, и лошадей, и соколов, и породистых собак, однако посмотрел на меня с величайшем ужасом, когда я предложила ему самому постричь одну или двух овец. Мы впервые вместе отпраздновали святки, а незадолго до Крещения я начала подозревать, что ношу под сердцем ребенка. К началу Великого поста подозрение переросло в уверенность. Когда я сказала о своей беременности Александру, мы оба заплакали от радости.

Однако к Пасхе он сделался беспокойным и ворчливым. Он говорил, что не привык жить так уединенно и не создан для сельской глуши. Он дважды уезжал из Грэнмьюара в Эбердин, как он объяснял, по каким-то делам, касавшимся его поместья Глентлити, а потом начал толковать об удовольствиях и престиже жизни при дворе. Я всякий раз напоминала ему, что поскольку королева все еще остается во Франции, а страной управляют лорды Конгрегации, двора как такового у нас просто не существует. Между нами то и дело возникали бурные, ребяческие ссоры, заканчивавшиеся сладкими примирениями в Русалочьей башне, под неумолчный рев окружающего Грэнмьюар моря.

В июне до нас добралась весть о том, что молодая королева Мария Стюарт все-таки возвращается в Шотландию. Екатерина де Медичи раз за разом расстраивала переговоры о ее новом браке, и, возможно, шотландская королева решила, что на родине у нее будет больше возможностей подыскать себе мужа. А может, ей просто хотелось снова иметь свой собственный двор. Как бы то ни было, лорды Конгрегации спрятали свои протестантские убеждения в карман и пригласили королеву Марию обратно на шотландский престол, несмотря на то, что она была католичкой, так как ее претензии на английскую корону давали им козырь, который они могли использовать в своих переговорах с царствующей в Англии Елизаветой Тюдор.

Я в Грэнмьюаре начала готовиться к поездке в Эдинбург, чтобы увидеться с королевой.

Тетя Мар и Дженет сделали все, что могли, чтобы отговорить меня. Александр, метая громы и молнии, категорически запретил мне уезжать. Путешествие в столицу, сказал он, будет изнурительным, мучительным и опасным как для меня, так и для ребенка. Он не позволит мне покинуть Грэнмьюар. Он скорее запрет меня в Русалочьей башне, чем разрешит мне пуститься в столь дальний путь. Его твердая решимость остаться в Грэнмьюаре озадачивала меня – ведь всю весну и все лето он страстно желал уехать.

Тогда мы впервые поссорились по-настоящему. Я поклялась, что поеду в Эдинбург, поеду, даже если моей единственной спутницей будет моя кобыла Лилид. Я до сих пор не вполне понимаю, чем объяснялась моя непоколебимость. Да, я дала клятву старой королеве – но я отступала от этой клятвы уже дважды: первый раз, когда сбежала из Эдинбурга вместе с ларцом вместо того, чтобы положить его в тайник под часовней Святой Маргариты, и второй – когда показала его Александру. Возможно, именно потому, что мой бедный обет претерпел столько нарушений и так поизносился, я была так непоколебимо намерена исполнить то, что от него осталось.

Одно я знала точно, – я непременно поеду в столицу и отдам серебряный ларец Марии Стюарт. В конце концов, Александр сдался, и мы отправились вместе.

На дорогу ушло целых десять дней, потому что мы ехали медленно и часто останавливались, чтобы отдохнуть; к тому времени, когда мы наконец добрались до Эдинбурга, я была измотана и стала раздражаться по пустякам. Мы, как и остальные Гордоны, разместились в городском особняке графа Хантли и стали ожидать приезда королевы. Она прибыла во вторник, девятнадцатого августа 1561 года от Рождества Христова, примерно на день или два раньше, чем ее ждали. Королевские покои во дворце Холируд были еще не готовы, но ее устраивал только лишь дворец; и посему, нежданно-негаданно нагрянув в полдень на обед к одному из членов городской ассамблеи Лита, – вы можете себе представить, в какую панику это повергло его жену? – королева все-таки явилась в Холируд.

Весь Эдинбург бурлил, словно потревоженный улей.

Александр и я отправились в Холируд в тот же день, во второй его половине. Я сказала фрейлинам, что у меня есть для королевы ценный дар, переданный мне на хранение ее покойной матушкой. О, ответили мне дамы, королева сейчас très fatiguée. Она примет меня только на следующей неделе – или неделей позже. Она уверена, что раз я хранила сокровище ее дорогой матушки уже целый год и даже дольше, я могу подержать его в надежном месте еще какое-то время.

Я была в ярости. Я проделала весь долгий путь от Грэнмьюара до Эдинбурга; ради королевы я поссорилась с любимым мужем и подвергла опасности свое драгоценное дитя. Я чувствовала себя усталой, больной и униженной, а беременность обострила мои эмоции до крайности, до предела.

И я решила, что исполню свое первоначальное обещание – и только. Отнесу ларец в тайник Марии де Гиз под часовней Святой Маргариты. А после напишу молодой королеве письмо, в котором изложу все факты, и уеду домой.

Даже Эдинбургский замок, стоящий на своей древней скале высоко над бурлящим городом, был забит людьми, которые приехали в столицу, чтобы поприветствовать новую королеву. По счастью, большинство из них, включая солдат и дворцовых слуг, пользовались всеобщей сумятицей, чтобы без помех бражничать и играть на волынках во дворе перед королевским дворцом, так что мы с Александром смогли пройти в большой дворцовый зал, не привлекая ни малейшего внимания.

– Подземный ход, – прошептала Мария де Гиз, испуская свой последний вздох. – Из подвалов под большим залом дворца. Никогда никому об этом не рассказывай…

Александр нес ларец в неприметной кожаной седельной сумке, перекинутой через плечо, и в обеих руках – по фонарю. Я прятала в своей сумке несколько цветов, которые сорвала в заброшенном саду, что был разбит у южной стены Холируда; там были розы и гвоздики, веточки розмарина и полевые цветы: маргаритки и тысячелистник и кукушкин цвет, беззаконно разросшиеся среди своих пышных садовых собратьев. Розмарин – в память о старой королеве, культурные розы – в честь молодой. Их окраска была правильной – бледно-розовой, но неправильными были сами эти цветы – означало ли это, что молодая королева здесь, в Холируде, не приживется? Полевые цветы, случайно выросшие и случайно найденные, расскажут мне о дальнейшей судьбе самого ларца.

– Надо искать здесь, у камина, – пробормотала я, с трудом, неуклюже, потому что мне мешал выпирающий живот, села на корточки и провела рукою по обшивке стены. Двенадцать от пола, но двенадцать чего? На полированной деревянной обшивке не было заметно никаких линий, никаких швов между панелями. И я не видела на дорогом дереве никаких крестов. Я принялась наугад простукивать панели и нажимать то тут, то там – но все было тщетно.

– Не понимаю, дорогая, почему тебе вдруг вздумалось последовать инструкциям старой королевы именно сейчас, – промолвил Александр. Голос у него был недовольный и раздраженный; ему хотелось остаться в Холируде вместе с придворными, толпящимися вокруг молодой королевы, точно мухи, слетевшиеся на мед. – И я бы не хотел уезжать в Грэнмьюар, по крайней мере, до тех пор, пока не буду представлен королеве.

– Я хочу домой, – сказала я. Какая ирония судьбы – еще две недели назад я ссорилась с мужем, так как во что бы то ни стало хотела поехать в Эдинбург – но я все еще злилась на королеву за ее пренебрежение, и моя непоследовательность нисколько меня не смущала. Я начала отмерять расстояние от пола и левого края камина, используя в качестве единицы измерения ширину своего пальца. Ничего! – Неужели тебе совсем неинтересно посмотреть на потайной подвал под часовней Святой Маргариты? Самой часовне уже несколько сотен лет, а говорят, что место, где ее построили, почиталось священным и раньше, еще до прихода христиан. Этому подвалу может быть несколько тысяч лет.

– Значит, там уже несколько тысяч лет полно крыс и пауков. А вообще-то и Эдинбургский замок, и часовня Святой Маргариты построены на монолитной скале. Вряд ли жившие здесь в древности дикари могли продолбить под ними подвалы при помощи своих орудий из камня и костей.

Я начала мерить, прикладывая к стене ладонь со сжатыми пальцами – ничего! Потом растопырила пальцы – и на этот раз получилось! Я увидела крошечный крестик, вырезанный среди древесных волокон так незаметно, что его никто бы не разглядел, если бы не знал, где смотреть, – не croisette de Lorraine с двумя поперечными перекладинами: длинной и короткой – а косой андреевский крест, эмблема Шотландии еще со времен пиктов. Сами деревянные панели были сравнительно новыми, но тот, кто вырезал на дереве крестик, хотел обозначить им нечто древнее и необыкновенное.

– Вот он, – сказала я.

Александр наклонился, чтобы рассмотреть крохотную метку. Я с силой нажала на нее и почувствовала, как панель сдвигается с места. С леденящим душу скрежетом она повернулась, и перед нами открылся узкий проход.

– Дорогая, ты ни за что не сможешь пролезть в эту щель, тебе помешает живот.

– Нет, смогу. – Я начала протискиваться сквозь отверстие в стене. «Сиди смирно, малыш, – подумала я. – Смотри, не толкайся. Нас с тобой ждет увлекательное приключение». Один последний глубокий выдох – и я очутилась внутри. – Мне нужен свет, – сказала я.

Александр передал мне зажженные фонари и седельную сумку с ларцом, затем повернулся и боком проник в узкий проход – так легко, словно исполнял поворот в каком-нибудь придворном танце. Мне захотелось звонко поцеловать его в щеку. Мы посмотрели вниз – туда спиралью спускались грубо высеченные в скале ступени, покрытые толстым слоем пыли и, казалось, уходящие в самые недра земли. Перил у этой лестницы не было.

– Осторожно! – сказал Алесандр. – Я пойду первым и понесу ларец и фонари.

Я стала спускаться, одной рукой держась за стену и вытянув другую перед собой, чтобы, если споткнусь, схватиться за рубашку Александра. Очертания его плеч были такими привычными, такими родными, и в то же время сейчас, когда его лицо было обращено в противоположную сторону, он мог показаться незнакомцем. Мне начало чудиться, что мы идем по этой винтовой лестнице вниз – круг за кругом, круг за кругом – уже целую вечность. Наконец, мы достигли ее подножия.

– Иди вдоль выбитых на стене крестов, – напомнила я.

В неверном свете фонарей на грубо отесанный камень стен ложились призрачные тени и причудливые отблески. Под дворцом и верхним внутренним двором замка подвалы существовали уже более ста лет, со времен Иакова II из нынешней династии Стюартов, но этот узкий подземный ход, выдолбленный в монолитной скале, был много-много старше. Примерно через каждые сто шагов на его стенах были выбиты кресты, полустертые временем и сочащейся сквозь камень водой.

– Интересно, не припрятано ли в потайной палате, куда мы идем, какое-нибудь сокровище? – Наконец-то и Александр, похоже, начал подпадать под чары, окутывавшие тайну старой королевы. – Иначе зачем было трудиться, выдалбливать все эти ходы, если не для того, чтобы спрятать что-то ценное?

Мы продвигались все дальше. Вид стен изменился – теперь они казались то ли оплавленными, то ли литыми, во всяком случае, на них больше не было видно следов инструментов, изготовленных человеческими руками. Скала сделалась вогнутой – и вверху, и под ногами, а по бокам на ней появились узкие уступы, напоминающие ступени. Еще три креста – и мы очутились в просторной палате. Мерцающий свет фонарей, заплясал на ее закругленных стенах и сводчатом потолке, бросая на них блики, похожие на пузырьки и стекающие вниз капли, точно кто-то опрокинул вверх дном котелок овсяной каши. Скала под нашими ногами стала гладкой, как полированный мрамор, и на ней появилась сетка глубоких трещин. По мере того как мы шли по подземному ходу, дышать становилось все труднее и труднее, а здесь, в этом мрачном пустом подвале, воздух был совсем спертым и пахло камнем, дождевою водой и вечностью.

Александр поставил фонари на пол и перекрестился. Я обхватила руками живот, в котором жило мое дитя. Малыш вел себя очень тихо, словно мой невольный страх передался и ему.

– Что это такое? – прошептал Александр. – Эта палата – как пузырек в болоте, ни дать ни взять, только вокруг – не болото, а сплошной камень. А пол похож на жженый сахар, который остудили слишком быстро, отчего он покрылся трещинами.

– Не знаю, – ответила я. – Интересно, кто выбил на камне все эти кресты и как он узнал, что наверху – часовня Святой Маргариты. Смотри-ка – там, в стене, есть ниша.

Мы прошли к противоположной стене палаты. Ниша явно была продолблена человеческими руками – на камне виднелись следы, оставленные зубилом. Я достала из сумки усеянную голубыми цветами веточку розмарина и розовые розы и устлала ими нишу. Розмарин издавал пронзительный и терпкий запах, а вот цветки роз увяли. Стало быть, молодая королева не будет такой же сильной и целеустремленной, как ее мать.

– Поставь ларец в нишу, – сказала я.

Александр вынул ларец Марии де Гиз из кожаной седельной сумки. Свет от наших двух фонарей заиграл на серебре – заново отполированном перед тем, как мы выехали из Грэнмьюара, – и чеканные ленты на закругленной крышке ларца замерцали и словно бы задвигались, сплетаясь. Александр поставил его в нишу, на ложе из розмарина и роз.

– Давай скорее вернемся наверх, моя радость, – сказал он. – Я чувствую дурноту, да и фонари скоро погаснут. Здесь слишком спертый воздух.

– Минуточку. – Я достала из сумки остальные цветы. Садовые гвоздики, тысячелистник и кукушкин цвет. Половина смысла послания цветов зависела от того, какие из них решат явить себя людским взорам. Вторая половина – мифы и легенды, сформулированные и отточенные наукой моей милой двоюродной бабули и тем, что шептали сами цветы.

Головки садовых гвоздик были пестрыми – сердцевина почти черная, а пурпурные зубчатые лепестки окаймлены белым. Цветки остались свежими, не увядшими, их крепкий, пряный аромат ничуть не ослабел. «Несчастье, – шептали они. – Злая доля». Зубчатая белая кайма – старость; старуха с сединой в волосах, сединой, которую она прячет под головными уборами, расшитыми золотом и драгоценными камнями. Быть может, это Мария де Гиз? Или молодая королева через много, много лет? Или я в старости? Кем бы ни была эта старуха, она и этот ларец и злая доля были связаны так же неразрывно, как лепестки гвоздики.

Следующим был кукушкин цвет, с узкими, розовыми, как утренняя заря, дольчатыми лепестками, ворсистый, как косматые шкуры диких малорослых лошадей, что водятся на вересковых пустошах. Ум и пылкость – но чьи? «У того, кто следующим коснется ларца, будет страстное сердце и красноречивый язык», – шепнул мне кукушкин цвет. «Может быть, это буду я?» – спросила я в ответ. «Нет, – прошептал кукушкин цвет, – не ты».

Тогда Александр. Уж у него-то, конечно, страстное сердце и красноречивый язык.

Но кукушкин цвет молчал.

Я перенесла все свое внимание на последний из цветов – тысячелистник. Корзинки из плотно прижавшихся друг к другу белых цветков, пахнущих капустными листьями. Иногда его называют «чертовой крапивой», его цветы шептали мне о ведьмах – о колдовстве, заклинаниях, черной магии и страхе. И еще – что бы это могло значить? – о мечте о любви и о суженом.

Трясущимися руками я уложила цветы вокруг ларца. Злая доля, колдовство, страх и даже возможность того, что не молодая королева, а кто-то другой, кто-то неизвестный достанет из ниши ларец Марии де Гиз. Кто-то, знающий о подземном ходе и крестах. Возможно, не все это – правда. Иногда цветы ошибались. А порой ошибалась я сама, когда слушала их или толковала их шепот.

– Теперь мы можем идти, милый, – сказала я. – Я тоже чувствую слабость, и мне тоже не терпится глотнуть свежего воздуха.

Мы пошли по подземному ходу обратно. Когда я поднималась по лестнице, мои ноги дрожали, и я ощущала тяжесть ребенка в моем чреве. Пройдя через потайную дверь в стене, мы вновь очутились в большом зале королевского дворца. На свежем воздухе наши фонари вновь ярко запылали. Когда я нажала на панель, потайной замок щелкнул, и она снова встала на место.

– Послушай, как играют волынки, – сказал Александр и откинул голову назад, словно норовистый молодой конь, готовый пуститься в галоп. Ясное дело, ему хотелось поразвлечься – поплясать, и поесть, и выпить вместе с остальными жителями столицы. – Давай спустимся в город и поищем таверну с хорошим вином и пирогами с мясом. Ты ничего не ела с самого утра, моя радость.

Так оно и было. Наверное, оттого-то я и чувствовала слабость и головокружение. Наверное, именно поэтому у меня были спазмы в животе.

– Хорошо, но давай зайдем лишь ненадолго. – Я расслышала в своем голосе хныкающие нотки и рассердилась на саму себя. – Немного поедим, и все. Потом мне надо поспать. Александр, пожалуйста.

– Ты чувствовала себя достаточно хорошо, чтобы прошагать несколько миль по всяким подземным ходам и подвалам под королевским дворцом. Я тебе помог. А теперь ты вдруг слишком устала, чтобы дать мне немного поразвлечься?

Я ничего ему не ответила. В молчаливой враждебности мы дошли до верхнего двора замка. Вот часовня Святой Маргариты, а рядом с нею – живая изгородь, где я рвала цветы боярышника, жимолости и шиповника в ту ночь, когда умерла старая королева. Боярышник – это смерть, вьющаяся жимолость – узы моего обета, а шиповник – грядущая радость. Но что за радость? И когда ее ждать?

Мы миновали все дворы замка и по длинной лестнице спустились обратно в город. К тому времени, когда мы прошли по улице Лонмаркет до Хай-стрит, я была уже вся в испарине. Августовская ночь была теплой и влажной, улица была забита народом, кругом горели и чадили факелы. Мои и без того натянутые нервы резали пронзительные звуки волынок и ребеков и монотонное пение псалмов. Знакомые запахи пота и дыма, пролитого вина и жарящегося мяса сливались в невыносимый омерзительный смрад.

– Александр, – выдавила я из себя. Мне пришлось закричать – или попытаться закричать – чтобы он расслышал. – Меня сейчас стошнит.

– Хорошее же время ты выбрала! – раздраженно крикнул он в ответ. – Хорошо, ладно, мы возвратимся в дом Хантли. Там будет, кому о тебе позаботиться. – Он не добавил: «А потом я вернусь сюда, чтобы все-таки как следует повеселиться», но это было ясно и без слов. – Нам вообще следовало сидеть там, и к черту твой проклятый ларец. Пошли, здесь уже недалеко.

Одной рукой он обнял меня за талию, а другой оттолкнул встречного прохожего. Я крепко зажмурила глаза и усилием воли заставила себя идти дальше. Еще несколько шагов, всего лишь несколько шагов.

– Пропустите! – закричал Александр. – Эта леди нездорова. Пропустите…

Он вдруг замолк, издав какой-то странный звук – то ли крик, то ли громкий выдох. Его рука соскользнула с моей талии, и он качнулся в сторону. Я пошатнулась, открыла глаза и в свете факелов увидела сверкнувшую рукоять кинжала и фонтан блестящей черной жидкости, брызнувший, хлынувший из его горла. Его глаза были открыты, и в них не было ни гнева, ни страха – только потрясение. О святой Ниниан, это кровь, кровь Александра – «кровь на боярышнике, кровь и смерть» – она была горячая, липкая, пахла солью, и ржавчиной, и сырым мясом, и сплошь покрывала мою грудь и плечи и руки. Александр попытался что-то сказать – его губы шевельнулись, но послышался только тихий хрип и еще – бульканье, исходящее из страшного разреза, зияющего на его горле. Потрясение в его глазах исчезло, сменившись мертвой пустотою, и он рухнул на мостовую.

Я попыталась было поддержать его, но он был слишком тяжел. Он увлек меня за собою и придавил к булыжникам, которыми была замощена главная улица. Я попробовала закричать, но мне не хватило дыхания. Я слышала, как кто-то рассмеялся и сказал: «Он пьян». Чей-то грязный сапог ударил меня в щеку. Я всхлипнула и постаралась свернуться калачиком, чтобы защитить дитя в моем чреве. Подошвы сапог снова и снова топтали мои волосы, раздавили мой нарядный головной убор, разорвали юбку. Запах крови был так резок, так силен, что меня вырвало на мостовую. Потом мое чрево содрогнулось и сжалось.

Внезапно сапоги исчезли. Вокруг послышались крики и звук, который я ни с чем бы не спутала – свист выхватываемого из ножен клинка, стали, скользящей по коже. Факел, упавший наземь. Чья-то нога, пинком отшвырнувшая его прочь. Нога, обутая не в сапог, а в башмак, туфлю из тонкой, начищенной кожи, затянутая в шелковый чулок с расшитой серебром подвязкой, длинная, словно ей никогда не будет конца. Я с трудом повернула шею. Факел покатился по мостовой, отбрасывая блики света на гарду и эфес шпаги, рассекающей теплый ночной воздух и чертящей магический круг безопасности вокруг меня. Позолота, фигурная ковка и инкрустация серебром. Волосы, как огонь. Кто это – ангел или демон?

Где-то зазвонил колокол.

Разрывающая боль в животе.

И больше – ничего.

 

Глава пятая

«Александр, Александр…»

Мне было жарко, меня тошнило, и мое тело было слишком легким, чтобы быть прикованным к земле. В моих ноздрях стоял запах крови. Неужели это кровь Александра, на миг блеснувшая в факельном свете?

– Надо остановить кровотечение, – сказал мужской голос, незнакомый, с французским акцентом. – Если его не остановить, она умрет.

«Стало быть, это не его кровь, а моя». Я взмыла еще выше.

Когда я посмотрела вниз, время отступило назад – на год, на целую жизнь назад, и я снова стояла в верхнем дворе Эдинбургского замка в ту ночь, когда умерла старая королева, держа уколотый шипом палец над пучком боярышника. С него скатилась капля крови; в лунном свете она казалась черной. Но на умирающей королеве не было кровавых ран, стало быть, кому-то еще суждено умереть?

«О Александр! О, мой любимый, мой ненаглядный! О нет, о нет…»

Я открыла глаза.

Мне снилось что-то ужасное, но кошмар прошел, остался только смутный страх. Это был сон, сон, всего лишь сон. Слава Богу, просто сон.

Но отчего мне так больно? Я чувствовала себя так, словно меня надвое разрубили топором. И почему мне кажется, что я изменилась, стала слишком маленькой, слишком легкой? Где я? Где Александр? И почему я слышу детский плач?

– Она пришла в себя. – Женский голос, произносящий слова медленно и тихо, и холодный, холодный, как лед. – Принесите ребенка.

Я повернула голову. Рядом с незнакомой кроватью, на которой я лежала, стояла женщина. Ее лицо было мне знакомо. Во всяком случае, я знала, что видела ее и прежде. Знала я, и что она мне не нравилась и что я ей не доверяла – но я не могла вспомнить, кто она такая.

Она положила запеленутого младенца мне на грудь. По крайней мере, это объясняло, откуда исходил плач. Бедный маленький комочек зашелся в крике. Я отвернулась и оттолкнула его.

– Возьми ее, – сказала женщина. – Это твоя дочь.

– Нет, – сказала я. – Она мне не дочь. – Горло у меня болело, и голос звучал так, будто был не моим – хриплым, дерущим слух. – Где Александр?

– Твой Александр мертв.

«Твой. Александр. Мертв».

Слова. Между ними не было связи, и они ничего для меня не значили.

Я посмотрела на женщину, которая их произнесла, на ее едва шевелящиеся губы, на следы былой чувственной красоты в линиях ее скул, ее глазах – и узнала ее. Это была леди Маргарет Эрскин, фаворитка покойного Иакова V, мать лорда Джеймса Стюарта, светского главы лордов Протестантской Конгрегации и самого любимого из внебрачных сыновей нашего последнего короля. Что она здесь делает? И где я нахожусь?

Младенец все еще плакал.

«Твой. Александр. Мертв».

– Нет, – четко произнесла я, потому что было очевидно – леди Маргарет не знает, кто я. Она говорила о каком-то другом Александре. Или же она сошла с ума. Сначала она сказала, что плачущий младенец – моя дочь, потом – что Александр…

«…фонтан блестящей в факельном свете черной жидкости, хлынувший, брызнувший из его горла…

Нет. Я ничего не помню».

– Нет, – снова произнесла я. – Только не мой Александр. Мой Александр, он… он…

Мой голос вдруг задрожал так, что я не смогла договорить. Все мое тело затряслось. Я зажмурила глаза так крепко, как только смогла. Кошмарный сон возвращался, но я не хотела видеть его вновь.

– Александр Гордон из Глентлити, – проговорила леди Маргарет Эрскин, – лежит сейчас перед алтарем в главном нефе аббатства Холируд, с горлом, рассеченным до самого хребта. – Она склонилась ниже; глаза ее горели. Ее жаркое дыхание пахло пятнистым аронником, перезрелым, перестойным. – Твой Александр мертв.

«Твой Александр мертв».

Я знала – это правда.

Младенец плакал, мое тело болело, и я поняла – она права. Это был мой ребенок. Дочь. Но мне было все равно. Она мне не нужна. Я не хочу жить в мире, где нет Александра Гордона.

Так вот что чувствовала моя мать. Вот почему, после того как умер мой отец, она покинула меня и удалилась в монастырь во Франции, чтобы провести остаток жизни в молитвах о его душе. Я плакала, тоскуя по ней, и ненавидела ее столько лет, мою прекрасную, вдруг исчезнувшую мать, которая вместе с моим отцом жила при дворе и, словно внезапно раскрывающий свои лепестки красноднев, наезжала в Грэнмьюар два-три раза в год, чтобы читать мне волшебные сказки. Теперь – теперь я ее понимала. У красноднева есть еще одно название – иногда его называют «вдовьи слезы». Ее вдовьи слезы разрушили ее жизнь и похоронили ее в монастыре. На меня вдруг накатила волна любви к ней, любви, которой я не испытывала уже много лет – с тех самых пор, когда мы поехали во Францию, с того года, который разрубил мое детство пополам.

«В Шотландии не осталось монастырей. Тогда я умру. Так будет легче».

Я отвернулась, но холодные пальцы Маргарет Эрскин повернули мою голову обратно. Ногти, острые, как когти, впились в мои щеки, и в нос мне снова ударил горячий запах пятнистого аронника. Пятнистый аронник, или арум кукушечный, как бы его ни называли – это что-то скрытое, а также чувственность и еще – граница между жизнью и смертью. Если налить в чашку дождевую воду, помешать ее по часовой стрелке и бросить в нее семя пятнистого аронника, то можно узнать, когда хворающий выздоровеет по тому, сколько раз оно прокрутится в воде. А если бросить семя, предварительно помешав ее против движения часовой стрелки…

– Где ларец? – прошептала леди Маргарет Эрскин. – Я не позволю тебе умереть, Ринетт Лесли, пока ты не скажешь мне, где ты спрятала серебряный ларец старой королевы.

«Но она не видела, как я взяла ларец.

Тогда откуда же она знает?»

Мне это было безразлично. Это не имело ни малейшего значения. Никто никогда не найдет ларец, обвитый цветами и надежно укрытый под часовней Святой Маргариты, в таинственной природной полости в древней скале. Я могу спокойно погрузиться в уютное черное беспамятство, и никто не узнает, где спрятан ларец – до самого трубного гласа, до самого Судного дня.

Новая острая боль обожгла меня, и я вновь открыла глаза. Она изо всех сил хлестала меня по щекам, старая гадкая ведьма. Я видела, как ее рука опускается снова и снова, и слышала звуки пощечин, и они обжигали мое лицо, и в такт ударам голова моя моталась на подушке из стороны в сторону.

– У тебя есть дочь, – прошипела леди Маргарет Эрскин. – Дочь Александра Гордона. Ее уже окрестили – сама королева стала ее крестной – и отныне ее имя Мэри Гордон. Неужели ты так труслива, что хочешь оставить ее сиротой?

Мэри Гордон. Это имя делало ее существование реальным, а я не хотела думать о ней как о реальности. Мэри Гордон из Глентлити и Грэнмьюара.

– Она получит Грэнмьюар, – сказала я. – И Глентлити.

– Ничего она не получит. Грэнмьюар заберет себе граф Роутс, а Глентлити – граф Хантли, а она будет нищей, ей не будет места ни там, ни там.

Впервые я ощутила нить чувства, зовущего меня обратно, обратно в жизнь. «Грэнмьюар, мой Грэнмьюар, мой сад у моря. Роутс хотел забрать его, но я расстроила его планы, выйдя замуж… О Александр, Александр! Мой любимый, мой муж. Столько крови… И мы тогда ссорились. Мы оба испытывали глупый, нелепый, бессмысленный гнев, а потом блеснул нож…»

– Твой Грэнмьюар заберет себе Роутс, – повторила леди Маргарет. Она нашла подходящее оружие и теперь собиралась его использовать. – Он выдаст твою дочь за одного из своих вассалов. Или же – кто знает? – она может просто умереть, ведь младенцы умирают так часто. Она Гордон, стало быть, и у Хантли есть право распоряжаться ее судьбой. А они с Роутсом ненавидят друг друга. Так легко ночью, когда все спят, придушить ее подушкой. И тогда Глентлити перейдет к Хантли навсегда.

Я открыла глаза. Головной убор леди Маргарет скособочился, когда она била меня по лицу, и я увидела в ее волосах седые пряди. Седые пряди в волосах старухи – я видела их недавно, но не могла вспомнить, где.

– Грэнмьюар мой, – проговорила я.

– Если ты умрешь, он перестанет быть твоим.

Я ненавидела ее и не хотела жить дальше – но она была права. Нить чувства, зовущего меня обратно, переплелась с еще одной и еще одной и превратилась в прочный канат, живой, горячий, соединяющий меня с жизнью, тянущий назад.

– Скажи мне, где ты спрятала ларец?

В канат вплелась еще одна нить. Откуда же она знает? Никто не знал, кроме Александра и меня. Тетушка Мар и Дженет, возможно, догадывались, но они никогда бы меня не предали. Откуда же леди Маргарет Эрскин, любовница старого короля и мать его побочного сына – претендента на шотландский трон, откуда она, принадлежавшая к миру царедворцев, заговоров и борьбы за власть, знала о том, что я год прятала в Грэнмьюаре, а потом привезла в Эдинбург, чтобы отдать молодой королеве?

– Я не знаю, о чем вы толкуете, – сказала я.

С внезапною мягкостью она положила руку мне на лоб. Быть может, она поняла, что угрозами и пощечинами ей никогда не заставить меня говорить?

– Ты поймешь, – продолжала она, – когда подрастет твоя дочь. Мать сделает для своего ребенка все. Мы с тобой не такие уж разные, ты и я.

Я отвернула лицо, но она вдруг наклонилась ниже.

– Мой сын родился, чтобы быть королем, – прошептала она. – Его отец хотел узаконить его; ты это знала? Он попросил папу расторгнуть мой брак с Робертом Дугласом, чтобы мы с ним могли пожениться и я стала его королевой, а Джеймс – его законным наследником.

– Но вместо всего этого он взял в жены Марию де Гиз, – сказала я. – Оставьте меня в покое.

– Мария де Гиз умерла, а ее дочь принесет Шотландии только раздор и горе. Мы отошлем ее обратно во Францию – там она будет счастливее, в конце концов. Отдай мне ларец – мой Джеймс сумеет мудро распорядиться его содержимым.

– У меня его нет.

– Из-за этого серебряного ларца погиб твой Александр. Ты станешь следующей. Скажи мне, где он – и спаси себя. Спаси Шотландию. Только скажи мне, и Джеймс все устроит – тогда ты не умрешь и сможешь забрать свою дочь и спокойно жить в Грэнмьюаре.

«Из-за этого серебряного ларца погиб твой Александр».

Из-за этого серебряного ларца.

Эти слова оглушили меня. Они были как нож, вонзившийся в мое собственное сердце.

 «Неужели она права – и все дело в ларце? И Александра убил не случайный разбойник, позарившийся на его кошелек, а наемный убийца, подосланный…

Подосланный кем?

Но почему убили Александра? Почему не меня?»

Между жизнью и мною протянулась еще одна нить, куда более прочная, чем все остальные, вместе взятые, горячая, как огонь, и красная, как кровь.

«Я буду жить и узнаю, кто убил Александра Гордона. Я узнаю это, и прежде, чем вернуться домой, в Грэнмьюар, с нашей дочерью на руках, я отомщу».

 

Глава шестая

«Александр Гордон из Глентлити, – прошептала леди Маргарет, обдавая мое лицо жаром своего зловонного, пахнущего пятнистым аронником дыхания – лежит сейчас перед алтарем в главном нефе аббатства Холируд с горлом, рассеченным до самого хребта».

Значит, я отправлюсь в главный неф аббатства Холируд, как только смогу стоять на ногах.

Леди Маргарет думала, что я решила жить дальше из-за Грэнмьюара и моей дочери. Что ж, в какой-то мере она была права; пусть продолжает так думать и впредь – я не стану ее разубеждать. Я даже, не противясь, дала ей приложить несчастную исходящую криком малютку к моей груди, хотя мне и было больно, когда она сосала, да и молока у меня, по всей видимости, было очень мало. Но все же, пососав, малышка перестала плакать и заснула.

Затем я позволила служанкам дать мне мясного бульона и вина с размоченными в нем кусочками хлеба. И продолжала клясться, будто ничего не знаю ни о каком ларце. Конечно, леди Маргарет знала, что я лгу, но что она могла поделать? По крайней мере, я старалась выжить, а стало быть, знание о том, где спрятан ларец, не умрет вместе со мной.

Час или два спустя она ушла, сказав, что еще вернется, чтобы поговорить со мною, когда я немного окрепну. Я ничего не ответила, и она удалилась. Со мною остались три женщины. Одна была одета в богатое черное платье, с жемчужными сережками в ушах, и отдавала приказания по-шотландски с сильным французским акцентом; двое остальных были полноватые эдинбургские девушки, молча исполнявшие, что им велят.

– Я Мэри Ливингстон, – сказала француженка. – Я состою в личном штате королевы, и она сама поручила мне заботу о вас. Я выросла вместе с нею во Франции, и теперь, когда вернулась обратно в Шотландию, мне все кажется чужим – я почти ничего здесь не помню и едва говорю по-шотландски.

– Меня зовут Марина, – сказала я. Я не смогла заставить себя произнести ни «Гордон», ни «Лесли». – Меня окрестили так в честь моря, на котором стоит мой дом. Все называют меня Ринетт.

Мэри Ливингстон улыбнулась; улыбка подходила ее круглому веснушчатому лицу куда больше, чем выражение серьезности и печали. Но тут она вспомнила, что я только что овдовела, и снова приняла печальный вид.

– Вы должны отдыхать и поправляться, – сказала она. – Это Элисаун, а это Элспет. Если вам будет что-нибудь нужно, только скажите нам – мы все сделаем.

– Мне бы хотелось еще бульона и хлеба. И, пожалуйста, помогите мне сесть.

На самом деле я вовсе не хотела есть, но понимала, что должна. Девушки подложили мне под спину несколько подушек. Когда я села, у меня закружилась голова, но я поела хлеба, размоченного в наваристом мясном бульоне, и головокружение прошло.

– Какой нынче день? – спросила я.

– Пятница, – ответила Мэри Ливингстон. – Ваш ребенок родился поздно ночью в среду, а сейчас вечер пятницы. Скоро начнется вечерня.

Королева прибыла во дворец утром во вторник. Был вечер вторника, когда…

Я не могла об этом думать.

Вместо этого я спросила:

– Где мы? Как я сюда попала?

– Мы во дворце Холируд. Королева пока поселилась здесь – ее покои расположены в северо-западной башне, на том конце галереи. – Мэри Ливингстон махнула рукой в сторону двери крошечной комнатки, где мы находились. – Она поручила заботу о вас своему личному врачу – и, разумеется, нам: мне, Элисаун и Элспет. Сюда вас принес месье Никола де Клерак – он проходил по Хай-стрит, когда вы упали, и спас вас из-под ног толпы.

– Никола де Клерак, – повторила я. – Он был французским секретарем старой королевы.

– Он вернулся в Шотландию из Франции вместе с нами. Он большой ami молодой королевы, которая любит его в память о своей матушке.

– А ребенок? – Я все еще не могла назвать ее по имени или произнести слово дочь. – Ее окрестили?

– О да. Королева решила, что после таких родов лучше окрестить ее немедля. Она держала твою прекрасную дочурку на руках и отвечала на ритуальные вопросы отца Рене, пока он проводил церемонию крещения.

– Леди Маргарет сказала… – проговорила я и осеклась. Я закрыла глаза. Легче было произнести это в темноте. – Она сказала, что моего мужа… что моего мужа перенесли в аббатство.

Мэри Ливингстон взяла мои руки в свои. Руки у нее были теплые и сильные. Я почувствовала в ней белые фиалки, простые и радостные, но с траурными фиолетовыми сердцевинками – предвестниками чего-то темного, что в будущем омрачит ее жизнь.

– Да, он покоится в аббатстве, – мягко промолвила она. – Его перенесли туда со всеми почестями. Королева позаботилась обо всем.

Итак, я знала, где нахожусь, и какой нынче день, и какое время суток. Я знала, куда они отнесли его. У меня были свитые воедино нити, крепко привязывавшие меня к жизни – Грэнмьюар и Мэри Гордон, вина и мщение. Теперь я хотела лишь одного – встать и пойти в аббатство, чтобы увидеть все собственными глазами и убедиться, что тот ужас, который запечатлелся в моей памяти – в самом деле правда.

Я открыла глаза. Я сделала глубокий вдох, повернулась на кровати, вытянула ноги, опустила их и поставила ступни на пол. Он был каменный, холодный. Я встала. Мои ноги дрожали, и я чувствовала, как из меня сочится кровь.

– Пожалуйста, помогите мне одеться, – сказала я. – Мои близкие из Грэнмьюара – за ними послали?

– Да, – отвечала Мэри Ливингстон. – Королева отправила к ним нарочного еще в ту ночь, когда ты родила. Они должны быть здесь уже через несколько дней. Ринетт, ma chere, пожалуйста, ляг. Ты еще слишком слаба, чтобы вставать с постели.

– Я хочу одеться. Хочу пойти в аббатство.

– О Ринетт. – Она обняла меня одной рукой за талию. – Ты туда не дойдешь, это слишком далеко. У тебя был жар, и ты потеряла много крови. Останься здесь, со своей малышкой и отдохни. Он поймет.

– Я хочу пойти в аббатство. Пожалуйста, помогите мне помыться и одеться.

Я перехватила взгляд, который Мэри Ливингстон бросила на двух остальных девушек. Они все думали, что от горя я лишилась рассудка. Что ж, пусть считают меня безумной. Я должна была увидеть его.

Нехотя они принесли мне теплой воды, и свежее белье, и чистое платье, которое я никогда раньше не видела. Оно было сшито из черного шелка, с жестким стоячим воротником по последней французской моде и с разрезами на рукавах, подбитыми белым полотном с черной вышивкой. Интересно, которую из придворных дам королевы сочли достаточно похожей на меня по росту и телосложению, чтобы приказать ей расстаться с одним из ее платьев? Во всяком случае, не Мэри Ливингстон – она была намного ниже и полнее меня.

Наконец, я была готова. Элспет велели остаться с ребенком; я оперлась на руку Мэри Ливингстон, Элисаун держалась рядом с другой стороны, и, хотя обе они встречали каждый мой шаг протестами, мы медленно проделали весь путь по галерее и, пройдя через отдельный выход из дворца, предназначенный только для личного штата королевы, вступили в главный неф старинного аббатства Холируд.

Длинный и узкий, он был отделен от боковых нефов колоннадами, напомнившими мне ряды цветочных стеблей. Высокие стрельчатые окна боковых нефов были темны; солнце давно уже село. На пересечении продольных нефов с поперечными стоял катафалк, на обоих концах его горели свечи: по одной на каждом. Да, на катафалке лежало тело – я его видела. Но я не могла опознать в нем Александра – для этого надо было подойти ближе.

– Я пойду туда одна, – сказала я. – Пожалуйста, подождите тут.

– Ты не сможешь столько пройти.

– Смогу. Мне надо остаться одной. Пожалуйста.

– Да поможет тебе Пресвятая Дева, – прошептала Мэри Ливингстон и отпустила мой локоть.

Я сделала первый шаг, потом второй. На каменном полу церкви виднелись сколы и трещины, а на колоннах – следы огня. Я, конечно же, знала эту историю: двадцать лет назад солдаты английского лорда-протектора Сомерсета разграбили и сожгли церковь и похитили большую латунную купель и листы свинца с крыши. Но главный придел остался стоять, безмолвный и намоленный, в этих стенах были погребены шотландские короли, и пахло древними камнями и веками воскурявшимся здесь ладаном. Каждый новый шаг приближал меня к катафалку. Наконец, я подошла туда, где начинались темные развалины поперечных нефов. Я остановилась.

«Александр, Александр…»

Он лежал меж двух свечей, горящих в изголовье и изножье катафалка, его руки были сложены на груди. На нем было незнакомое мне черное платье, как и мое, с чужого плеча; его собственные рубашка, камзол и рейтузы – о, его рубашка, которую я сшила своими руками! – должно быть, слишком пропитались кровью. Его непокрытое лицо, обращенное к сводчатому потолку храма, было спокойно и безмятежно. О Боже, каким мертвенно белым было оно! Одни только его волосы остались прежними, блестящими в свете свечей. Глядя на его золотые кудри, я мысленно увидела золотой ирис, его цветок. Я протянула руку и дотронулась до них. Они были шелковистыми и пружинистыми, такими же, как всегда.

Его глаза были закрыты.

Я коснулась его щеки.

Холодная. Мягкая и дряблая, меж тем как при жизни она всегда была теплой и упругой.

«Александр…»

Наверное, я выкрикнула его имя вслух. Я знаю, что бросилась ему на грудь, несмотря на надетое на нем чужое платье и разложение, уже тронувшее его плоть, и кричала, кричала, кричала. Я понимала, что кричу, потому что от крика у меня заболело горло. Как же, как же это могло случиться? Почему мы сейчас не в Грэнмьюаре, невредимые и счастливые, вместе с нашей дочерью, принадлежащей только нам двоим, и вовсе не крестницей королевы?

«Потому что ты настаивала на поездке в Эдинбург».

Это был голос Александра.

«Потому что ты хотела во что бы то ни стало передать серебряный ларец королеве».

 Я ощупала его лицо, его губы – он не мог говорить, не мог! Его голова мотнулась в сторону от меня. Рана на его горле была небрежно зашита черной ниткой. Вокруг нее все еще оставалась кровь, засохшая, почерневшая. Тот, кто обмывал его тело, сделал это кое-как. Когда его голова повернулась, несколько чешуек запекшейся крови отслоились и осыпались на катафалк.

«Я был бы сейчас жив, если бы не ты и не твой серебряный ларец».

– Нет! – проговорила я, вне себя от ужаса и чувства вины. – О нет. Прости меня, прости!

Я положила ладони по обе стороны от его головы, как часто делала при его жизни. Он был теперь как изваяние из холодной мягкой глины, но я нарушила его упокоение и должна была это исправить. Я повернула его голову – и внезапно свет траурных свечей высек малиновую искру под его ухом, там, где корка запекшейся крови треснула и осыпалась.

Я тронула ее – это был драгоценный камень. Рубин. Мысленно я вновь увидела, как кинжал самого Александра, украшенный драгоценными камнями и филигранью, падает на пол часовни Святого Ниниана в Грэнмьюаре. Этот драгоценный камень не был кабошоном, он был огранен и отшлифован так, чтобы его грани играли на свету; он не принадлежал Александру, и если он застрял в его страшной ране, то существовал только один предмет, от которого он мог отвалиться.

Кинжал убийцы. Рубин отскочил от его эфеса или гарды то ли от силы, с которой был нанесен удар, то ли от конвульсий забившегося в предсмертной агонии Александра…

– Мадам.

Я резко обернулась и едва не потеряла равновесие. За мною стоял мужчина, высокий, угловатый, с длинными руками и ногами, широкоплечий. Сначала я подумала, что это призрак, но потом до меня дошло, что он одет по последней моде, в черное, шитое серебром платье, и что волосы у него золотисто-рыжие, похожие на светящиеся в темноте угли костра. Глаза его были обведены сурьмой, а в левом ухе сверкал бриллиант. Откуда он взялся? И куда делись Мэри Ливингстон и Элисаун, почему они не пришли мне на помощь?

– Сопровождавшие вас дамы все еще ждут вас у входа в храм, – сказал он. У него был знакомый голос. – Клянусь, я не причиню вам зла. Мы с вами уже встречались, хотя вы, наверное, меня не помните – я Никола де Клерак, я состоял в придворном штате Марии де Гиз, как один из ее французских секретарей. Я вернулся в Шотландию вместе с ее дочерью, чтобы снова служить в том же качестве.

– Я вас помню, – ответила я. Я также помнила, что ассоциировала его с пасленом сладко-горьким, радующим глаз, но смертельно ядовитым. – Тогда вы не вызывали у меня ни симпатии, ни доверия. Что вам нужно от меня теперь?

Он улыбнулся – едва заметно.

– Вижу, мне не придется гадать, пытаясь узнать ваши истинные чувства. Мне ничего не нужно от вас, мадам. Я хочу лишь убедиться, что вы в безопасности, и выразить вам мои condoléances. Я зашел в комнату, где вы отдыхали после родов и обнаружил, что там никого нет.

Да, я помнила, как говорила с ним в ту ночь, когда умерла старая королева, но было что-то еще. Я помнила его голос, волосы, лицо с резкими аскетическими чертами – да, аскетическими, несмотря на всю его французскую косметику. Но было еще что-то, более недавнее. Его одежда – черная, как у всех в штате королевы, но особенно элегантная, туфли из дорогой, мягкой, блестящей кожи, его длинные ноги в шелковых чулках с подвязками из серебряного шитья…

«Сюда вас принес месье Никола де Клерак – он проходил по Хай-стрит, когда вы упали, и спас вас из-под ног толпы».

– Это были вы, – вымолвила я. – Там, на улице. Когда… – Слова застряли у меня в горле.

Он кивнул.

– Во время празднования мне повезло оказаться на улице как раз в ту минуту. Мне очень жаль, что я не подошел раньше и не смог спасти жизнь вашему мужу.

– Вы все видели? – я протянула руку и вцепилась в его камзол. Я наверняка изомну безукоризненно чистый черный травчатый шелк – но мне было все равно. – Вы видели, кто его убил?

Он взял меня за руку. Думаю, он сделал это, чтобы вовремя поддержать меня, если я лишусь чувств. А может быть, он просто беспокоился за свое изысканное платье.

– Нет, – мягко проговорил он. – Убийца был в темной одежде и плаще с капюшоном – но так же были одеты и сотни других. Все произошло очень быстро. Возможно, он намеревался убить и вас, мадам. Он не сделал никакой попытки украсть кошелек или кинжал вашего мужа, так что я не думаю, что им двигало простое желание поживиться.

Леди Маргарет Эрскин сказала то же самое. «Из-за этого серебряного ларца погиб твой Александр».

– Тогда что же? – спросила я.

Он на мгновение перевел взгляд на темнеющий за катафалком полуразрушенный клирос. Быть может, он видел там тени давно отошедших в мир иной отцов-августинцев? Мне показалось, будто я слышу невнятный шелест и тихие шаги проходящей мимо процессии монахов. При всей элегантности и роскоши его наряда и искусно наложенной косметике, в Никола де Клераке чувствовался какой-то не вяжущийся с этим аскетизм. Я могла легко представить его в рясе и клобуке.

Он ответил:

– Не знаю. Однако если вы мне позволите, постараюсь узнать.

У меня начинала кружиться голова, и я была не вполне уверена, что правильно его расслышала. Я вырвала свою ладонь из его руки.

– Зачем вам это нужно?

– Возможно, все дело в том, что когда произошло убийство, я был так близко, – сказал он. – А может быть, затем, что, на мой взгляд, раскрыть это преступление в интересах королевы.

– Я все равно узнаю правду.

– Мадам, возможно, вам самой все еще угрожает опасность. Пойдемте, позвольте мне проводить вас до вашей комнаты. С телом вашего мужа здесь ничего не случится, а ваше место рядом с вашим ребенком.

Его нравоучение рассердило меня. Не месье де Клераку говорить мне, где мое место. И у него не было никакой законной причины предлагать мне помощь. Ноги мои подгибались, и у меня снова появилось чувство чрезмерной легкости, но я достаточно хорошо соображала, чтобы притвориться, будто принимаю его предложение. Как сказала бы Дженет, лучше держать черта под дверью, чем выгонять его из дома вовсе. Я буду держать месье де Клерака под дверью, пока не дознаюсь, что им движет.

– Если вы желаете мне помочь, то посмотрите на это, – предложила я. – Те, кто обмывал и одевал его и положил его тело на этот катафалк, не обратили большого внимания… на его рану.

Никола де Клерак сдвинул брови.

– Что вы имеете в виду?

Я снова подошла к катафалку и кончиком пальца коснулась рубина, застрявшего в корке запекшейся крови моего мужа.

– Этот камень не его. Он так и не успел выхватить кинжал и при жизни, не будучи придворным, не носил ни драгоценностей на одежде, ни серег в ушах.

– И откуда, по-вашему, взялся этот рубин? – Никола де Клерак наклонился над камнем, чтобы лучше его разглядеть, и его собственная бриллиантовая серьга коротко блеснула, отразив свет свечей. – Для перстня он слишком мал.

– Он мог украшать кинжал убийцы.

– Тогда это был дорогой кинжал, он не мог принадлежать обычному наемному убийце. Камням такого размера редко придается подобная огранка. Можно, я его выну?

– Нет! – я оттолкнула его руку резче, чем хотела. Он немедля отступил назад. – Я выну его сама.

– Разумеется, мадам. – Его голос прозвучал тихо и сухо.

Я положила руку на лоб Александра и пригладила его золотые кудри. Последнее прикосновение, в последний раз. Затем вынула из раны рубин. Он вышел легко, оставив на моих пальцах несколько чешуек запекшейся крови.

«Я найду твоего убийцу, и правосудие свершится», – подумала я. Я не могу сейчас сказать это вслух, ибо не хочу, чтобы мой обет кто-либо услышал. Но правосудие свершится, в этом я клянусь.

– Возможно, когда-нибудь вы позволите мне рассмотреть его, – сказал Никола де Клерак.

– Возможно.

Мне казалось, что мой голос доносится до меня откуда-то издалека. И снова чудилось, будто я слышу шаги монахов августинцев, все бредущих, бредущих. Они слышались так явственно, что я рывком обернулась. Но никого не увидела.

– Мадам, прошу вас, позвольте мне подозвать сопровождающих вас женщин.

Высоко подняв голову, я решительно повернулась, чтобы направиться обратно, к выходу из главного нефа. Но после первого же шага ничком упала в его объятия.

Я слышала, как он зовет Мэри Ливингстон, слышала, как она разговаривает с ним по-французски, и как Элисаун что-то бормочет на эдинбургском диалекте шотландского. Я чувствовала ярость и унижение оттого, что он видит меня такой слабой и беспомощной. Но хуже всего было то, что, в конце концов, он поднял меня на руки, точно малого ребенка, и понес – понес! – к выходу из церкви аббатства.

От него исходил аромат померанца и мирры. Мне показалось, что от него также пахнет усыпляющими лилово-золотистыми цветками сладко-горького паслена. Я продолжала сжимать в кулаке рубин.

Я думала: «Для чего он явился в церковь аббатства, этот месье Никола де Клерак, царедворец и так называемый секретарь, выглядящий как модная картинка? Неужто в самом деле лишь для того, чтобы принести соболезнования горюющей вдове? Или же он тоже рассчитывал найти какие-то улики, связанные с убийством Александра?

Найти или, наоборот, скрыть?

Случайно ли он оказался поблизости, чтобы дать отпор убийце, но лишь после того, как все было кончено?

И почему он предложил помочь мне узнать правду?»

Мне не стоило показывать ему рубин. Если он был участником заговора с целью убить моего мужа, то он вполне может предупредить убийцу, чтобы тот спрятал свой украшенный драгоценными камнями кинжал или выбросил его в море. Правда, Мария де Гиз любила его и доверяла ему, и он был и умен, и хитер, несмотря на все его франтовство. Это было очевидно.

Между тем я с каждой минутой становилась все легче и подымалась все выше, пока не оставила их всех далеко внизу.

 

Глава седьмая

Я не желала звать свою дочь Мэри. Это имя выбрала для нее не я, а королева, и я негодовала на ее непрошеное вмешательство в мои дела. Но обряд крещения был совершен, и теперь моя дочь звалась Мэри Гордон в глазах Бога и людей. Но для себя я переделала ее имя в Майри, что по-гэльски означает «горечь», ведь само ее рождение было горьким, как полынь.

У нее были волосы Александра, золотистые, мягкие, как дорогой шелк. Они тоже вились. Однако, глядя на нее, я мысленно видела не цветок царственного золотого ириса, говорящий о солнце, ветре и пролитой крови, шиповник, дикую розу, сладко благоухающую весной и летом, но также горькую, как напиток, что делают осенью из ее плодов. Напиток горький, но бодрящий и целебный.

Я думала, что никогда не смогу полюбить ее. Как же я ошибалась! Я любила ее неистово и самозабвенно, всеми оставшимися у меня силами души.

Разумеется, мне не дали взять ее с собой на заупокойную мессу. После того как я упала в обморок в аббатстве, мне лишь после долгих уговоров позволили пойти самой. Но после всего случившегося прошла уже неделя, и я значительно окрепла, а разум мой прояснился. Из Грэнмьюара приехали тетушка Мар, и Дженет, и Уот и окружили меня своей любовью. Мэри Ливингстон вернулась к королеве, со многими уверениями в вечной дружбе. Я положила рубин в серебряный медальон, который Дженет купила мне в лавке на Хай-стрит, и не снимала его ни днем, ни ночью. Он был на мне, и пока тетушка Мар помогала мне одеться в то утро, когда должны были отслужить заупокойную мессу по Александру.

– Я хочу сходить к мессе, Tante Mar, – сказала я. – Прошла уже неделя, и мне теперь намного лучше.

– Благовоспитанная леди возносит свои молитвы в уединении, – ответила тетушка Мар. – К тому же граф Хантли собирается учинить в церкви скандал, после того как во время последней воскресной службы протестанты поколотили священника королевы. Так что лучше держись от графа подальше.

– Я не боюсь графа Хантли.

– Я тоже, – сказала Дженет, укачивая на руках спящую Майри. – Я пойду с Ринетт, мистрис Марго, а вы присмотрите за Майри.

– Я не могу тебе помешать. – Тетушка Мар повидала в Грэнмьюаре слишком много моих детских проказ, чтобы думать, будто ее увещевания могут меня остановить. – Но предупреждаю тебя – ты об этом пожалеешь. В наши дни посещать католические службы стало вообще небезопасно, а тут еще лорд Хантли собирается использовать заупокойную мессу по молодому господину для своих собственных целей.

– Тем больше у меня причин для того, чтобы пойти, – сказала я. Я оставила в своей душе обнесенный непроницаемыми стенами потайной уголок, похожий на гладкий круглый каменный пузырь под часовней Святой Маргариты, и загнала туда и мое горе, и ужас, и чувство вины. Никто не знал, что они там, даже моя любимая тетушка Мар. – Хоть кто-то должен оплакать его как должно.

– О, моя голубка! – Тетушка Мар обняла меня. Возможно, она видела больше, чем я думала. – Хорошо, иди и похорони своего мужа. Но будь осторожна и помни – если ты хочешь вернуться домой, в Грэнмьюар, то чем меньше ты будешь попадаться на глаза Хантли, тем лучше.

– Я не хочу возвращаться домой в Грэнмьюар. – Я немного удивилась, услышав, как произношу это вслух. – Еще не время. Я намерена остаться здесь, при дворе, и дознаться, кто убил Александра и почему. Только после этого мы все вместе поедем домой.

Когда я в прошлый раз видела главный неф аббатства Холируд, он был темен и пуст, теперь же его наполнял свет, струящийся из рядов стрельчатых окон. В церкви толпились люди, и большинство из них пришли сюда не за тем, чтобы присутствовать на заупокойной службе по Александру Гордону. Они были разделены на две группы: просто одетые горожане стояли сзади, а придворные сгрудились спереди, вокруг катафалка. Тело Александра поместили в гроб, а сверху гроба положили похоронный покров, на котором в спешке, вкривь и вкось, лазурью и золотом были вышиты гербы Гордонов и Глентлити.

В чужом черном платье и белой траурной вуали, в сопровождении Дженет, чтобы было кому поддержать меня, если мне станет дурно, я прошла по южному боковому приделу. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания.

– Мы не потерпим идолопоклонства в этом Божьем храме. Теперь это приходская церковь самоуправляемого города Кэнонгейта, и она раз и навсегда очищена от папистских обрядов и молитв.

Я узнала говорящего по его длинной окладистой бороде: это был мастер Джон Нокс, главный проповедник протестантизма в Шотландии. Справа от него стоял глава клана Лесли граф Роутс, с когортой своих сподвижников.

– Это частная заупокойная служба. – Эти слова произнес граф Хантли, предводитель клана Гордонов и самый могущественный из лордов-католиков, коренастый и непомерно разжиревший, с сединой в рыжеватой буйной гриве и бороде. Горцы прозвали его Петухом Севера, и действительно, лицо у него было красное, как петушиный гребень. Дженет слышала в городе, что он разочарован тем, что молодой королеве недостает католического рвения, а также тем, что она назначила своим главным советником лорда Джеймса Стюарта, своего единокровного брата-протестанта. Слово «восстание» еще не было произнесено вслух, во всяком случае, пока, но Хантли был внуком короля Иакова IV от его внебрачной дочери Маргарет Стюарт, и если бы за ним пошли воинственные горцы, жители Северного нагорья, он мог бы даже претендовать на саму шотландскую корону.

– Хватит с нас и того, что королева поклоняется идолам в своих частных покоях! – возгласил Нокс. У него был звучный голос прирожденного оратора, разносящийся по всему главному нефу храма. – Этот дом Божий был очищен от идолопоклонства и ныне используется для правильных служб. И мы никому, даже личному штату королевы не позволим осквернить его вновь!

– Королева повелела, – сказал Хантли, – чтобы никто под страхом смерти не мешал ее придворным отправлять обряды истинной веры.

О, благословенный святой Ниниан! Тетушка Мар была права – Хантли пользовался удобным случаем, чтобы бросить вызов Ноксу в вопросах веры. Горе и негодование возобладали во мне над благоразумием, и я, выйдя из бокового придела храма, встала прямо между двух спорящих мужчин.

– Там, в гробу, лежит мой злодейски убитый муж, – сказала я. Я могла говорить решительно и четко, потому что мои чувства были надежно заперты в своих твердых, как камень, стенах. – Неужели вы хотите опозорить его память, дав волю кулакам прямо над его мертвым телом?

Они так изумились моим словам, что на какое-то мгновение замолчали. Я прошла мимо них и преклонила колена перед катафалком. Дженет опустилась на колени рядом со мной.

Стоит ли говорить, что они принялись орать друг на друга, едва только я отошла. Я не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, что творится у меня за спиной, но судя по шуму, в церкви все-таки завязались потасовки. Заупокойную мессу так и не отслужили. Я так и не увидела бедного священника королевы, но потом мне сказали, что он бежал, спасая свою жизнь. Я сосредоточила все помыслы на своем муже, как выпуклое стекло фокусирует в одной точке солнечные лучи.

«Александр, – подумала я, – не знаю, как и зачем ты выдал тайну серебряного ларца, но даже если и так, ты все равно не заслуживал смерти. Я разыщу того, кто убил тебя, и увижу, как его за это повесят. Ты можешь спать спокойно, любовь моя, я отомщу, я тебе обещаю».

Тяжелая длань по-хозяйски опустилась на мое плечо.

– Встань, – сказал граф Хантли. У него был низкий, хриплый голос, нисколько не похожий на пронзительное кукареканье петуха. – Они уже ушли. Ты храбрая девочка, твой муж мог бы гордиться тобой!

Я встала. От долгого стояния на каменном полу у меня болели колени, и если б не Дженет, я бы пошатнулась. Повернувшись лицом к главному нефу, я увидела, что хотя Нокс и его горожане ушли, в храме все еще оставалось немало народу. Во-первых, конечно, Хантли с полудюжиной крепких мужчин-Гордонов. А также Роутс в окружении членов клана Лесли. И лорд Джеймс Стюарт, единокровный брат королевы. Интересно, не его ли присутствие остановило начавшиеся драки? За его спиной стоял Никола де Клерак. Можно было подумать, что он старается держаться в тени, если бы его слишком высокий рост, золотисто-рыжие волосы и вызывающе роскошный наряд не делали это совершенно невозможным.

– Я пойду, – промолвила я.

– Я увезу тебя домой, в Эбердиншир, – тут же сказал граф Хантли. Судя по его тону, он был чрезвычайно доволен собой. – Тебя и твою дочь, Мэри Гордон. Ты же знаешь, я был опекуном твоего мужа, и он владел Глентлити как мой вассал. Ты сможешь отдохнуть в моем замке Стрэтбоджи, покуда не будет заключен новый… э-э, новый уговор… касательно тебя и твоих поместий.

– Она Лесли из Грэнмьюара. – Это заговорил граф Роутс, полная противоположность Хантли во всем – моложе, стройнее, с близко посаженными глазами и светло-русыми волосами, коротко и аккуратно подстриженными вокруг ушей. В отличие от всех остальных он был чисто выбрит, если не считать узкой полоски усов. К своему ужасу, среди стоящей за спиной лорда Роутса свиты я увидела Рэннока Хэмилтона из Кинмилла с его вечно угрюмым взглядом. – Хоть она и родила от Гордона, я заберу ее с собой, в замок Лесли, и если понадобится новый уговор о ее делах и наследстве ее дочери, то этим буду заниматься я

«Но будь осторожна и помни – если ты хочешь вернуться домой, в Грэнмьюар, то чем меньше ты будешь попадаться на глаза Хантли, тем лучше».

Мудрая тетушка Мар.

– Я никуда не поеду, – сказала я. Мое холодное бесстрастие удивило и даже немного испугало меня. – И своего согласия на заключение какого-то нового уговора не дам.

Уговор, конечно же, означал заключение нового брака. Да как они посмели толковать о новом браке для меня прямо у гроба моего Александра? Возмущение заставило меня надменно выпрямиться и дало мне силу, чтобы решительно противопоставить свои желания желаниям могущественных вельмож.

– Я хочу остаться здесь, при дворе, – продолжила я. – Я задержусь в Холируде и буду просить у королевы постоянного места среди ее дам.

– Ты здесь не останешься! – сказал Хантли.

– Вы сделаете то, что вам велят, – одновременно с ним сказал Роутс.

– Вы сцепились из-за нее, как два пса из-за кости, – промолвил лорд Джеймс Стюарт. – Не подобает вести себя так в Божьем доме.

Его тон, твердый и властный, заставил их обоих замолчать. Я помнила, что когда-то, глядя на него, увидела, что его цветы – это львиный зев и нарцисс, знаменующие коварство и своекорыстие. За тот год, что я провела вдали от двора, в Грэнмьюаре, он изменился. Все это время он, Стюарт по крови и светский глава лордов Протестантской Конгрегации, был фактически некоронованным королем Шотландии. Я по-прежнему чувствовала в нем львиный зев и нарцисс, но теперь к ним добавилась еще и лапчатка – знак мирской власти.

– Милорды, позволите ли вы мне внести предложение? – Это был Никола де Клерак. Он произнес эти слова вежливым и даже робким тоном, которым испокон веков пользовались все дипломаты. Интересно, почему он всегда тут как тут, чтобы вмешаться в мои дела? – Королева приняла живое участие в мадам Гордон и ее ребенке. Хотя она, разумеется, не могла нынче явиться сюда, я уверен, что у нее будет что сказать относительно будущего мадам Гордон. Разумнее всего было бы ничего не предпринимать до того, как она объявит свое решение.

Мне не очень-то хотелось становиться рабой королевы Марии, ничуть не больше, чем рабой Роутса или Хантли, но это показалось мне наилучшим способом, чтобы остаться в Эдинбурге и добиться места при дворе. Я сказала:

– Месье де Клерак прав. Королева – крестная мать моей дочери, и своею добротой она спасла мне жизнь. Я могу покинуть Эдинбург, только лишь если на то будет ее воля.

– Тогда ты совсем дура, – бросил граф Хантли. – Но как бы то ни было, я на всякий случай оставлю поблизости нескольких Гордонов, чтобы быть уверенным, что, пока суд да дело, никто не сделает попытки похитить тебя или твоего ребенка.

– А я на каждого Гордона оставлю по Лесли, – процедил сквозь зубы граф Роутс. – Поместье Грэнмьюар уже две сотни лет как принадлежит Лесли, и я не допущу, чтобы оно перешло к Гордонам из-за одной глупой девчонки. Они поженились без моего согласия, и я устрою так, что их брак аннулируют, а их отродье станет ублюдком – и тогда от ваших притязаний не останется камня на камне.

– Довольно, милорды! – Лорд Джеймс Стюарт выступил вперед и встал между Роутсом и Хантли. Хоть он и был бастардом, вид и осанка у него были королевские; и я почти понимала его мать, одержимую желанием сделать его королем Шотландии. – Месье де Клерак прав – решение за королевой. Мистрис Ринетт, – обратился он ко мне, и я не могла не восхититься ловкостью, с которой он так и не назвал меня ни Гордон, ни Лесли. – Возвращайтесь в свои покои в Холируде и будьте любезны оставаться там, пока королева не повелит вам явиться.

Я присела в реверансе, всем своим видом выражая кроткую покорность.

– Да, милорд. С вашего позволения, милорды графы.

Я тяжело оперлась на руку Дженет – причем не только ради пущего эффекта, но и потому, что опять почувствовала слабость и у меня начали подгибаться ноги – и двинулась по главному нефу к выходу. Но не успела я сделать и трех шагов, как путь мне преградила темная фигура. Я поглядела на эту коренастую, мускулистую, угрожающую мужскую фигуру, на это злобное лицо, мне вдруг показалось, что я на мгновение перенеслась в часовню святого Ниниана, в ту минуту, когда этот человек разбил ее двери и ворвался в древнюю церковь, чтобы остановить мое венчание.

– Эта женщина – ведьма, – сказал Рэннок Хэмилтон из Кинмилла.

В нем не было ничего кроме пустоты, хотя обыкновенно в каждом человеке я улавливала аромат какого-нибудь цветка. Я еще никогда не встречала никого, кто бы не источал хотя бы слабый, едва различимый запах цветка или растения. Он посмотрел мне в глаза, улыбнулся и сказал:

– Лучше просто сжечь ее вместе с ее отродьем и взять ее забытый Богом замок силой оружия.

Все они разом выступили вперед: Хантли и Роутс, лорд Джеймс и Никола де Клерак. Мы находились в церкви, и никто из них не был вооружен; если бы не это, вокруг наверняка бы засверкала сталь. Даже Дженет, обняв меня одной рукою, сжала другую в кулак, словно для того, чтобы драться. Сама же я чувствовала, что еще немного – и я рухну на плиты пола.

– Погоди, Кинмилл. – Роутс бросил эти слова таким тоном, что стало очевидно – он одергивает своего приспешника только для проформы и в будущем вполне может счесть его зловещую угрозу приемлемым путем решения вопроса. – Королева должна сказать свое слово – а потом свое слово скажем мы.

– Ничего вы не скажете… – начал было Хантли, но его прервала Дженет Мор.

– Покуда вы, господа хорошие, скандалите и орете, будто вас режут, – сказала она со своим простонародным шотландским выговором, – моя госпожа вот-вот хлопнется в обморок. Так что уж сделайте такую милость, дайте пройти.

Это был единственный выход из создавшегося тупика, разве что я упала бы наземь и разбила голову о каменные плиты. Ни один из стоявших вокруг меня мужчин не посторонился бы, чтобы дать пройти другому, но все они разом посторонились, столкнувшись с решительной эбердинширской служанкой, которая плевать хотела и на королевский двор, и на всех шотландских вельмож вместе взятых.

Мы вместе вышли из аббатства. Каждый новый шаг все больше отдалял меня от Александра. Мне захотелось как-то остановить время, но оно, конечно же, продолжало неумолимо течь дальше, вдох за вдохом, минута за минутой.

«Я никогда не соглашусь снова выйти замуж, – подумала я. – Никогда, что бы со мной ни делали. Я никогда больше не выйду замуж и никогда никому не отдам Грэнмьюар – и я найду убийцу и добьюсь, чтобы его покарали».

 

Глава восьмая

Меня оставили в покое на всю оставшуюся неделю, включая воскресенье; Дженет рассказала мне, что мастер Джон Нокс произнес грозную проповедь, обливающую грязью католическую мессу, и что королева потребовала, чтобы он явился к ней и объяснился. Я знала, что вскоре она потребует, чтобы к ней явилась и я, однако пока что я не хотела об этом думать. Я держала на руках мою Майри, мое горькое дитя и рассказывала ей все, что знала, о ее отце. Граф Хантли распорядился, чтобы тело Александра отвезли в Глентлити и похоронили рядом с его отцом и матерью; я хотела, чтобы его погребли в Грэнмьюаре, но никто не спросил, чего хочу я. Я ела и спала и каждое утро и вечер гуляла по галерее. К тому времени, когда королева наконец призвала меня к себе, я почти восстановила свои силы и ясность рассудка.

Мне хотелось бы верить, что я снова стала сама собой, но это было не так. Это место внутри меня, обнесенное каменными стенами, точно такое же, как полость в Эдинбургской скале – оно продолжало разрастаться. Я чувствовала, как твердый, непроницаемый камень постепенно, мало-помалу, захватывает всю мою душу.

Королева приняла меня в приемной на первом этаже северо-западной башни Холируда, украшенной коврами и гобеленами с вытканными на них гербами Шотландии и Франции. Слева был виден вход в еще одну комнату, а справа виднелись ступени каменной винтовой лестницы, наполовину прикрытой гобеленом, изображающим, как три Мойры, греческие богини судьбы, прядут, вытягивают и обрезают нить человеческой жизни. На аудиенции присутствовали брат королевы лорд Джеймс Стюарт, а также второй ее близкий советник, Никола де Клерак. Что до сэра Уильяма Мэйтленда, то он был спешно отправлен в Лондон, дабы умаслить королеву Англии Елизавету Тюдор. Мэри Ливингстон тайком помахала мне рукой, из-за кресла королевы, где она стояла рядом с другой придворной дамой, которую я не знала.

И, конечно же, там была сама королева. Я сделала низкий реверанс. Я практиковалась в них целую неделю, потому что нелегко присесть в реверансе, когда твои ноги все еще слабы и подгибаются, а мне совершенно не хотелось упасть и ударить в грязь лицом. Я выпрямилась и впервые с тех пор, когда мы обе были детьми, взглянула прямо в глаза Марии Стюарт.

Как же мне описать ее, эту мою ровесницу, дважды королеву – вдовствующую королеву Франции и законную королеву Шотландии, – которую называли самой красивой женщиной в Европе, которая получила образование и воспитание при французском, самом утонченном европейском дворе? Она была высокой – это было ясно, даже когда она сидела – и изумительно стройной. У нее были отражающие свет золотисто-рыжие волосы, зачесанные по французской моде назад под капор, сплошь расшитый жемчугами, бриллиантами, агатами и серебряной нитью. Ее миндалевидные глаза, янтарно-золотистые, почти того же цвета, что и волосы, были наполовину прикрыты тяжелыми веками и длинными, блестящими золотыми ресницами. Но более всего в ее лице меня поразил высокий лоб с гладкой белой-белой кожей. Он придавал ей какое-то пришедшее из древних времен достоинство, как у королев со старинных портретов и цветных рисунков в старых рукописных книгах.

Еще вокруг нее мерцал ореол чувственности, такой явственный, что его почти можно было увидеть. От нее пьяняще пахло – но были ли то духи или же ее естественный аромат? – лилиями и розами, мускусом и морскими водорослями. Мне был знаком этот запах, и спустя мгновение я распознала его – так пахли пионы. Она была пионом, прекрасным, но недолговечным, теряющим свои лепестки от малейшего ветра или струй дождя. Бело-розовым пионом с черными семенами, символизирующими печаль и ночные кошмары. А я-то ожидала, что почувствую что-то более величественное – малиновую розу или огненно-красную лилию.

«Вам не место среди корон и тронов, мадам, – подумала я. – Вы были бы куда счастливее, живя более простой жизнью – в приятном глазу замке где-нибудь в Турени, рядом с красивым молодым мужем и детьми, катающихся на своих пони по саду. Но вы никогда не знали такой простоты – и не узнаете, покуда не станете намного, намного старше. И, по-моему, вы не осознаете, какое воздействие оказываете на мужчин, что вдыхают ваш аромат».

– Моя Марианетта, – сказала королева.

Так она звала меня в детстве. В том году во Франции, когда мне было восемь лет – в году, который изменил все в моей жизни, – она упрямо отказывалась называть меня Ринетт. Это имя было слишком похоже на прозвище «la reinette», означающее «маленькая королева», которое порой употребляли, говоря о ней самой. Так что она объединила две версии моего имени: Марина и Ринетт – и получилась Марианетта. Мне это имя не нравилось, потому что оно походило на «marionette», как королева Екатерина де Медичи называла своих гротескных итальянских кукол на веревочках. Но «la reinette», маленькая королева, только смеялась и называла меня Марианеттой еще чаще.

– Обстоятельства не позволяли нам увидеться раньше, – продолжала она. Ее шотландский был очень даже неплох, несмотря на гортанные мягкие нотки французского акцента. – Соболезную вам по случаю кончины вашего мужа и как никто понимаю ваше горе – ведь я тоже недавно овдовела.

– Благодарю вас, мадам, – отвечала я. – Я тоже вам соболезную.

– Я знаю Марианетту с восьми лет, с 1550 года, когда моя матушка приезжала во Францию, чтобы меня навестить, – пояснила королева находящимся рядом с нею придворным. – Сэр Патрик Лесли состоял в ее придворном штате вместе со своей супругой Бланш, урожденной Бланш д’Орлеан, которая звалась так, потому что была внебрачной дочерью старого герцога де Лонгвиля. Она приходилась единокровной сестрой первому мужу моей матери, и матушка была так добра, что называла ее сестрой.

Я стояла как столб. Я не хотела слушать, как она будет рассказывать историю моей матери.

– Когда матушка уже готовилась возвратиться обратно в Шотландию, случилась ужасная вещь – двор поразила лихорадка, и сэр Патрик Лесли умер. Но к этому несчастью добавилось еще одно – леди Бланш от горя помешалась рассудком. Она была чрезмерно привязана к своему мужу.

– Мадам, – начала было Мэри Ливингстон, – возможно, сейчас не самый лучший момент…

– Ее приютили сестры-бенедиктинки из Монмартрского монастыря под Парижем и, к всеобщему изумлению, она отказалась покидать стены обители. Насколько мне известно, она находится там и по сей день. Она вам пишет, Марианетта?

– Нет, – ответила я.

– Тогда, она, быть может, умерла, как и моя матушка. Мне говорили, у вас есть для меня дар, который она отдала вам на хранение.

Она улыбнулась. Она знала, что к ужину молва разойдется по всему дворцу – как моя мать, незаконная дочь французского герцога, сошла с ума и бросила меня. Это, говорило выражение ее лица, поставит меня на место. А выражения лиц лорда Джеймса и Никола де Клерака, которые она не могла видеть, поскольку они стояли у нее за спиной, говорили о том, что они знают: пресловутый дар – это ценнейший приз, и каждый готов был сделать все возможное и невозможное, лишь бы заполучить его первым, во что бы то ни стало опередив другого.

Они знают о ларце. Леди Маргарет Эрскин тоже знала. Это было невозможно – и тем не менее это было так. А если и леди Маргарет, и лорд Джеймс, и месье де Клерак знают, что ларец у меня и что в нем спрятано нечто ценное, то кому же еще это известно?

И как они узнали?

Похоже, единственной из них, кто пребывал в неведении, была сама королева.

– У меня нет его с собою, мадам, – сказала я. – Прошу вас, не могли бы вы поговорить со мною наедине?

– У меня нет секретов от моего брата и моего самого доверенного советника, – Она указала на двух стоящих за ее креслом мужчин. – А вы, Битон и Ливингстон, можете идти.

Две придворные дамы сделали реверанс и удалились.

– А теперь, – сказала королева, – расскажите мне об этом столь таинственном даре.

Я колебалась. Я поклялась Марии де Гиз, что не стану отпирать серебряный ларец; должна ли я сказать ее дочери, что я видела внутри? Или лучше притвориться, что я ничего не знаю о его содержимом?

«Старая королева мертва, а королева французская никогда не узнает, – услышала я голос Александра, сладкий от меда и поцелуев. – Открой его. Я хочу посмотреть».

Александр знал. Он видел, что лежало в ларце, и наблюдал, как я прятала его в тайнике под окном Русалочьей башни.

Мне захотелось убежать и спрятаться в каком-нибудь тихом саду, где я смогу остаться наедине с цветами и солнцем и наконец разобраться, что к чему. Но это, разумеется, было невозможно. Самое лучшее – это притвориться, будто я почти ничего не знаю.

– Это запертый серебряный ларец, – медленно проговорила я. – Что находится внутри него, я не знаю, но ваша матушка, да пребудет ее душа у Господа… – я осенила себя крестным знамением, и королева и месье де Клерак последовали моему примеру. Думаю, сотворяя крестное знамение, я не столько просила Бога о покое для души Марии де Гиз, сколько об отпущении моего греха – произнесенной мною лжи. Лорд Джеймс, будучи протестантом, не перекрестился. – Ваша матушка хотела, чтобы он оказался в ваших руках, как только вы вновь ступите на шотландскую землю. Она потребовала, чтобы я обещала отдать его вам немедля. Вот почему я попросила вас об аудиенции в день вашего приезда.

– Comment intrigante, – сказала королева и впервые полностью раскрыла глаза. Они сияли, как топазы. – Я хочу увидеть его сейчас же. Он в вашей комнате? У вас есть от него ключ?

– Он в надежном месте. И да, у меня есть ключ. Я…

– Я сей же час пошлю за ним солдат. – Это сказал лорд Джеймс своим безапелляционным тоном некоронованного короля. – Это дело государственной важности, и юная девушка вроде вас не должна в него встревать.

– Возможно, за ним лучше послать личных воинов королевы. – Ведь мы не хотели бы, чтоб его содержимого коснулся кто-либо, кроме самой королевы.

Лорд Джеймс, само собой, возмутился.

– Уж не намекаете ли вы, месье, что я сам возьму что-либо из ларца, прежде чем передать его моей сестре?

– Ах, Джеймс, Джеймс! – Королева рассмеялась. Глаза ее заблестели от удовольствия – она наслаждалась ссорой этих двух мужчин и тем, что в ее власти было погасить конфликт или же, наоборот, дать ему разгореться. – Сьёр Нико, с вашей стороны ужасно невежливо делать подобные намеки. Извинитесь немедля.

Никола де Клерак поклонился; лицо его было непроницаемо.

– Как вам будет угодно, мадам, – сказал он. – Милорд, прошу вас простить меня за мою… невежливость

Королева встала. Она была высокой – даже выше, чем я думала. Она, по меньшей мере, на полголовы возвышалась надо мной и на два-три пальца – над своим братом. Месье де Клерак так и не поднял головы, а он был единственным, кто мог бы посмотреть королеве прямо в глаза. Интересно, он наклонил голову нарочно?

– Давайте пойдем и сей же час посмотрим, что в этом ларце, – сказала Мария Стюарт. – Возможно, матушка положила в него драгоценности. А может быть, письма, в которых говорится, как она меня любила. Мы вместе найдем его и посмотрим, что в нем лежит – это обеспечит нас развлечениями на нынешний день.

– Нет, – вымолвила я.

Они все воззрились на меня. Выражение лица королевы было недоуменно-вопросительным – она явно полагала, что ослышалась, ведь еще никто никогда не отказывался исполнить ее желания. Лорд Джеймс смотрел сердито и обиженно. Месье де Клерак – сьёр Нико, как с очаровательной фамильярностью назвала его королева – взирал на меня с любопытством и в то же время с опаской. Стало быть, только он поверил, что я в самом деле откажусь отдавать ларец королеве.

Если я отдам его, то снова стану никем – Ринетт Лесли, восемнадцати лет от роду, имевшей несчастье остаться вдовой с маленькой дочерью на руках, пленницей графа Хантли или же графа Роутса в зависимости от того, кто из них окажется сильнее. Моя грамота королевской ленницы утратила силу со смертью Марии де Гиз. На меня станут жестоко давить, принуждая выйти замуж за какого-нибудь чужака, чтобы дать либо одному, либо другому графу безраздельную власть над Грэнмьюаром. О Грэнмьюар, мой дом, мой сад у моря! Они заберут и укрепят его, чтобы контролировать морские пути в Нидерланды и идущие поблизости древние скотопрогонные дороги. Может быть, мне позволят там жить, а может быть, и нет. И все оттого, что я буду никем, и не в моих силах будет помешать им.

Но у меня был ларец Марии де Гиз.

И если я сейчас не отдам его, то смогу заключить сделку и поставить свои условия.

Я смогу сказать: «Никакого нового замужества, ни теперь, ни потом».

Я смогу сказать: «Грэнмьюар мой и только мой, королевский лен, как и прежде, как и всегда».

Я смогу сказать: «Когда убийцу Александра Гордона повесят, тогда я и отдам серебряный ларец в ваши руки…»

Я уже отступила от обещания, данного мною Марии де Гиз. Если я сейчас сделаю то, что задумала, то от клятвы, которую я дала на кресте, вовсе ничего не останется. Я совершу грех, на который прежде считала себя, Ринетт Лесли, неспособной. Умышленный смертный грех.

Ну, что ж, я покаюсь и исполню епитимью, которую наложит на меня священник. Я уже это делала после того, как запугала Рэннока Хэмилтона и его солдат и заставила их убраться из церкви Святого Ниниана. Я сделаю это снова, какова бы ни была епитимья, – ради Грэнмьюара и ради того, чтобы свершилось правосудие.

– Нет, – повторила я. Мой голос прозвучал непривычно, как будто он вовсе не был моим, но конечно же, в ту минуту я не была самой собой. Это было странное чувство – ужасающее и в то же время пьянящее. – Я отдам вам ларец, мадам, но только лишь после того, как вы сделаете для меня кое-что взамен.

– Но он же мой! – воскликнула королева. – Моя матушка желала, чтобы я получила его – вы сами так сказали.

– Вы играете в опасную игру, мистрис Ринетт, – сказал лорд Джеймс. Его голос был резким и жестким, он явно едва сдерживался, чтобы не схватить меня за шкирку и не вытрясти из меня мой секрет силой.

– Это не игра, а простой обмен.

– И что же вы хотите от королевы в обмен на ларец? – спросил сьёр Нико тоном, ласковым, как шелк, и вместе с тем жестким, как железный гвоздь.

– Две вещи, – отвечала я. – Во-первых, защиту от графа Хантли и графа Роутса. Я не желаю снова выходить замуж, а только у королевы есть власть сдержать обоих графов и подтвердить, что Грэнмьюар принадлежит мне как лен от короны. Иными словами, я хочу быть хозяйкой своих поместий и прошу королеву пообещать, что меня не станут заставлять повторно выйти замуж

– Это не так уж неразумно, – сказал сьёр Нико. – Как по-вашему, мадам?

– По-моему, Марианетта должна сначала отдать мне ларец и лишь потом испрашивать у меня милостей. – В глазах королевы больше не было веселья, а ее нижняя губа оттопырилась. Это было поразительно – она выглядела сейчас точно так же, как в детстве, во Франции, давным-давно, когда нам обеим было по восемь лет и мы, как это бывает с детьми, по какой-то непонятной причине ненавидели друг друга. – Я не понимаю, почему вы хотите торговаться, как будто мы все – торговки рыбой и находимся на рынке.

Нико и лорд Джеймс искоса посмотрели друг на друга. Королева не заметила, как они переглянулись, это видела только я. Их взгляды стоили целого разговора.

– Этот ларец – не просто семейная реликвия, мадам, – сказал Нико. – У вашей матушки были веские причины приказать этой девушке, чтобы она вручила его вам, лишь только вы ступите на шотландскую землю. Королева сделала все, чтобы ларец не попал в руки лордов Протестантской Конгрегации.

– Королева-регентша была дурой, – ответил на это лорд Джеймс. – И мистрис Ринетт было бы куда лучше сейчас же отдать нам ларец, а потом помалкивать и выйти замуж, как ей велят.

– Если моя дорогая матушка желала, чтобы я получила ларец со всем его содержимым, то так оно и будет. – Голос королевы дрогнул. – И вы, братец Джеймс, не сможете мне помешать!

Лорд Джеймс досадливо крякнул, как игрок, вдруг понявший, что переоценил свои карты.

– Я вовсе не хочу в чем-либо вам мешать, сестра.

Нико вновь повернулся ко мне и снова заговорил тоном, одновременно ласковым, как шелк, и твердым, как железо:

– Ваше первое желание не выходит за границы разумного, мистрис Ринетт. Но каково же второе?

Они оба называли меня теперь мистрис Ринетт, как будто у меня вовсе не было фамилии.

– Я хочу, чтобы человек, убивший Александра Гордона, получил по заслугам, – сказала я. – И сам убийца и, если ему заплатили, тот, кто заказал убийство. Я хочу получить место при дворе, чтобы видеть, как ведется расследование, и даже принимать в нем участие, если я этого пожелаю. Только после того, как убийцы моего мужа будут подвергнуты суду, повешены и похоронены, я, мадам, отдам вам ваш серебряный ларец и уеду домой в Грэнмьюар.

Ответом мне было молчание.

Я посмотрела на них троих и подумала: «А не находится ли человек, заказавший убийство Александра, в этой роскошно убранной комнате и не смотрит ли он сейчас на меня?»

– Я не желаю иметь никакого касательства к подобной сделке, – сказал лорд Джеймс. – Сестра, я советую вам заточить мистрис Ринетт в каком-нибудь подходящем для этих целей месте и…

– Какая жалость, что все женские монастыри в Шотландии были закрыты, – проговорил вполголоса Нико де Клерак.

Лорд Джеймс прищурился.

– В каком-нибудь подходящем для этих целей месте, – повторил он. – Отдайте ее ребенка кормилице, отошлите прочь ее слуг, а саму ее посадите на хлеб и воду, покуда не одумается.

– Я не согласен, – возразил Нико. – Мадам, мне кажется, что если вы обойдетесь с мистрис Ринетт сурово, это лишь укрепит ее решимость стоять на своем. Разве я не прав, мистрис?

Он был прав. Но я ничего не сказала.

– Стало быть, мы вернулись к тому, с чего начинали во Франции много лет назад, – сказала королева и посмотрела прямо на меня своими топазовыми глазами – ее взгляд обладал такой силой, а она, похоже, об этом даже не догадывалась. – Reinette и Ринетт снова не в ладах. Но теперь, Марианетта, вы увидите, что я уже не маленькая игрушечная королева, какой была тогда. Я приехала в Шотландию, чтобы править, и я буду править!

Я опустила глаза. Я не буду больше говорить, но всем своим видом выкажу ей почтение – это всегда доставляло ей удовольствие.

– Итак, вот вам мое решение, – продолжала она. – Я дам вам место среди моих придворных дам, но за вами будут наблюдать. Вас не станут принуждать к новому замужеству, и ваши поместья, пока вы живете при дворе, будут находиться под моей защитой. Однако я не стану утверждать вас в полном владении ими и в распоряжении получаемыми от них доходами до тех пор, пока вы не отдадите мне ларец.

– А она умнее, чем ее считают, – подумала я, а вслух спросила: – А как насчет убийцы моего мужа?

– Я не могу вам обещать, что его непременно поймают, да вы наверняка и сами это понимаете. Но я велю начать расследование этого преступления от имени короны.

Я склонила голову и сделала глубокий реверанс, как будто это я подчинилась ее воле, а не наоборот.

– Я склоняюсь перед вашим решением, мадам.

– Итак, – сказала она с характерной для нее быстрой сменой настроения, – завтра я покидаю Эдинбург для короткого путешествия на север. Весь мой двор будет сопровождать меня, но вы, Марианетта, поскольку вы еще нездоровы, останетесь в Холируде.

– Я буду ожидать вашего возвращения, мадам.

– Смотрите, никуда не уезжайте. Я назначу людей, чтобы они сопровождали вас, если вы будете выходить в город.

– Конечно, мадам.

– Я не желаю, чтобы вы отдали серебряный ларец моей матушки кому-либо другому.

– Я либо отдам его вам, либо не отдам никому. – Я не шутила. Если бы не сила, которую он давал мне, чтобы добиться того, чего я хотела, я бы спокойно оставила его на веки вечные под часовней Святой Маргариты. – Я буду с нетерпением ждать того дня, когда смогу отдать его в ваши руки.

 

Глава девятая

– Ринетт, тебя там спрашивает какой-то господин, – сказала Дженет. – Уж не знаю, кто он такой, но вид у него холеный, платье дорогое, и говорит он на английский манер.

Я сидела на середине кровати и играла с Майри. У нее были на удивление сильные пальчики, и она так крепко хватала меня ими за указательный палец, что я могла немного приподнять ее с простыни. Сегодня ей исполнился месяц.

– Разве он не назвал своего имени? Почти все придворные путешествуют по северу страны с королевой, а больше я никого в Эдинбурге не знаю.

– Он сказал, что его фамилия Уэдерел. Никакого титула, просто мастер Уэдерел. – Дженет произнесла это так, словно считала, что он лжет и что это не настоящее его имя. Как бы то ни было, я никогда не слыхала этого имени прежде.

Последние две недели протекли тихо. И день, и ночь у моей двери стояли двое конюших с королевскими гербами на рукавах, словно два крепких, колючих куста чертополоха, и за все это время я не видела никого, кроме тетушки Мар, Дженет, Уота Кэрни и моей драгоценной Майри. Я выходила за порог дворца Холируд лишь затем, чтобы по часу в день гулять по саду. Лилид доставили в Эдинбург, и мне ужасно хотелось покататься на ней пусть даже только по Хай-стрит и обратно, пусть даже шагом, сидя на положенной поверх седла подушке, в сопровождении Уота, ведущего мою кобылу под уздцы. Но тетушка Мар категорически запретила мне все верховые прогулки. Никаких поездок верхом, сказала она, вплоть до самого Нового года, потому что роды у меня были слишком тяжелые.

Я скучала. Мне хотелось задавать вопросы, я жаждала осмотреть каждый кинжал на поясе каждого мужчины в городе, в поисках пустого гнезда от недостающего рубина на рукояти.

– А как же королевские стражи? – спросила я. – Они не остановили этого мастера Уэдерела?

– Они только зорко посмотрели на него, однако не остановили.

– Хорошо, я поговорю с ним. А где тетя Мар?

– Там же, где и всегда – в часовне.

– Тогда посиди с Майри, ладно?

Я слезла с кровати и, как могла, разгладила юбку. Коричневое полотно все равно осталось мятым, но меня это не смущало – я всего-навсего собиралась перекинуться парой слов с каким-то чужаком. Причем даже не шотландцем, а англичанином.

– Если я тебе понадоблюсь, покричи мне, – сказала Дженет. – Но с таким, как этот, справиться будет пара пустяков – достаточно разок огреть его по башке табуреткой, и он с копыт долой.

Я понимала – она говорит так, чтобы вызвать на моем лице улыбку. Я постаралась улыбнуться, постаралась изо всех сил. Может быть, у меня даже что-то получилось.

В маленькой приемной меня ожидал господин среднего роста и коренастого, грузного телосложения. Дженет была права – вид у него и впрямь был холеный; его густые седые волосы были напомажены и зачесаны назад с низкого лба, одежда сшита на заказ и тщательно выглажена, сапоги начищены до блеска, а руки были белыми, чистыми и мягкими. Его голова, казалось, сидела прямо на его плечах, без каких бы то ни было признаков шеи. Он отвесил мне изысканный и церемонный придворный поклон.

– Мистрис Лесли? Позвольте представиться: я – Ричард Уэдерел, и я служу у мастера Томаса Рэндольфа. Мастер Томас, как вы, возможно, знаете, сейчас сопровождает королеву в ее поездке по северу страны, но он попросил меня посетить вас, пока он в отъезде.

Голос у него был вкрадчивый, елейный, и он говорил по-шотландски, как будто это его родной язык. Возможно, так оно и было; за последние годы многие шотландцы переметнулись на сторону англичан и переменили подданство. Томас Рэндольф был агентом английской королевы – вроде бы тайным, но об этом знали все – и действовал в английских интересах еще во времена регентства Марии де Гиз. Он не скрывал своих протестантских взглядов и водил тесную дружбу с лордами Конгрегации. Значит, мастер Уэдерел тоже протестант.

– Добрый день, – сухо сказала я. Мне не очень-то хотелось с ним разговаривать, но его визит, пожалуй, внесет хоть какое-то разнообразие в череду похожих друг на друга дней. – Не могу предложить вам особого гостеприимства, но, по крайней мере, пожалуйста, сядьте.

В приемной стоял маленький столик и два стула – и больше никакой мебели. Никаких табуреток. Интересно, смогу ли я в случае чего поднять этот столик? Мастер Уэдерел подождал, покамест я сяду – манеры у него были такие же елейные, как и голос, – и только после этого уселся на второй стул.

– Во-первых, позвольте мне выразить глубокие соболезнования как от лица сэра Томаса, так и от себя, по случаю безвременной кончины вашего супруга, – сказал он. – Ужасное несчастье, и притом произошедшее посреди таких радостных торжеств!

«Ни ты, – подумала я, – ни твой сэр Томас никогда не встречались с Александром и не знали его. И ты совершенно не знаешь меня. Так с какой же стати ты пришел сюда и выражаешь соболезнования?»

Но вслух я не сказала ничего.

– Вероятно, вы думаете, что ни сэр Томас, ни я не знали вашего супруга, – сказал он, словно прочитав мои мысли, – но это не так. В последние несколько месяцев сэр Томас состоял с ним в переписке, а я отвозил его письма и дважды встречался с вашим мужем в Эбердине.

– Вы встречались с ним? – Я вспомнила те дни, когда Александр ездил из Грэнмьюара в Эбердин. Он говорил тогда, что уезжает по делам своего имения Глентлити. Именно после этих поездок он заговорил о королевских дворах и о радостях и престиже придворной жизни. – В Эбердине?

– Именно так. Прекрасный молодой джентльмен, если мне будет позволено высказать свое мнение.

– Но зачем? Что общего было у Александра и посла английской королевы?

Мастер Уэдерел опустил взгляд на свои мягкие белые руки. На них было три кольца – два на одной и одно на другой. Среди них имелся перстень с граненым рубином. Интересно, есть ли у этого господина кинжал?

– Это вопрос довольно деликатный, – промолвил он. – Известно ли вам, мистрис Лесли, что у вашего мужа был… была, э-э, некая реликвия, оставленная ему покойной королевой-регентшей Марией де Гиз? Он был ее близким, доверенным другом; уверен, что хотя бы это вы знаете.

– Он был – кем?

– Он был одним из ее шотландских конюших, и она относилась к нему как к сыну. Ее собственные сыновья, как вы, разумеется, знаете, умерли. Ваш муж родился в тот же день и год, что и принц Джеймс, старший из ее сыновей от Иакова Стюарта – и это создало узы привязанности между ним и старой королевой.

– Все это неправда, мастер Уэдерел, – сказала я. Я была так ошеломлена фантастической выдумкой о том, что Александр будто бы родился в тот же день, что и бедный маленький принц Джеймс, что до меня не сразу дошла вторая, еще большая ложь – что Александр был конюшим Марии де Гиз. – Александр никогда бы не сказал ничего подобного, так что я не верю, будто вы, как вы утверждаете, в самом деле встречались и говорили с ним.

Он задумчиво посмотрел на меня. Большинство мужчин рассердились бы, если бы их так прямо обвинили во лжи. Интересно, мастер Уэдерел еще помнит, как сердиться, или же он столь давно подвизается на дипломатическом – и, по всей вероятности, шпионском – поприще, что совершенно утратил обычные человеческие чувства?

– Уверяю вас, мистрис Лесли, я действительно дважды встречался с вашим мужем в Эбердине. Однако встречался я с ним или нет, и сказал он мне правду или неправду, – это вещи второстепенные. Важно другое – та реликвия, которую он получил от королевы-регентши. Он обещал передать ее сэру Томасу и через него, само собой разумеется, королеве Англии в обмен на соответствующую плату. И цель моего визита – не только выразить вам соболезнования как вдове молодого сэра Александра, но и изыскать путь осуществить сей обещанный сэру Томасу обмен.

Я еще никогда не слышала, чтобы в одном кратком высказывании было употреблено так много замысловатых и бессмысленных фраз.

– Позвольте мне говорить без обиняков, мастер Уэдерел, – сказала я. – Не знаю, встречался ли Александр с вами в Эбердине или нет – время от времени он ездил в город по своим делам. Но он совершенно точно не родился в тот же день и год, как кто-либо из двоих маленьких принцев. И у него не было никаких отношений с Марией де Гиз. Не являлся он и обладателем какой бы то ни было реликвии, а если бы и являлся, то ни за что не продал бы ее англичанам. Так что вас, мастер Уэдерел, ввели в заблуждение.

Он провел рукой по своей густой седой шевелюре, словно пытаясь пригладить пряди, которые от ужаса встали дыбом.

– Стало быть, вы утверждаете, – проговорил он своим вкрадчивым тоном прожженного дипломата, – что ваш супруг не являлся обладателем серебряного ларца с письмами, который прежде принадлежал Марии де Гиз? Ларца, в коем хранились личные конфиденциальные бумаги старой королевы?

«…Серебряного ларца с письмами, который прежде принадлежал Марии де Гиз…»

О Александр! Откуда он это знает? Сколько раз ты предал меня?

– Да, – сказала я, ни на йоту не отступив от истины, – именно это я и утверждаю. Мой муж никогда не был обладателем подобного ларца.

– Быть может, он спрятал его, не сказав вам?

– Нет, это невозможно.

Я стала вспоминать, кто присутствовал на моей аудиенции у королевы Марии Стюарт, когда я призналась, что ларец спрятан в надежном месте, и заключила свою собственную сделку – обещала отдать его в обмен на… как там выразился мастер Уэдерел? Ах, да – на соответствующую плату. Итак, там, разумеется, была сама королева Мария. И лорд Джеймс, и месье Никола де Клерак. Там еще были две дамы: Мэри Ливингстон и Мэри Битон – им велели удалиться, но они вполне могли подслушивать под дверью. Быть может, кто-то из них шепнул кому-нибудь еще, что серебряный ларец Марии де Гиз у меня? Быть может, вся эта болтовня мастера Уэдерела – всего лишь вымысел, придуманный после того, как его хозяин узнал, что ларец у меня, и решил таким образом заставить меня почувствовать себя обязанной продать его англичанам?

– Похоже, мы зашли в тупик, – сказал мастер Уэдерел. – Думаю, мне следует подойти к этому делу с другого конца и сообщить вам, что, как мы думаем, содержится в этом ларце и что сэр Томас обещал вашему мужу в обмен на него.

– А я думаю, не стоит. – Я встала, и, само собой, мастер Безшеий Сахар-Медович вынужден был тоже встать. – И прошу вас передать сэру Томасу следующее: если такой серебряный ларец существует и если в нем хранятся конфиденциальные бумаги, то Мария де Гиз предназначила его для своей дочери и ни для кого, кроме нее.

– Он существует, – твердо сказал Ричард Уэдерел. Его личина лощеного дипломата с безупречными манерами слегка сползла, и из-под нее блеснула сталь холодной беспощадности. – А Мария де Гиз давно умерла. Ваш супруг согласился отдать нам ларец со всем содержимым в обмен на тысячу золотых соверенов, английский баронский титул и земли и место при дворе королевы Елизаветы. То же самое мы можем обещать и вам, мистрис Лесли. Конечно же, это лучше, чем сидеть здесь, в четырех стенах, и быть фактически узницей.

– Я не узница! – Я чувствовала ярость и боль из-за предательства Александра и легкий страх при мысли о той непомерно высокой цене, которая была предложена за ларец. – Я придворная дама королевы Марии и сейчас нахожусь здесь, в Холируде, вместо того, чтобы сопровождать ее в поездке вместе с остальным двором, лишь потому, что еще не вполне оправилась после рождения дочери.

– Ах да, у вас есть дочь, – сказал Ричард Уэдерел. – У меня тоже есть дети. Разумеется, они сейчас в Лондоне, и я по ним скучаю. Вы позволите мне познакомиться с вашей малюткой?

– Нет, не позволю. – Дети в Лондоне – как бы не так! Я не поверила ему ни на секунду и, конечно же, не дам ему приблизиться к Майри. – Мастер Уэдерел, вы глупец и ваш хозяин тоже, если вы мните, что я когда-нибудь покину Шотландию. Я – Лесли из Грэнмьюара, и я останусь Лесли из Грэнмьюара до самого своего смертного часа. Ни английское золото, ни английские титулы мне не нужны.

– Стало быть, ларец все-таки у вас.

– Нет, у меня его нет. – Это утверждение было ложным лишь отчасти, ведь ларец Марии де Гиз в самом деле находился не у меня, а в потайном подвале под часовней Святой Маргариты. К тому же мне было все равно, лгу я этому субъекту или нет. – Прощайте, мастер Уэдерел.

Он поклонился и вышел вон, а я так и осталась стоять, глядя ему вслед. Я была так потрясена, что даже не могла позвать Дженет.

«Известно ли вам, мистрис Лесли, что у вашего мужа был… была, э-э, некая реликвия, оставленная ему покойной королевой-регентшей Марией де Гиз?»

Не может быть! Александр никогда бы не сказал ничего подобного, не стал бы утверждать, что старая королева оставила ларец ему, и уж конечно не стал бы предлагать его на продажу англичанам! Это какая-то из придворных дам молодой королевы подслушала под дверью во время моей аудиенции и передала агенту англичан Рэндольфу, что серебряный ларец Марии де Гиз существует. А потом Рэндольф и его седовласый лакей сели и состряпали историю о письмах и встречах, с человеком, который убит и уже не может опровергнуть их ложь. Они надеялись, что их выдумка так потрясет меня и выбьет из колеи, что я просто отдам им ларец, возьму их проклятое английское золото и, перейдя границу Шотландии, молча исчезну в каком-нибудь захолустном английском поместье.

Жалкие глупцы.

Я сказала конюшим королевы, моим сильным, прямым побегам чертополоха, что более не желаю видеть никаких визитеров, пока королева Мария не вернется в Эдинбург. Быть может, череда однообразных дней, в конце концов, не такая уж плохая вещь.

– У тебя лицо белее молодого сыра, – заметила Дженет, когда я вернулась в опочивальню. – Что он тебе сказал?

– Да так, наговорил разных… вещей. – Я хотела сказать «разных врак», но так и не смогла заставить себя произнести это слово. Я села на кровать, и Дженет отдала мне Майри.

– Каких вещей? – спросила она.

– Дженет. – Я наклонила голову и коснулась губами лба Майри. Он был теплым и гладким, гладким, как шелк. От нее пахло мылом с отдушкой из диких роз. – Скажи мне, что ты думала об Александре?

Последовала долгая пауза. Майри гукала и пускала пузыри.

– Он был красив, как картинка – этого у него не отнимешь, – заговорила, наконец, Дженет Мор. – И, наверное, хотел как лучше – и любил тебя, как только мог любить кого-либо, кроме самого себя.

Я сглотнула. Я не могла заставить себя взглянуть ей в глаза.

– Я знаю, как сильно ты любила его, Ринетт. Но когда ты увидела его впервые, тебе было двенадцать, а ему шестнадцать – не удивительно, что в твоих глазах он был героем – солнцем, луной и звездами в одном лице. Ты ухаживала за ним, ведь у него была сломана рука – и какая девушка не влюбилась бы в него, такого красивого и беспомощного? Я и сама тогда наполовину в него влюбилась.

– Но твоя влюбленность долго не продлилась.

– Это потому что мне никто не говорил, что мне нельзя его любить, а тебе и твоя бабушка, и мадам Лури твердили это день-деньской. А ничто не влюбляет девушку в парня больше, чем такие вот запреты.

Я подумала над ее словами. Она была права. Сначала бабушка и тетя Мар, потом старая королева – все они разлучали меня с Александром, но из-за этого мне хотелось заполучить его только еще сильнее.

– Он приехал в Грэнмьюар, когда я нуждалась в нем, – сказала я.

– Верно. Но в часовне Святого Ниниана… мне рассказала мадам Лури. Он не стал за тебя сражаться.

Мои глаза жгли непролитые слезы.

– Нет, не стал.

– Ты чего-то недоговариваешь. – Дженет пропустила между пальцев золотой локон Майри. – Я вижу, Ринетт, это отравляет твою душу и как-то связано с Александром.

Я сделала глубокий вдох. Если я сейчас выскажу это вслух, мне придется этому поверить. Пока я еще могла остановиться, могла сказать Дженет, что Александр здесь ни при чем.

– Ринетт, голубушка, скажи мне.

– Он предал меня. – После этих первых слов сказать все остальное было уже легко. – Дженет, ты помнишь серебряный ларец, который старая королева отдала мне в ночь своей смерти?

– Помню.

– Так вот, Александр взял его из моего тайника, открыл и описал его содержимое – и написал письма, Дженет, письма лорду Джеймсу и послу королевы Англии, и я даже не знаю, каким еще важным персонам, прося у них денег и милостей. Он попытался продать серебряный ларец старой королевы и тем самым навлек опасность на себя – а может быть, и на нас всех, и если мне не удастся отбиться, королева может заставить меня выйти замуж за того, кого она укажет, и тогда я могу потерять Грэнмьюар.

Тут я вдруг поняла, что кричу во весь голос и дрожу от гнева. Майри заплакала, и Дженет взяла ее у меня и уложила в колыбель. Затем вернулась ко мне и обняла меня так нежно, словно я тоже была малым ребенком.

– Матерь Божья, Ринетт, мне так тебя жаль! Конечно же, мы все постараемся тебе помочь, чем только сможем. Но если хочешь знать правду, я нисколько не удивлена. Твой Александр никогда не был бы счастлив в Грэнмьюаре. И в своей голове он повернул бы все так, будто проворачивает это дело ради тебя, своей любимой жены. В конце концов, он и сам бы в это поверил.

– Наверняка из-за этого его и убили, – сказала я. – Возможно, он еще кого-нибудь предал. Возможно, кто-то предал его. А может быть, кто-то просто хотел его остановить. О Дженет, я так его любила! Я вижу его каждый раз, когда смотрю на Майри.

– Так и должно быть. И все-таки хорошо, что ты взглянула правде в лицо, Ринетт, потому что только так сможешь решить, что делать дальше, и это будет осознанный выбор.

– Я никогда не перестану любить его, что бы он там ни сделал.

– Первая любовь есть первая любовь. Ни одна женщина ее не забудет

Я посмотрела на нее.

– А кто твоя первая любовь, Дженет?

Она улыбнулась.

– Я пока еще его не встретила. Но он мне снился. Думаешь, я никогда не ходила в поля в полночь, в канун дня святой Агнессы, не бросала зерна пшеницы и не говорила:

«Прекрасная Агнесса, Пусть во сне Придет мой суженый ко мне?»

Я улыбнулась сквозь слезы.

– Надеюсь, ты скоро его встретишь.

– Я тоже надеюсь.

– Я все равно добьюсь, чтобы убийцу Александра нашли и справедливость восторжествовала. Что бы он ни сделал, он не заслужил, чтобы ему перерезали горло в толпе на Хай-стрит.

– Справедливость – вещь хорошая, но добиваясь ее, будь осторожна. Она не стоит того, чтобы за нее умирать.

 

Глава десятая

Королева со свитой вернулась в Эдинбург в конце сентября и снова поселилась в своей башне. Теперь дворец Холируд каждое утро оживал: сюда являлись придворные и послы, рабочие приносили гобелены, ковры и картины, там и сям группами по двое и по трое стояли смеющиеся дамы и кавалеры и время от времени, когда им казалось, что их никто не видит, целовались. Меня навестила Мэри Ливингстон и помогла мне пополнить мой скудный гардероб, чтобы я не выглядела как деревенская простушка из Эбердиншира, когда займу свое место среди фрейлин королевы Марии. Мэри принесла мне подаренные мне королевой отрезы шелка и бархата, кружева, ленты и даже серебряный парчовый нагрудник для платья и пару черных бархатных расшитых мелким жемчугом рукавов. Сложив все эти сокровища на кровать, она начала выкладывать сплетни о поездке королевы по стране – в замке Стерлинг занавески кровати королевы загорелись, а в Перте она лишилась чувств прямо на улице.

– Жаль, что ты не видела в Стерлинге леди Хантли и не слышала ее речей. После того как мы потушили пламя, она вдруг заявила, что существует древнее пророчество, будто в Стерлинге будет заживо сожжена королева. Кстати, леди Хантли держит при себе ведьм, так что ее саму вполне могут сжечь заживо, если она не поостережется.

– А королева в самом деле получила ожоги?

– Лишь самую малость, так что даже следов не останется. Джин Аргайл опрокинула на кровать подсвечник, вот занавески и вспыхнули. Королева скорее воодушевилась, нежели испугалась – она сказала, что пожар и пророчество доказывают, что она законная королева Шотландии.

– Конечно, она законная королева – как же иначе?

– Не для всех, во всяком случае, не для протестантов. Люди встречают ее на улицах, держа в руках дохлых кошек, выряженных как католические священники, и с выбритыми макушками.

– Так вот что произошло в Перте?

– Не уверена. Я была слишком далеко позади нее и не видела, что там случилось. Тогда рядом с нею находился сьёр Нико де Клерак – он-то и отнес ее в ближайший дом, когда она лишилась чувств. Он тогда был у нее в особенно большом фаворе, так как она гневалась на лорда Джеймса за то, что тот прервал ее мессу в Стерлинге.

Я вдела левую руку в один из рукавов. Он был расшит серебряной нитью, и везде, где линии вышитого узора пересекались, к бархату были пришиты крошечные жемчужинки. Рукав был длинноват, но его можно было укоротить.

– А что, весь двор все еще в черном?

– Да, вплоть до того дня, когда исполнится год со дня кончины французского короля, – это будет в декабре. Правда, можно увидеть много серебряного шитья и вышивки жемчугом, и белого, и всех оттенков серого: от ивового цвета до сизого и серовато-желтого. В воскресенье должен состояться большой банкет и представление в масках, чтобы должным образом проводить дядю королевы, великого приора Мальтийского ордена, монсеньера де Дамвиля и других дворян, которые возвращаются во Францию. Королева желает, чтобы ты пришла – твои сорок дней, первый deuil уже позади, и ты можешь, не нарушая приличий, вернуться в свет, если, конечно, будешь при этом одеваться только в черное и белое.

– А кто еще там будет?

Я приложила рукав к отрезу черного бархата. Оттенки черного немного различались, впрочем, скучным был любой черный тон.

– Да все! – Мэри Ливингстон рассмеялась. – Мастер Бьюкенен написал текст для представления по-латыни, ролей со словами всего десять – Аполлон и девять муз. Королева будет играть Аполлона, а великий приор – Клио; он говорит, что история Мальтийского ордена насчитывает столько веков, что он идеально подходит на роль музы истории. Месье де Дамвиль сыграет роль Эрато – он вечно пишет королеве любовные стихи. Они репетируют каждый день, и все смеются, глядя, как они все время спотыкаются о полы своих длинных шелковых одежд.

– Королева играет Аполлона? Мужскую роль?

– Вот именно. В этом-то и соль – королева играет Аполлона, а всех муз играют мужчины. Маркиз д’Эльбёф играет Талию – он самый молодой и самый очаровательный дядя королевы. Сын графа Хантли сэр Джон Гордон тоже играет какую-то из муз, и единокровный брат королевы лорд Джон Стюарт из Колдингема – тоже. Еще участвуют сьёр Нико и, само собой, двое придворных поэтов: де Брантом и де Шастеляр. Лорда Джеймса королева уговаривала и так, и сяк, но он слишком ярый кальвинист, чтобы согласиться надеть женское платье, даже если это всего лишь шутливый маскарад

У меня защемило сердце. Как бы радовался таким увеселениям Александр! Как прекрасно он сыграл бы роль Талии или Эрато!

– Я думаю, мастер Нокс не преминет обрушиться на двор с гневными проповедями.

Мэри Ливингстон рассмеялась.

– То же самое сказал Босуэл. Ты ведь знаешь Босуэла? Он был ярым приверженцем старой королевы, а его сестра Джин сразу после Крещения выходит замуж за лорда Джона Стюарта. Таким образом, он станет родичем королевы, что конечно выводит лорда Джеймса из себя.

Я помнила Босуэла. Он напоминал мне окопник – с волосистыми стеблями и листьями, достаточно ядовитыми, чтобы от прикосновения к ним чесались руки; с соцветиями трубчатых цветков, похожих на жадные пальцы, такими вяжущими, что, по старому поверью, они могли восстановить утраченную девственность. Босуэлу бы это пригодилось – толковали, что он лишил невинности несметное множество девиц. У него были грубые манеры и еще более грубый язык – он знал непристойные выражения на четырех языках и не стеснялся пользоваться ими в речи – однако Мария де Гиз питала к нему симпатию и доверяла ему. Я попыталась представить себе Босуэла в древнегреческих женских одеждах и невольно рассмеялась – впервые после смерти Александра.

– Но уж Босуэл-то, конечно, не напялит женский костюм?

– Mon Dieu, нет! И когда ему предложили, он расхохотался, совсем как ты сейчас.

– Но если мужчины обрядятся в женские одежды, то во что же будет одета сама королева?

– Она повелела соорудить для себя потрясающий костюм – ниспадающую красивыми складками белоснежную короткую мужскую тунику и телесного цвета рейтузы из тафты, так что поначалу будет казаться, что ноги у нее голые.

– Не может быть!

– Представь себе, может! Она будет похожа на прекрасного юношу с древнегреческой вазы. На ней будет маска лебедя, ведь лебедь, как ты знаешь, – это птица Аполлона, а на плечах у нее будут доходящие до самого пола большие лебединые крылья, сделанные из перьев и белого шелка и усыпанные блестками. Подожди, увидишь сама. Это просто magnifique.

Я воззрилась на нее, раскрыв рот, не в силах скрыть свое изумление, попыталась представить себе подобный костюм при дворе Марии де Гиз – и, разумеется, не смогла. В конце концов я спросила:

– А у тебя там есть роль?

– Нет. И у других дам тоже нет. В представлении участвуют только королева и мужчины, играющие муз. – Она обняла меня рукою за плечи, приветливо и беззаботно. – Полно, Ринетт, пусть тебя это не шокирует. Во Франции подобные представления в большой моде, а мы стараемся все сделать так, чтобы угодить французским дядьям королевы. Все остальные придворные будут одеты в свое собственное платье и призваны исполнять важную роль изумленной, заинтригованной и приятно эпатированной публики. У тебя есть черные туфельки к твоему черному наряду?

– Нет, только вот эти коричневые.

– Тогда я одолжу тебе пару своих. Ты непременно должна выглядеть à la mode, когда впервые появишься при дворе в качестве фрейлины королевы.

Так я и явилась на воскресный вечер, когда давали представление, – в подаренных королевой черном бархате и нагруднике из серебряной парчи и в черных атласных туфельках Мэри Ливингстон. Все глаза были устремлены на королеву, высокую, стройную и прямую, с идеально красивыми ногами в мужских рейтузах из телесного цвета тафты, с глазами, блестящими от удовольствия в раскосых прорезях ее лебединой маски. Ее крылья были ослепительны – длинные, сделанные из белоснежных перьев, усыпанные блестками и драгоценными камнями, они обрамляли ее лицо и ниспадали на спину, лениво волочась по расстеленному на полу галереи кроваво-красному турецкому ковру. Она исполняла роль Аполлона на безупречной латыни – то есть она казалась безупречной мне, хотя все мое знание этого древнего языка уместилось бы в оловянной кастрюльке, и притом небольшой, – и танцевала с неземной грацией и достоинством. В эти мгновения она выглядела очень по-французски, и, взглянув на лорда Джеймса, я увидела презрение на его мрачном истинно шотландском лице. Ну конечно, ведь он приходился ей братом. Зато все остальные мужчины: как католики, так и протестанты – смотрели на нее с вожделением.

Французы играли роли муз изящно и со вкусом – они явно привыкли исполнять женские роли. Шотландцы же вели себя более скованно и нередко прыскали со смеху в те минуты, когда по роли должны были бы изрекать серьезные латинские сентенции. Когда на красный турецкий ковер под хихиканье всех присутствующих дам, помахивая из стороны в сторону подолом своего длинного хитона, вышел Джон Семпилл из Белтриза, играющий роль музы танца Терпсихоры, ко мне подошел небольшого роста кряжистый господин, одетый в ничем не украшенный костюм из черного шелка.

– Мадам Ринетт, – проговорил он тихим голосом с сильным французским акцентом. – Можно вас на пару слов.

Я не помнила, чтобы где-то видела его прежде, и его военная выправка и скромное платье выглядели странно на фоне богатых нарядов придворных и фантастических одеяний участников представления. У него были коротко подстриженные волосы и зеленовато-серые глаза, такие светлые, будто они выцвели из-за того, что он повидал слишком много.

– Простите меня, месье, – сказала я, – но если меня вам и представляли, я, к сожалению, этого не помню.

– Я Блез Лорентен, à votre service, – ответил он. – Я в некотором роде из ведомства французского посла, хотя и не состою на службе у самого месье де Кастельно.

– Звучит очень таинственно, – заметила я. Я не желала говорить с ним. Мне хотелось посмотреть представление.

– Я бы желал поговорить с вами наедине, – сказал он. – Насколько мне известно, вы уже имели беседу с мастером Уэдерелом, и, прежде чем вы продолжите ваше… знакомство… с этим господином, я бы хотел также обсудить с вами одно весьма важное и срочное дело.

– Не могу себе представить, какое такое срочное дело может быть у меня с вами. – Королева снова начала декламировать латинские стихи, и голос ее был мелодичен и звонок, как у ангела. Она и выглядела бы как ангел в своей белой шелковой тунике, с длинными, волочащимися по полу фантастическими крыльями, если бы не ее бесконечные ноги, затянутые в телесного цвета тафту. – Я не знаю вас, месье, и мне не нравится, что вы следите за теми, кто меня посещает.

– Любой имеет право смотреть, кто входит в Холируд и кто из него выходит. Я желаю поговорить с вами о вашем муже, мадам, – видите ли, я был с ним знаком.

Я почувствовала, как по моим щекам и лбу разлилась краска. «Нет, – подумала я. – Неужели и этот тоже?»

Вслух я немного нетвердо произнесла:

– Не представляю, как это может быть, месье. Мой муж никогда не бывал во Франции. Возможно, вы его с кем-то спутали…

– Его звали Александр Гордон из Глентлити, владетель Грэнмьюара в силу его брака с леди Мариной Лесли. Вы, мадам, и есть Марина Лесли из Грэнмьюара. Так что все точно, никакой путаницы нет.

– Что бы вы ни имели сказать, я не желаю это слушать. – Сердце мое колотилось, внутри все оборвалось, и мне отчаянно хотелось сей же час убежать. – Прошу вас извинить меня, месье. Я неважно себя чувствую.

Он с силой сжал мое запястье. Пальцы у него были холодные и показались мне неестественно бескостными, словно мою руку крепко оплели лианы. Мысленно я вдруг представила дикий переступень, вьющийся, оплетающий все вокруг, с белыми цветками, на глазах превращающимися в зловонные ягоды цвета растворенной в воде крови. Во Франции его называют navet du diable – чертовой репой из-за его мясистого белого корневища.

– Пустите, – сказала я.

– Я все равно поговорю с вами, хотите вы того или нет.

Он произнес это так громко, что все в комнате вдруг замолчали. Королева оборвала свою речь, обращенную к Терпсихоре. Сама Терпсихора, а вернее Джон Семпилл, перестала размахивать своей картонной, усыпанной блестками лирой и, не скрываясь, уставилась, то есть уставился на меня. Музыканты перестали играть и опустили музыкальные инструменты.

– Вы мешаете представлению, – холодно сказала королева. Она даже не назвала меня по имени. – Не слишком ли рано вы начали ссориться со своим любовником, вы, так страстно желающая отомстить за убийство вашего столь горячо любимого мужа?

Все оборотились и воззрились на меня. От унижения я вся жарко покраснела – от одолженных у Мэри Ливингстон туфелек и до корней волос, – я словно вся горела и понимала, что все истолкуют это превратно, как признание вины. Даже если бы я могла придумать, что сказать, вряд ли мне удалось бы достаточно совладать со своим горлом, языком и губами, чтобы произнести это вслух. Француз, чтоб его черти взяли и утащили в самые глубины ада, все еще сжимал мое запястье, так же, как и я, застыв на месте от ледяных слов королевы.

– Это не мистрис Ринетт, а месье Лорентен мешает представлению, мадам, – раздался откуда-то сзади безжалостный, как острие бритвы, мужской голос. В ту же минуту предплечье Блеза Лорентена небрежно обхватила рука в серебристой перчатке, и француз, крякнув от боли, отпустил мое запястье. Я повернула голову и увидела советника и секретаря королевы Никола де Клерака, одетого в костюм музы астрономии Урании – белую шелковую тунику и присборенную хламиду, расшитые серебряными глобусами и компасами. Вокруг глаз его лицо было раскрашено полосами голубой и серебряной краски. И все равно в отличие от остальных джентльменов, играющих муз, он не выглядел ни глупо, ни проказливо; хотя на нем и была женская одежда, встретив его где-нибудь темном месте, я бы испугалась.

– Не важно, кто из них виноват, – нетерпеливо сказала королева, однако ее устремленный на Никола де Клерака взгляд был исполнен восхищения. – Как бы то ни было, представление испорчено.

– Покуда заглавную роль исполняете вы, мадам, его ничто не может испортить, – сказал Нико де Клерак. – Уверен, месье Лорентен больше нам не помешает, а мистрис Ринетт вообще ни в чем не виновата. Не так ли, месье Лорентен?

Его пальцы снова стиснули руку француза.

– Да, конечно, – сдавленно произнес Лорентен. – Я принял ее за другую.

Сьёр Нико улыбнулся и отпустил его запястье.

– А сама мистрис Ринетт хочет лишь одного – увидеть, чем кончится представление. Не так ли, мистрис?

– Да, – сказала я. Я не смотрела на него, а только на королеву в ее великолепном костюме. – Вы, мадам, прекрасны, как мечта, и мне никогда прежде не доводилось видеть подобного представления.

Это было чистой правдой. Однако я сказала это вовсе не поэтому, а для того, чтобы ей польстить, и тут же мысленно отругала себя за то, что играю в ту же игру, что и все остальные.

– Ну что ж, тогда мы продолжим, – сказала королева. – Месье Лорентен…

Было ясно, что сейчас она повелит ему удалиться. Но он уже улизнул.

– Вас прервали, когда вы декламировали четвертую строфу из обращения к Терпсихоре, – напомнил Нико де Клерак и, не обращая более на меня никакого внимания, занял свое место среди муз. Королева улыбнулась, глядя прямо ему в глаза, и снова принялась декламировать по-латыни. Терпсихора начала танцевать – весьма грациозно для мужчины, хотя Джон Семпилл вообще был шустрым молодым человеком. За его легкие ноги его прозвали «танцором», и королева, скорее всего, выбрала на роль Терпсихоры его за умение хорошо танцевать. Представление продолжилось. Я словно бы испарилась, растаяла, словно струйка дыма, и была этому несказанно рада.

Я не гадала, почему Никола де Клерак вмешался и помог мне выйти из затруднения. Один раз – когда он защитил меня, лежащую на мостовой Хай-стрит, с мертвым Александром в объятиях, от топчущей меня толпы – мог быть простой случайностью. Второй раз – когда он вдруг появился из темноты в аббатстве Холируд и предложил мне помочь в розыске убийцы Александра – куда менее походил на случайность. Третий раз…

Третий раз случайностью быть не мог.

 

Глава одиннадцатая

Замок Крайтон, Мидлотиан 4 января 1562 года

– Здесь так холодно, – проговорила королева. – Как же здесь холодно!

Она дрожала и ежилась от холода, сидя на табурете перед огнем, со вчерашнего дня, когда мы все приехали в замок Крайтон. Я не знала, что делать. Через несколько часов единокровный брат королевы лорд Джон Стюарт должен был сочетаться браком с сестрой графа Босуэла Джин Хепберн, и двор явился в замок Крайтон как раз для того, чтобы королева Мария почтила свадьбу своим присутствием. То, что вместо этого она сидела перед камином в своей опочивальне, закутанная в два подбитых мехом плаща и старый шерстяной плед, едва ли могло понравиться Босуэлу или ее брату.

– Такой холод – это la morte для такого хрупкого и прекрасного цветка, как вы, мадам. – Пьер де Шастеляр стоял на коленях подле королевы, прижимая ее руку к своей щеке – неслыханная наглость для жалкого, второсортного поэтишки, чьи стихи были всего лишь претенциозным подражанием поэзии Ронсара. – Давайте сбежим обратно, в долину Луары, где настоящие католики по-настоящему празднуют Рождество.

Мне хотелось треснуть его по голове серебряным позолоченным ночным горшком королевы, который я только что опорожнила, вымыла в корыте для водопоя на конюшне и начистила до блеска. После ужасного конфуза, случившегося при моем первом появлении при дворе на маскарадном представлении с участием Аполлона и муз, мне поручали только самые низкие, наименее публичные задания. Королева явно не собиралась позволить мне еще раз отвлечь всеобщее внимание от нее самой во время какого-нибудь многолюдного приема, вечера или зрелища.

– Мадам, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко и почтительно, – свадьба вашего брата должна состояться в четыре часа пополудни, то есть уже через два часа, а за нею последуют большой пир и увеселения. Вам надо надеть платье и позволить уложить ваши волосы. Разрешите мне, по крайней мере, позвать Флеминг и Ситон, чтобы они занялись вашим туалетом.

– Мадам, разрешите мне вышвырнуть эти часы за окно, в этот ужасный снег, – своим нежным, как перышко, голосом прошептал месье де Шателяр, произнося шотландские слова с сильным французским акцентом.

Королева подняла голову. От тепла пламени ее щеки порозовели, а глаза вдруг сверкнули от негодования. Впервые после нашего приезда в Крайтон ее лицо оживилось.

– Не говорите глупостей, Пьер, – сказала она. – Эти часы подарил мне мой свекор, король Франции, и они слишком красивы и ценны, чтобы выбрасывать их в окно.

Она встала, и пестрый грубошерстный плед, в который она куталась, упал к ее ногам; она была высока и так стройна, что казалась не женщиной из плоти и крови, а неким неземным видением. Ее распущенные блестящие волосы, точно такого же цвета, как и огонь в камине, красиво ниспадали с высокого бело-розового лба. Я уже научилась не удивляться внезапным переменам ее настроения, но я никогда не пойму, как ей удавалось за время одного вздоха переходить от света к мраку и обратно от мрака к свету.

– Вы можете идти, Пьер, – надменно проговорила она. – Мне надо одеться.

– Я буду вашим камердинером, – отвечал поэт. – Я расцелую ваши изящные ступни и со сладостным восторгом надену чулки на ваши восхитительно длинные ноги.

– Я позову своего брата и попрошу его заколоть вас à l’Ecossais, – холодно произнесла королева. – Он проткнет вас кинжалом насквозь тысячу раз, как велит шотландский обычай. Вы слишком много стали себе позволять, месье де Шателяр.

Бедный поэт выглядел смущенным и обиженным; как видно, улавливать молниеносную смену настроений королевы Марии ему удавалось еще хуже, чем мне. Но я не была от нее без ума, он же, как толковали, был влюблен в королеву по уши.

– Прошу извинить меня, мадам, – подчеркнуто официально произнес он. – Позвольте мне удалиться.

– Ступайте. – Она уже утратила к нему всякий интерес. Приблизившись к столу у окна – самому стылому месту в опочивальне, хотя она, по-видимому, совершенно не ощущала холода – она положила руку на часы. – Я помню тот день, когда король Генрих подарил мне эти часы в день моей помолвки в великолепном новом «Salle des Caryatedes» в Лувре. А потом мы танцевали – о, как мы танцевали!

Поэт незаметно ретировался.

– Сегодня тоже будут танцы, мадам, – промолвила я. – Граф Босуэл не пожалел расходов ни на освещение, ни на дрова, так что в зале будет тепло и светло. Там будет играть музыка, и будут подавать самые изысканные яства и напитки – в конце концов, не каждый день сестра графа выходит замуж за сына короля.

– Только посмотрите на них, – продолжила королева, как будто я ничего не говорила. – «Красивые часы, отбивающие время» – так король Генрих назвал их, когда дарил их мне. Видите, как они стоят на своей серебряной позолоченной подставке, украшенной чеканными цветами, и аквамаринами, и жемчугом? Горный хрусталь на их циферблате так же прозрачен, как самое лучшее стекло. В Шотландии я не видела ничего подобного.

– У нас тоже есть часовых дел мастера, – сказала я. – Правда, сама я их не встречала, но ведь должен быть в Шотландии хотя бы один.

– О да, наверняка и здесь есть часовщики, но я уверена, что тут не сыщутся такие же мастера своего дела, какие изготовили мои horologe fleurie. Она опять задрожала, возвратившись из грез о далекой Франции в холодную юго-западную башню замка Крайтон. – Здесь все другое. Здесь так холодно. Иногда я жалею, что вернулась в Шотландию.

– Не говорите так, мадам. Вы королева Шотландии. Вы здесь родились. Ваше место здесь.

– Нынче вечером я не хочу быть королевой. Пойдите скажите графу Босуэлу, чтобы праздновал свадьбу своей сестры без меня. Я чувствую себя нездоровой и останусь здесь.

Она снова закуталась в плед, плюхнулась на табурет перед камином и угрюмо уставилась на огонь.

– Вспомните пожар в Стерлинге, – сказала я. Надо было опять изменить ее настроение, а я знала, как сильно история в Стерлинге подействовала на нее. – Вспомните древнее пророчество. Вы – королева Шотландии, появление которой было предсказано тысячу лет тому назад.

Она немного выпрямилась и посмотрела на меня сквозь паутину своих блестящих волос.

– Пророчества, – проговорила она. – В серебряном ларце моей матушки тоже хранятся записи пророчеств, во всяком случае, так сказал мне Джеймс. Ваш муж прислал ему письмо с предложением продать ларец.

– Я не знала, что делает Александр, мадам. Мне не следовало показывать ему ларец – теперь я это знаю.

– Но сейчас ларец хранится в надежном месте?

– О да.

– Джеймс говорит, там содержатся секреты. То, что знала моя мать и больше никто. Уверена, там есть и зловещие тайны самого Джеймса, и если ларец окажется у него, он первым делом уничтожит документы, повествующие о них.

– Я не знаю, мадам. Я не заглядывала внутрь.

– Я вам не верю. У вас был и ларец, и ключ от него. Кто бы удержался от искушения? Не лгите мне, Марианетта.

Мгновение я поколебалась. Затем, чувствуя себя так, словно слепо бросаю игральные кости в яму, сказала:

– Хорошо, мадам, я действительно открывала ларец. Но все записи вашей матушки были сделаны шифром. Я не смогла бы их прочитать, и я уверена, что Александр тоже не смог. Так что, какие бы там ни содержались секреты…

– У меня есть все шифры моей матери.

– Неудивительно, ведь записи предназначались для вас.

– Марианетта. – Она вдруг встала, все еще закутанная в плед, в свете пламени ее роскошные волосы блестели, словно у феи. Я почувствовала, как она опутывает меня своими чарами, точно золотой сетью. – Отдай мне ларец сейчас. Клянусь, я исполню все, о чем ты просишь – передам в руки правосудия убийцу твоего мужа, подпишу хартию, подтверждающую, что ты владеешь своими поместьями как вассал короны, никому не позволю выдать тебя замуж против твоей воли. Отдай мне ларец, чтобы я смогла узнать секреты моей матери и навсегда поставить Джеймса на место. Чтобы я смогла держать лордов Конгрегации в узде. Чтобы я имела настоящую власть, как хотела моя матушка, а не была всего лишь марионеткой, которую мой братец Джеймс дергает за веревочки.

Если бы в ту минуту ларец был у меня в руках, я бы отдала его ей.

Но, к счастью, его у меня не было.

– И пророчества. – Она наклонилась ко мне, голос ее ласково уговаривал. – Твой муж написал, что они перевязаны алыми шнурками и запечатаны собственными печатями месье де Нострадама. Les quatre maris – это написано снаружи. Четыре мужа. В конце концов, мне придется выбрать себе супруга, и, имея пророчества, я смогу сделать правильный выбор. Это все меняет!

Она вцепилась в мое запястье и вонзила в него свои длинные острые ногти. От неожиданной боли я с шумом вдохнула в себя воздух.

– Отдай мне ларец сейчас, – повторила она. Голос ее вдруг переменился, стал резким, как внезапный удар клинка. – Кто ты такая, чтобы не отдавать мне то, что по праву принадлежит мне?

Эта перемена в ней поразила меня. Она была похожа на Протея, древнее морское существо, способное принимать любой облик. И, подобно Протею, она не сдержит ни одного из своих сладких обещаний, если ее не заставить.

– У нас с вами уговор, мадам, – твердо сказала я. – Я исполню свою часть сделки после того, как вы выполните свою.

Она отшвырнула мое запястье и сбросила с себя плед.

– Посмотрим, – бросила она. – Позовите ко мне Флеминг и Ситон. Я буду готовиться к свадьбе моего брата.

Бракосочетание состоялось в большом пиршественном зале замка Крайтон в соответствии с протестантским обрядом. Теперь никто уже не мог с уверенностью сказать, какую религию тот или иной человек будет исповедовать завтра. Номинально граф Босуэл был протестантом, однако он поддерживал старую королеву Марию де Гиз, которая была католичкой, и пользовался большой благосклонностью у молодой королевы, ее дочери. Власть – вот чему поклонялся Босуэл – мысленным взором я всегда видела его в венке из листьев окопника, похожим на Зеленого Человека древних пиктов. Какие только странные слухи не ходили о вере Босуэла – или его неверии, – а иные и вовсе утверждали, что он занимается колдовством.

Зал освещала тысяча свечей, и к подбалочникам высокой крыши подымался сладкий медовый аромат пчелиного воска. Огонь в огромном камине на противоположном конце зала ярко пылал и громко потрескивал. Я чувствовала примешивающиеся к дыму ароматы розмарина и майорана – растений, олицетворяющих любовь и брак. Королева сидела у огня в удобном кресле под балдахином; у ее ног стояли металлические грелки с горячими углями, а в широкие рукава были положены подогретые камни. Она была закутана в сверкающую мантию из серебряной парчи, украшенную вышивкой серебряной же нитью и подбитую белым мехом. Я стояла на другом конце зала, ничем не блестя, в платье и плаще, который – увы – не был подбит мехом, и мои руки закоченели от холода. После того как в декабре исполнился год со смерти мужа королевы, французского короля, все придворные сняли траур, снова нарядившись в яркие цвета, и королева приказала и мне отказаться от моего законного годичного траура и носить цветную одежду. Она сказала, что не желает видеть вокруг себя черных ворон. И нынче вечером на мне было платье светло-зеленого цвета, такого же, как молодые весенние листья. Как мне хотелось, чтобы наступила весна! Прошлой весною я была с тобою, мой Александр, мой сад у моря был весь в цвету, а Майри все еще спокойно лежала у меня под сердцем.

Глаза мои обожгли слезы, и я отчаянно заморгала.

Мастер Уиллок все твердил и твердил в своей проповеди о грехе идолопоклонства. Интересно, о чем думает сейчас королева? После всего, что ей пришлось выстрадать из-за ее католической мессы за те пять месяцев, что она провела в Шотландии – унизительные демонстрации на улицах, словесные схватки с мастером Ноксом, который нередко заставлял ее плакать, дохлые кошки с бритыми макушками и разграбленные католические часовни. Было странно видеть, как она улыбается и, судя по всему, внимательно слушает протестантскую проповедь. Лорд Джеймс стоял по ее правую руку и выглядел донельзя довольным собой. Может быть, она просто пытается снискать расположение своего брата и остальных лордов Конгрегации? Или же она серьезно подумывает о том, чтобы…

– Поглядите на Рэндольфа. Он явно гадает, как бы она смотрелась на месте Елизаветы Тюдор, и королева Мария об этом знает.

Мне не было нужды оборачиваться, чтобы узнать, кто это сказал – веселый, насмешливый голос и горьковато-сладкий аромат паслена и мирриса могли принадлежать только одному человеку. Он был прав. Томас Рэндольф, агент королевы Англии, в самом деле, смотрел на нашу королеву так, словно оценивал ее. Я ответила:

– Месье де Клерак, насколько мне известно, место Елизаветы Тюдор пока что занято ею самой.

– Место королевы в Англии – штука ненадежная, во всяком случае, с тех пор, как мать Елизаветы впервые увидела ее отца.

Он подошел ко мне вплотную, длинноногий, угловатый павлин, одетый в синий с золотом камзол из дамаста, в шляпе, расшитой жемчужинами размером с соловьиное яйцо. Но почему же, несмотря на всю пышность его наряда, в золотое и серебряное шитье всегда вплетена темная нить? И дело было вовсе не в грубом насилии или жестокости, как, например, у Рэннока Хэмилтона – хотя я чувствовала, что месье де Клерак тоже при желании может быть весьма опасен – а в тени аскетизма, которую не могли скрыть ни золото, ни кружева.

– Я вижу, мастер Уэдерел тоже здесь, вместе с остальными членами английской делегации, – заметил он. – Он ваш знакомец, не так ли?

Сначала я удивилась, но затем вспомнила, что он стоял сзади меня, когда я разговаривала с Блезом Лорентеном во время представления с участием Аполлона и муз. Лорентен говорил о моей встрече с Ричардом Уэдерелом. Стало быть, месье де Клерак, вдобавок к своему павлиньему наряду и жемчугам, обладает еще и длинными ушами.

– Я бы не назвала его своим знакомцем. Я говорила с ним всего лишь раз.

Минуту он помолчал. Мастер Уиллок тем временем читал отрывок из Священного Писания о женщине по имени Мааха, которая была лишена звания царицы за то, что поклонялась истукану в роще.

– Если вы хотите, чтобы я помогал вам в ваших розысках, – сказал, наконец, месье де Клерак, – то вам придется рассказывать мне то, что становится известно вам. Я, со своей стороны, обещаю вам делать то же самое.

Разумеется, он был прав. Я по-прежнему не доверяла ему и была более или менее уверена, что он желает помочь мне, лишь исходя из собственных, не известных мне побуждений, но если он намеревался использовать меня, я могла точно так же использовать его. Я сказала:

– Вы, конечно, уже знаете, что Александр разослал письма, в которых предлагал серебряный ларец на продажу.

– Да, знаю.

– Одно из них достигло английского двора – и, возможно, было прочитано самой королевой Англии. Мастер Уэдерел утверждал, что дважды встречался с Александром в Эбердине и заключил с ним сделку.

– Если это правда, то вашего мужа мог убить один из других возможных покупателей, чтобы эта сделка не состоялась. Пытался ли мастер Уэдерел заключить новую сделку – на этот раз с вами?

– Да, пытался. – Внезапно я поняла, на что он намекает. – Вы полагаете, что убийца Александра может попытаться убить и меня.

– Вполне возможно. Все зависит от того, желает ли он – или она – заполучить ларец сам, или же всего лишь старается, чтобы он не попал в чужие руки.

– Одно из писем было послано и к французскому двору. Именно об этом Блез Лорентен говорил мне во время представления с Аполлоном и музами.

– И еще ваш муж послал письмо лорду Джеймсу, который, разумеется, поделился его содержимым со своей матерью, леди Маргарет. Англичане, французы и лорды Протестантской Конгрегации – кому, по-вашему, ваш муж мог написать еще?

– Вы задаете слишком много вопросов, месье де Клерак, а сами пока что ни на один не ответили. Скажите, вы узнали какие-нибудь полезные сведения?

– Только одно, – отвечал он. – Когда вы нашли рубин, в церкви кто-то был, и то не был призрак монаха-августинца.

Я ощутила смутный страх.

– Откуда вы знаете?

– Проводив вас в ваши покои, я вернулся и тщательно осмотрел церковь. Клирос не используется с тех пор, как храм стал приходской протестантской церковью Кэнонгейта. И тем не менее на слое скопившейся там пыли я обнаружил следы ног.

– Стало быть, кто-то знает про рубин.

– Кто-то знает.

Сказал ли он правду, я не знала.

– И больше вам ничего не стало известно?

– Пока что нет. Мне надо быть очень осторожным, когда я задаю вопросы.

– Мы оба должны быть осторожны.

– Тогда давайте поговорим о свадьбе. – В его глазах зажглись шутливые огоньки. – Давайте пропитаемся духом празднества и поговорим о женихе и невесте.

Как же он сладкоречив! Я бы с радостью удалилась, но в зале было полно народа, и мне не хотелось устраивать сцену на людях. Нехотя я начала:

– Невеста очень хороша. Для взрослой девушки у нее необычайно светлые волосы.

– Ее отца прозвали белокурым графом за удивительно светлый цвет волос. Но вы, конечно же, знали его – он поклялся, и не единожды, а дважды, что Мария де Гиз обещала выйти за него замуж.

– Я слышала о нем. Он оставил свою безупречно верную жену якобы для того, чтобы ухаживать за старой королевой. Даже сегодня леди Босуэл заперта в башне в Морланде и не присутствует на свадьбе своей собственной дочери.

– Стало быть, вы знали и леди Босуэл?

– Нет, я с нею не встречалась, только слышала, как о ней рассказывают другие дамы. Когда я жила при дворе старой королевы, та старалась держать меня отдельно от остальных придворных.

– Я помню. Вы жили, как чистая дева в некоем тайном приюте, не тронутая грешным миром. – Он улыбнулся. Когда он так улыбался, все мои колючки смягчались. – А вот невесту на этой свадьбе грешный мир и затронул, и потискал. Мастер Рэндольф слыхал эту скандальную сплетню и называет ее веселой историей, которую стоит пересказать.

– Я не желаю ее слушать, – сказала я. – Во всяком случае, в день ее свадьбы.

– У вас доброе сердце, ma mie.

– Не называйте меня так – я не ваша дорогая.

Он снова улыбнулся, но ничего более не сказал. Мастер Уиллок наконец завершил свою проповедь, жених и невеста обменялись кольцами и были провозглашены мужем и женой. Я подумала об Александре и тут же постаралась отбросить непрошеную мысль.

Королева встала. Ее дамы сгрудились вокруг нее с корзинками, полными засушенных цветов, сухих лепестков роз и высушенных незабудок, и все они принялись, смеясь, бросать их в новобрачных. Озаренные пламенем свечей, прекрасные распущенные белокурые волосы Джин Босуэл с вплетенными в них изумрудами и янтарем сверкали зелеными и золотыми искрами. Весело заиграли волынщики, и толпа хлынула к дверям, по всей вероятности, для того чтобы облегчиться. Вошедшие в зал слуги принялись расставлять установленные на козлах столы для свадебного пира.

– Как вы думаете, они будут счастливы? – спросил Никола де Клерак, на этот раз совершенно серьезно. – Они плохо знают друг друга – их брак заключен лишь для того, чтобы привязать Босуэла к интересам королевы, его сестру к ее брату.

– Или же для того, чтобы привязать королеву к Босуэлу.

– Согласен, это дело другое. Он бы женился на ней сам, если бы мог. Она могла бы сделать и худший выбор, если пожелает остаться в Шотландии.

Я задумчиво поглядела на королеву. Она вся сияла в своей серебряной парче, отражающей свет тысячи свечей и пламя в камине; под звуки волынок спонтанно начались танцы, и она пошла танцевать с Босуэлом, а ее брат – с сестрой Босуэла. Одетый в темно-красный бархат граф был на полголовы ниже королевы; она была так изящна, стройна и воздушна, а он так широк в плечах и закован в такую толстую броню из мышц, что они, казалось, принадлежат к двум совершенно разным мирам. Хрупкий, с длинным стеблем пион и волосистый окопник, с черным корнем, с цветками, похожими на ухватистые пальцы – я не видела ничего, что могло бы их соединить.

– К счастью, она не хочет оставаться в Шотландии, – сказала я. – Полагаю, не пройдет и года, как она станет женой наследника испанского престола.

– Возможно, – сказал Никола де Клерак. – Я знаю, она на это надеется, но она уже была замужем за одним хворым королем-мальчиком, а о доне Карлосе толкуют, что он не только слаб здоровьем, но и безумен. Не очень-то привлекательный жених.

– Вы говорите так, словно считаете, что королева должна быть счастлива в браке, как обыкновенная женщина.

Он улыбнулся.

– Большая слабость для придворного, я знаю. Кстати, Ринетт, если она действительно покинет Шотландию, вы должны будете отдать ей серебряный ларец независимо от того, будут к тому времени исполнены ваши условия или нет. Она потребует, чтобы его содержимое было в безопасности, то есть у нее.

К этой минуте я начала чувствовать к нему… нет, конечно же, не дружеское расположение, и, разумеется, не симпатию, но, пожалуй, какую-то близость. Но после того как он заговорил о ларце, это чувство исчезло. Я жестко спросила:

– А что известно о содержимом ларца вам, месье?

Он довольно долго молчал. Играли волынки и ребеки, пары танцевали, мешая снующим тут и там замученным слугам, старающимся накрыть длинные пиршественные столы, состоящие из поставленных на козлы столешниц. Наконец, Никола де Клерак снова заговорил, уже без всякой серьезности в голосе:

– О, мадемуазель, я знаю лишь то, о чем толкуют сплетники. По слухам, там хранятся волшебные амулеты, талисманы и святые мощи. Секретные бумаги. И целая груда драгоценностей.

И снова я не могла понять, лжет он или нет.

Я знала. В сердце своем я уже тогда знала. Но не хотела этому верить и поэтому притворилась, что озаренный светом тысячи свечей большой зал Крайтона вдруг потемнел лишь из-за моей неприязни к Никола де Клераку.

 

Глава двенадцатая

Затем мы все начали стекаться к пиршественному столу; я заметила, что несколько парочек тихонько улизнули в темноту, по всей видимости, вдохновленные мыслью о предстоящей новоиспеченным супругам брачной ночи. Я не желала иметь ничего общего с подобными тайными наслаждениями и, уж конечно, мне не хотелось более иметь никаких дел с Никола де Клераком. Протолкавшись сквозь толпу танцующих и слуг с подносами, я прошла в противоположный конец зала, чтобы занять свое место за столом среди фрейлин королевы. Там я увидела Мэри Ливингстон и Мэри Флеминг, которую все называли Фламинией; это был веселый каприз королевы – окружить себя молодыми женщинами, носящими то же имя, что и она. Но одна из окружавших ее сейчас дам не звалась Мэри и была уже далеко не молода. То была леди Маргарет Эрскин. Она посмотрела на меня, недобро прищурившись, и тут же отвернулась. Она источала злобу, такую же мерзкую, как сопровождавший ее запах аронника, но на сей раз ее злоба была направлена не на меня, а на королеву, лорда Босуэла, новобрачных и вообще на всех, кто находился сейчас в центре внимания, затмевая ее любимого сыночка, которому лишь чуточку не хватило, чтобы стать королем.

Мои бедные груди ныли. Я оставила Майри в Холируде, под присмотром тетушки Мар, Дженет и Эннис Кэрни, кормилицы из деревни Грэнмьюар, приходившейся Уоту двоюродной сестрой. Как жаль, что я сейчас не с ними, не сижу, уютно устроившись у огня, и не ем из миски овсяную кашу вместо того, чтобы томиться здесь, на сверкающей огнями свадьбе брата королевы.

Слуги поставили на стол деревянные блюда с нарезанной олениной, фаршированной сыром и каштанами, и кроликами, запеченными во вкуснейших пирогах вместе с яйцами, медом и пряностями. За ними последовали зажаренные целиком куропатки, ржанки и шотландские куропатки, потом утки и огромных размеров гуси, приправленные имбирем, перцем, солью и корицей. Леди Джин почти ничего не ела – мой собственный свадебный пир в Грэнмьюаре был куда скромнее, но я точно знала, что она сейчас чувствует: волнение, предвкушение и уверенность, что она больше никогда в жизни ничего не съест. Лорд Джон, напротив, ел много и с аппетитом и при этом то и дело смеялся. Ближе к концу свадебного пиршества подали кексы, нафаршированные фруктами и вымоченные в коньяке, а под самый конец на стол выставили морское диво – в конце концов, недаром граф Босуэл был лордом главным адмиралом Шотландии – то были три сладких корабля, украшенных сусальным золотом, с раздутыми посеребренными парусами, плывущие по сине-зеленому океану среди сделанной из сахара белой пены.

После того как это яство было съедено, опять последовали музыка и танцы. Молодые мужчины – и кое-кто из наиболее смелых дам – затеяли шумные и открыто непристойные игры. Было сделано множество ставок на исход намеченных на завтра спортивных соревнований и игр. Разразилось несколько драк. Краем глаза я видела, как Рэннок Хэмилтон, один из людей графа Роутса, затеял пьяную свару с каким-то мужчиной, одетым в цвета клана Форбс. Но все это было лишь вступлением к самому ожидаемому увеселению свадебной пирушки – укладыванию новобрачных в постель. Я отыскала в зале темный уголок и села там в одиночестве. Королева наверняка не нуждалась во мне, а для всех этих развлечений время еще не пришло. Слишком мало дней и месяцев прошло после смерти моего мужа. Я не знала, смогу ли я когда-нибудь снова от всей души веселиться на чьей либо свадьбе.

– Пора укладывать новобрачных в постель! – Сидевшая рядом со мною Мэри Ливингстон резво вскочила с места. Она раскраснелась и шумно дышала, и с одной стороны ее изящного французского чепчика свисал обрывок нити дорогого жемчуга. Она обожала танцевать, и ее главным партнером по танцам был сегодня мастер Джон Семпилл, который сыграл Терпсихору в маскарадном представлении про Аполлона и муз.

– Что это ты, Ринетт, стоишь здесь одна и ничего не делаешь? Поди собери несколько кексов – нам понадобится что-нибудь сладкое, испеченное из пшеничной муки, чтобы обсыпать голову леди Джин, после того как она уляжется в постель со своим молодым мужем.

И она снова унеслась в вихре танца. Я нехотя подошла к столу и, собрав несколько кексов, завернула их в полотняную салфетку – Боже, как же трудно будет вычесать их крошки из волос бедной леди Джин! Но зато она станет плодовитой, как зерна пшеницы, из которых были испечены пирожные – во всяком случае, так гласило поверье. Ха, от плодовитости бедных пшеничных зерен наверняка ничего не осталось после того, как их смололи в муку и испекли.

Эти мрачные мысли никак не шли из моей головы. Если бы новобрачная могла их прочесть, разве захотела бы она, чтобы я стояла рядом, когда ее будут раздевать для первой брачной ночи – ведь я с моим горем была чем-то вроде злой феи, которую пригласили на торжество в волшебной сказке. Я потратила массу времени, тщательно заворачивая кексы в салфетку, так что, к счастью, к тому времени, когда я вслед за остальными женщинами поднялась по лестнице в опочивальню новобрачных, леди Джин уже разделась и улеглась в широкую постель с балдахином и занавесями цвета золотистого топаза. Королева сидела рядом с нею на краю кровати, смеясь, как малое дитя. И холод и ее угнетенное настроение, казалось, были полностью забыты.

– Я принесла пирожные, мадам, – сказала я. – Я сейчас…

Вслед за мною в опочивальню ворвались мужчины, и кто-то из них – граф Босуэл? Сам лорд Джон? – схватил меня сильными, большими руками за талию и убрал меня с дороги. Когда мои ноги снова коснулись пола, я споткнулась и уронила салфетку с кексами на пол.

– Э-хе-хе! Осторожнее, моя красавица! – Те же сильные руки не дали мне упасть. Это был лорд Джон, сам новобрачный. Поставив меня на ноги, он фамильярно шлепнул меня по ягодицам. – Что у нас там? Ага, пирожные? Собери их с пола, крошка, и давай закидаем ими леди Джин!

– Стало быть, так вы это называете – «закидать»?

– Нет, я лучше назову это «переспать»!

Мужчины грубо захохотали и принялись выкрикивать новобрачному предложения – чем дальше, тем непристойнее. Женщины взвизгивали и смущались – или делали вид, что смущаются – и тут лорд Джон принялся забрасывать свою молодую жену пирожными. Одно из них леди Джин поймала и бросила его обратно в мужа к вящему веселью остальных дам. Королева, не желая отставать от брата, тоже подняла с пола два или три кекса и, раскрошив их, начала осыпать крошками белокурые волосы и обнаженные груди новобрачной; мед, которыми были пропитаны сладкие кексы, прилип к ее пальцам, и она, смеясь, слизнула его. Трое или четверо мужчин схватили лорда Джона за руки и за ноги, подняли его и, как бревно на огонь в очаге, кинули на кровать.

В последовавшем за этим гвалте я отступила назад, намереваясь незаметно улизнуть наверх, в тишину и уединение королевской опочивальни. К моему изумлению – я-то полагала, что нахожусь на самом дальнем от новобрачных крае толпы – я вдруг натолкнулась на кого-то, стоявшего сзади меня, а когда обернулась, чтобы извиниться, сильные мужские руки грубо схватили меня за талию и рывком вытащили из комнаты на лестничную площадку. От исходящего от мужчины запаха вина и самца в половой охоте у меня к горлу подступила тошнота. Я истошно закричала.

Что, разумеется, было бесполезно, если учесть оглушительный гомон, доносящийся из спальни новобрачных.

– Что, ведьмочка, завидуешь той голой шлюхе в брачной постели?

Это был Рэннок Хэмилтон, и он был до безобразия пьян. Я не стала с ним пререкаться, а вместо этого что есть силы вдавила каблук в его стопу. Он крякнул от боли, но не отпустил меня.

– Мне следовало сделать это еще в той полуразвалившейся церкви в Грэгмьюаре, на глазах у твоего смазливого молодого любовника и старого попа. Я покажу тебе, что не боюсь твоей Зеленой Дамы с ее вьющейся жимолостью!

Он сорвал с меня чепчик и больно схватил меня за волосы. Я снова закричала. Он прижал меня спиной к грубо отесанным камням стены башни и навалился на меня всем своим немалым весом, а свободной рукой разорвал мой кисейный нагрудник. Мне было больно, о, как больно, ведь мои груди набухли от молока и стали такими чувствительными. Из-за своих запутавшихся юбок я не могла поднять колено, чтобы ударить его в пах, как меня учила Дженет. Я стиснула зубы, чтобы его пахнущий тошнотворным перегаром язык не проник мне в рот, и, напрягши два пальца, ткнула их в его правый глаз.

Взревев от боли, он отшатнулся и отпустил меня. Я не могла протиснуться мимо него и взбежать в опочивальню королевы, поэтому я бросилась по ступеням вниз, обратно в большой зал, однако угодила прямо в объятия леди Маргарет Эрскин.

– Это еще что? – вопросила она, и ее пальцы вцепились в мою руку, точно когти коршуна. – Мастер Хэмилтон, что эта женщина делает тут с вами?

– Что я тут делаю с ним? – вскричала я. – Я стараюсь убежать от него, чтобы он не изнасиловал меня прямо здесь, на лестничной площадке! Отпустите меня!

– Замолчи! – И она изо всех сил встряхнула меня. Хотя красота ее и увяла, мать лорда Джеймса сохранила свою силу, и ногти у нее остались твердыми и острыми. Я видела, как в ее темных глазах, один, сменяя другой, отражаются замыслы зреющих в ее мозгу интриг.

– Мастер Хэмилтон, где сейчас граф Роутс?

– Там, наверху, вместе с остальными укладывает в постель брата королевы и его молодую жену.

Одной рукою Рэннок Хэмилтон прикрывал глаз; изумление и боль отрезвили его и сделали в десять раз опасней.

«Если засадишь ему в яйца или ткнешь в глаза, делай это хорошенько, чтобы он тут же свалился, – говорила мне Дженет. – Не то он сделает тебе так же больно, как ты сделала ему».

– Но все это не касается ни графа Роутса, ни вас, миледи.

– А вот и нет, касается! – и, схватив меня за другую руку, она крепко сжала мои локти сзади. – Выньте ваш кинжал, мастер Хэмилтон, и разрежьте шнуровку ее платья.

Рэннок Хэмилтон отнял руку от своего лица. Его правый глаз покраснел и распух, но не вытек, о чем я от души сожалела.

– Если вы дотронетесь до меня, я вас убью! – крикнула я. – Леди Маргарет, вы что, с ума сошли? Сейчас же отпустите меня!

– Я не сошла с ума, и я тебя не отпущу. Может, королева и хочет избавить тебя от нового брака, да только ей придется запеть другую песню, если мастер Хэмилтон возьмет тебя прямо здесь, у всех на глазах. Ну что, ты тряпка, ты разрежешь, наконец, ее платье, или мне придется это сделать самой?

Я попыталась лягнуть ее, но мне мешали мои и ее юбки.

– Не все ли вам едино, выйду я замуж или нет?! Ради святого Ниниана, отпустите меня!

Рэннок Хэмилтон внезапно вышел из состояния транса. Выхватив кинжал, он разрезал мой корсаж. Я ощутила острую боль и поняла, что вместе с тканью он разрезал и кожу, но я скорее буду проклята и дам раздеть себя догола, чем доставлю ему удовольствие снова услышать мой крик.

– Мне не все едино, выйдешь ли ты замуж, потому что моему сыну важно завладеть твоими поместьями и тем серебряным ларцом, который ты прячешь. – Она говорила холодно и монотонно, словно поучая меня, как непослушного ребенка. – Он сюзерен графа Роутса, а тот – сюзерен мастера Хэмилтона, и, когда ты выйдешь за мастера Хэмилтона, и ты, и твой Грэнмьюар, и твой ларец окажутся во власти моего сына. Вот тогда и посмотрим, что скажет королева.

– Что скажет королева о чем?

Эти слова произнес мелодичный голос с французским акцентом, все еще немного запыхавшийся от долгого смеха. Я подняла голову и увидела королеву, стоящую в дверях опочивальни новобрачных на несколько ступенек выше, чем находились мы трое: Рэннок Хэмилтон, леди Маргарет и я. За ее спиной, блистая золотым шитьем и драгоценностями, толпились придворные кавалеры и дамы. От всех их веяло сладострастием брачной ночи; глаза дам глядели томно, губы были полуоткрыты. У мужчин же, напротив, был голодный, хищный вид.

Я пришла в себя первой.

– Мадам! – вскричала я. – Помогите!

Леди Маргарет отпустила мои локти и обняла меня, точно нежная, заботливая мать.

– Я с тобой, дорогая, – сладко проговорила она. – Тише, тише, не плачь!

От окутывающего ее смрада арума кукушечного у меня закружилась голова.

– Я не плачу, – сказала я. Неужели королева не понимает, что здесь только что происходило? – Сейчас же отпустите меня!

– Когда я их увидела, она была в объятиях мастера Хэмилтона, мадам, – промолвила леди Маргарет. Ее голос словно доносился откуда-то издали. – Все это вино и веселье… Они с мастером Хэмилтоном играли в любовную игру с его ножиком, и что-то пошло немножко не так.

Я вырвалась из ее цепких объятий.

– Это ложь! – сказала я. Я дрожала всем телом, зубы мои выбивали дробь. Вероятно, мой голос звучал сейчас так, будто я и в самом деле перебрала вина и опьянела от веселья, и от сознания этого меня еще сильнее затрясло от ярости.

– Марианетта, вы меня удивляете, – проговорила она. – Мне не по душе такое нарушение приличий среди моих придворных.

– Возможно, вам стоит пересмотреть ваше распоряжение насчет замужества мистрис Ринетт, – сказал, подойдя к сестре, лорд Джеймс. Он взглянул поверх моего плеча на свою мать, затем снова перевел взгляд на меня. – Муж заставил бы ее остепениться.

– А мастер Хэмилтон стал бы отличным выбором, – поддакнул своему сюзерену граф Роутс. Они все были здесь и глазели на меня: и граф Роутс, и лорд Джеймс, и Никола де Клерак. Я скрестила руки на груди, чтобы прикрыть свой разрезанный корсаж. – Он верный подданный и добрый протестант, и если бы он стал ее мужем, вопрос о том, что Грэнмьюар может отойти Гордонам, отпал бы сам собой.

– Вам пришлось бы связать меня, заткнуть мне рот кляпом и волоком потащить меня к алтарю! – сказала я. – Я никогда больше не выйду замуж – и уж тем более за Рэннока Хэмилтона!

Роутс впился в меня сердитым взглядом. В конце концов, он по-прежнему оставался главой моего клана.

– Можно было бы и связать вас, и заткнуть вам рот, – процедил он.

На мгновение в зале повисла тишина. Я слышала только, как тяжело дышит Рэннок Хэмилтон, потом какая-то дама рассмеялась, весело и звонко.

– Принуждение к браку идет вразрез с учением вашей собственной церкви, милорд граф, – произнес Никола де Клерак своим вкрадчивым тоном дипломата, лишенным и следа какого-либо чувства. – Не говоря уже об учении той религии, которую исповедуют королева и мистрис Ринетт.

– К тому же мы дали свое королевское слово, что ее не будут принуждать к замужеству, – заметила королева. Она по-хозяйски нежно положила руку на предплечье Нико, и я заметила, как лицо лорда Джеймса на миг перекосила лютая ненависть. – Однако, Марианетта, если вы и впредь будете попадаться нам на глаза, так déshabillé, мы можем пересмотреть свое решение.

– Я оказалась здесь déshabillé не по своему выбору, – сказала я.

На это королева только рассмеялась.

– Будьте любезны, подите в мою опочивальню, – приказала она, – и оставайтесь там. Вы можете развести огонь в камине, а также проветрить и нагреть мою постель. Леди Маргарет, мастер Рэннок, вы можете пройти в зал вместе с нами. Я желаю продолжить танцы.

Леди Маргарет присела в реверансе. Рэннок Хэмилтон, явно достаточно пришедший в себя, чтобы ради самосохранения вести себя пристойно, поклонился. Он был красен – хотелось бы знать, оттого ли, что ему все-таки стыдно, или оттого, что его застали, когда он пытался изнасиловать женщину, или просто от выпитого вина? Я прижалась к стене, и они все прошли мимо меня в зал. Если бы у меня в руке сейчас оказался кинжал, интересно, кого бы я заколола: Рэннока Хэмилтона, леди Маргарет или саму королеву?

Кинжал в моей руке…

Кинжал, в рукоятке или гарде которого недостает рубина…

Мне следовало осмотреть кинжал Рэннока Хэмилтона, когда у меня была такая возможность.

Огонь в камине королевской опочивальни не горел, и было адски холодно. Я бросилась ничком на кровать – в какой ярости была бы королева, если б могла меня сейчас увидеть! – и зарылась лицом в бархатное покрывало. Мне хотелось уехать домой. Хотелось взять Майри, и тетю Мар, и Дженет, и Уота Кэрни, и мою белую кобылу Лилид и отправиться верхом в Грэнмьюар и никогда, никогда более не видеть двор. Какое мне дело до того, что случится с серебряным ларцом Марии де Гиз, с запертыми в нем таинственными зашифрованными записями с именами главных шотландских вельмож на верху каждой страницы? С хранящимися в нем странными бумагами, связанными вместе алыми шелковыми шнурами с печатями Нострадамуса, и с надписью les quatre maris – четыре мужа, сделанной снаружи рукой Марии де Гиз?

Я попыталась заплакать, но не смогла.

Я встала. Какой смысл лежать на кровати королевы, если я не могу заплакать? Я взяла шкатулку придворной дамы, ведавшей ее гардеробом, достала иголку и вдела в нее светло-зеленую шелковую нитку.

Надо действовать. Хоть как-то.

Пора перестать прятаться за своим горем, перестать жалеть себя и начать что-то делать. Королевское расследование до сих пор не дало никаких результатов. Единственным человеком, который задавал хоть какие-то вопросы, был Никола де Клерак – однако я не знала, можно ли ему доверять.

Пора мне самой составить список людей, которые могли выиграть от смерти моего Александра. И пора осмотреть каждый имеющийся у них кинжал, чтобы найти, наконец, тот, на котором не хватает рубина.

 

Глава тринадцатая

Я решила начать с графа Роутса. На лестнице в замке Крайтон он во всеуслышание заявил, что не желает, чтобы Грэнмьюар перешел в руки Гордонов; так что у него была вполне веская причина убить моего мужа из клана Гордонов. И он, конечно же, ожидает, что я явлюсь к нему с извинениями за свою дерзость.

Я подождала, пока мы не вернемся в Эдинбург, и послала к нему Уота Кэрни со смиренной просьбой об аудиенции. Я ничуть не удивилась, когда Уот вернулся с ответом, что я могу явиться к графу в Лесли-хаус на Хай-стрит после обеда.

Он ждет от меня самоуничижения – что ж, он его получит. Я понаблюдала за королевой и узнала, как женские слезы порой действуют на слишком возомнивших о себе мужчин. Я ничего не добьюсь, если прямо обвиню Роутса в убийстве Александра и потребую, чтобы он показал мне свой кинжал. Но я без труда смогу заполучить его кинжал в свои руки, если красиво зарыдаю и предложу ему показать, что со мною сделал Рэннок Хэмилтон.

Сказать по чести, мне не нравилось очень многое из того, чему я научилась при дворе.

Я сидела в своей крошечной каморке в Холируде, обедая хлебом и молоком. Королева была занята изучением латинских текстов под руководством мастера Бьюкенена, так что на сегодняшний вечер я была свободна. Пообедав, я, в сопровождении Уота, прошла через дворцовые сады и Эбби-стрэнд и очутилась в Кэнонгейте, на Хай-стрит. Было холодно, и в воздухе висел такой густой туман, что в двух шагах ничего не было видно. По пути в Лесли-хаус я повторяла про себя все, что я знала о Роутсе – он был пятым графом в роду, его звали Эндрю Лесли, он был лет на десять меня старше, и его дед и мой прадед были двоюродными братьями.

Я оставила Уота у дверей, со слугами графа, а сама вошла в дом. Сурового вида экономка взяла у меня мой намокший в сыром тумане плащ и проводила меня в личные покои графа.

– Здравствуйте, милорд, – сказала я, сделав учтивый реверанс. Роутс сидел у окна в изящном резном кресле, освещенный бледным светом зимнего солнца. Других кресел или стульев в комнате не было, так что я осталась стоять. В ответ на мое приветствие он ничего не сказал, только неподвижно сидел и глядел на меня, словно чего-то ожидая. Дай ему то, чего он хочет, каким бы горьким это ни было, сказала себе я. И он станет мягкой глиной в твоих руках.

Я сделала глубокий вдох и сказала:

– Милорд, я хочу поговорить с вами о том, что случилось в Крайтоне.

– Разумеется.

– Я покорнейше прошу вас простить меня за то, как я с вами тогда говорила. – Я изо всех сил старалась подражать чарующему голосу королевы. – Вы – глава моего клана, и я должна оказывать вам всяческое уважение и почтение.

Я увидела, как он на глазах смягчается.

– Я понимаю, что вы все еще горюете по вашему молодому Гордону, – промолвил он. – Но если вы хотите жить при королевском дворе, вам придется придержать ваши чувства и выказывать должное уважение к тем, кто стоит выше вас.

Я изо всех сил прикусила язык. Это послужило сразу двум целям – остановило готовые сорваться с него резкие слова и заставило меня заплакать.

– Да полно вам, полно, не плачьте, – поспешно сказал граф. – Давайте все забудем и начнем все сызнова.

– Он пытался взять меня силой, – выдавила из себя я. Я заперла воспоминания о Рэнноке Хэмилтоне, о его пахнущем перегаром дыхании, грубых руках и навалившемся на меня тяжелом теле, крепко заперла всю эту мерзость в потайной комнате моей души со стенами, такими же гладкими и непроницаемыми, как каменный пузырь под часовней святой Маргариты. Когда я позволила им вырваться наружу, пусть даже чуть-чуть, к горлу у меня подступил ком, а сердце застучало, как бешеное.

– Леди Маргарет ошиблась, милорд, – между мною и Рэнноком Хэмилтоном не было никакой игры. Он хотел сделать мне больно по-настоящему.

Я не стану обвинять леди Маргарет – все равно граф Роутс этому не поверит. Я подожду и найду способ по-иному расквитаться с ней за ее вероломство.

– В замке Крайтон вино лилось рекой, и все предавались разгулу, – сказал Роутс. – Вы очень хорошенькая молодая женщина, так что неудивительно, что мастеру Рэнноку, как и любому другому мужчине, захотелось сорвать поцелуй.

– Но поцелуем дело не ограничилось. Посмотрите на это… – Я оттянула вниз ворот корсажа, чтобы показать заживающий порез на моей груди. Увидев, как его глаза потемнели, я поняла, что перетянула его на свою сторону. Я выставила вперед руку, словно пытаясь оттолкнуть воображаемый кинжал.

– Я бы могла показать вам – если бы у меня был в руке кинжал, я бы могла показать вам, что именно он делал.

Не отрывая глаз от моей груди, граф Роутс медленно, словно моряк, зачарованный неодолимой песней сирены, вынул из украшенных вышивкой и позолотой ножен свой кинжал и положил его на стол. Клинок сверкнул на солнце. Так же медленно – ибо я не хотела ни на секунду развеять чары – я протянула руку и взяла его. Его эфес и гарда были украшены узором из пряжек и листьев руты, символов графов Роутсов, вычеканенных на серебряных вставках, окруженных золотом. Чеканный узор был сглажен от долгого употребления – вероятно, это оружие принадлежало еще его отцу, а может быть, и деду. Богато украшенное, что и говорить, но на нем не было гнезда от недостающего рубина – собственно, на нем вообще не было драгоценных камней. Александра убили не этим кинжалом.

Я сделала вид, будто внезапно опомнилась. Взглянув на кинжал, точно не понимая, как он оказался в моей руке, я, шумно втянув в себя воздух, положила его обратно на стол и поправила корсаж.

– О, милорд, простите меня. Просто это было так ужасно – когда мастер Рэннок достал свой кинжал, мне показалось, будто я снова вижу… как моего мужа…

Внезапно я перестала ломать комедию и к своему ужасу и стыду зарыдала по-настоящему.

– Успокойтесь, успокойтесь, – проговорил Роутс. Он тоже опомнился, и я увидела, что от смущения его скулы слегка покраснели. Он встал. – Прошу вас – садитесь. Катриона!

Экономка тотчас просунула голову между дверью и косяком. За ее спиной я увидела веснушчатое лицо Уота Кэрни.

– Да, милорд?

– Принесите еще одно кресло. И вина.

– Что-то случилось? – послышался голос Уота.

– Ничего, просто мистрис Ринетт стало стыдно за свое давешнее неуважение, вот и все. С нею будет все в порядке.

После небольшой суматохи Роутс и я уселись в кресла; между нами, на столе, стоял кувшин вина и два кубка. Уот и экономка графа вышли. Роутс налил мне вина, как будто мы с ним были старые друзья.

– Раз уж мы здесь, – сказал он, – мне бы хотелось с вами кое-что обсудить.

Я глотнула вина и, позволив себе успокоиться, перестала притворяться и снова стала сама собой.

– Обсудить что, милорд?

– А эту историю с серебряным ларцом, принадлежавшим старой королеве-регентше.

Я удивилась, так как ожидала, что он снова заговорит о моем повторном замужестве. Я осторожно спросила:

– И при чем тут этот ларец, милорд?

– Вы играете в опасную игру, пряча его и требуя взамен расследования убийства вашего мужа.

Я ничего не ответила.

– Вам было бы лучше отдать его в надежные руки. Молодого Гордона уже убили из-за него, а в один прекрасный день за него могут перерезать горло и вам.

Я отпила еще один глоток вина, и внезапно перед моим мысленным взором мелькнула страшная картина – мне только что перерезали горло, как Александру, и по моему платью стекает вино, смешанное с кровью.

– Я не… – внезапно мой голос пресекся. Я начала снова: – Я не понимаю, что вы имеете в виду, милорд. Почему вы думаете, будто между ларцом старой королевы и убийством моего мужа есть какая-то связь?

Разумеется, я знала ответ на этот вопрос. Но мне хотелось выяснить, что знает Роутс и откуда он это узнал.

– Потому что он пытался продать его. Я точно знаю, что здесь, в Шотландии, он предлагал его лорду Джеймсу как вождю партии протестантов, и графу Хантли, как предводителю католиков. Еще он предлагал его Елизавете Тюдор в Англии, а также предводительнице французской католической партии Екатерине де Медичи и главе французских гугенотов адмиралу де Колиньи.

Он говорил об этом сухо, словно все это ничуть его не удивляло. Мы с Нико де Клераком догадались, что Александр предлагал ларец лорду Джеймсу, королеве Елизавете и королеве Екатерине, но не додумались, что он предложил продать его также и графу Хантли, или французским гугенотам. Сглотнув подступивший к горлу ком, я спросила:

– Откуда вам все это известно?

– Он сообщил об этом в своем письме лорду Джеймсу, а лорд Джеймс рассказал мне. Чтобы поднять цену, молодой Гордон каждому своему адресату написал об остальных, и любой из них, как я полагаю, был готов убить его, чтобы не дать ему продать ларец кому-либо из прочих.

Так вот оно что. Это уже не толки, не догадки, а самая настоящая правда.

Когда я доставала ларец из моего детского тайника за камнем в Русалочьей башни в Грэнмьюаре, мне и в голову не приходило, что Александр может разгласить мой секрет. Ведь он был моей плотью, моим сердцем. Но он предал меня и был за это убит.

– И какая же из заинтересованных партий, – спросила я как можно более ровным голосом, – действительно совершила убийство? Лорд Джеймс, или граф Хантли, или англичане, или французы?

– Не знаю. Никто не знает. И к тому же в этом деле замешана еще одна партия.

Мы посмотрели друг на друга. Интересно, почему он мне все это говорит? Может быть, он думает, что я сейчас разрыдаюсь и отдам ларец ему, лишь бы спасти свою жизнь? Наверное, так оно и есть – ведь когда я ломала всю эту комедию, чтобы подержать в руках его кинжал, я, несомненно, представила себя в его глазах полной дурой.

– Еще одна партия? И кто же это?

– Ларец принадлежал Марии де Гиз. Так что сильнее всего его хотят заполучить сами Гизы. Нет, не герцог де Гиз и не кардинал, а старая герцогиня Антуанетта, что сейчас живет в Жуанвиле. Она приходится нашей королеве бабкой.

– Я знаю, о ком вы говорите. Собственно говоря, я с нею встречалась.

Я действительно с нею встречалась в том похожем на сон году, когда Мария де Гиз приехала во Францию в гости к дочери, взяв с собою весь свой двор. В том году, когда мне исполнилось восемь. В том году, который разделил мою жизнь на «до» и «после» и все в ней изменил.

Разумеется, тогда Антуанетта де Гиз была уже старухой. Ее муж умер, и титул герцога де Гиза перешел к ее сыну. У него уже была жена, дочь герцога Феррары, так что старую герцогиню называли «вдовствующей». Мария де Гиз была ее старшим ребенком, первым из двенадцати. Двенадцать детей! Я всегда была единственным ребенком, мои отец с матерью, родня и домочадцы безраздельно принадлежали мне одной, и я не могла себе представить, как можно было бы разделить их с одиннадцатью братьями и сестрами. Герцогиня Антуанетта одевалась как монашка, и толковали, что она держит гроб, в котором ее похоронят, в своей опочивальне, в Жуанвиле, прислонив его к стене.

В детстве я испытывала перед нею благоговейный трепет и из-за ее двенадцати детей, и из-за истории про гроб в ее опочивальне, но она всегда была ко мне добра. Да, она наверняка хочет заполучить серебряный ларец своей дочери, хотя бы для того, чтобы тот не достался Екатерине де Медичи. Гизы и вдовствующая королева всегда были заклятыми врагами.

– Ну, если вы ее знаете, – продолжал между тем граф Роутс, – то знаете и то, что при французском дворе у нее везде есть свои шпионы. Так что она вполне могла узнать о предложениях, посланных королеве Екатерине де Медичи и адмиралу де Колиньи, и принять меры, чтобы ларец не попал ни в чьи руки, кроме рук ее внучки. Кстати, у нее, знаете ли, есть агент и здесь, в Шотландии, при нашем дворе.

– Нет, – сказала я, – я этого не знала.

– Это месье де Клерак.

Первой моей реакцией было полнейшее безразличие. «Ну да, конечно, кто же еще?» Затем легкий трепет отрицания. «Нет, он не шпион. Я не хочу, чтобы он был шпионом». Затем все остальные чувства были вытеснены гневом и разочарованием. Я подумала: стало быть, вот почему он вызвался мне помочь! Вот он, тот скрытый мотив, который – я это всегда знала – должен был стоять за его предложением дознаться до правды.

И более того – в ту ночь, когда убили Александра, он был там, как раз рядом! Мне навсегда запомнились блики света факела на гарде и эфесе его меча; позолота, фигурная ковка, инкрустация серебром. Рука в черной кожаной перчатке. Волосы как огонь…

– Он был в придворном штате королевы-регентши. – Голос Роутса рывком вернул меня к действительности – в комнату в Лесли-хаусе, залитую холодным светом зимнего солнца. – Когда она умерла, он сопровождал гроб с ее телом обратно во Францию. И вдруг он, словно по волшебству, появляется в свите новой королевы.

– Возможно, она просто хотела, чтобы он был рядом из-за того, что он знал ее мать.

– А может быть, он шпион, подосланный ее бабушкой.

Я не хотела этому верить. Я чувствовала легкую слабость и дурноту и в то же время раздражение – нет, не раздражение, а ярость – на себя саму, из-за того, что мне не все равно. Что мне до Никола де Клерака или ему до меня, с какой стати я мучаюсь вопросом: является ли он шпионом Гизов или нет? Он случайно оказался рядом, когда убили моего мужа, и в тот страшный час спас меня от топчущей меня толпы.

Или же он сам убил моего мужа кинжалом с усыпанными драгоценными камнями гардой и эфесом, а потом выхватил меч, чтобы защитить меня. После смерти Александра я была нужна ему живая, потому что теперь только я могла привести его к ларцу, который он так желал заполучить.

– Я ненавижу двор! – вскричала я. – Здесь никому нельзя доверять, никому!

– Вы можете доверять мне, – сказал Роутс. – Я глава вашего клана. Отдайте мне ларец, мистрис Ринетт, а я отдам его лорду Джеймсу. Он использует содержащиеся в нем секретные сведения так, как должно, гораздо лучше, чем их могла бы использовать сама королева.

«Интересно, что с этого будешь иметь ты? – подумала я. – Как тебя отблагодарит лорд Джеймс?»

– Тогда вы будете в безопасности, – продолжал он. – Вы вместе со своим ребенком и домочадцами сможете вернуться к себе домой, в Грэнмьюар. Хантли и Гордоны вообще сейчас в опале, так что граф ничего не сможет вам сделать. Сам я не стану заставлять вас снова выйти замуж, это я вам обещаю.

– Хорошее обещание, милорд граф, – сказала я, прилагая все силы, чтобы мой голос не дрожал. – А как насчет наказания убийцы Александра Гордона?

– Со дня его смерти прошло уже пять месяцев, мистрис Ринетт, и теперь уже никто никогда не узнает правду. Не тревожьте его память, пусть молодой Гордон покоится с миром. Оставьте свои розыски, отдайте мне ларец и скиньте, наконец, это бремя со своих плеч.

Стыдно ли признаться, что на какую-то секунду я заколебалась? Я так сильно скучала по Грэнмьюару, моему дому, моему саду у моря! Я скучала по Майри – мне было тошно оттого, что пришлось отдать ее кормилице и что теперь она знает тетушку Мар и Дженет лучше, чем меня. Мне было тошно оттого, что я вижу при дворе, и оттого, как это влияет на меня. Но я твердо знала: довериться сейчас Роутсу было бы так же глупо, как довериться лорду Джеймсу, Никола де Клераку или самой королеве.

Я встала с кресла. Колени мои дрожали. Я сделала глубокий вдох и заставила себя успокоиться.

– Я благодарна вам за ваше предложение, милорд граф, – сказала я, – но пока убийцу Александра Гордона не найдут, не предадут суду и не повесят на площади перед городской тюрьмой, я не отдам серебряный ларец никому.

 

Глава четырнадцатая

Эдинбург,8 февраля 1562 года

Когда же закончатся все эти свадьбы?

В воскресенье, в восьмой день февраля, лорд Джеймс, единокровный брат и ближайший советник королевы, лорд Джеймс, сочетался браком с леди Эгнес Кит в эдинбургской церкви святого Джайлса со всей возможной пышностью, которую только дозволял мастер Нокс. В этом году Пасха должна была наступить рано, поэтому Великий пост должен был тоже начаться рано – уже в среду, так что на празднества у двора оставалось лишь три дня. И чтобы напраздноваться всласть, мы начали веселиться уже вечером в воскресенье и сели пировать, расставив столы в длинной галерее замка Холируд.

Лорд Джеймс, только что получивший титул графа Мара – титул, который со времен Иакова II носили только члены королевской фамилии – сидел во главе стоявшего на возвышении стола; королева сидела по его правую руку, а его молодая жена – по левую. За этим же столом сидела мать лорда Джеймса, леди Маргарет Эрскин; сегодня она вся светилась от гордости, и теперь было нетрудно понять, чем она околдовала отца лорда Джеймса, покойного короля. Рядом с нею, к моему немалому удивлению, сидели граф и графиня Хантли. Хантли навлек на себя немилость королевы тем, что вел агитацию в интересах католиков Северного нагорья, однако его жена, Элизабет Кит, была любимой тетушкой молодой супруги лорда Джеймса – все в Шотландии состояли в каком-нибудь родстве: либо кровном, либо со стороны мужа или жены, либо и так и эдак – так что чета Хантли сидела за верхним столом вместе с людьми из ближнего круга королевы, угощаясь заливным мясом павлинов, пирогом с начинкой из вымоченного в вине инжира, кедровыми орешками и семгой, приправленной корицей, перцем и имбирем.

Я попросила королеву разрешить мне не присутствовать на пиршестве и остаться в моих собственных маленьких покоях с Майри и моими близкими. Лучше бы я попросила ее о месте на пиру, потому что тогда она бы наверняка мне отказала – после того, что случилось в Крайтоне, я была в еще большей немилости, чем прежде. Вот и вышло, что сейчас я стояла за креслом королевы в своем зашитом зеленом платье, подавая ей тазик с теплой, благоухающей благовониями водой и чистое полотенце всякий раз, когда она властно поднимала свою красивую белую руку.

Не привлекая ничьего внимания, я оставалась невидимой, такой же невидимой, как и слуги, и это давало мне отличную возможность наблюдать за графом Хантли. Сам он не мог быть убийцей – он был слишком стар и неповоротлив и оброс жиром, как медведь перед зимней спячкой. Но его сын, молодой сэр Джон – сэр Джон, унаследовавший от отца примесь королевской крови, – был необуздан и дерзок и метил высоко – поговаривали, что он хочет жениться на королеве и таким образом заполучить корону. Если Роутс был прав и Александр в самом деле предложил продать ларец графу Хантли, то есть главе своего собственного клана – неужели он мог пойти на такую наглость? – то сэр Джон наверняка бы об этом узнал. И как французы и англичане, лорды Протестантской Конгрегации и гугеноты, он мог пожелать, чтобы ларец не попал в руки врагов почти так же сильно, как чтобы он оказался в его собственных руках. Возможно, он желал этого даже больше, чем кто-либо из остальных – ибо если он помышлял жениться на королеве, ему, безусловно, не хотелось, чтобы она прочла пророчества месье де Нострадама о ее четырех мужьях.

Разве что в пророчествах говорилось, что он станет одним из них.

Наконец, подали десерт: фрукты, запеченные в миндальном молочке, маленькие, пахнущие розами свадебные пирожные и золоченые имбирные коврижки. Королева сполоснула и вытерла руки в последний раз и встала – за пиршеством должны были последовать танцы, а она всегда любила танцевать. Меж тем сэр Джон Гордон наклонился к своему отцу и шептал ему что-то на ухо – но пока он шептал, его взгляд неотступно следовал за королевой; а она отлично это видела и охорашивалась, точно чистящая свои перья лебедь. Я шагнула в сторону, чтобы видеть сэра Джона во всех деталях. Он был богато одет, на нем был позолоченный пояс, с которого свисал кинжал в расписных ножнах. Я могла разглядеть сверкающие на его эфесе и гарде драгоценные камни. Если бы я только могла подойти к нему поближе…

– Мистрис Ринетт.

Я вздрогнула и едва не расплескала воду из тазика. Само собой, я узнала этот голос. Мужская рука с длинными, унизанными перстнями пальцами поддержала меня и не дала мне пошатнуться.

– Месье де Клерак, – произнесла я, испытывая противоречивые чувства: неприязнь, страх, радость, гнев, настороженность.

Он взял из моих рук тазик с водой, осторожно поставил его на стол, потом подошел ко мне совсем близко.

– Королеве не следовало бы давать вам такие лакейские поручения, – сказал он. – Что вас так заинтересовало в сэре Джоне Гордоне? Если я заметил, что вы на него глазеете, то заметят и другие.

– Дело в том, что… – я осеклась. Если Нико де Клерак и в самом деле агент Гизов, то мне ни в коем случае не следует делиться с ним добытыми сведениями. Что еще могла я сказать о сэре Джоне? Как ни в чем не бывало я продолжила, как будто это меня ничуть не касалось, – …о сэре Джоне ходят самые возмутительные слухи: будто он женился на вдове Александра Огилви, и тем не менее он совершенно открыто ухаживает за королевой.

– Верно, ухаживает. – У Нико была удивительная способность – он мог разглядывать одного-единственного человека, хотя со стороны казалось, будто он обозревает всех присутствующих. На нем был вишневый бархатный камзол такого темного оттенка, что он мог бы показаться черным, если бы при движении не отливал темно-красным; рукава же были из алого, шитого золотом шелка, с модными разрезами и шнуровкой из лент. Его короткие штаны были сшиты из дорогого муарового шелка и бархата более темного оттенка алого цвета. Все эти темно-красные и алые тона должны были бы ужасно сочетаться с его золотисто-рыжими волосами, но, как ни странно, на нем они выглядели хорошо.

Его глаза были подведены сурьмой. На нем было куда больше косметики, чем на мне, много больше драгоценных украшений, от него намного сильнее пахло духами, как будто он нарочно старался выглядеть изнеженным и женоподобным.

Но во всяком случае, мне он таким не казался. Я помнила, как он стоял надо мною, размахивая шпагой.

– Думаю, все дело в его кинжале, – сказал он. – Вы хотите посмотреть, нет ли на его эфесе и гарде пустого гнезда от выпавшего рубина.

– Возможно.

Тем временем столы вынесли вон, и музыканты заиграли первый танец – гальярду. Королева пошла танцевать с лордом Джеймсом, а леди Эгнес – со своим отцом, графом Маршалом. Королева танцевала прекрасно, ее высокий рост и стройность придавали необычайное изящество всем ее па; рядом с нею лорд Джеймс казался скованным и неуклюжим. На мгновение наши с Нико взгляды задержались на сэре Джоне Гордоне: он стоял рядом с танцующими, ожидая случая пригласить королеву на следующий танец.

– Он вожделеет ее, – сказал, наконец, Нико. – И не только потому, что она королева.

– Его ждет разочарование.

– Надеюсь. Брак с католиком стал бы для нее катастрофой. Кстати, мистрис Ринетт, вы танцуете?

– Нет, – коротко ответила я. Сказать по правде, я любила танцевать, но мне никогда не давались сложные па придворных танцев: гальярду и павану – мои руки и ноги, казалось, были слишком длинны, к тому же я никак не могла управиться со своими пышными юбками. Я предпочитала сельские танцы, которым Дженет и Уот научили меня в деревеньке Грэнмьюар, и уж конечно не могла представить, как я в своем чиненом платье танцую с Никола де Клераком, одетым в роскошный наряд. Я, выросший на морском берегу анемон, и он, вьющийся паслен сладко-горький, темный и красивый, со сладкими и ядовитыми ягодами.

– Ну же, один-единственный танец! В честь новобрачных, чтобы показать, что мы желаем им счастья.

Гальярда закончилась, и музыканты наигрывали интерлюдию перед следующим танцем, пока дамы и кавалеры сговаривались. Лорд Джеймс и леди Эгнес, само собой, выбрали друг друга; сэр Джон Гордон и французский поэт Пьер де Шастеляр, похоже, спорили из-за того, кто будет сейчас танцевать с королевой. Сама она пила вино, поднесенное ей Мэри Ситон, и смеялась над своими двумя кавалерами.

Никола де Клерак взял меня за локоть.

– Потанцуйте со мной, – настойчиво сказал он. – Слышите музыку? – следующим танцем будет павана. Нет лучшего способа поговорить, не привлекая ничьего внимания и не опасаясь, что тебя подслушают через замочную скважину, чем такой вот медленный танец.

– Почему вы думаете, что мне захочется с вами поговорить?

Он пристально посмотрел на меня.

– Стало быть, мы больше не союзники в поисках убийцы вашего мужа?

Я уже жалела, что заговорила с ним так резко. Если он агент Гизов и у него есть какой-то скрытый мотив, чтобы притворяться, будто он хочет мне помочь, мне следует всячески улещать его и одновременно стараться выведать как можно больше, не раскрывая собственных тайн.

– Простите меня, – сказала я. – Тяжело быть в немилости у королевы. Конечно же, я с вами потанцую.

Он взял меня за руку. Его кожа коснулась моей, и я испытала потрясение – рука у него была теплой, а я почему-то ожидала, что она будет холодной. Конечно, он дотрагивался до меня и раньше – ведь именно он донес меня с Хай-стрит до Холируда в ту страшную ночь, когда убили Александра. Но то было совершенно другое дело. Сама я была другой. Сейчас он впервые коснулся меня такой, какой я была теперь, ладонь в ладонь, вьющийся паслен сладко-горький и анемон, и я ясно поняла – цветы не лгут, – что он сыграет в моей жизни какую-то важную роль.

Но какую?

Роль друга? Любовника? Предателя? Убийцы?

Мы заняли свои места в веренице пар. Группа музыкантов на мгновение замолкла, затем флейты и щипковые струнные инструменты, виолы и тамбурины заиграли мелодию паваны. Королева выбрала себе в партнеры сэра Джона Гордона, и они возглавили процессию танцующих пар.

Мы оба сделали шаг вперед. Как учили нас книги и учителя танцев, павану следовало танцевать чинно и со сдержанным достоинством. Я танцевала ее много раз под взыскательным взором Марии де Гиз, и видела, что Никола де Клерак так же, как и я, исполняет все па в такт музыке и с величавым благолепием.

– Мне пока нечего рассказать вам, – проговорила я под звуки виол и тамбуринов. – Я говорила с графом Роутсом и хитростью заставила его дать мне осмотреть его кинжал, но он не сообщил мне ничего, что могло бы нам помочь.

Ничего, кроме того, что Александр послал письма также графу Хантли и предводителю французских гугенотов адмиралу де Колиньи. Ничего, кроме подозрения, что ты, Никола де Клерак, являешься агентом Гизов.

Шажок. Шажок. Два шага.

– Понятно, – сказал он. – Стало быть, сам Роутс не убийца.

Его теплые пальцы крепко держали мою ладонь. Остальные танцоры, и впереди нас и сзади, не обращали на нас ни малейшего внимания.

– Он мог нанять убийцу, – сказала я, – или послать одного из своих вассалов. Это мог быть, например, Рэннок Хэмилтон, который явно готов совершить любое злодеяние.

– У простого наемного убийцы не могло быть кинжала, украшенного драгоценными камнями.

Это было верно, и я ничего не сказала.

Секунду помолчав, он спросил:

– А мастер Уэдерел к вам больше не заходил? Или месье Лорентен?

– Нет.

– Вы подозреваете сэра Джона Гордона – вы, точно гусыня, выгибали шею, чтобы посмотреть на рукоять его кинжала.

Шажок. Шажок. Два шага.

– Я подозреваю всех, – сказала я. – Даже вас.

Он долго молчал. Интересно, о чем он сейчас думает? Танцуя, мы добрались до конца галереи, перестроились и повернули обратно.

– Я был там, – проговорил он наконец, – потому что до меня дошли слухи, что серебряный ларец Марии де Гиз находится у некоего Александра Гордона и что он предлагает его на продажу, и мне захотелось увидеть этого безрассудного глупца собственными глазами. Когда во второй половине дня вы вышли из Холируда, я потерял вас из вида в толпе, поэтому я отправился к дому Хантли и стал ждать снаружи. Я был почти уверен, что вы туда, в конце концов, придете, и я не ошибся.

– А вы были в числе потенциальных покупателей?

– Не был. Мне просто было любопытно, только и всего.

Танец между тем подошел к концу, и в последней его фигуре, после того как музыка замолкала, кавалер должен был отвесить даме низкий поклон, а она – ответить ему столь же низким реверансом. Я попыталась сделать реверанс, но была так взволнована, что потеряла равновесие. Никола де Клерак не дал мне упасть и одновременно поклонился мне так низко, словно я была сама королева. По счастью, королева была слишком занята тем, что старалась очаровать сэра Джона Гордона и ничего не заметила.

Ладонь в ладонь, паслен сладко-горький и анемон.

Но ведь цветы иногда ошибались – или же я порой неверно истолковывала смысл того, что они хотели мне сказать. Возможно, я неправильно поняла их и сейчас.

– Есть еще кое-что, – сказал Никола де Клерак. – Это вас…

– Сьёр Нико! – Это был голос королевы. Сэр Джон и месье де Шастеляр следовали за нею по пятам, точно утята за уткой, но она смотрела только на Никола де Клерака. – Я желаю, чтобы вы были моим партнером в следующем танце. Это опять будет гальярда, и я хочу, чтобы вы исполнили со мною la volte.

Все дамы ахнули в притворном удивлении и негодовании. La volte считалась непристойной фигурой, так как при ее исполнении кавалер держал даму слишком близко, поднимал ее и даже на мгновение касался бедром ее бедер. Правда, праздновали свадьбу, и скоро начнется церемония укладывания новобрачных в постель – быть может, именно поэтому королеве пришла мысль включить в танец la volte.

– Я с удовольствием исполню ваше желание, мадам, – сказал Никола де Клерак. Что бы он ни намеревался сообщить мне, этому придется подождать. – Мистрис Ринетт, вы, разумеется, позволите мне…

– Разумеется.

Они отошли и вместе с остальными выстроились для танца. Я отступила в тень, отбрасываемую стеной, и медленно пробралась к западному концу галереи, откуда я могла незаметно выйти за дверь и возвратиться в мои собственные покои, где сейчас спит моя ненаглядная Майри, теплая и нежная, пахнущая молоком и мылом. Когда молодых будут укладывать в постель, королева обо мне и не вспомнит, не понадоблюсь я ей, и когда она сама решит отойти ко сну. И Никола де Клерак не станет больше приглашать меня на танец после того, как королева так мило попросила его станцевать с нею la volte.

Наконец я добралась до двери. Снова заиграла музыка. Никто меня не заметил.

Подобрав юбки, я бросилась бежать по лабиринту коридоров. Их темнота и холод были мне приятны после ярких огней и жары в галерее, после наполняющих ее запахов пота, духов и похоти. Узкие окна отбрасывали на каменный пол удлиненные пятна бледного лунного света. На полпути к моим покоям я наткнулась на какого-то пьяного, разлегшегося прямо поперек коридора. Я споткнулась и, едва не упав, схватилась за стену; на ней, над лежащим на полу мужчиной, было мокрое, липкое пятно.

Я посмотрела на свою руку – она была вымазана чем-то темным и блестящим. В тусклом серебряном свете луны она показалась мне черной, но я узнала запах – запах соли и ржавчины, который мне вовек не забыть.

Кровь.

Я упала на колени и ощупала лицо лежащего мужчины. Низкий лоб и зачесанные назад напомаженные волосы. И полное отсутствие шеи…

Я с криком отшатнулась. Хотя у мастера Ричарда Уэдерела практически не было шеи, у него на горле, под подбородком, зияла глубокая рана, от уха до уха.

Разумеется, в Холируд был тотчас призван английский агент Томас Рэндольф, и, следуя его указаниям, стражники королевы унесли тело мастера Ричарда. Слуги смыли пятна крови с пола и стены коридора. Мне принесли тазик с водой, чтобы я могла помыть руки. Участников свадебного пира предупредили, чтобы они проследовали по другому коридору, когда поведут новоиспеченного графа Мара и его молодую жену в опочивальню, отведенную для их первой брачной ночи. До моих ушей доносились далекие звуки музыки и смеха, словно где-то вдали веселилась процессия эльфов, направляющихся в свои чертоги под зеленым холмом.

Мастер Томас задал мне пару поверхностных вопросов – он явно не подозревал, что у меня могут быть какие-либо ценные сведения. Они у меня, разумеется, были, но мне хватило ума скрыть их, чтобы не впутываться в эту историю. Я уже видела подобную рану, глубокую, от уха до уха. На горле Александра.

Неужели это тот же самый убийца? Если да, то почему?

И кто будет следующей жертвой?

Один из стражников отвел меня в мои покои. К этому времени руки мои тряслись. Дженет, тетя Мар и Майри спокойно спали, и мне не хотелось их будить. Стало быть, мне не удастся запереть дверь. Я сидела на одном из стоящих в спальне стульев лицом к двери, глядя в темноту.

Ожидала ли я раздавшегося вскоре тихого царапания в дверь? Не знаю.

Никола де Клерак вошел в комнату и бесшумно затворил за собою дверь.

– Ринетт, – произнес он.

Он поднял меня со стула и обнял. Я не противилась – по правде сказать, я прижалась лицом к его плечу, чтобы заглушить рыдания, и всхлипнула один раз, другой, третий. Я была так потрясена и испугана, и отчего-то – я не могла понять, отчего – от его присутствия мне снова стало покойно, и я почувствовала себя в безопасности. Я вдыхала ароматы померанца и мирриса – и знала, что до конца жизни эти запахи будут навевать мне мысли о нем.

Но тут я опомнилась и высвободилась из его объятий. Он тотчас отступил назад. Мы посмотрели друг на друга. Не знаю, кто из нас был больше удивлен.

– Вы не ранены? – спросил он.

– Нет, не ранена. Только потрясена и огорчена смертью мастера Уэдерела.

– Расскажите мне.

Я снова опустилась на свой стул, а он сел на корточки рядом, но так, чтобы не касаться меня. В комнате было слишком темно, чтобы я могла разглядеть выражение его лица.

– Я мало что могу рассказать. Я шла – а вернее бежала. Мне не хотелось участвовать в церемонии укладывания новобрачных в постель. Я хотела поскорее оказаться здесь, с Майри. На бегу я споткнулась о него – он лежал в коридоре. Думаю, он стоял, когда… когда ему перерезали… когда на него напал убийца. Там на стене была кровь.

– Вы полагаете, убийца был тот же самый?

– Рана была точно такой же.

Он слегка откинулся назад.

– Это самый короткий путь, который ведет из галереи к вашим покоям, – сказал он. – Самый очевидный путь. Думаю, убийца предположил, что вы здесь непременно пройдете, и оставил в коридоре тело мастера Уэдерела, чтобы вы на него наткнулись.

– Но откуда он знал, что я присутствую на свадьбе? – Мне становилось все труднее шептать, когда хотелось кричать.

– Он знал, потому что тоже был там.

Я с трудом сглотнула и несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, прежде чем заговорить снова.

– Если он был там, значит, он имеет какое-то касательство к королевскому двору.

– На свадебный пир явилось множество народу, так что он мог просто пройти незамеченным. Однако он достаточно хорошо знаком с Холирудом, чтобы точно знать, по какому коридору вы пойдете, и он носит отделанный драгоценными камнями кинжал. Да, я тоже полагаю, что он имеет касательство ко двору, во всяком случае, к его периферии.

– Нико, – проговорила я. – Зачем? Зачем он убил бедного мастера Уэдерела и оставил его тело лежать там, где его должна была найти я?

Я услышала, как в соседней комнате кто-то зашевелился. Майри захныкала.

– Вряд ли он полагал, что убийство Уэдерела положит конец усилиям англичан заполучить ларец – Рэндольф сможет быстро найти Уэдерелу замену или же вступит в переговоры сам. Я думаю, что это убийство должно было послужить предостережением вам, Ринетт. Так он дает понять, что не желает, чтобы вы говорили о ларце с кем-либо еще.

– Благословенный святой Ниниан! Но Нико, ведь все только и делают, что говорят со мною о ларце. Не может же он убить их всех.

– Будем надеяться, что нет. – Он повернул голову, прислушиваясь к доносящемуся из соседней комнаты голосу тетушки Мар, старающейся успокоить Майри. – Я не могу долго оставаться здесь, Ринетт. Умоляю вас – будьте крайне осторожны – здесь затевается с десяток заговоров, и они все нацелены на вас. И еще – я как раз собирался сказать вам об этом, когда меня позвала королева: я должен ненадолго уехать во Францию. Не знаю, сколько времени я там пробуду. Но обещаю вам, что непременно вернусь.

– Вы уезжаете во Францию? – переспросила я. – Но зачем?

Я заметила, что один уголок его губ опустился. На его лице мелькнуло странное выражение – наполовину печальное, наполовину насмешливое.

– Семейные обстоятельства, – сказал он. – Я бы попросил вас ни во что больше не влезать, а просто поберечься, но думаю, это вас не остановит.

– Верно, – подтвердила я. – Не остановит.

 

Глава пятнадцатая

Нелегко заниматься поисками убийцы, если ты фрейлина королевы.

Каждая моя минута была расписана. Королева Мария всячески умасливала королеву английскую Елизавету, осыпая ее письмами и подарками в надежде, что та признает ее наследницей английского престола – впрочем, в глазах католиков она уже и так являлась законной королевой Англии. Мария Стюарт послала Елизавете Тюдор кольцо с бриллиантом в форме сердца, стихи и свой искусно написанный портрет, а еще она сказала нам, что, будь королева Англии мужчиной, она бы немедля вышла за него замуж. Говоря это, она смеялась до упаду. Одновременно она вела тайные переговоры с королем Испании о браке с его несчастным, безумным сыном и заявляла, что ей, по ее мнению, предназначено судьбой стать королевой Испании и, наконец, вырвать Англию из лап протестантки Елизаветы Тюдор при помощи испанского военного флота.

Мы даже запланировали на лето встречу с королевой Англии, которая должна была состояться в Йорке, и по этому случаю нам всем выдали новые платья: мне досталось платье из синей тафты, отделанное серебряным шитьем и мелкими кристаллами горного хрусталя, а также новая бархатная тесьма, чтобы закрыть следы починки на моем зеленом платье. Кто знает, как бы изменились наши судьбы, если бы эта историческая встреча состоялась? Но ей не суждено было осуществиться.

В марте герцог де Гиз, любимый дядя королевы, напал на прихожан гугенотской церкви в городе Васси, что близ Жуанвиля – или, наоборот, стал объектом нападения с их стороны. Об этом ходило столько разноречивых слухов, что правду так никто и не узнал – однако это происшествие сыграло роль искры, поджегшей сухой трут. Во Франции разразилась открытая война между католиками и гугенотами, и королева Англии решила, что ей лучше остаться в Лондоне, чтобы посмотреть, что она может выгадать от этого противостояния. Наша королева, заливаясь слезами, слегла в постель, и двор, только что пребывавший в приятном ожидании, погрузился в черную меланхолию. Я гадала, где в объятой войною Франции находится сейчас Никола де Клерак, и не ввергли ли его в опасность его таинственные семейные обстоятельства.

Я больше не натыкалась ни на какие трупы. На балах я танцевала с придворными и составила список тех из них, кто не носил кинжалов, украшенных гранеными рубинами.

«Он достаточно хорошо знаком с Холирудом, чтобы точно знать, по какому коридору вы пойдете, и он носит отделанный драгоценными камнями кинжал».

Список оказался длинным. Время от времени я осмеливалась спрашивать королеву, как идет королевское расследование убийства Александра, и всякий раз она милостиво – слишком милостиво – уверяла меня, что оно идет своим чередом.

В июле случилось еще одно скандальное происшествие. Молодой красавец сэр Джон Гордон, так весело танцевавший с королевой в феврале, на свадьбе лорда Джеймса, в какой-то уличной драке ранил придворного из личного штата королевы. Королева была в ярости. Думаю, ей был нужен козел отпущения, чтобы выместить на нем свой гнев и разочарование по поводу ее несостоявшейся встречи с королевой Англии, а также страх за своих родственников де Гизов в охваченной междоусобицей Франции. Вызов, брошенный сэром Джоном ее авторитету, стал первой искрой, а лорд Джеймс, ненавидевший могущественного католика графа Хантли и его клан Гордонов, всеми силами подливал масла в огонь.

Посему в начале августа двор и армия отправились на север, чтобы сокрушить графа Хантли раз и навсегда. По пути в Эбердин мы должны были проехать мимо Грэнмьюара, и я решила взять с собою Майри и всех своих домочадцев, чтобы оставить их в замке. Со своими высокими стенами и узкой дорогой по перешейку он был в сто раз безопаснее, чем Холируд, и как бы мое сердце ни болело от разлуки с дочерью и моими близкими, им будет там куда спокойнее, чем в Эдинбурге.

Я неимоверно устала, и меня мучил страх. Француз Блез Лорентен как-то раз попытался проникнуть в мои покои, но получив хорошую взбучку от Уота Кэрни, был вынужден отступить. Граф Роутс часто заговаривал со мною, спрашивая о моем здоровье, словно ожидая, что оно по каким-то причинам ухудшится, и за его спиной всякий раз стоял Рэннок Хэмилтон, точно черный, черноглазый волк. А леди Маргарет Эрскин не упускала случая, чтобы публично осудить цветочную магию и поговорить о том, что муж – кем бы он ни был – может склонить жену к послушанию.

Мы покинули Эдинбург одиннадцатого мая и сначала отправились в Стерлинг.

– Меня здесь подожгли! – вскричала королева и начала рассказывать нам эту историю снова и снова. Потом посетили Перт и Глэмис. Когда мы выехали из Глэмиса на северо-восток, в сторону Грэнмьюара, я со своим маленьким отрядом поехала вперед. Королева не только разрешила мне отделиться от остальных придворных – длинный караван двигался медленно и догонит нас только через день или два, – но даже милостиво предоставила в мое распоряжение двух королевских воинов, чтобы те охраняли нас. С неохотою она также послала с нами месье Никола де Клерака, появившегося при дворе так же загадочно, как он в свое время исчез. Это явно была идея самого Нико. Возможно, ему было что мне сообщить.

Но я сейчас думала только об одном – как бы побыстрее оказаться дома. Впервые за прошедшие с моего отъезда год с лишком я повернула Лилид в сторону моря. Я чувствовала его запах, его вкус на моих губах, запах и вкус морской соли и острый аромат крошечных живущих и умирающих морских обитателей, и древних скал, и водорослей, и морских птиц. Расстилающиеся вокруг поля были ярко-зелеными, ибо лето в том году выдалось прохладным и дождливым – и везде цвели цветы: белые и лиловые цветки вереска, шиповник, чертополох. Дженет ехала рядом со мною, держа на руках Майри; малышка смеялась от восторга и протягивала свои крохотные ручки, как будто желала поймать цветы из воздуха. Она еще никогда не видела Грэнмьюара. Мое сердце наполнилось радостью, и я подумала, что правильно поступаю, привозя ее в дом ее предков.

Мы достигли скалы, на которой стоит замок, ранним вечером. Я послала одного из воинов королевы вперед, чтобы предупредить о нашем приезде, и когда наши лошади рысью въехали на перешеек, я увидела, как Норман Мор и его маленькие сыновья стоят на крыше над воротами и размахивают сине-золотыми флагами Грэнмьюара, приветствуя нас.

У нас не было с собою флагов, но Лилид не хуже любого штандарта показывала, кто мы такие – белая, как морская пена, с гривою и хвостом, отливающими розовым и золотом в лучах заходящего солнца

– Миледи, миледи! – закричала Бесси Мор, когда мы остановили лошадей на внутреннем дворе замка. – И вы привезли нашу милую крошку! И ты тут, Дженет, моя девочка! Слава Богородице, что вы все дома!

Они все столпились вокруг нас: и Бесси, и Норман, и их сыновья, и старый Робине Лури, даже отец Гийом, совсем слабый и хрупкий, но сияющий неподдельной радостью. Дженет и тетушка Мар и кормилица Эннис Кэрни передавали Майри из рук в руки, и к моему немалому изумлению, она не вырывалась и не плакала, а с радостью обнимала их всех. Воинам королевы хватило ума не мешать нам и заняться лошадьми. Что до Никола де Клерака, я увидела его только мельком: он гладил холку Лилид, и казалось, был бы рад, если бы и ему дали подержать смеющуюся малышку. Это было так не похоже на Нико, что я остановилась и задержала на нем взгляд; но он уже отвернулся, чтобы отвести Лилид в конюшню. В эту минуту Бесси Мор прижала меня к своей необъятной груди, и момент был упущен.

Дома. Мы наконец снова были дома.

Я не могла не думать об Александре, о том, с какими надеждами мы уезжали год назад в Эдинбург, и обо всем том, что случилось потом. Он уже никогда не приедет домой. Его могила в Глентлити, так что я даже не могу положить на нее цветы.

Я заплакала и долго не могла остановиться.

На следующий день, после полудня я наконец наплакалась вволю. Глаза мои опухли, горло болело, нос покраснел, но сейчас я впервые после смерти Александра и рождения Майри чувствовала – не знаю, как это сказать, – как будто меня более не переполняют горе, гнев и жажда мести. Я съела овсяную лепешку, выпила чашку пахты и пошла в сад, мой любимый сад у моря. Здесь цвели анемоны – мои цветы; древние стены защищали их от соленых морских ветров, и они всегда цвели с Благовещения до Михайлова дня, хотя обычно анемоны цветут лишь весною. Ароматы тимьяна и жимолости, и ярко-розовые гвоздики и смолевки вернули меня в детство, когда я жила тут с бабушкой и двоюродной бабушкой Мариной, в те длинные летние дни, когда бабушка Марина сидела со мною здесь, в саду, и рассказывала мне о цветах и о том, как слушать их голоса.

Я прислонилась к стене и стала вдыхать ароматы моря, древних, но живых камней и цветов. Я помолилась за душу моей двоюродной бабушки, которую звали Марина Лесли, как и меня. Прошло еще немного времени, и я поняла, что час настал – сейчас цветы заговорят со мною и скажут, что мне делать.

Я присела на корточки рядом с густо растущими анемонами – у каждого цветка было семь белых лепестков и зеленая бархатистая сердцевина с тычинками, похожими на золотистые шелковые нити. Сами цветы ничем не пахли, но я отчетливо ощущала резкий запах их листьев. Мне не надо было ничего говорить – только слушать.

– Ты не должна оставаться здесь, еще не время, – шепнули мне анемоны.

– Вернись, вернись – при дворе тебя подстерегает опасность, но ты должна противостоять ей там, не то она последует за тобою сюда.

– Я не хочу возвращаться, – прошептала я.

– Ты сама это начала. Ты пожелала мщения.

– Я уже не хочу мщения. Это слишком тяжелая ноша.

– Ты хотела мщения, и мщение придет. Но ты должна заплатить его цену.

– Какую цену?

Цветы не ответили. Я никогда не была до конца уверена, действительно ли я слышу голоса цветов, или же это просто мои собственные мысли, надежды и страхи, поднимающиеся из сердца, когда я прислушивалась, как сейчас. Быть может, я просто спорила сама с собой.

Немного помолчав, я спросила:

– Что же мне делать?

– Вернись ко двору. Будь осторожна. В конце концов ты должна будешь отдать серебряный ларец в руки королевы, чего бы тебе это ни стоило.

– А Майри? Будет ли она здесь в безопасности?

– Пока она здесь, она будет в безопасности, но только если ты вернешься ко двору и уведешь опасность прочь.

У меня мороз пробежал по коже.

– Я уеду, клянусь – ради нее я пошла бы и в ад. Но скажите мне, что это за опасность? Она исходит от человека?

– От двух мужчин и женщины. Берегись, берегись!

– Каких двух мужчин? Какой женщины? Скажите! Помогите мне!

– Ты снова выйдешь замуж, и не единожды, а дважды, и познаешь отчаяние.

Я сидела на корточках, затаив дыхание, прислушиваясь. Я не хотела снова выходить замуж и надеялась, что предсказанные мне замужества произойдут где-то в далеком будущем. Но два? Почему два? И являются ли те двое мужчин, за которых я выйду замуж, теми самыми, которых мне надо опасаться?

Анемоны тихо качались под легким ветерком. Он дул с востока, из-за моря, перелетал через каменную преграду и нежно кружил по обнесенному стенами саду. Время шло, но цветы более не говорили.

– Спасибо вам, – прошептала я. – Я уеду. И буду осторожна.

Я встала. В юго-западном углу сада прежде росли желтые ирисы, цветы Александра, с золотыми лепестками, испещренными красно-коричневыми прожилками. Эти прожилки были того же цвета, что и кровь – как я не замечала этого раньше? Я посадила эти ирисы, когда влюбилась в Александра, будучи своевольной двенадцатилетней девчонкой. Бабушка говорила мне, что я веду себя глупо, что двенадцатилетний ребенок не может ничего знать о любви. Но я знала. Он был для меня как прекрасный молодой бог. Когда бабушка запирала меня в Русалочьей Башне, я выбиралась из окошка на узкий карниз и, используя в качестве точек опоры неровные древние камни, слезала вниз. Какой же я была дурочкой – ведь, спускаясь по стене, я могла свалиться в море, и тогда никто никогда бы не узнал, что со мною сталось.

Прошлою весной, когда мы с Александром были так счастливы вместе, желтые ирисы буйно разрослись. Но осенью их некому было подрезать, а весною некому было выполоть между ними сорняки и срезать отцветшие цветки. Может быть, весною этого года они вообще не цвели? Теперь от них не осталось ничего, кроме засохших, испещренных пятнами листьев.

Я нагнулась к ним и прислушалась.

Ирисы молчали. Единственное, что я слышала, был едва различимый голос самой земли, шепчущий, что они никогда больше не расцветут.

– Да пребудет с тобою Бог, – тихо промолвила я. – И пусть Зеленая Дама Грэнмьюара охраняет твой сон, любовь моя, даже там, где ты ныне покоишься, в далеком Глентлити.

Я разогнулась, чувствуя себя усталой и словно выжатой, как будто я была древней старухой. Придет ли время, когда я снова стану молодой, снова почувствую себя девушкой? Я уже подходила к воротам, когда услыхала шаги на усыпанной гравием дорожке за садовой стеной.

Сейчас я не хотела говорить ни с кем. Я знала, чьи это были шаги, и мне особенно не хотелось говорить с ним.

«От двух мужчин и женщины. Берегись, берегись!»

Был ли Никола де Клерак одним из этих двух мужчин?

 

Глава шестнадцатая

Он вошел в сад и поклонился мне, словно мы оба находились в просторной гостиной, полной ярко горящих свечей и гобеленов, королей и королев, а не в скромном саду над морем, окруженном старой каменной стеной.

– Мистрис Ринетт, – произнес он с торжественной учтивостью.

Прошло уже четыре месяца с тех пор, когда я, как сейчас, стояла с ним лицом к лицу, и за это время он изменился. Выглядел ли он старше? Нет, я бы не сказала, хотя под его глазами залегли темные тени. Что-то виденное, слышанное или сделанное им во Франции резко изменило его.

На нем был костюм для верховой езды: светло-коричневые кожаные лосины, белая рубашка и черный камзол. Голова его была непокрыта, и нынче на нем не было ни драгоценных украшений, ни серег, ни косметики. Я еще никогда не видела его одетым столь просто; его нынешний наряд хорошо сочетался со странною примесью аскетизма, которую я чувствовала в нем всегда, даже когда он был облачен в нелепое одеяние древнегреческой музы астрономии. Я подумала, что на вид он кажется таким же изменчивым, как и королева, но в глубине души он так же неизменен, как Полярная звезда. Королева же походила на одну из планет мастера Коперника, сияющих ярче, чем остальные небесные светила, но вечно перемещающихся по небу с места на место.

– Месье де Клерак, – сказала я.

– Уверен, вы догадались, что это я попросил королеву послать меня в Грэнмьюар вместе с вашим эскортом.

– Да, догадалась. – Я снова прошла вдоль стены сада туда, где между смолевкой и тимьяном росли анемоны. Мне хотелось быть среди своих собственных цветов, я надеялась, что они, быть может, дадут мне хоть сколько-нибудь силы. – Надеюсь, во Франции вы нашли вашу семью в добром здравии.

Он прошел вдоль противоположной стены. По ней издавна вился паслен сладко-горький, покрытый висячими лиловыми соцветиями; для алых ягод, которые так любили птицы, время еще не пришло. Мне показалось, что Никола де Клераку там самое место, и поначалу это меня озадачило. Потом я вспомнила, что стелющийся и паслен сладко-горький – его цветок, так что он сейчас стоит подле своего цветка, как я нахожусь подле моего.

Паслен сладко-горький был цветком правды, которая всегда и горька, и сладка.

– Они здоровы, – коротко ответил он, и по его тону было ясно, что он не хочет об этом говорить. – А как вы? Я боялся за вас, боялся, что вы своими расспросами навлечете на себя опасность, а также, что лорд Джеймс, леди Маргарет и их люди все-таки добьются своего и выдадут вас замуж против воли.

– Я тоже здорова, – сказала я, благодарная, что он ничего не сказал по поводу моего красного, опухшего от слез лица. – И я по-прежнему не замужем, хотя леди Маргарет Эрскин всячески старается это изменить. Думаю, она пойдет на все, чтобы серебряный ларец оказался в руках ее сына.

– Она считает, что если он заполучит ларец, королева окажется в его власти, и он в конце концов станет регентом.

Тимьян оплел все ниши в каменной стене сада и все углубления между камнями, где раскрошился известковый раствор. Я сорвала несколько стебельков и вдохнула его сладкий, терпкий, отдающий дымом аромат. Тимьян придавал сердцу бодрость и мужество.

– Я так устала от жизни при дворе, – сказала я. – Я так рада, что я наконец дома.

Какое-то время мы оба молчали. По небу, крича, носились морские птицы: чайки, крачки, кайры. Под ними, далеко внизу, медленный, ритмичный, словно биение сердце Грэнмьюара, слышался шум разбивающихся о скалу волн. У меня было такое чувство, будто мы находимся вне времени, только мы двое, вместе. Я никогда не испытывала ничего подобного с Александром. Как странно, что я чувствую это сейчас.

– Мне тоже кажется, что я вернулся домой, – промолвил он наконец. – Я вырос в месте, очень похожем на это – древнем и безмолвном, если не считать шума моря.

Я не ожидала, что он это скажет, но Грэнмьюар часто действовал на людей именно так. Он срывал с них покровы, он менял их.

Я спросила:

– Так это туда вы ездили, когда были во Франции? К себе домой?

– Нет. У меня нет дома как такового, хотя я и владею небольшим поместьем в Клераке, на доходы от которого и живу. Место, в котором я вырос – это большой бенедиктинский монастырь на побережье Нормандии, называемый Мон-Сен-Мишель. С самого рождения мне было предназначено служить церкви.

Так вот что я видела – тень монаха под экстравагантной маской придворного. Если его ребенком отдали на воспитание в монастырь, то он был либо сиротой, либо бастардом какого-то знатного вельможи.

– Однако, – заметила я, – это предназначение не осуществилось.

Он повернул голову и задумчиво посмотрел на вьющийся по стене сада сладко-горький паслен. И снова меня поразила перемена, произошедшая с его лицом – с него словно срезали все лишнее, наносное, и стали четче видны красивые линии его скул, широко расставленные глаза, изысканная линия подбородка. Что же произошло с ним во Франции?

– О, я сбежал из монастыря, когда мне было лет двенадцать, и после этого меня отдали на попечение светских учителей. Но строгий монастырский устав оставил в моей душе такой глубокий след, что он не вполне изгладился и посейчас.

– А почему вы сбежали?

Он сорвал побег паслена и принялся обрывать с него листья. Он явно не хотел продолжать, но с веткой паслена сладко-горького в руках и ароматом его листьев на коже ему не оставалось ничего другого, как сказать правду.

– Я хотел спасти прекрасную принцессу от ужасной участи.

– Вам было тогда всего двенадцать лет, и вы были послушником в монастыре – и все же у вас была возлюбленная принцесса?

– Вы поняли меня слишком буквально. – Он разорвал лист паслена пополам. – Прекрасная принцесса была моя мать. Как вы уже, наверное, догадались, я незаконнорожденный.

Слово «мать», как всегда, резануло меня по сердцу.

– Моя собственная мать была внебрачной дочерью герцога де Лонгвиля, – вымолвила я, стараясь, чтобы мой голос не дрогнул. – Такие вещи случаются сплошь и рядом. А в чем состояла ее ужасная участь?

– Ее заставили выйти замуж за человека, которого она ненавидела и боялась. Я добрался до Руффиньяка, куда он ее увез, и попытался сразиться с ним – нет нужды говорить, что в результате он меня просто избил. Мне не позволили вернуться в монастырь, а что касается моей матери, то не прошло и года, как она умерла, замученная своим мужем.

Что я могла на это сказать? Его мать умерла, а своего отца он не знал, так какие же семейные дела привели его во Францию? И кто были его мирские учителя? И откуда он взял свою фамилию и поместье в Клераке?

– Теперь вы понимаете? – Он бросил плеть паслена наземь, взглянул мне прямо в глаза, и во взгляде его вспыхнул бешеный гнев. – Я слишком хорошо знаю, что бывает, когда женщину насильно выдают замуж. Я старался забыть всю эту историю, но во Франции мне волей-неволей пришлось снова ее вспомнить – я узнал, кто мой отец, Ринетт, и почему мою мать заставили выйти замуж.

– И почему?

– Мой отец хотел жениться на дочери знатного вельможи. Из-за того, что моя мать упорно отказывалась вступить в брак, пошли слухи, что она и мой отец все-таки тайно обвенчались. И чтобы доказать, что это не так, ее насильно выдали замуж.

«Я узнал, кто мой отец…

Не спрашивай у него, кто это, – шепнул мне сладко-горький паслен. – Ему пока еще трудно об этом говорить. Позже, возможно, он расскажет тебе, позже. Позже он расскажет тебе еще кое-что, то, что ты, быть может, захочешь, а быть может, и не захочешь услышать».

– Граф Роутс посвящен в планы леди Маргарет выдать вас замуж силой. – Его голос зазвучал по-другому. Сегодня он больше не будет откровенничать. – Вы об этом знали?

– Королева обещала защитить меня.

– Не доверяйте ей. У нее благие намерения, но она непостоянна, как ртуть, и всецело зависит от лорда Джеймса. Я не вправе давать вам советы, Ринетт, но будь я вправе, я бы настоятельно рекомендовал вам остаться здесь, с вашими близкими, и пускай королева едет дальше без вас.

Он бросил плеть паслена сладко-горького на землю, и теперь я уже не знала, правду он говорит или нет. Действительно ли он заботится о моей безопасности? Неужели он вызвался поехать со мною в Грэнмьюар совершенно бескорыстно, только лишь для того, чтобы поговорить со мной? Или же он, как утверждал Роутс, все-таки агент Антуанетты де Гиз и ездил во Францию как раз поэтому?

– Я продолжила свое расследование, – сказала я. – Никто мне открыто не угрожал, хотя жизнь двора сама по себе полна опасностей и интриг. И мне кое-что удалось выяснить – у сэра Джона Гордона нет кинжала, украшенного гранеными рубинами.

Он улыбнулся. Понял ли он, что я предлагаю ему лишь малую толику того, что знаю, в надежде, что он расскажет мне все, что узнал сам? По-видимому, да, потому что он сказал:

– Я могу рассказать вам две вещи. Во-первых, месье Блез Лорентен не связан с французской королевской семьей ни узами крови, ни убеждениями – он обыкновенный наемник и служит тому, кто ему платит.

«Я в некотором роде из ведомства французского посла, – сказал мне Блез Лорентен, – хотя и не состою на службе у самого месье де Кастельно».

– Стало быть, он может работать на кого угодно.

– И очень может быть, что сегодня он работает на одного, а завтра – на другого.

– Однако убийца, которого мы ищем, действовал последовательно. Он убил Александра, чтобы помешать ему продать ларец, а мастера Уэдерела – чтобы припугнуть меня и предупредить, чтобы и я его не продавала.

– Верно. Однако есть множество людей, стремящихся к тому же – помешать вам продать ларец кому-либо кроме них самих. Так что он может служить одновременно двум господам, имеющим схожие цели.

Размышляя над тем, что он мне сейчас сказал, я снова дотронулась до веточек тимьяна. Их сплетение было таким же запутанным, как и тайна убийства Александра и Ричарда Уэдерела. В конце концов я спросила:

– А что во-вторых?

– Я поговорил с месье де Нострадамом.

– Вы что?

Он улыбнулся.

– Это вовсе не так трудно, как вы, вероятно, полагаете. Он отнюдь не все свое время проводит при дворе – у него есть дом в городке Салон-де-Прованс, богатая жена из этого же города и шестеро детей. У меня было рекомендательное письмо от королевы Марии, и оно мне помогло. Переговоры с испанским королем о ее браке с его сыном доном Карлосом сейчас в разгаре, и ей ужасно хочется знать, что ей сулят пророчества о quatre maris.

Мне никогда не приходило в голову, что можно поехать во Францию и вот так просто спросить Нострадамуса о том, что он напророчил. Если он рассказал свои пророчества Нико, а тот передал их королеве, ценность серебряного ларца резко упала.

Пересохшими губами я проговорила:

– И он сказал вам, что им было предсказано?

– Он сказал, что и сам не знает – что он пишет свои пророчества в состоянии транса, запечатывает их и отсылает адресату, не делая копий. Это неотъемлемая часть его мистической силы. Пока печати на его посланиях не сломаны, никто не знает, что он предсказал.

– Но почему же тогда Мария де Гиз написала на обороте les quatre maris?

– Там должно было быть сопроводительное письмо. В таких письмах он делает загадочные намеки, но вообще-то трудно сказать, что в его словах правда, а что вымысел. Как бы то ни было, он самый знаменитый прорицатель в Европе, и короли и королевы верят тому, что он говорит. Вот и королева Екатерина де Медичи…

Он вдруг замолчал. Я тоже услышала доносящиеся со двора крики, ржание лошадей и цокот железных подков по мостовой. Я подошла к воротам сада и выглянула наружу.

Это приехала королева в сопровождении небольшого отряда из фрейлин и вооруженных воинов. Судя по всему, она опередила свой основной эскорт, поскакав вперед в поисках развлечений. Уот Кэрни и Норман Мор помогали им всем сойти с лошадей, а бедная Бесси Мор все приседала и приседала в реверансах, как будто от этого зависела ее жизнь.

– Нико, – сказала я, – прошу вас, пойдите во двор и встретьте ее. Я не хочу, чтобы она увидела нас вот так – наедине в саду.

Он поклонился, так что я больше не видела его лица, а когда распрямился, на его губах снова играла любезная улыбка. Я узнала его улыбку – это была его всегдашняя придворная маска. Я почти увидела, как на нем вновь появляются драгоценные украшения и сурьма вокруг глаз.

– Разумеется. Приготовьтесь – она потребует, чтобы вы сказали ей, что на ее счет говорят цветы. Она толковала об этом еще до того, как мы покинули Эдинбург.

– Я не могу обещать, что цветы непременно заговорят.

Он засмеялся.

– Тогда придумайте что-нибудь. Она хочет услышать, что она одержит победу над графом Хантли, выйдет замуж за наследника испанской короны дона Карлоса и вместе с ним добавит к коронам Испании и Шотландии также и корону Англии, когда Елизавета Тюдор умрет – ну, например, упав с лошади. Вот что вы должны ей сказать.

– Я ей не ярмарочный прорицатель, который выдумывает небылицы, лишь бы ему платили. – Меня разозлило, что он так легкомысленно относится к голосу цветов. – Если цветы заговорят, я передам ей, что они скажут. Если же они будут молчать, я ничего ей не скажу.

– Успокойтесь, успокойтесь, ma mie. Простите меня. Я приведу королеву и настрою ее на серьезный лад.

– Я не ваша mie! – крикнула я ему вслед.

Он только рассмеялся.

– Но как вы это делаете? – спросила королева. – Вы слышите голоса? Или вам являются видения? Это очень серьезное дело – предсказывать будущее королеве.

– Да, мадам, я знаю, – ответила я. – Но я не могу точно сказать вам, как я это делаю. Иногда какой-то цветок появляется, чтобы ответить на заданный вопрос. Иногда это цветок, близкий по духу тому человеку, о котором я хочу узнать, – у каждого человека есть такой цветок, мадам.

Произнося это, я вдруг вспомнила черную пустоту, которую чувствовала, когда смотрела на Рэннока Хэмилтона. Я знала, что он был в сопровождающем королеву кортеже, но по счастью, он ехал в свите графа Роутса, а не в личной свите королевы.

– Вернее, почти у каждого, – поправилась я. – Если бы я смогла увидеть…

– А какой у меня цветок? – спросила королева.

Я заколебалась. Стоит ли говорить ей, что ее цветок – пион, произрастающий в деревенских садах, цветок, которому не место во дворцах и тронных залах и который может легко повредить и дождь, и ветер, и избыток солнца?

Никола де Клерак предложил мне солгать, и я рассердилась. Я не могла ей солгать.

– Вы пион, мадам, – сказала я. – Великолепный и хрупкий.

– Но я люблю их, les pivoines! – радостно воскликнула она. – Их часто выращивают в садах Турени. Это как раз моя вдовья доля наследства, оставшегося после моего покойного мужа – во Франции я считаюсь герцогиней де Турень.

– Возможно, именно поэтому я так ясно вижу их вокруг вас, мадам.

– Но, во всяком случае, здесь их точно не видно, – сказала королева, и члены ее маленького кортежа рассмеялись – ни дать ни взять стайка куликов на болоте. – А эти ваши другие цветы – я не все их знаю, – что могут они рассказать вам обо мне?

– Выберите какой-то один цветок, мадам, и тогда посмотрим.

Она улыбнулась и начала ходить по кругу, вдоль стены сада. Со своими длинными, стройными ногами и длинной, изящной шеей она напоминала мне серебристую цаплю. Мне случалось видеть, как цапли вскидывают головы – точь-в-точь как она. Ее фрейлины следили за нею, затаив дыхание. Никола де Клерак стоял на заднем плане, вместе с двумя лейб-гвардейцами, которые поехали с королевой, чтобы в случае чего защитить ее. У меня было отчетливое чувство неправильности происходящего – ни одна из сопровождавших королеву женщин не верила, что цветы обладают какой-либо силой, и все они просто насмехались надо мной.

Королева присела на корточки спиной ко мне.

– Вот этот, – сказала она

Выпрямившись, она повернулась и вытянула вперед руку с цветком. У него был длинный, покрытый черно-фиолетовыми крапинками стебель, продолговатые листья с глубокими зазубринами и на конце – кисть желтых цветков. Я в ужасе отшатнулась – на мгновение я увидела осу, желтую, с прозрачными перепончатыми крыльями, приготовившуюся вонзить в нас свое жало и высосать нас досуха. Потом до меня дошло, что цветок – это желтый петуший гребень, который называют также целозией гребенчатой. По-своему красивый, как красивы все цветы, он был, однако, растением-вампиром – его корни высасывали жизнь из корней других трав и цветов, которые имели несчастье расти рядом с ним.

– Что это за цветок? – спросила королева. – И что он означает?

– Это желтый петуший гребень, – медленно проговорила я. – Вам следует быть осторожной, мадам, если вы встретите высокого, стройного человека со светлыми волосами. Я не уверена, мужчина это или женщина, но в любом случае петуший гребень – это цветок человека, который кормится за счет других людей, отнимая у них жизненную силу, и этот цветок позвал вас, мадам.

– Во всяком случае, это не может быть граф Хантли, поскольку он низенький, толстый и седой, – сказала королева, и дамы опять захихикали. – Я хотела бы знать, что он замышляет? Он покорится моей королевской воле?

– Пожалуйста, мадам, обойдите сад еще раз, вдоль стены, так, чтобы ступать прямо по цветам.

Все мы, остальные, отошли к воротам. Королева медленно шествовала вокруг сада, словно танцуя павану. Она буквально сияла от того, что находится в центре всеобщего внимания. Сделав круг, она присела в реверансе.

– Ну? – промолвила она. – Что теперь говорят цветы?

Я снова вошла в сад. Его южная стена была вся обвита дубровником, жимолостью и густо разросшимся плющом. Плющ был частью эмблемы Гордонов, клана, во главе которого стоял Хантли. Я посмотрела туда, куда ступила нога королевы. Два листа плюща, на которые она наступила, уже расправились, меж тем как остальные растения были примяты. Я опустилась на колени, закрыла глаза и прислушалась.

Женские голоса. Три – нет, четыре. Какое-то монотонное пение, такое же еле слышное, как ветер, и еще – отдающий дымом запах черной магии.

«Нападай, милорд, нападай! Ты одержишь победу. А потом отдохнешь в своей постели в Эбердине, и на твоем теле не будет ни царапины».

Голос леди Хантли.

Я выпрямилась и снова подошла к королеве.

– Итак? – сказала она.

– Хантли не сдастся сам и не отдаст своего сына в руки королевского правосудия.

Ее глаза сузились, золотистые брови сошлись к переносице.

– Ну что ж, посмотрим, – сказала она. – Хоть Хантли и именует себя Петухом Севера, он должен подчиниться своему суверену.

– Есть еще кое-что, мадам.

Она уже была в гневе, и было совершенно очевидно, что ей наскучило чтение цветов.

– Что там еще? – раздраженно проговорила она.

– Берегитесь леди Хантли. Она подстрекает мужа напасть на вас. Она использует черную магию, и она тоже заглядывает в будущее.

– Леди Хантли? Но ведь она была подругой моей матушки.

– И все же, мадам, берегитесь ее.

– Мадам. – Это заговорил Никола де Клерак, который до сих пор стоял молча, глядя, как я читаю по цветам. Королева тотчас повернулась к нему с лучезарной улыбкой, как подсолнух поворачивается к солнцу.

– Известно, что леди Хантли держит у себя в услужении укрощенных, послушных ее воле ведьм, – сказал он. Он взглянул на меня – всего лишь на миг – потом улыбнулся королеве. Та по-хозяйски положила свою изящную белую руку на его рукав.

– Мне нет дела до каких-то там ведьм, укрощенных или нет, – бросила она. – К тому же я хочу подчинить своей воле графа Хантли, а не графиню. Идемте, сьёр Нико, нам снова пора в путь. Поскачем рядом! Завтра мы будем уже в Эбердине.

Они ушли, беседуя и смеясь. Никто из свиты королевы не заговорил со мною и не попрощался. Оставшись в саду одна, я подумала:

– Интересно, считает ли Никола де Клерак «укрощенной ведьмой» также и меня? Если считает, то он неправ. Когда цветы говорят со мною, в этом нет никакого колдовства. Это что-то гораздо более древнее, как волшебный пузырь в сплошном теле скалы под часовней Святой Маргариты. В те времена у самой земли был голос; и у скалы тоже был голос. И у цветов есть голоса. Любой смог бы их услышать, если бы только научился молчать и слушать.

Я прислушалась к голосам анемонов, и они сказали мне: «Вернись, вернись ко двору. Уведи опасность прочь».

Я стряхнула с юбки частицы земли и травинки, вышла из сада и спустилась во двор. Уот оседлает для меня Лилид. Только он и Дженет присоединятся вместе со мной к кортежу королевы. Майри, ее кормилица и тетушка Мар останутся здесь, в безопасности, и, если Бог даст, в один прекрасный день мы все вместе вернемся из ссылки домой и будем счастливы в Грэнмьюаре до конца дней.

 

Глава семнадцатая

Эбердин, 21 октября 1562 года

– Леди Хантли была подругой моей матушки, – сказала королева. – Она никогда не пожелала мне зла.

– Сестра, – ответил на это лорд Джеймс. – В Инвернессе вы велели повесить одного из ее сыновей, а пять дней назад объявили вне закона ее мужа и другого сына. У нее есть все основания желать вам зла.

Мы путешествовали уже почти два месяца. Из Грэнмьюара мы поехали в Эбердин, затем через несколько дней отправились в Инвернесс. Всю дорогу за нами неотступно скакал сэр Джон Гордон во главе отряда кавалерии; время от времени они показывались и демонстрировали чудеса искусства верховой езды. Королева была убеждена, что сэр Джон хочет ее похитить, и поклялась, что отомстит всем Гордонам за их беззакония, но вместе с тем я ясно видела, как ее глаза горят от возбуждения. Мысленно она сочиняла обо всем этом романтическую conte-de-fée, и ей ужасно нравилось быть героиней этой сказки и предметом страсти дикого горца.

По дороге в Инвернесс мы сделали остановку в замке Дарнауэй, где лорду Джеймсу Стюарту было публично пожаловано большое графство Морэй, пользование доходами от которого издавна было привилегией Гордонов. Это было сделано как для того, чтобы наказать графа Хантли и его клан, так и для того, чтобы возвысить лорда Джеймса. Результат не заставил себя ждать: шериф Инвернесса, еще один сын Хантли, отказался пустить нас в замок. Это, как и вылазки сэра Джона Гордона, вызвало некоторое волнение, но кончилось вполне банально – шериф передумал, открыл ворота и за свою дерзость был вскорости повешен на стене замка.

В Инвернессе мы некоторое время отдыхали; королева охотилась, пировала, закутавшись в пледы, принимала представителей горских кланов. Думаю, она с удовольствием осталась бы здесь навсегда, но примерно через неделю реальный мир, мир долга и политики, заставил ее покинуть сельские радости края горцев, и мы по побережью двинулись обратно в Эбердин. С каждым шагом новоиспеченный граф Морэй все больше и больше раздувался от важности и становился все более фамильярным в своих разговорах с королевой. Вскоре после того, как мы снова водворились в Эбердине, леди Хантли послала к королеве нарочного с просьбой об аудиенции.

– Не я повесила шерифа в Инвернессе, братец, – заметила королева. – И не я лично объявила графа Хантли и сэра Джона Гордона вне закона. Решения, посовещавшись, принимал мой Тайный совет.

– Уверен, что вы правы мадам, насчет леди Хантли, – сказал Никола де Клерак, прежде чем лорд Джеймс успел ответить. – Думаю, она и вправду не желает зла лично вам. Однако в окрестностях Эбердина неспокойно, и для вас опасно было бы сейчас выезжать из города. Возможно, мы сможем убедить леди Хантли встретиться с вами здесь, в городских пределах.

– Нет никакого смысла вообще с ней встречаться, – возразил лорд Джеймс. – Либо она будет просить нас об амнистии бунтовщикам, на что мы не пойдем, либо она задумала заманить вас в западню, чего мы не можем ей позволить.

– Мы, – сказала королева, по-монаршьи говоря о себе во множественном числе, – решим этот вопрос, как посчитаем нужным.

– Есть довод в пользу того, чтобы все-таки встретиться с ней, – вмешался в их спор Никола де Клерак, как всегда пытаясь сгладить назревающий конфликт. – Кто знает, какие сведения можно у нее вызнать относительно местонахождения Хантли и его планов? Я согласен, самой королеве ехать опасно, но вместо нее мог бы поехать я, взяв с собою всего лишь несколько воинов. Возможно, мне удастся как-то прочесть намерения леди Хантли, а это…

– Прочесть ее намерения? – перебила его королева. Она повернулась и посмотрела прямо на меня; в ее золотистых глазах с тяжелыми веками блеснуло вдохновение и вместе с тем коварство. – Ну, конечно же, сьёр Нико, это как раз то, что нужно. Но у вас нет особого дара проникать в намерения других людей – вместо вас должна поехать Марианетта, поехать и взглянуть на цветы, что растут вокруг часовни Пресвятой девы Марии, возле которой меня будет ждать леди Хантли. Она сама выбрала это место, и тамошние цветы скажут нам, что у нее на уме. Разве не об этом вы говорили нам в Грэнмьюаре, Марианетта?

– Сейчас уже глубокая осень, и слишком холодно для цветов. – Я чувствовала себя странно и неловко от того, что королева вдруг выделила меня. В последние два месяца охот, пиров и наделения лорда Джеймса все новыми титулами я старалась держаться как можно более незаметно, и королева едва ли сказала мне десяток фраз. Каждый день я то и дело оглядывалась, гадая, не стоит ли за моей спиною убийца.

– Она хочет увидеть вас, мадам, – она отошлет меня прочь, прежде чем я смогу что-либо прочесть.

– Это совсем не то, что я имел в виду, мадам. – Никола де Клерак был так же удивлен, как и я, и явно обеспокоен. – Это вопрос дипломатического искусства, а не гадания по цветам.

– Согласен, – вмешался в наш разговор граф Морэй. Он не часто соглашался с Никола де Клераком, и, судя по выражению лица, это согласие далось ему с трудом. – Если кому-либо и стоит встречаться с леди Хантли, то это должен быть опытный мужчина, а никак не зеленая девчонка.

После таких слов мне сразу же захотелось немедля побежать в конюшню и тотчас оседлать Лилид.

– Я вам не зеленая девчонка, милорд, – сказала я. – Просто я думаю, что леди Хантли не захочет говорить со мной, поскольку она желает говорить только с королевой.

– Замолчите все. – Королева улыбалась, явно наслаждаясь тем, что стравила нас. – Марианетта наденет один из моих плащей – в такой ливень никто не разберет, кто она такая, покуда она не подъедет к часовне Пресвятой девы. Я пошлю с нею дюжину воинов. Они защитят ее в случае чего и к тому же создадут впечатление, что на встречу с леди Хантли еду сама я.

– Я это категорически запрещаю, – сказал граф Морэй.

– Мадам, прошу вас пересмотреть свое решение, – начал Никола де Клерак. – По крайней мере, позвольте мне…

– Я сделаю это. – Я выступила вперед. Мне надоело держаться в тени, надоело бояться. Поездка по бодрящему осеннему дождю, с секретной миссией, сопряженной с опасностью – это заставляло мою кровь быстрее бежать по жилам впервые с тех пор, как мы покинули Грэнмьюар. – Я прошу только одного – чтобы мне было позволено ехать на моей собственной кобыле и чтобы меня, в дополнение к королевским воинам, сопровождал мой собственный человек, Уот Кэрни.

– Идет, – сказала королева. – Идите и скажите вашему человеку, чтоб он оседлал вашу кобылу. Ливингстон, возьмите один из моих теплых плащей, думаю, лучше всего синий. Вы также поедете на встречу с леди Хантли, чтобы все выглядело, как будто еду я. Милорд Морэй, пожалуйста, соберите дюжину воинов. Нельзя позволить нарочному леди Хантли ехать вперед, не то он предупредит ее, так что смотрите за ним. Сьёр Нико, мы с вами пока послушаем музыку, чтобы скоротать время до ужина.

Она ласково дотронулась до руки Никола де Клерака. У графа Морэя был при этом такой кислый вид, что от его взгляда могло бы свернуться парное молоко, но он не мог не исполнить прямого приказания своей царственной сестры. Я присела в учтивом реверансе и тоже приготовилась выйти.

– Будьте осторожны, мистрис Ринетт, – сказал Никола де Клерак. По его тону никто бы не понял, что он волнуется за меня, ведь этот план предложил он сам, но его предложение было столь неожиданно переиначено. – Ехать будет… скользко… в такой дождь.

И я выехала из Эбердина и направилась на северо-восток, под проливным дождем; моя красавица Лилид вскидывала голову и словно танцевала, точно ласкаемая ветерком белая лилия, в честь которой ее назвали. Синий плащ королевы дарил мне тепло и защиту от дождя и развевался над белоснежным крупом Лилид, будто знамя. Уот Кэрни скакал рядом со мною, ведя за собою на поводу лошадь, на которой сидел нарочный леди Хантли; с другой стороны от меня ехала раскрасневшаяся от волнения Мэри Ливингстон. За нами следовали двенадцать воинов королевы, вооруженных алебардами, с изображениями красного льва Шотландии на мундирах. Если леди Хантли расставила своих шпионов на пути из Эбердина к часовне Пресвятой девы Марии в Стоунвуде, то они наверняка уже донесли ей, что сама королева на белоснежной кобыле едет ей навстречу по берегу реки Дон.

Мы подъехали к часовне после часа неторопливой рыси. Дождь прекратился, и, подъехав, мы увидели нескольких женщин, стоящих у расположенного за церковью кладбища. Я почувствовала траву, желтую и бурую, и среди нее – несколько белых левкоев и, как ни странно, одну или две поздних фиалки, а также мох на стенах – древний, бархатистый и золотисто-зеленый. Над стеною часовни склонилось узловатое сливовое дерево, давно отцветшее и растерявшее большую часть своих плодов. Я вдруг почувствовала волну любви, верности, преданности – но она исходила не от женщин. Эти чувства вообще исходили не от человека – и к ним примешивался страх…

Все женщины повернулись, услышав стук подков. Я узнала графиню Хантли по ее богатым одеждам и светлым, выпуклым глазам. Я видела ее издали на свадьбе лорда Джеймса – то бишь графа Морэя, – но меня ей не представили, так что она наверняка не знает, кто я такая. Рядом с нею стояли три женщины в простых темных платьях, их шеи и лица были обмотаны темными платками, но их распущенные волосы были непокрыты и не защищены от ветра и дождя. Они походили на ведьм из народной сказки. Одна из них держала за шкирку маленького охотничьего щенка.

Вот он – источник страха. Вот он – источник любви и верности. Щенок заскулил – и это словно кинжалом резануло меня по сердцу.

– Мадам! – воскликнула леди Хантли, видя только синий плащ, красных львов и едущую рядом со мною Мэри Ливингстон. Она присела в низком реверансе, что было нелегко на раскисшей от дождя земле кладбища. Этот реверанс явно был сигналом, потому что из часовни тотчас выбежала добрая дюжина воинов, двое из них схватили Лилид под уздцы, а остальные, размахивая кинжалами и дубинками, подступили к воинам королевы. Те нацелили на нападавших свои алебарды.

Лилид вскинула голову. Я почувствовала, как ее мышцы напряглись подо мной, и услышала сердитый свист ее хвоста.

– Подождите! – крикнула я. – Я не королева. Отзовите своих людей.

Все замерли. Я откинула с лица капюшон плаща.

– Матерь Божья, – пробормотала леди Хантли. – Говорила я Хантли, что королева ни за что не попадется в такую простенькую западню. А ты кто такая, девушка? Я тебя уже где-то видела. Донал, Кэлум, а ну отойдите.

– Я Марина Лесли из Грэнмьюара. Королева попросила меня…

– Ага, стало быть, ты та самая Лесли. Та, что была замужем за Глентлити.

– Да.

– Та, что желает обменять серебряный ларец Марии де Гиз на убийцу своего мужа.

– Таковы слухи. – Она могла посчитать, что ради этого серебряного ларца вполне можно было бы взять нескольких пленных, поэтому я пока не стала спешиваться. Я сказала: – Миледи, поклянитесь перед лицом ваших людей и моих, что отпустите нас с миром.

На несколько мгновений она вперила в меня свой взгляд, и я ясно увидела, как она мысленно что-то примеривает и прикидывает. Грозная женщина, Элизабет Кит, графиня Хантли – она напомнила мне еще одну грозную и неприятную особу – леди Маргарет Эрскин. В отличие от леди Маргарет лицо леди Хантли не хранило следов разрушенной временем красоты, но, возможно, это делало ее еще более опасной, ибо ей приходилось выигрывать свои битвы, не пользуясь таким действенным оружием, как красивая внешность. Она смотрела на меня, ожидая, что я пошевелюсь, отведу глаза или еще как-то проявлю свой страх. Но я сидела в своем седле прямо и неподвижно и глядела на нее так же пристально, как и она на меня.

– Хорошо, клянусь, – сказала она наконец. – Слушайте меня все: мистрис Марина Лесли и все приехавшие с ней беспрепятственно отбудут обратно в Эбердин после того, как она здесь немного побудет.

Воины Хантли закивали. Один или двое из них завели разговоры со своими недавними противниками, воинами королевы. По-видимому, они знали друг друга, и, скорее всего, некоторые даже приходились друг другу родней. Я взглянула на Уота. «Я за ними всеми приглядываю, – было написано на его лице, – ничего не бойся». Я соскользнула с седла на землю и, чувствуя себя в относительной безопасности, смело ступила навстречу леди Хантли.

– Александр Гордон из Глентлити, – сказала я. – Он был кровным родичем графа Хантли.

– Я его знала, – сказала леди Хантли. Я видела, что она держится настороженно; она ожидала, что я сразу же начну пересказывать ей устное послание королевы. – Он действительно был графу сродни.

– Вы знаете, кто его убил?

– Да откуда ж мне это знать?

– Вы были в Эдинбурге, когда королева приехала из Франции. Вы и ваш муж.

Она повернулась и зашагала прочь от меня, к трем женщинам, которые стояли у стены. Я последовала за нею. Подойдя ближе, я разглядела примыкающий к стене колодец. Его верхняя полукруглая часть была вытесана из цельного камня и покрыта полустертыми от времени изображениями лиц – чьих? Святых? Ангелов? Пиктских богинь? Невозможно было определить – они были слишком древними. Колодец был полон до краев, и поверхность воды казалась гладкой, как зеркало, разве что время от времени на ней оставляли отметины редкие капли дождя.

– Знаешь, что это за колодец?

– Колодец? Нет, не знаю. Я знаю, что часовня называется часовней Пресвятой Девы Марии в Стоунвуде.

– Это священный колодец, питаемый водами источника. Он стоит здесь уже много столетий – по крайней мере, со времен пиктов, и уж конечно, намного дольше, чем эта часовня. Старинное предание гласит, что если принести ему жертву, он покажет тебе будущее.

Мне не понравилось слово «жертва».

– Я хочу узнать не о будущем, миледи, – сказала я, – а о той ночи чуть более года назад, когда был злодейски убит Александр Гордон из Глентлити.

– Об этом я мало что могу тебе сказать. Хочешь – спроси слуг в Холируде: они скажут тебе, что мы с Хантли и наш сын сэр Джон прибыли во дворец вместе с королевой и провели там всю ночь. Никто из нас троих не выходил в город.

Она произнесла это с таким снисходительным высокомерием, что я почти уверилась: она говорит правду. Но я все-таки расспрошу слуг королевы, когда мы вернемся в Эдинбург.

– Так что же мне передать королеве? – спросила я. – Что ваш муж и сын перестанут творить беззакония и склонятся перед ее волей?

Она расхохоталась, и ее смех жутким эхом подхватили три ее ведьмы.

– Ну, разумеется, нет, – промолвила она, отсмеявшись. – Послушай меня, мистрис, и повтори мои слова королеве слово в слово. Она всего лишь девчонка и к тому же по всему, кроме разве что рождения, француженка. Она совершенно не понимает Шотландии и позволила своему ублюдку-братцу и его протестантским лордам забрать над собою слишком большую власть. Мы здесь, на севере – настоящие католики и настоящие шотландцы. Ей было бы куда лучше взять в главные советники Хантли, а вне закона объявить Джеймса Стюарта.

– Теперь он граф Морэй.

– Никакой он не граф Морэй. Графство Морэй принадлежит Гордонам уже сотню лет, и мы его не отдадим. Мы будем сражаться и за него, и за то, чтобы Хантли занял свое законное место – место главного советника королевы.

– Сражаться! – выкрикнула одна из ведьм, скрюченное существо с одним-единственным горящим глазом. – Грядет сражение, война и кровь и смерть!

– Кровь и смерть! – повторили остальные.

– Я вижу будущее! – Это сказала ведьма, держащая в руке дрожащего щенка. – Грядет битва, и после нее граф Хантли отдохнет на мягкой постели в сердце Эбердина, и на теле его не будет ни единой раны.

– Принеси жертву, Битхэг, – приказала леди Хантли. – Я хочу, чтобы так оно и произошло наверняка. А мистрис Лесли пускай посмотрит, чтобы потом рассказать королеве.

Ведьма, державшая щенка, снова подняла его за шкирку. Он жалобно заскулил от боли и страха. Этот звук потряс меня до глубины души и подстегнул к действию. Этот несчастный щенок – кожа да кости, большие темные глаза, четыре беспомощно дергающиеся белые лапки, покрытые рыжими крапинками, похожими на веснушки, – вот кого должны были принести в жертву. Я кинулась вперед и подхватила его на руки, когда ведьма швырнула его в колодец.

От испуга он укусил меня.

Я вскрикнула, скорее от удивления, чем от боли.

Ведьма обрушилась на меня с руганью на гэльском и протянула ко мне руки, чтобы забрать щенка. Ногти у нее были длинные и острые, как у дикого зверя, желтые и омерзительно грязные. Я попыталась удержать щенка в своих руках, но он вертелся, извивался и визжал – «если судить по визгу, наверняка породистый» – мелькнула у меня совершенно неуместная мысль – и в конце концов вывернулся из моих объятий, соскочил на раскисшую от дождя землю и бросился бежать.

На меня вдруг накатила волна острой грусти, такая сильная, что у меня закружилась голова. Мне захотелось побежать вслед за бедным маленьким созданием, накормить его, искупать, вытереть мягким полотенцем, согреть, надеть на него ошейник из тонкой кожи с серебряной вставкой, на которой будет выгравирована морская волна – герб Грэнмьюара. Мне хотелось, чтобы этот щенок стал моим. Но он уже исчез.

Что ж, по крайней мере, теперь он свободен.

– Я не желаю смотреть, как вы тут занимаетесь черной магией, – вымолвила я. Я задыхалась, мой большой палец дергало там, где в него впились зубы несчастного песика, и я была так зла, что едва могла связно говорить. – Да как вы посмели… как вы посмели!

– Ты такая же ведьма, как они, – спокойно сказала леди Хантли. – Хватит, Битхэг, ты уже увидела то, что увидела. Хантли заберет Эбердин у королевы, если потребуется, отвоюет его силой. За ним идет тысяча горцев, и мы снова сделаем Шотландию католической. Иди и передай это королеве, Марина Лесли.

– Не может быть, что вы и в самом деле намеревались атаковать Эбердин, даже если у вас тысяча воинов.

– Воины королевы покинут ее. Битхэг видела это. Джанет и Одноглазая Мэгги видели то же самое. И не думай, что тебя саму нельзя будет принести в жертву священному колодцу.

На мгновение все звуки смолкли. Замерли даже лошади и птицы, щебетавшие на окружающих нас деревьях.

– Только попробуйте! – Это был Уот Кэрни. Он протиснул своего кряжистого гнедого коня между мною и леди Хантли, так что та была вынуждена попятиться. – Сперва я изрублю в капусту вас, миледи, и ваших колдуний, а воины королевы мне подсобят. Садись в седло, Ринетт, и поехали отсюда.

Воины королевы вновь подняли свои алебарды, а люди леди Хантли отступили, защищая свою собственную госпожу. Я причмокнула губами, подзывая Лилид, и она тут же подошла и ткнулась носом мне в ладонь. Я повернулась, чтобы сесть в седло, и тут в низком кустарнике мелькнуло бело-рыжее пятно.

– Стоять, Лилид, – приказала я и снова начала причмокивать. Грязный, худющий охотничий щенок с крапчатыми белыми лапками и рыжими ушами выполз из-под кустов и пополз по траве, почти прижавшись к ней брюшком. Я присела на корточки и протянула к нему руки.

– Иди сюда, малыш.

Он понюхал мои пальцы, поднял голову и посмотрел на меня своими влажными темными глазами. Я завернула его вместе с налипшей на него грязью в синий плащ королевы, и он прижался ко мне, все еще дрожа; его сердечко билось часто-часто. Один из воинов королевы подставил мне сплетенные руки, я ступила на них и, схватив поводья Лилид одной рукой, вскочила в седло.

– Он предназначен для жертвоприношения! – высоким, пронзительным голосом завопила ведьма по имени Битхэг. – Он принесет тебе несчастье! Оставь его тут, не то пожалеешь.

– Никакого несчастья он мне не принесет, – возразила я. – Я вижу здесь сливовое дерево, а оно предвещает преданность, и левкои, означающие ревностное служение, и синюю фиалку, что расцвела позже положенного ей срока – она говорит о верности, не знающей границ. Вот что принесет мне этот пес.

– Ты дура, Марина Лесли, – сказала Элизабет Кит, графиня Хантли. – Мягкосердечная дура. Забирай своего щенка и увидишь, что принесет с собою завтра.

– Конечно заберу, – ответила я. Лилид не нужны были поводья, я могла управлять ею с помощью одних колен. – Я передам королеве ваши слова. И не верьте тому, что ваши ведьмы наговорили вам про завтрашний день.

Щенок оказался мальчиком. Когда его отмыли, он оказался бело-рыжим, с длинными шелковистыми золотисто-рыжими ушами, черным пятнышком на спинке и крапчатыми лапками, так тронувшими мое сердце. Хотя и тощий от голода, он казался достаточно здоровым и, по-видимому, был породистым охотничьим псом. Чтобы другие знали, что у него есть хозяин, я повязала ему на шею голубую ленту до той поры, когда ему изготовят настоящий кожаный ошейник. Уот Кэрни, который, при всем своем немалом росте и грубой наружности, становился ласковым, как какая-нибудь добросердечная старушка, когда речь шла о животных, назвал его Сейли, сказав, что на диалекте его бабушки, уроженки графства Файфшир, это означает «счастливый», а также имеет дополнительные значения: «невинный» и «благословенный» – идеальное имя для невинного создания, спасенного от утопления в священном колодце. Щенка можно было назвать счастливым сразу в двух смыслах: во-первых, ему повезло, что мы с Уотом появились как раз вовремя, чтобы не дать его утопить, а во-вторых, несмотря на угрозы ведьмы, я чувствовала, что он принесет мне удачу.

Я оставила Сейли в конюшне на попечение Уота; он был чистый, сухой, до отвала наевшийся мяса и хлеба, и крепко спал на толстом, теплом одеяле. Потом я привела в порядок себя, стараясь, насколько это было возможно, придать себе опрятный вид – Дженет помогала мне и бранила за безрассудство, – и отправилась к королеве.

Мэри Ливингстон вернулась раньше меня и все еще рассказывала историю про ведьм леди Хантли, священный колодец и про то, как я спасла Сейли. Дамы слушали, затаив дыхание. После того как я сделала королеве реверанс, она немедля велела мне подойти ближе и еще раз рассказать всю историю с самого начала.

– Сестра, думаю, будет лучше, – сказал граф Морэй, сидящий в резном кресле на другом краю комнаты, – если мистрис Ринетт точно перескажет нам то, что леди Хантли говорила о битвах и армиях и о том, что наши воины якобы перейдут на сторону противника.

– Хорошо, – отозвалась королева. – Битон, принесите, пожалуйста, еще вина. Мы оставим разговоры о ведьмах и щенках и серьезно поговорим о войне.

– Ничто из того, что я слышала, не подкреплено фактами, мадам, – сказала я. – Леди Хантли явно очень доверяет повинующимся ей ведьмам, и ее слова о том, что граф Хантли выиграет битву за Эбердин и что королевские войска перейдут на его сторону, основаны только на их видениях.

– Марианетта, а что сказали цветы?

– Там было давно отцветшее сливовое дерево и синяя фиалка, расцветшая много позже положенного ей срока…

Я замолчала. Все виденные мною цветы относились к Сейли. Я не могла вспомнить ни единого цветка, ни единого листка, ни единого стебелька или травинки, которые могли бы сказать мне, сбудутся ли слова леди Хантли и ее ведьм или нет.

А может быть, цветы просто смеялись надо мной, и у их послания был двойной смысл?

– И что это значит? – не унималась королева.

– Сливовое дерево означает преданность, – сказала я. – А синяя фиалка – верность. Думаю, ваши войска останутся верны вам, мадам. Что касается остального – предсказания о том, что граф Хантли отдохнет завтра в Эбердине, – то тут я ничего не могу вам сказать.

– Это предсказание можно истолковать по-разному. – Это сказал Никола де Клерак, только что вошедший с лютней в руке в комнату, где королева вкушала свой ужин. – А что до преданности и верности… – Он посмотрел на меня, и я ясно увидела, что он боялся за меня и сейчас чувствует облегчение от того, что мне более не грозит опасность.

– Что до преданности и верности, – повторил он, – то это превосходные качества, в ком бы ты их ни нашел.

 

Глава восемнадцатая

Королева облачилась в свой любимый мужской наряд: камзол фиолетового бархата и шелковые рейтузы – и была готова отправиться на войну.

– Мадам, – сказал Нико де Клерак, придав лицу непроницаемое выражение, – на улице холодно. Идет дождь. Ваш бархат испортится, а шелк полиняет.

– В таком случае принесите мне хорошую кожаную куртку, и палаш, и маленький круглый щит. – Она сделала в воздухе несколько колющих и рубящих движений воображаемым мечом, поворачивая носки туфель то туда, то сюда, словно танцевала куранту. – И еще сапоги.

– Вы не сможете даже поднять палаш, – сказала Мэри Флеминг, которая не любила, когда королева рядилась в свое мужское платье, поскольку ее пышная женственная фигура смотрелась не лучшим образом в камзоле и рейтузах. – Сьёр Нико, прошу вас, не подзуживайте ее. Плохо уже и то, что мужчины должны выходить в такой дождь на поле и убивать друг друга за то, кто каким титулом будет себя называть.

– У вас освежающе простой взгляд на войну, мадемуазель Фламиния, – ответил на это Нико. – Уверяю вас, я вовсе не подзуживаю королеву рисковать своей прекрасной шейкой на поле битвы. Ее верные войска…

Тут он вдруг замолчал и улыбнулся мне. Я тоже была одета, как юноша, и, хотя не обладала таким высоким ростом, как королева, тоже, наверное, неплохо смотрелась в куртке, бриджах и сапогах. У меня не было ни малейшего желания приближаться к полю битвы, но королева не могла появиться на виду у солдат, если ее не будут сопровождать и другие дамы. Сейли лежал у моих ног, положив мордочку на свои крапчатые лапки.

– Ее верные войска, – снова заговорил Нико, – как и предсказала мистрис Ринетт, будут сражаться за нее, принесут ей победу и приведут графа Хантли и его сыновей в Эбердин, закованными в цепи.

– Но я желаю увидеть битву! – королева схватила Нико за рукав и потянула, пока он не повернулся к ней. – Я еще никогда не видела битвы, а ведь я королева Шотландии, стало быть, мой devoir – ехать на коне по полю битвы во главе моей армии.

– Упаси Бог! – воскликнула Мэри Флеминг, осеняя себя крестным знамением.

– Я готова скакать рядом с вами, мадам, – сказала я.

– Я тоже. – Мужской костюм Мэри Ливингстон был куда практичнее, чем у королевы – она нарядилась в красно-зеленый тартан своего клана, – и из нее получился крепкий парнишка. – Месье де Шастеляр будет ожидать нас на Хай-стрит.

– Только не Шастеляр, – сказал Нико.

– Ну конечно Шастеляр! – воскликнула королева. Ее глаза сияли. – Он только что вернулся из Франции и сразу же поспешил в Эбердин. Он хочет увидеть, как я пойду в бой вместе с моими солдатами, чтобы потом сочинить об этом правдивые песни.

– Мадам. – Я видела, что терпение Нико уже на исходе. – Вы можете только наблюдать за ходом битвы. Издалека. Это приказ графа Морэя и всего вашего Тайного совета.

– Если я поскачу вперед, то вы меня не догоните.

– У вас ничего не получится. Пожалуйста, не вынуждайте меня совершать оскорбление Вашего Величества, то есть связывать вас и вести вашу лошадь на поводу обратно в Эбердин.

Королева взглянула на него из-под полуопущенных ресниц.

– Вы бы действительно это сделали, да, сьёр Нико?

– Да, мадам.

– Тогда пойдемте.

Она вышла из дворца, шагая широко, как мужчина. В одном она точно была права: камзол и рейтузы были куда удобнее, чем бесконечные корсеты и корсажи, нагрудники и привязываемые к корсажам рукава, нижние и верхние юбки, которые принуждены были носить мы, женщины. Она знала, что ее длинные ноги прямы и имеют идеальную форму и что все солдаты будут глазеть на них, а Шастеляр сложит песни о ее красоте и отваге – и этого ей было довольно.

Граф Хантли и его Гордоны заняли позицию на холме Фэр над ручьем Коррихи. Я придержала Лилид, королева же смело проехала вперед и привстала на стременах, высматривая фигуру сэра Джона Гордона, такого красивого, такого галантного, такого неутомимого танцора. Королевские силы под командованием графа Морэя были выстроены на возвышенности по другую сторону ручья.

– Когда они начнут? – нетерпеливо воскликнула королева. – Сьёр Нико, нельзя ли мне подъехать поближе?

– Вы будете стоять там, где стоите, мадам, – твердо сказал Нико. Его голос прозвучал резче, чем я когда-либо слышала прежде, во всяком случае, когда он говорил с королевой. – Да понимаете ли вы, что на этом вон холме солдаты вот-вот начнут сражаться и умирать? Они умрут взаправду, не исповедавшись, не получив отпущения грехов, и когда битва закончится, уже не придут к вам, дабы поклониться и выслушать вашу похвалу за то, как славно они держались.

– Как же вы нелюбезны, сьёр Нико, – надулась королева.

Она повернулась к Пьеру де Шастеляру, сидящему на подаренном ею красивом гнедом мерине по другую от нее сторону. Однако поэт не смотрел на нее, поскольку был полностью поглощен разговором с другим французом, жилистым и светлоглазым, по имени Блез Лорентен. Их головы почти соприкасались, как у парочки влюбленных, и я не могла не подивиться: как же Шастеляр будет кропать оды о беспримерной отваге королевы, если он посвящает все свое внимание не ей, а кому-то другому?

– Что вы на это скажете, месье де Шастеляр? – резко произнесла королева. – Я бы хотела увидеть, как сэр Джон Гордон вызывает на поединок моего брата – вы могли бы написать об их единоборстве великолепную оду в стиле Ронсара.

Как раз в это мгновение пронзительно заиграли волынки и войска разразились дружными воплями, когда группа всадников отделилась от сил графа Морэя и, перемахнув через ручей, ринулась по склону холма наверх, туда, где стояли Гордоны.

Королева закричала:

– За Шотландию! За Шотландию! За вашу королеву! – Ее лошадь вскинула голову и нервно переступила из стороны в сторону. Нико протянул руку и схватил ее болтающиеся поводья.

Воины Морэя схватились с Гордонами лишь на минуту, затем вдруг отступили и галопом понеслись вниз по склону холма.

Королева завопила:

– Нет! Нет! Не убегайте! Трусы! – Но вскоре стало ясно, что это не что иное, как продуманный маневр. Гордоны с неразумием малых детей бросились преследовать противника и таким образом не только потеряли то преимущество, которое им давала позиция на командной высоте, но и напоролись на выставленные вперед копья авангарда графа Морэя.

Потом начался рукопашный бой, в котором воины кололи друг друга шпагами и копьями, палили из аркебуз; во всеобщей свалке невозможно было выделить отдельных солдат или различить, где крики людей, а где предсмертное ржание лошадей. Лицо Нико побелело, и по его выражению было видно, что и он хочет пустить в ход свою шпагу; по другую сторону от королевы Пьер де Шастеляр раскраснелся от… от волнения? Наверняка он просто наслаждался рифмованными двустишиями, которые слагал об отваге королевы, скачущей на битву.

Я смогла смотреть на все это лишь несколько минут. Это было ужасно – столько убийств и крови! Умирающие лошади, лошади – почему-то это надрывало мне сердце даже больше, чем смерть людей. Те, по крайней мере, знали, на что идут, и сами выбрали свой удел – они были горцами или жителями равнин, католиками или протестантами, Гордонами и сторонниками королевы. А лошади не были ни на чьей стороне, они были невинны, благородны и преданны своим седокам и, ни о чем не подозревая, скакали прямо на бойню.

Я прижалась лицом к шее Лилид.

– Только не ты, – прошептала я. – Ты никогда слепо не поскачешь навстречу своей смерти. Не смотри, моя Лилид.

Я потянула за повод, чтобы повернуть ее голову, и мы отъехали от края холма. Я вдруг поняла, что плачу.

У меня за спиной королева завопила:

– Морэй! Морэй, вперед!

Я вытерла глаза рукой. Слезами делу не поможешь. И я медленно направила Лилид туда, где находилась королева и ее маленькая свита. Мария Стюарт больше не смотрела на битву – по выражению ее лица я увидела, что вид сражения ей наскучил.

Мгновение спустя она спросила:

– А что будет дальше, сьёр Нико?

– Дальше? – Нико обнажил зубы в усмешке. Сердитая гримаса, и та была бы менее устрашающей. – А нет никакого «дальше», мадам. Эти люди продолжат убивать и калечить друг друга, пока не погаснет день и одна из сторон не одержит победу.

– Пока не погаснет день? Но сейчас еще только полдень. Я хочу есть и пить.

– Они тоже, мадам.

– Не важно, кто победит, не так ли? – Королева так старалась перекричать шум битвы, что в ее голосе зазвучали визгливые нотки. – Я ведь все равно останусь королевой, чья бы ни взяла.

Никто ей не ответил. Мы все только смотрели на нее. Мне хотелось дать ей пощечину, хорошую оплеуху.

– Нет, конечно, важно, кто одержит победу. – Королева натянула поводья и повернула свою лошадь в сторону Эбердина. – Граф Хантли желает стать главой моего Тайного совета и вернуть Шотландию в лоно католической церкви, а лордов Протестантской Конгрегации объявить вне закона. Он попытается выдать меня замуж за лорда Джона, но здесь его ждет разочарование, ибо я никогда не выйду замуж по чьей-либо воле, только по своей собственной. А теперь я желаю вернуться обратно в город.

Она пришпорила лошадь и легким галопом поскакала назад. Нико вместе с гвардейцами последовал за ней. Мэри Ливингстон взглянула было на меня и тоже унеслась прочь. Я поворотила Лилид и отправилась вслед за ними. На полпути в Эбердин меня нагнал гнедой мерин.

– Мадам Лесли. – Это был Пьер де Шастеляр. Я оглянулась, ища глазами Блеза Лорентена, но его нигде не было видно. – Подождите минутку. Я бы хотел с вами поговорить.

Я натянула поводья. Лилид заплясала на месте.

– Надеюсь, вы напишете о сегодняшней битве красивые стихи, – сказала я. Мой голос дрогнул. – И о храбрости королевы.

Он понял мои слова буквально, не уловив горечи, с которою я их произнесла.

– Непременно, – сказал он. – Королева была прекрасна. Однако милость, которой она одаривает меня, затрудняет для меня общение с другими дамами.

Благословенный святой Ниниан! Он что, собирается признаться мне в любви?

– В вашем распоряжении находится некий серебряный ларец, который раньше принадлежал Марии де Гиз, ведь верно? Я имею поручение от одного важного лица во Франции…

– Сейчас же прекратите! – сказала я. – Вы что, месье, с ума сошли? Сейчас на берегах ручья Коррихи умирают люди. Молитесь за их души и не смейте говорить мне о такой безделице, как серебряный ларец!

Я увидела, как что-то блеснуло в его глазах – что-то расчетливое и жестокое, чего никак не ждешь от поэта.

– Это вовсе не безделица, – сказал он. – И у меня мало времени. Я пользуюсь удобным случаем, когда он представляется, как сейчас.

– Я скажу вам то же, что говорила и всем остальным – ларец Марии де Гиз не продается. Никому.

– Возможно, однажды, и уже в скором времени вы передумаете.

– Возможно, однажды, и уже в скором времени эти вот холмы опрокинутся в море.

Я поворотила Лилид, ударила ее по крупу хлыстом и галопом умчалась прочь.

– Я запрещаю его казнить.

Королева сидела на втором этаже городского дома графа Маршала на Замковой улице Эбердина, у окна, выходящего на городскую тюрьму. На площади перед тюрьмою был возведен низкий эшафот, на нем стояла обсыпанная со всех сторон соломою плаха. Рядом с эшафотом расположился протестантский пастор, читая по памяти стихи из Священного Писания; время от времени собравшаяся на площади толпа дружно выкрикивала ответствия. Было холодно, шел дождь, но в толпе царило праздничное настроение.

Мэри Ливингстон и я сидели по обе стороны от королевы и как могли успокаивали ее. Ее рукава смялись, когда граф Морэй схватил ее за руки, чтобы силой заставить сесть здесь, у окна, где ее могли видеть все, находившиеся на площади. То, что он физически посягнул на ее королевскую особу, показывало, как высоко он поднялся в собственном мнении.

– Я запрещаю это, – снова проговорила она. – Я королева.

– Вы дура, сестра, – отвечал на это Морэй. – А теперь замолчите.

Прошло уже пять дней после битвы на ручье Коррихи. Войска Морэя – собственно говоря, войска королевы, хотя он явно считал их своими собственными, – наголову разбили Гордонов и пошедших за ними горцев. Сам великий граф Хантли, Петух Севера, избежал позорной смерти государственного изменника лишь потому, что свалился замертво от апоплексического удара, еще находясь в доспехах, – я услыхала эту историю от Мэри Ливингстон, которой поведал ее возлюбленный, Джон Семпилл, видевший это своими глазами. Молодой сэр Джон Гордон, галантный кавалер, ловкий танцор и известный драчун, был захвачен в плен и приговорен к смерти – он должен был умереть здесь и сейчас, на глазах всего Эбердина, за мятеж, поднятый им и его отцом.

– Я не буду молчать, – сказала королева. – Как я теперь жалею, что дала вам титул графа Морэя. Но я могу и отнять его у вас, брат, не забывайте об этом.

– Только попробуйте, – ответствовал Морэй. В его голосе звучало глубокое высокомерное презрение. – И вы увидите, что я так же легко могу отнять у вас титул королевы.

Королева снова заплакала. Все видели, что она плачет от гнева, бессилия и негодования от того, что ее заставляют сделать то, чего она делать не хочет. Смерть где-то вдалеке, в сражении, когда развеваются знамена и не разобрать лиц – это было одно; а смерть вблизи, и притом смерть красивого молодого человека, которого она знала, с которым она танцевала и флиртовала, – это было нечто совершенно другое.

– Милорд Морэй, – сказала я, постаравшись придать своему тону смиренность. – Пожалуйста, будьте с королевой помягче. Ведь вы усадили ее сюда, дабы люди видели, что она одобряет казнь сэра Джона, не правда ли? Если она будет плакать и биться в истерике, вы едва ли докажете, что она согласна.

– Собственно говоря, это докажет, – промолвил Никола де Клерак, стоящий за нами на некотором расстоянии, – что все это затеяли вы, милорд Морэй, приказав казнить сэра Джона своей собственной властью, без согласия королевы.

– Я не согласна на казнь, – рыдая, проговорила королева. – Заключите сэра Джона в тюрьму, если это так уж необходимо, лишите его всех земель и титулов, отправьте его в изгнание – но не лишайте его жизни!

– Он поднял вооруженный бунт против короны, – сказал Морэй. – Толкуют, что он хотел жениться на вас, сестра, и что вы его поощряли, потому что он католик. Мы должны всем показать, что это не так, что он вам безразличен и что вы не собираетесь выйти замуж за католика и снова загнать народ в лоно старой Церкви.

– Но разумеется, для того чтобы это доказать, его вовсе незачем казнить.

– Разумеется, его надо казнить. Кое-кто болтает, что вы с ним спали.

Королева перестала плакать.

– Это ложь, – сказала она. – Как вы смеете…

В этот миг послышался вой волынок, и на площадь из городской тюрьмы вышла рота солдат с королевскими гербами на мундирах. Сэр Джон Гордон шел, окруженный ими со всех сторон, одетый во все черное и с непокрытой головой. Его запястья были связаны у него за спиной толстой веревкой, которая к тому же была несколько раз обернута вокруг его груди и плеч. Он поднял голову и тотчас увидел сидящую у окна королеву.

– Мадам, – вскричал он, – это из-за вас я умираю – неужели вы не помилуете меня ради тех наслаждений, которые мы с вами делили?

По толпе тут же пробежал ропот. Королева воззрилась на сэра Джона, на миг растерявшись от ужаса и унижения. Я подумала:

– Он пользуется моментом, чтобы отомстить ей единственным доступным ему способом.

– Никаких наслаждений не было, – проговорила она. – Это ложь. Мы с вами лишь танцевали, только и всего.

Морэй сделал знак своим людям, и те потащили сэра Джона на эшафот. Протестантский пастор заговорил еще громче, призывая осужденного покаяться, отречься от католической веры и перейти в лоно единственной истинной Церкви Господней. Сэр Джон мотнул головой и сказал пастору что-то такое, отчего тот изменился в лице.

Солдаты заставили сэра Джона опуститься на колени на солому перед плахой. Он ухитрился еще раз поднять голову и посмотрел королеве прямо в глаза.

– Меня утешает, – громко крикнул он, – что вы здесь, рядом, ибо я умираю из-за моей любви к вам. Молитесь за меня, как молятся приверженцы истинной Церкви.

Величественным жестом прирожденного дворянина и человека, который знает, как привлечь внимание публики, он положил голову на плаху. Палач, взошедший на эшафот с другой стороны, занес над головою секиру. Толпа разом завопила; секира описала в воздухе широкую сверкающую дугу и вонзилась в плечо сэра Джона, разрубив его плоть и кости с тем жутким тупым всхлипывающим звуком, с каким мясницкий топор разрубает надвое кусок говяжьей туши. Сначала крови не было. Палач выругался, выдернул топор, и наружу хлынула ярко-красная кровь.

Королева вскочила со своего кресла, шатаясь, прижимая руки ко рту и крича, крича.

Тело сэра Джона наклонилось набок – глаза его были открыты, и казалось, что он глядит прямо на королеву в последний раз. Его губы шевелились.

Палач снова взмахнул секирой и одним ударом хрустко перерубил шею сэра Джона. Голова отлетела на солому, а связанное изуродованное тело упало подле плахи; из перерубленной шеи на толпу брызнули тоненькие струйки крови.

Королева все кричала и кричала. Я схватила ее за руки, стараясь оттащить от окна, Нико ладонями прикрыл ее лицо и глаза. Граф Морэй стоял рядом, бесстрастный и невозмутимый. Резкий контраст между его царственным спокойствием и истерикой королевы был так разителен, что вполне мог быть спланирован заранее.

– Мадам, мадам, – вскричала я; мне самой сделалось так дурно, что я лишь с трудом могла поддерживать ее. – Пойдемте, мадам, не смотрите туда.

Королева лишилась чувств, и Нико подхватил ее на руки. Я не могла не вспомнить, как когда-то он вот так же поднял меня, когда я кричала и теряла сознание, вся покрытая кровью моего убитого мужа.

– Вы можете сделать успокоительные снадобья из ваших цветов, мистрис Ринетт? – спросил Нико.

– Да.

– Тогда сделайте их. Они нам понадобятся.

 

Глава девятнадцатая

Наилучшим успокаивающим средством для королевы было бы зелье из ее собственных цветов, но само собой, в ноябре в Эбердине невозможно было найти цветущие пионы. В огороде графа Маршала я отыскала несколько зеленых листков майорана, тимьян и валериану. Я растолкла их с медом, настояла на вине, и получилось успокаивающее питье.

Но она отказалась его пить.

Два дня она либо плакала, либо швыряла вещи на пол и в стены, либо лежала под одеялами, сжавшись в комок и крепко зажмурив глаза, и при этом отказывалась с кем-либо говорить. В конце концов я сожгла свои травы на углях в медной грелке, так что комнату наполнил легкий голубоватый ароматный дым, и положила несколько веточек тимьяна ей под подушку, чтобы сделать ее сон спокойным и отогнать кошмары. Листья шепнули мне, что все неистовство королевы – это по большей части притворство, поза, но притворство и поза странные, потому что она сама наполовину верила в истинность своих чувств. Думаю, ей надо было убедить себя в своей непричастности к страшной смерти сэра Джона.

Между тем граф Морэй спокойно занимался отъемом имущества и разрушением власти семейства Хантли на севере страны. Он велел вынести из их фамильного замка Стрэтбоджи все ценности, погрузить их на подводы, некоторые из них отправил от имени королевы в Эдинбург, но большую часть – в свой собственный недавно приобретенный замок Дарнауэй. Тело графа Хантли не было похоронено, как подобает, в соборе Элджин, а было, словно окорок, обложено пряностями и залито уксусом и отправлено морем в Эдинбург. Наш древний закон гласил, что он должен предстать перед судом Парламента, неважно, живой или мертвый, чтобы ответить за измену королеве.

Интересно, что сталось с графиней Хантли и остальными ее детьми? Граф Маршал, в чьем городском доме мы остановились, приходился ей родным братом; надо полагать, он о ней позаботился. Еще мне хотелось бы знать, куда подевалась троица ведьм. Они оказались частично правы в своем предсказании, во всяком случае, в том, что касалось графа Хантли – он действительно лежал в Эбердине в ночь после битвы, и на его теле не было ни царапины. Правда, он был мертв – он умер от апоплексического удара, – но на нем не было ни единой раны.

Щенок Сейли пребывал в блаженном неведении обо всех этих судьбоносных событиях. Он ходил за мною повсюду и был рядом в саду, наблюдая, как я рву новые веточки тимьяна, в ту минуту, когда туда зашел Никола де Клерак. После казни и обморока королевы у нас не было случая поговорить наедине. Я не могла понять, какие чувства он у меня вызывает – в саду Грэнмьюара мы оба ощутили странную близость, однако с тех пор он держался сухо, направляя все силы на то, чтобы восстановить свое влияние на королеву.

Я гадала, стоит ли рассказать ему о предложении де Шастеляра, которое тот сделал мне второпях по пути от поля битвы. Кто знает, хочет ли он и дальше помогать мне или нет.

– Ей, кажется, стало немного лучше, – сказал он.

– Мне тоже так показалось.

– Мне очень жаль, что вам пришлось присутствовать на казни. И наблюдать за битвой. Вы увидели слишком много крови, Ринетт.

Я перекрестилась. Он был прав. Но то, как он произнес мое имя, говорило, что мои дела ему небезразличны и он по-прежнему хочет мне помочь.

– Кое-что произошло, когда мы наблюдали за ходом битвы, – сказала я. – Или, по крайней мере, по дороге обратно в Эбердин.

Нико сел на корточки и почесал шелковистые уши Сейли. Сейли потерся мордочкой о его колено и блаженно заурчал.

– Что произошло? – спросил он – Простите, что оставил вас и поехал вперед – мне не хотелось оставлять королеву без присмотра.

– Шастеляр. Поэт. Он попытался завести со мною разговор о продаже серебряного ларца. Мы возвращались в Эбердин от поля битвы, и он попытался убедить меня продать ларец.

Нико поднял с земли прутик и швырнул его в противоположный конец сада. Сейли тут же бросился вслед.

– Интересно, кто его патрон. Во Франции есть две партии, у которых есть причины постараться заполучить ларец – это, разумеется, королева Екатерина де Медичи и гугеноты. Само содержимое ларца не представляет для гугенотов особой ценности, но королева Екатерина спит и видит, как бы завладеть им, поэтому они тоже хотят добраться до него, чтобы иметь козыри на переговорах.

Он ничего не сказал о третьей партии, которая тоже боролась за власть во Франции, – о семействе Гизов. Конечно, если он сам агент Гизов, то ему, скорее всего, отлично известно, что Шастеляр таковым не является.

– Он сказал мне лишь одно – что он представляет некое влиятельное лицо, – сказала я, – и что времени у него мало. Гугеноты только что проиграли сражение за Руан и отдали его католикам, верно? Так что им позарез нужно отыскать какой-то способ оказать давление на королеву Екатерину.

Сейли принес в зубах прутик. Нико взял его и снова кинул.

– Вы хорошо осведомлены, – заметил он.

– Граф Морэй и Тайный совет совещаются прямо у постели королевы. Вот и узнаешь то одно, то другое.

Он улыбнулся.

– Понятно. Ну что ж, стало быть, мы можем добавить к нашему списку возможных убийц также и гугенотов. Это значит, либо Колиньи, либо Конде, и ни один, ни другой не остановился бы перед убийством, если бы это послужило их делу.

– А у вас есть что-нибудь новое? – спросила я. Я нарвала уже достаточно тимьяна и выпрямилась. Меня окружал его терпкий аромат. Сейли на этот раз не отдал прутик и бегал по саду, держа его в зубах и триумфально подняв хвост. – Мне надо идти к королеве.

– У меня нет ничего нового, – сказал Нико. – Но я займусь Шастеляром. Если его настолько поджимает время, что он обратился к вам таким образом, то можете быть уверены – он попытается завести с вами разговор о ларце опять.

На третий день королеве надоело ломать комедию, она села на кровати, велела подать размоченного в вине хлеба, приготовить ей ванну, принести чистую одежду – и как ни в чем не бывало вернулась к своей прежней жизни. Мы возвратились в Эдинбург как раз к началу недели, следующей за днем святого Мартина, в двадцать первый день ноября, и только успели устроиться в своих прежних апартаментах, как королева снова слегла, на сей раз с настоящей болезнью – у нее начался жар, кашель, она чувствовала утомление и ломоту во всем теле. Сразу у нескольких человек из ее ближнего круга появились те же симптомы. Стало даже модно хворать этим недомоганием, которое тут же насмешливо окрестили «новым знакомым».

Что касается меня, то мне было не до моды. Королева была капризной пациенткой и заставляла нас бегать туда-сюда, вверх и вниз по лестнице в ее башне, принося ей супы, сладости, сделанные из сливок, сахара, фруктовых соков и вина, шелковые нитки для вышивания, чистые ночные рубашки и тазы с ароматичной водой. Вскоре Мэри Флеминг заболела тоже, потом Мэри Битон, а затем даже крепкая Мэри Ливингстон. Мэри Ситон проводила большую часть времени в королевской часовне, молясь святой Женевьеве и святой Петронилле, двум французским святым, молитвы которым были верным средством, чтобы не заболеть лихорадкой; благодаря этому сама она, вероятно, чувствовала себя хорошо, но из-за ее вечного отсутствия нам, остальным, приходилось еще труднее. Доктор Люзжери, французский врач королевы, рекомендовал сделать королеве кровопускание и промывание кишечника, дабы удалить избыток телесных жидкостей, которые вызывали жар и озноб; королева согласилась на кровопускание, но по соображениям скромности отказалась от промывания кишечника.

Было холодно, пасмурно и сыро. Снегопады сплели в саду белое кружево. Окна замерзли и не открывались, так что было невозможно глотнуть свежего воздуха. Мне было одиноко – я скучала по Майри и тетушке Мар. Дженет Мор и Уот Кэрни преданно охраняли меня. Если не считать их, единственным моим спутником был Сейли; он был еще щенок и только учился, как следует вести себя в доме, но, по счастью, его огромные карие глаза, мягкие, как бархат, рыжие ушки и крапчатые лапки трогали все сердца, и даже королева разрешала ему лежать на своем вышитом пододеяльнике.

Прошло несколько дней, и у меня тоже заболело все тело, меня стало кидать то в жар, то в холод, но кому бы не было то жарко, то холодно, если приходилось то и дело сновать между натопленной, словно духовка, опочивальней королевы с ее тремя каминами и ледяными коридорами Холируда, где отопления не было вообще? Однажды утром – я думаю, это было утро, хотя вполне возможно, что была уже вторая половина дня, – у меня так закружилась и заболела голова, что мне пришлось сесть, и я села прямо на пол коридора, на полпути между кухней и башней королевы, куда я несла миску подслащенного молока с размоченным в нем белым хлебом. Мне это не показалось странным. Сейли сначала был доволен и с аппетитом слопал весь хлеб с молоком, но потом заскулил. Этот звук перенес меня на несколько дней назад, к часовне Пресвятой Девы Марии в Стоунвуде. Но что эта троица ведьм леди Хантли делает в Холируде? Я ни за что не дам им утопить моего драгоценного Сейли в их священном колодце!

– Убирайтесь, – сказала я. – Вы его не получите. Он теперь мой.

– Ты украла его у нас. – Это сказала ведьма по имени Битхэг, и ее голос был похож на хруст мертвых листьев под ногами. – Если бы он был принесен в жертву, Петух Севера был бы сейчас почти что королем, а сэр Джон был бы женат на королеве и лежал бы сейчас в ее постели, а не гнил бы в могиле с отрубленной головой.

– Один щенок? – удивилась я. – И все так бы переменилось?

– Одна жизнь. Одна принесенная в жертву жизнь – и заклинание бы сработало, и неважно кто это: маленький охотничий щенок или взрослый сильный мужчина. Но ты украла эту жизнь и все изменила.

Сейли попытался выбраться из моих объятий. Я почувствовала, что рядом кто-то стоит.

– Убирайся! – крикнула я. – Сейли, нет!

Но он вырвался. Я услышала, как его маленькие коготки застучали по каменному полу, потом наступила тишина, как будто кто-то его поднял. Я заплакала. Мне было так жарко, и лицо было такое горячее, что слезы на щеках казались холодными.

– Ш-ш! Все хорошо, ma mie. Вашему щенку ничего не грозит. Но самой вам нужно лечь в постель, и вас должен осмотреть врач.

Я знала этот голос. Знала, кто называет меня своей mie. Мне было так худо, что я была рада быть чьей-то mie.

– Нико, – сказала я, – кажется, я умираю.

– Вы не умрете.

Я снова услышала, как коготки Сейли стучат по полу. Слава Богу, ведьма его отпустила.

– Здесь ведьмы леди Хантли, – прошептала я. – Они хотят принести Сейли в жертву.

– Они ушли.

Нежные, но сильные ладони подхватили меня под мышки и поставили на ноги. Я пошатнулась, и он поднял меня на руки; и я прижалась лицом к вышитому камзолу, пахнущему померанцем и миррисом.

– Я умираю, – повторила я. – Раньше я уже думала, что умру, и вы тогда тоже были рядом. Вы подняли меня на руки, как и сейчас.

– Точно.

– Почему вы здесь? Откуда вам всегда известно, где я?

Он зашагал по коридору. Сейли, стуча коготками, побежал рядом.

– Ринетт, ma mie, я всегда знаю, где ты находишься. Думаешь, я не наблюдал за тобою после той первой страшной ночи? Я видел, как ты с душераздирающей мукой рыдала над телом твоего мужа, я видел, как ты смело бросила вызов королеве, требуя правосудия. Я видел тебя с твоей дочуркой, видел, как любовь горит в тебе, словно пламя. Я видел, как ты танцуешь и как ездишь верхом, и видел тебя с цветами в твоем саду у моря. Моя прекрасная девочка. Моя прекрасная, прекрасная девочка.

Он склонил голову, и его губы коснулись уголка моих губ так нежно, так легко, что я могла бы подумать, будто мне это почудилось.

– Ты вся горишь, – сказал он. – Я связан святым обетом и не имею права говорить это, но ты все равно не запомнишь. Je t’aime, ma mie.

– Я запомню. – Его слова сливались воедино, и я не понимала их смысла, но меня возмутило, что он думает, будто я не запомню. – Я помню, как вы несли меня тогда по Хай-стрит.

– Ш-ш. Я приведу врача и позабочусь о твоем щенке. А ту ночь на Хай-стрит лучше позабудь навсегда.

«Я снова шла по Хай-стрит в Эдинбурге, и рядом со мною шел Александр. Августовская ночь была теплой и душной…

– Пропустите! – закричал Александр. – Эта леди нездорова. Пропустите…

Он вдруг замолк, издав какой-то странный звук – наполовину крик, наполовину громкий выдох. Его рука соскользнула с моей талии, и он качнулся в сторону. Я пошатнулась, открыла глаза и в свете факелов увидела сверкнувшую рукоять кинжала и фонтан блестящей черной жидкости, хлынувший из его горла…»

– Ей надо пустить кровь. В ее теле слишком много холерических жидкостей.

– Нет. Она слишком слаба.

Дженет. Моя верная Дженет. Еще я слышала лай щенка. Длинные рыжие ушки и крапчатые лапки. Мой Сейли. Значит, ведьмы его не забрали.

– Тогда надо промыть ей кишечник.

– Ее и так рвет уже три дня, глупый вы шарлатан! Ей нужна только вода, и давать ее нужно понемножку, по нескольку капель, чтобы ее опять не вырвало.

Неужели они говорят обо мне? Рвет уже три дня? Так вот почему у меня так ломит спину и болит живот…

«Я пошатнулась, открыла глаза и в свете факелов увидела фонтан блестящей черной жидкости, хлынувший из его горла. Медленно, медленно, все происходило неестественно медленно. Я видела руку с кинжалом и гарду кинжала, золотую, в форме распростертых крыльев. Рукоять его имела форму головы сокола с двумя гранеными рубинами на месте глаз. Я смотрела и видела, как один рубин отлетел и, описав в воздухе сверкающую дугу, канул в глубокую, страшную рану, которую прорезал клинок».

– Вы должны спросить ее, где она спрятала ларец. – Женский голос. Не голос ведьмы, чей-то еще.

Я чувствовала себя так плохо, так плохо…

– Она слишком слаба, чтобы ее допрашивать, леди Маргарет.

– Она умирает, месье де Клерак. Врач сказал, что она безнадежна. Кроме нее ни одна живая душа не знает, где спрятан ларец, и если кто-нибудь в ближайшее время не вызнает у нее правду, он будет потерян для нас навсегда. Расспросите ее. Мой сын щедро вас вознаградит.

– Нет. Если ей суждено умереть, пусть она, по крайней мере, умрет спокойно, с миром в душе.

«Факел покатился по мостовой, отбрасывая блики света на гарду и эфес шпаги, рассекающей теплый ночной воздух, чертящей вокруг меня магический круг безопасности. Позолота, фигурная ковка и инкрустация серебром. Волосы, как огонь. Кто это – ангел или демон?

Где-то зазвонил колокол. На этот раз все происходило так медленно, что я могла к нему прислушаться. Третья стража. Полночь.

Разрывающая боль в животе…»

Я открыла глаза.

Благословенный святой Ниниан, как же мне хочется пить! У меня не было сил даже на то, чтобы повернуть голову или поднять руку. Но жар спал, страшная горячка прошла, разум мой был ясен, и я была жива.

Я немного полежала, собираясь с силами, потом чуть-чуть повернула голову. Рядом с кроватью в массивном резном кресле сидела Дженет Мор.

– Ринетт! – вскричала она. – Благодарю тебя, Пресвятая Дева!

Она вскочила и налила в чашку вина. Потом осторожно приподняла меня за плечи и поднесла ее к моим губам. Вино было разбавлено водой, оно было теплое, выдохшееся, но я еще никогда, никогда не пробовала такого божественного, восхитительного напитка.

– Мы уже и не надеялись, что ты придешь в себя, – сказала Дженет. – Ты много дней пробыла в беспамятстве от горячки.

– Я слышала… – начала было я. Потом, отпив еще вина, попробовала опять. – Я слышала… как ты спорила с врачом.

– Он болван, и хорошо, что я была тут и не дала ему ничего с тобой сделать.

– Кто еще… был здесь?

Я помнила и другие голоса, но смутно. Я помнила, как кто-то мне сказал, что я что-то не запомню, и помнила, что меня это ужасно возмутило. Но то, что я поклялась запомнить, что бы это ни было, ускользнуло из моей памяти.

– Ну, во-первых, конечно, врач. И Уот навещал тебя каждый Божий день. Мы бы послали в Грэнмьюар за мадам Лури и Майри, но погода стояла такая мерзкая, что им было бы рискованно ехать. Были у нас и кое-какие важные посетители – например, леди Маргарет Эрскин, а вместе с нею и сам граф Морэй. Морэй нынче у королевы в немилости за то, что заставил ее казнить сэра Джона Гордона в Эбердине. Был еще этот молодчик Шастеляр, ну, который поэт – приходил, когда королева, которая на него не надышится, позволяла ему ненадолго отлучиться. Ох, и важный он теперь стал! А, приходил даже месье Нико де Клерак и привел с собою Сейли. Он сказал, что от твоего щеночка тебе будет больше пользы, чем от всех лекарств доктора, и он был прав.

Я попыталась соединить названные Дженет имена с голосами, которые помнила, но все в моей голове так перепуталось.

– Я видела такие сны, – вымолвила я.

– Это все горячка. Как думаешь, ты сможешь сейчас поесть? Немного мясного бульона или чуток заварного крема?

– Сны, – повторила я. – Мне приснилась ночь… ночь, когда убили Александра. Что-то мне ее напомнило. Я увидела все снова. Как будто все происходило заново. Теперь я многое вспомнила, то, что раньше выпало из моей памяти.

– О Ринетт, мне так жаль!

– А мне нет, и ты не жалей.

Теперь я ясно помнила кинжал убийцы, гарда с выгравированными на ней распростертыми крыльями, рукоять в форме головы сокола с одним недостающим рубиновым глазом. И я помнила звон колоколов – колоколов третьей стражи. Точное время – полночь. Если кто-нибудь сможет доказать, что в этот час в ночь приезда королевы в Эдинбург находился в другом месте, я буду знать, что убийца не он.

– Я поем, – сказала я. – Где сейчас Сейли?

Дженет засмеялась.

– Он у королевы, – ответила она. – Однако ей приходится держать его на поводке, потому что он хочет одного – найти тебя и быть с тобой.

– Приведи его.

– Сейчас приведу и еще принесу тебе приличного вина и заварного крема на закуску.

Она дала мне еще один глоток вина из чашки и убежала; я услышала, как она кого-то зовет в коридоре. Я закрыла глаза и стала думать о приходивших ко мне знатных посетителях. Леди Маргарет Эрскин наверняка хотела узнать, где спрятан серебряный ларец; она уже задавала мне этот вопрос, когда я лежала, больная и слабая после рождения Майри. Граф Морэй приходил с ней. Быть может, он думал, что если преподнесет королеве серебряный ларец Марии де Гиз, это мигом вернет ему ее милость. Шастеляр – да, этому тоже нужен ларец.

Итак, граф Морэй в немилости за то, что заставил королеву казнить сэра Джона Гордона. Отлично. Я использую это против него. Я в присутствии королевы попрошу его показать мне свой кинжал и ответить, где он был в ту минуту, когда убили Александра. Вряд ли он сможет отказаться, потому что если он мне откажет, то на него ляжет подозрение, и он еще глубже погрязнет в трясине королевской немилости.

К моему ужасу, я была теперь такой же тощей, каким был бедный Сейли, когда я спасла его от ведьм. У меня стали видны все кости, кожа сделалась бесцветной, а волосы – сухими и редкими: как рассказала мне Дженет, много их выпало, пока я лежала в горячке. Я старалась есть, сколько могла – наваристые мясные супы с каплунами, кроликов в хлебно-имбирном соусе, цыплят с яичницей и рисом по-ломбардски. Священник освободил меня от рождественского поста, и я пользовалась этим вовсю. Сейли, да благословит его Бог, все это время лежал у меня в ногах, правда, это, конечно, могло объясняться тем, что я непрерывно ела.

Примерно через неделю я почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы вновь присоединиться к фрейлинам королевы. Дженет помогла мне надеть корсаж – я все еще была такой исхудалой, что ей пришлось зашить меня в него. Я нетуго заплела волосы и надела на них красную бархатную шапочку, расшитую гранатами и горным хрусталем, которую одолжила у Мэри Битон. Обычно я не носила красное, но на сей раз понадеялась, что красный цвет освежит мои чересчур бледные щеки.

Мы с Дженет и бегущим за нами по пятам Сейли поднялись по лестнице в личные покои королевы в северо-западной башне. Перед опочивальней находились две смежные с нею маленькие круглые комнаты; из одной из них лился яркий свет и слышались музыка и смех. Я подошла и стала в дверях.

Королева сидела в великолепном резном кресле, на подушках, перебирая струны лютни из розового дерева и слоновой кости. Голова ее была чуть откинута назад, губы полуоткрыты – она целиком отдалась музыке. В свете многочисленных свечей и огня, пылающего в камине, она была прекрасна, как богиня. За ее спиной стояли Мэри Ливингстон и Мэри Битон; справа расположился поэт де Шастеляр, одетый в рубиново-алый дамаст и бархат, – он склонился к ее плечу и пел своим приятным тенором под аккомпанемент ее игры. По ее левую руку стоял Никола де Клерак. Едва я стала в дверном проеме, он поднял взгляд, словно почувствовал, что я здесь.

– Мистрис Ринетт, – проговорил он. Его глаза встретились с моими. «Я очень рад, что вы выздоровели и снова на ногах, – сказали они без слов. – Вы выглядите уже не такой исхудалой. Красный головной убор идет вам». Все это его взгляд сказал мне за несколько мгновений, затем он снова надел маску придворного. – Мадам, мы позовем мистрис Ринетт в свой круг и дадим ей спеть одну из партий?

Я присела в почтительном реверансе. Королева рассмеялась и сказала:

– Входите, Марианетта, входите. Мне рассказали, что вы преданно за мною ухаживали, когда остальные мои дамы слегли, и заразились от меня «новым знакомым». В конце концов вы заболели тяжелее всех нас, и я рада, что вы выздоровели.

Это были самые приветливые слова из всех, какие она сказала мне с тех пор, как вернулась в Шотландию, и я впервые почувствовала на себе ее прославленную притягательную силу.

– Благодарю вас, мадам, – вымолвила я, немного заикаясь, и тут же мысленно отругала себя за то, что так легко поддалась ее обаянию.

Она только засмеялась и снова сосредоточила все внимание на своей лютне.

– Как вы думаете, сьёр Пьер, может быть, мне взять «до» в следующей музыкальной фразе? – сказала она, обращаясь к Шастеляру. Меня удивило, что она назвала его по имени. – Или вам больше нравится контрапункт на три голоса?

– Сестра.

Я вздрогнула. Я не заметила графа Морэя, сидевшего в темном углу по другую сторону камина. Рядом с ним сидел сэр Уильям Мэйтленд. Эта сцена как нельзя более ярко иллюстрировала границу между двумя жизнями королевы – сама королева, озаренная золотым светом огня, горящего в камине, играющая на лютне, в окружении прислуживающих ей дам и двух красивых дворян, ловящих каждое ее слово, в то время как Морэй и Мэйтленд, две опоры ее существования как фигуры политической, задвинуты в темноту.

– Есть важные вопросы, которые мне нужно с вами обсудить, – продолжал Морэй. – Игра на лютне – это, конечно, хорошо, но можно было бы подождать с нею до завтра.

– Я буду играть на лютне, когда мне будет угодно, – отвечала королева. – Если вас, братец, не интересует музыка, вы спокойно можете удалиться.

Стало быть, граф Морэй все еще в опале, а я пока что в милости. Пожалуй, мне никогда не представится более удобный случай.

– Милорд Морэй, прежде чем вы уйдете, – сказала я, – мне бы хотелось задать вам два вопроса.

Королева сняла пальцы со струн лютни. В комнате стало тихо – слышалось лишь потрескивание огня в камине. Все устремили взгляды на меня.

– Разумеется, если вы позволите, мадам, – добавила я.

Она рассмеялась, и ее глаза блеснули, отразив пламя камина.

– Спрашивайте, что хотите, Марианетта.

Я прошла дальше в комнату и встала перед Морэем. Он продолжал сидеть, грозно глядя на меня своими темными глазами, так непохожими на глаза королевы. Он был шотландец до мозга костей, Стюарт и Эрскин без той волшебной примеси крови Гизов, которая давала королеве ее пленительное очарование. Но в нем, хоть он и был бастардом, тоже текла королевская кровь, и вид он имел внушительный.

Он пугал меня, но я никому не покажу своего страха. К моим лодыжкам прижимался Сейли, и мысль о том, что это живое существо любит меня, придало мне сил.

Любит меня…

Что-то промелькнуло у меня в мозгу, какие-то слова, произнесенные шепотом по-французски, но они растаяли, прежде чем я смогла их уловить. Действительно ли я их слышала, или это часть моих горячечных снов? Сейчас я не могла остановиться и попытаться припомнить их, потому что важно было держать в памяти другое – гарду и рукоять кинжала, рукоять в форме головы сокола с одним недостающим рубиновым глазом, и еще – звук колоколов, вызванивающих третью стражу.

– Милорд Морэй, – сказала я. – Мне бы хотелось посмотреть на ваш кинжал.

Этого он не ожидал. Он хмуро сдвинул свои густые брови и обронил:

– Мой кинжал никак вас не касается, мистрис.

– Покажите ей его, братец, – сказала королева. Она понятия не имела, зачем я хочу его увидеть – это знал только Никола де Клерак, а он ничего не скажет, – но у нее был нюх на драматические эффекты. – Покажите. Я вам приказываю.

Морэй посмотрел мимо меня на королеву, затем опять перевел взгляд на меня. Лицо его не выражало и тени вины – на нем был написан только гнев из-за того, что я публично унизила его, вынудив подчиниться. Отныне он будет моим врагом.

Ну и пусть. Я протянула руку.

И сразу же увидела, что это не тот кинжал, которым воспользовался убийца. Гарда у него была прямоугольная, украшенная двумя золотыми львиными головами. Рукоять была тоже из золота, выкованная в форме короны. На ней не было драгоценных камней, да они были и не нужны.

– Он принадлежал моему отцу, – сказал граф. – Вам, мистрис, стоило бы помнить, что отец королевы был также и моим отцом.

Я возвратила ему кинжал.

– Скажите, милорд, где вы были в час, когда прозвонили третью стражу, в полночь после того дня, когда королева вернулась из Франции в Эдинбург?

– О! – воскликнула королева. Она явно была в восторге. – Так вы полагаете, что это Джеймс убил вашего мужа? Ну-ка, братец, скажите нам, где вы тогда были?

Лицо Морэя выразило такое бешенство, глаза метали такие молнии, что он, пожалуй, мог бы сбивать ими ворон с неба.

– Я был с вами, сестра, как вы и сами отлично знаете.

– Ничего я не знаю. Вы были в Холируде, верно, но вы вполне могли выйти и потом зайти обратно.

По ее лицу и голосу невозможно было понять, помнит она, действительно не помнит или просто наслаждается возможностью подразнить своего брата.

– Я помню, – сказала Мэри Ливингстон. Мы все повернулись и воззрились на нее. – Ну, правда, помню. – Вид у нее был упрямый. – Никто из нас не спал из-за слишком громкого пения волынок. Я стояла рядом с лордом Джеймсом – тогда он, конечно, не был еще графом Морэем – и помню, как он сказал, что из-за волынок он едва слышит, как колокола бьют полночь – третью стражу.

У Мэри Ливингстон не было причин лгать. То, что она сказала, снимало подозрения с графа Морэя, но не замешана ли в убийстве Александра его мать? Будь леди Маргарет на тридцать лет моложе и на несколько дюймов выше, я бы заподозрила, что она могла сама нанести роковой удар. Однако факт оставался фактом – при ее возрасте и росте она не могла сама быть убийцей, а если бы она воспользовалась услугами наемного головореза, то у него был бы обыкновенный кинжал, без золота и драгоценных камней.

– Я прошу вас простить меня, милорд Морэй, – сказала я. – Мадам, если вам будет так угодно, я удалюсь.

– Нет, нет, – отвечала королева. – Если гордость моего брата уязвлена тем, что ему пришлось честно ответить на ваши вопросы, то пусть удаляется он. Подойдите поближе, Марианетта, и спойте вместе с нами. У вас приятный голос и к тому же достаточно низкий, чтобы исполнить партию альта.

Граф Морэй встал со своего кресла и молча покинул комнату. Я смотрела, как он выходит, не испытывая никаких чувств, только констатируя про себя:

– Итак, Морэй и Роутс исключаются. Леди Хантли поручилась за мужа и сына, впрочем, сейчас оба они мертвы. Теперь надо проверить англичан и французов. Теперь обязанности бедного мастера Уэдерела исполняет сам мастер Томас Рэндольф. Что до Блеза Лорентена, то он наемник и может работать на кого угодно. И еще есть Шастеляр – распевая на два голоса с королевой, он все время смотрел на меня, и в его темных глазах читалась железная решимость.

Он был в Эдинбурге в ту ночь, когда убили Александра – он приехал вместе с королевой, в свите монсеньера де Дамвиля. Какое-то время он пробыл в Шотландии, потом уехал обратно во Францию, но затем вернулся – зачем? Не агент ли он гугенотов, как предположил Нико? Во всяком случае, я ни разу не видела его на мессе.

– Вы нажили себе врага, мистрис Ринетт, – заметил Никола де Клерак. В его тоне прозвучали шутливые нотки, но лицо его было напряженно-внимательным и серьезным. Я видела у него точно такое же выражение, когда у меня была горячка, но не могла припомнить, с чем оно было связано.

– Ерунда, – сказала королева. – Марианетта находится под моей личной защитой. А теперь давайте споем все сначала.

 

Глава двадцатая

Все святки я как могла старалась восстановить силы. Тем временем благосклонность королевы к Пьеру де Шастеляру возросла неимоверно; между тем мастер Нокс яростно обличал с амвона грехи двора: танцы, музыку, похоть и, наконец, мерзость, коей является католическая месса. И чем яростнее были эти обличения, тем больше часов королева демонстративно проводила с Шастеляром, кладя его стихи на музыку, танцуя с ним, прижимаясь щекою к его плечу. Никто не удивился, когда в канун Крещения именно ему достался тот кусок пирога, в который был запечен боб, и на него надели корону короля всех зимних празднеств.

Сразу же пошли толки, что он мечтает стать также и королем Шотландии, что, разумеется, было сущей нелепостью. Королева все еще вела переговоры с королем Испании о браке с его несчастным безумным сыном; во Франции ее дядья Гизы прочили ей в мужья двенадцатилетнего французского короля Карла IX, получив для этого от папы соответствующее разрешение на ее брак с деверем; Никола де Клерака она спешно отправила в Австрию, дабы он обсудил условия ее союза с братом австрийского императора эрцгерцогом Карлом Австрийским; без Нико двор стал куда скучнее. Между тем пришли письма и подарки от овдовевшего герцога Феррары, который встречался с королевой во Франции и восхищался ею и сестра которого была замужем за любимым дядей королевы герцогом Франсуа де Гизом. Все это, конечно, было очень хорошо, но эти короли и герцоги были далеко, а Шастеляр находился под рукой, красивый, очаровательный и к тому же пишущий стихи. Само собой, королева всего лишь забавлялась и к тому же бросала дерзкий вызов мастеру Ноксу, но можно ли было винить беднягу Шастеляра за его несбыточные мечты?

Так прошло Крещение и Сретенье Господне. В Эдинбурге стоял лютый холод, и все было серо – небо, залив Ферт-оф-Форт, дома, остроконечные башни церквей, высящаяся за Холирудом громада Трона Артура и Эдинбургский замок, стоящий на своей скале на противоположном конце Хай-стрит. Когда спускалась ночь, весь город становился аспидно черным, лишь кое-где виднелись редкие искры света.

Я тосковала по Грэнмьюару. Тосковала по Майри. Каждый день я мысленно взвешивала две вещи, которые больше всего желала: что важнее – поимка убийцы Александра или Грэнмьюар и Майри? Каждый день меня одолевали сомнения – не уподобляюсь ли я моей матери, покинувшей меня, чтобы провести остаток жизни во французском монастыре, молясь за душу моего отца? Но я, по крайней мере, говорила я себе, когда-нибудь увижу Майри снова.

Я чувствовала, что граф Морэй зорко наблюдает за мною, ожидая случая отомстить.

Мне все больше и больше не хватало Нико.

Однажды поздним февральским вечером я была в опочивальне королевы, насыпая в ее сделанную из серебра и меди грелку горячие угли из камина. Каким-то образом это сделалось моей ежедневной обязанностью, чему я была рада – ибо я радовалась любому теплу; к тому же это каждый день давало мне несколько минут уединения. Я была благодарна Дженет и Уоту за то, что они охраняют меня все то время, когда я свободна от роли фрейлины королевы, но я понимала – для них это так же утомительно, как и для меня. Поэтому я дорожила этой вечерней четвертью часа, когда я, наконец, могла побыть одна.

Конечно, если не считать Сейли. Когда я начала водить грелкой по простыне и пододеяльнику на постели королевы, он вдруг заскулил. Я удивилась. Он редко скулил или лаял – манеры у него были лучше, чем у многих придворных.

– Сейли, – сказала я, – замолчи.

Он опять заскулил, потом один раз гавкнул, засунув нос под кровать королевы. Я подумала, что там притаилась крыса или мышь – и те, и другие во множестве набежали во дворец, спасаясь от зимних холодов.

Подойдя обратно к камину, я поставила грелку на подставку и взяла кочергу, чтобы пошарить под кроватью. Когда я снова повернулась, у кровати стоял поэт Шастеляр, полностью одетый в рейтузы, рубашку и роскошный бархатный камзол, с висящим на поясе кинжалом. Сейли его, разумеется, знал и сейчас был доволен тем, что сумел выгнать его из его укрытия.

– Благословенный святой Ниниан! – воскликнула я. – Вы испугали меня, месье де Шастеляр. Не знаю, что вам здесь нужно, но лучше уходите-ка подобру-поздорову, пока я не позвала стражу. Это все-таки опочивальня королевы.

К моему великому изумлению, он вдруг подошел ко мне вплотную, выхватил из ножен кинжал и приставил клинок к моему боку.

– Я уйду, – проговорил он. – Но вы пойдете со мной. Положите кочергу на пол, мадам, и отзовите своего пса, если не хотите, чтобы я перерезал ему горло.

– Если вы его тронете, я вас убью. – Все происходящее казалось мне настолько невероятным, что я больше испугалась за Сейли, чем за себя. Я положила кочергу на пол. – Что вам от меня нужно? Я думала, вы любите королеву.

Он рассмеялся.

– Она тоже так думает. О, разумеется, в положении любимчика королевы есть свои прелести. Но мой хозяин во Франции торопит меня, так что боюсь, мне пора покинуть королеву Марию и Шотландию вообще. Пойдемте и ведите себя тихо, мадам. Вы и представить себе не можете, как трудно было поймать момент, когда вы останетесь одна.

Он схватил меня за руку выше запястья. Сейли зарычал и попятился, шерсть на его шее и спине встала дыбом.

– Но что вам нужно? Не воображаете же вы, будто сможете меня изнасиловать в самом сердце дворца Холируд, где повсюду расставлена королевская стража.

– Dieu me sauve, конечно нет. Собственно говоря, мадам, если вы сейчас отведете меня туда, где вы спрятали серебряный ларец Марии де Гиз, я отпущу вас, не причинив вам ни малейшего вреда.

– И что же вы собираетесь с ним делать?

– Это мое дело. Пойдемте. И смотрите, идите так, будто пошли со мной по доброй воле, не то я всажу вам этот кинжал между ребер и скроюсь, прежде чем кто-либо поймет, что произошло.

Сделает ли он, как сказал?

– Сейли, беги! – внезапно крикнула я. – Стража, сюда! В спальню королевы!

Как я и рассчитывала, Шастеляр замер на месте. Я вырвала руку и бегом бросилась за Сейли; тот выл во все горло. В опочивальню со шпагами наголо ворвались стражники.

– Он был под кроватью! – вскричала я. – Он собирался надругаться над королевой!

Они грубо схватили Шастеляра, и его кинжал со стуком упал на пол. Мне хватило хладнокровия, чтобы как следует рассмотреть его – ни крыльев на гарде, ни головы сокола с одним недостающим рубиновым глазом, – прежде чем я подхватила Сейли на руки.

– Он был под кроватью, – повторила я. Меня начало трясти. Теперь, когда опасность была позади, я вдруг испугалась больше, чем когда кинжал Шастеляра был приставлен к моему боку. Но одно я помнила твердо – если я скажу страже, что Шастеляр прятался под кроватью, чтобы похитить меня, то тут же сама окажусь под подозрением. Будет лучше, если они станут думать, что предметом его домогательств была королева.

Сам Шастеляр ничего не скажет – в этом я была убеждена.

На следующий день Шастеляра привели к королеве, но говорили они наедине, и никто так и не узнал, что они сказали друг другу. Выйдя от королевы, поэт, никому не сказав ни слова, покинул Холируд. Дворец полнился слухами. Королева пребывала в мрачном настроении; к десяти часам утра она решила поехать в Куинзферри и переплыть на пароме залив Ферт-оф-Форт, чтобы высадиться в графстве Файф. В сопровождающие она взяла Морэя, Мэри Ливингстон, жену Морэя, Эгнес Кит, – и больше никого. А нам, прочим придворным, осталось спешно собирать и паковать ее скарб и одежду и отправляться вслед за ней. Я держалась рядом с Уотом и Дженет, Шастеляра же и след простыл. Если у него есть хоть крупица здравого смысла, он сейчас едет в Англию, а оттуда отплывет во Францию.

Переплыв залив, королева галопом поскакала по побережью Файфа в замок Россенд. Мы медленно тащились за нею, обремененные вьючными лошадьми и гружеными повозками, тихо проклиная обледенелые дороги. Я везла с собою Сейли в выстланной одеялом корзинке, притороченной к седлу Лилид. Когда мы прибыли в Россенд, был уже поздний вечер, и мы закоченели от холода, проголодались и неимоверно устали.

Королева, приехавшая в замок на несколько часов раньше, была радушно встречена владельцем Россенда, сэром Джоном Мелвилом, и его ошеломленной нежданным августейшим визитом супругой и успела хорошенько согреться перед камином. После того как она переоделась в чистое платье, ей подали ужин – каплуна в миндальном молоке, ароматизированном розовой водой, и пирог с заварным кремом и грушами. Нам же, приехавшим позже, пришлось удовольствоваться ломтиками хлеба, которые мы съели, макая их в оставшийся от каплуна соус, после чего мы должны были немедля отправиться в отведенную королеве опочивальню, дабы развести в камине огонь и приготовить ей постель.

Это была просторная, обшитая деревянными панелями комната, расположенная в старой квадратной башне, со стенами толщиной в человеческий рост, окном, завешенным гобеленом, двумя смежными с комнатой чуланами и – тем, чего мы жаждали более всего – огромным камином. Один из конюхов тотчас принялся разжигать сложенные в нем поленья. К счастью, в опочивальне уже стояла удобная кровать, и я внимательно посмотрела под нею, прежде чем Мэри Ситон положила на нее любимые длинные перьевые подушки королевы, ее простыню и толстые стеганые одеяла. Я насыпала в грелку королевы горячие уголья и начала водить ею по постели; пока я наполняла грелку, потрескивающее в камине пламя согрело и мои руки.

Около полуночи королева наконец вошла в опочивальню, вслед за нею вошли также Мэри Ливингстон и леди Морэй. Ее дурное настроение прошло, она находилась в добром расположении духа и была полна планов – назавтра она собиралась поехать в Сент-Эндрюс и посетить тамошний университет. Конюх вышел; мы, фрейлины, раздели королеву и помогли ей надеть чистую ночную рубашку с длинными рукавами. Она посадила Сейли себе на колени и начала его гладить, покуда Мэри Ситон распускала ее волосы, чтобы потом расчесать их щеткой. Я повернулась к камину, собираясь снова взять грелку, и тут же, вскрикнув, отпрыгнула назад.

В дверном проеме одного из чуланов, словно повторяющийся кошмар, возник Пьер де Шастеляр.

Мы четверо: Мэри Ситон, Мэри Ливингстон, леди Морэй и я – все как одна бросились к королеве и образовали живой барьер между поэтом и ею. Леди Морэй тоном еще более ледяным, чем стылые воды простирающегося под башней моря, сказала:

– Месье де Шастеляр, вы сошли с ума? Королева уже раздета, чтобы отойти ко сну. Сию же минуту убирайтесь из этой комнаты, не то мы позовем стражу.

Королева опустила Сейли на пол и встала. Она была так высока, что могла смотреть поверх наших голов; я видела, как, встретившись с ее взглядом, Шастеляр сначала покраснел, потом побледнел. Она вытянула вперед обе руки и оттолкнула леди Морэй и Мэри Ситон в стороны. Ее ночная сорочка выглядела вполне скромно и пристойно – широкая, из плотной, теплой материи, стянутая завязками на шее и запястьях. И все же это была ночная сорочка. Однако у королевы был в ней такой вид, будто она была одета в мантию, отороченную горностаем.

– Сьёр Пьер, – сказала она, – как вы попали в этот чулан?

– Тут есть лестница, – отвечал он. Лицо его было бледно, голос дрожал. Чего же потребовал от него хозяин, которому он служит, и кто он, этот хозяин, если Шастеляр второй раз посмел войти в спальню, занимаемую королевой? – Она ведет прямо на берег моря. Я следовал за вами из Эдинбурга и дал слуге Мелвила серебряный пенни, чтобы он показал мне дорогу.

– Нынче утром я приказала вам покинуть пределы Шотландии, – промолвила королева. Голос ее звучал мягко. Она немного наклонила голову в сторону, приняв свою излюбленную обольстительную позу. Даже при всей скромности ее сорочки все в ней дышало чувственностью. – Я сказала вам, что забуду вашу дерзость и дам вам возможность уехать. Вы разбиваете мне сердце, сьёр Пьер, когда, желая меня, осмеливаетесь ослушаться моего приказа.

– Вы думаете, я здесь, потому что желаю вас? – хрипло проговорил он. – Уверяю вас, что это не так. Я желаю не вас, а мадам Лесли.

Я не увидела первую реакцию королевы на его слова, и это, пожалуй, было к лучшему. Шастеляр шагнул ко мне, сжал мое запястье и втащил меня в чулан. Оружия у него не было – по-видимому, гвардейцы королевы отобрали у него кинжал и шпагу, когда схватили его прошлой ночью. Я отбивалась от него изо всех сил – пинала его, всаживала каблуки в его ступни, пыталась выцарапать ему глаза. Он оттолкнул меня, и я бы упала в узкий лестничный пролет, не успей я схватиться за оба края дверного проема. Он снова толкнул меня вниз, и я попятилась на несколько ступенек. Я все еще была слаба после долгой горячки, вызванной «новым знакомым», и не знала, как долго смогу продолжать ему сопротивляться.

– Я знаю, кто убил вашего мужа, – произнес он грубым, громким шепотом. – Пойдемте со мной, отдайте мне ларец – и я назову вам его имя.

– Что?!!

– Я знаю, кто убийца. Я скажу вам, кто это.

– Я вам не верю.

– И тем не менее… – он крякнул, когда я ткнула его локтем в ребра. – Я говорю правду. Вы видели его кинжал? У него рукоять в виде головы сокола.

Я перестала отбиваться. Мэри Ливингстон душераздирающе вопила. Леди Морэй, истошно визжа, звала своего мужа. Мэри Ситон рыдала. Даже Сейли выл как безумный. Королева – ее голоса я не слышала вовсе.

– Говорите – кто он? – яростно вскричала я.

– Только после того, как вы отдадите мне ларец.

– Я покажу вам, где он. Но вы должны сказать…

На узкую лестницу, топая сапогами, ворвались два стражника. Они схватили Шастеляра за руки и шею и потащили его наверх, в чулан. Нет, я не могла потерять эту возможность узнать правду, только не сейчас, когда я была так близка к разгадке. Я торопливо взбежала вверх по ступенькам, крича:

– Скажите мне сейчас! Скажите!

Поэт, которого стражники грубо волокли наверх, скорее всего, даже не услышал меня.

Между тем в опочивальне королевы уже командовал граф Морэй.

– Ради Бога, – вскричал он. – Что тут за шум?

Я беспомощно стояла посреди опочивальни, не смея взглянуть на королеву. Пока Шастеляр тащил меня вниз, она ни разу не вскрикнула, не позвала на помощь. Она была бы рада, если бы он уволок меня прочь; она проявила мягкость к Шастеляру, а он вместо нее позарился на меня.

– Этот человек, – жестко сказала она, – без разрешения проник в мою личную опочивальню. Неважно, какими мотивами он руководствовался. Убейте его, брат, – вонзите кинжал прямо ему в сердце за его чудовищную наглость!

– Он вам ничего не сделал? – спросил Морэй.

К этому времени в опочивальню уже вошли Мэйтленд и сэр Джон Мелвил с женой. Внезапно комната оказалась полна народу.

Морэй взял королеву за плечи и встряхнул.

– Он вам ничего не сделал?

– Он никому из нас ничего не сделал, – твердо сказала Мэри Ливингстон. – Шастеляр – сумасшедший. В тот чулан с берега ведет лестница, и он пробрался по ней в опочивальню, потому что обезумел от любви к королеве, верно, Ринетт?

Ко мне подбежал Сейли, и я взяла его на руки и прижала к груди. Меня трясло.

– Да, – промолвила я, понимая, что Мэри Ливингстон хочет помочь королеве, стараясь успокоить ее уязвленное самолюбие и спасти ее гордость, по крайней мере, в глазах посторонних. – Он обезумел от любви к королеве.

– Убейте его, – повторила королева. Теперь она уже плакала злыми слезами.

– У вас есть что сказать в свое оправдание, месье поэт? – грозно спросил Морэй.

Я еще крепче прижала к сердцу Сейли и затаила дыхание.

Наверное, Шастеляр решил, что к нему отнесутся снисходительно, если сочтут сумасшедшим. Возможно, он полагал, что сможет смягчить ее негодование. Как бы то ни было, он сказал:

– Да, я люблю ее. Она прекраснее любой богини. Я сам не свой от любви.

Морэй презрительно фыркнул.

– Посадите его под замок, – сказал он. – Завтра утром мы отвезем его в Сент-Эндрюс и водворим в тюрьму. Я не желаю больше ничего слышать о том, чтобы убить его, сестра. Его будут судить.

Стража увела Шастеляра.

Я тотчас начала обдумывать план, как увидеться с ним в тюрьме.

Королева все плакала и плакала. Мужчины, растерявшись от ее слез и внезапно осознав, что на ней надета только лишь ночная рубашка, поспешили вон из опочивальни. Мэри Ситон начала читать католические молитвы, перебирая четки, и протестантка леди Морэй даже ничего не сказала. Мэри Ливингстон то и дело подавала королеве надушенные носовые платки и подогретое вино, смешанное с сахаром и пряностями.

Я стояла, держа на руках Сейли, и строила планы.

– Марианетта, – произнесла наконец королева.

Все замерли. В комнате наступила мертвая тишина.

– Да, мадам? – отозвалась я.

– Убирайтесь. И не возвращайтесь, пока мы вас не позовем.

Я ответила:

– Да, мадам, – и молча вышла из опочивальни.

На следующий день сразу после завтрака королева и ее свита отправились в Сент-Эндрюс. Шастеляра увезли еще раньше – как я слышала, в цепях, – а я последовала за ними в обозе вместе с Дженет, Уотом и Сейли. Из фавора я внезапно попала в глубочайшую немилость; теперь даже конюхи избегали говорить со мной. В Сент-Эндрюсе королеву встретили очень тепло и поселили в большом и уютном доме на Саут-стрит, принадлежащем богатому купцу.

Мне удалось найти два соломенных тюфяка для себя и Дженет и разместиться в крошечной каморке возле кухни; Уот и Сейли ночевали в конюшне. Мэри Ливингстон, да благословит ее Бог, единственная из всех фрейлин разыскала меня, несмотря на мою опалу, и рассказала, что настроение королевы меняется каждый час от безысходного отчаяния до беспричинной и деятельной радости. В отсутствие Шастеляра она перенесла почти все свои переменчивые симпатии на Никола де Клерака, который возвратился из Австрии так же внезапно, как уехал. Я почувствовала укол… ревности, что ли? Ведь, вернувшись в Шотландию, он тотчас отправился к королеве, ни словом не перекинувшись со мной.

Шастеляр был приговорен к смерти. Это явно было слишком суровым наказанием за простое нахождение в опочивальне королевы – ведь он не коснулся ее и пальцем, – и я подумала: может быть, его пытали, может быть, он под пыткой сказал правду о своем таинственном французском хозяине и о секретном задании, которое привело его в Шотландию? Одни говорили, что он шпион папы, другие предполагали, что он орудие в руках Колиньи и гугенотов. Мне надо было переговорить с ним до того, как его обезглавят, и притом спешно. Его казнь была назначена на двадцать второе, и до нее оставался всего лишь один день.

– Тебе не удастся просто так пройти в тюрьму и поболтать с человеком, приговоренным к смерти, Ринетт, – сказал Уот. – А если и удастся, то это будет опасно.

– Наверняка можно будет купить несколько минут, если заплатить золотом, – ответила я. – И я не такая дура, чтобы идти одной, Уот. Пожалуйста, пойди со мной. Я тебя очень прошу.

– Пока что все болтают, что он хотел переспать с королевой, – сказала Дженет. – После того как они увидели, что королева сделала с тобой, те фрейлины, что были в опочивальне, никогда не проговорятся, что ему была нужна не она, а ты. Так что не беспокойся – не пройдет и месяца, как все поверят тому, что говорят, и никто не вспомнит, что случилось на самом деле.

– Королева не забудет.

– Королева переменчива, как луна. Просто подожди. Очень скоро она вспомнит, что ей хочется получить ларец, принадлежавший ее матери, и что для этого ей нужно найти убийцу сэра Александра.

– Шастеляр уже сейчас знает, кто это. Он сказал, что скажет мне его имя в обмен на ларец, и если королева забыла про свое обещание, с какой стати мне помнить, что обещала ей я? Я готова на все, лишь бы узнать имя того, кто убил Александра. Я поклянусь Шастеляру, что передам ларец его французскому хозяину, если он назовет мне имя убийцы – по крайней мере, тогда он будет знать, что его миссия удалась. Если со мною пойдет Уот, я буду в безопасности.

– Мы оба пойдем с тобой, – со смирением в голосе сказала Дженет. – Я договорюсь с кухаркой, чтобы она где-то час посмотрела за Сейли. У меня тоже есть кинжал, и я смогу управиться с ним не хуже Уота.

– То есть будешь колоть исподтишка, – предположил Уот. – Дженет права, Ринетт – я отправлюсь с тобою, только если пойдем мы все. Надень свой мужской наряд и по примеру Дженет спрячь в рукаве кинжал.

Когда стемнело, мы втроем вошли в стоящий на мысу замок Сент-Эндрюс, служащий и дворцом епископа, и городской тюрьмой. Я нарядилась в мужской костюм, тот же, в котором я наблюдала за сражением при Коррихи, а лицо замотала шарфом. При мне было сразу два кинжала – один за поясом, а другой в рукаве. Каждый раз, когда нам встречался стражник, Уот заговаривал с ним и вкладывал в его ладонь монету. Ни один из стражников не возмутился, они были скорее позабавлены и все с готовностью брали деньги.

Они направили нас к ближайшей к морю башне, возле которой находилось что-то похожее на крытый внутренний двор. Там, перед массивной деревянной дверью, обитой железными полосами, стоял невысокий человек в темном плаще с капюшоном; он что-то говорил, нагнувшись к расположенной под углом к двери дыре в стене. В каждой линии его тела – он застыл, наклонившись вперед и уперев ладони в стену по обе стороны от дыры, – ясно читались любовь и горе, сдерживаемые лишь железной волей. Услышав звук наших шагов, он поднял голову, и я его узнала – это был еще один француз, Блез Лорентен.

– Месье Лорентен, – удивилась я. – Что вы тут делаете? Где содержится месье де Шастеляр?

– Вы, – произнес он. – Я было подумал, что это пришедшая тайно королева, но у вас нет ее роста. Пьер, – сказал он, снова наклонившись к дыре, – это мадам Ринетт Лесли пришла позлорадствовать над твоим несчастьем.

– Скажи ей, чтобы шла прочь. – Голос поэта звучал приглушенно.

– Это неправда, – сказала я, подойдя к дыре возле двери. Уот и Дженет придвинулись к ней вместе со мною, зорко следя за Лорентеном. – Месье де Шастеляр, там, на лестнице, вы сказали мне… вы сказали, что знаете, кто убил моего мужа.

Ответа не последовало. Блез Лорентен прислонился спиной к стене, его глаза походили на прожженные в лице дырки, их взгляд ничего не выражал. Я отвернулась от него и наклонилась над дырой в толстой каменной стене.

– Назовите мне имя, – сказала я. – Тогда я отвезу ларец вашему патрону – даю вам слово! Только скажите мне, кто ваш патрон и кто убил Александра.

Он опять не ответил.

Пока я говорила, Блез Лорентен словно застыл. Когда Шастеляр мне не ответил, он повернулся и снова наклонился к дыре.

– Стало быть, ты сказал ей, Пьер? Тогда скажи ей все. Назови ей имя. Я бы тоже хотел его услышать.

Молчание.

– Месье де Шастеляр, – в отчаянии проговорила я, – вы правильно описали кинжал убийцы. Это вы убили моего мужа?

И снова ответом мне было молчание.

– Это не мог быть Пьер, – сказал Лорентен. – Он был со мною весь день после полудня и всю ночь. Мы оба пробыли в Холируде до утра, верно, Пьер?

– Верно, – отвечал поэт. Его голос звучал хрипло и очень тихо. – Я всю ночь был с Блезом. Я не убивал вашего мужа.

– Тогда скажите мне, кто его убил. Дайте мне какое-нибудь доказательство, какую-нибудь улику. Я позабочусь о том, чтобы убийцу повесили, и передам ларец вашему патрону.

– Действительно, скажи ей, Пьер, – промолвил Лорентен тихо и монотонно, как будто он и Шастеляр произносили заученные роли в какой-то пьесе, которую они знали, а я – нет. – Или же все, что ты сказал о том, будто бы ты знаешь, кто убил молодого Гордона, – ложь, которую ты выдумал, чтобы она отдала тебе ларец?

– Да, все это была ложь.

И сколько я его ни умоляла, он более ничего не сказал.

Я больше не знала, что думать. Он знал, что эфес кинжала, которым убили Александра, был выкован в виде головы сокола; он не мог этого знать, если только сам не был убийцей или если настоящий убийца не показал ему свой кинжал и не сознался, что убил он. Он отчаянно рисковал, когда попытался захватить меня и заставить отдать ему ларец, и очень скоро он заплатит за свою смелость жизнью. Почему же теперь он утверждает, будто все это больше не имеет значения и будто все, что он мне сказал, было ложью?

– Вы знаете, кто его патрон? – спросила я Блеза Лорентена.

Мы с ним оба уже отошли от дыры в стене, так что Шастеляр более не мог нас слышать. Глаза у Лорентена были такие покрасневшие, будто они недавно кровоточили. Он посмотрел на меня так, что Уот и Дженет сразу придвинулись ближе, держа свои кинжалы наготове. Я тоже положила ладонь на висящий на моем поясе кинжал.

– Конечно знаю.

– Говорят, он связан с Колиньи и гугенотами.

Лорентен пожал плечами и ничего не ответил.

– Если это правда, – продолжила я, – то вы – агент королевы. Королевы Екатерины де Медичи.

Он слегка поклонился, однако ничего не сказал. Означало ли это да или нет?

– Стало быть, вы с Шастеляром враги. И тем не менее вы пробыли вместе всю ночь, ту ночь, когда королева Шотландии возвратилась в Эдинбург? И теперь вы тоже проводите ночь с ним, у этой башни?

– Наши патроны действительно враги. – Его голос был ровен, без малейшего признака эмоций, но я чувствовала – дело было не в том, что он ничего не чувствует, а в том, что он не желает показывать свои чувства. – Но к нам это не относится.

– Он назвал вам имя? Мне все равно, кому в конце концов достанется ларец. Единственное, чего я хочу, это узнать, кто убил моего мужа, и увидеть, как убийцу повесят.

– Он ничего мне не сказал, – ответил Блез Лорентен. Его странные, выцветшие глаза смотрели прямо в мои. Дикий переступень, подумала я. Чертова репа. Не доверяй ему, Ринетт.

– По вашим словам, он правильно описал кинжал, которым убили вашего мужа, – сказал он. – Это не тот кинжал?

Он вынул из ножен свой собственный кинжал и эфесом вперед протянул его мне. Кинжал был весь стальной, без каких либо украшений, самый обычный клинок, из тех, которые продавались, по крайней мере, в полудюжине лавок на Хай-стрит.

– Нет, – отвечала я. – Это не он.

Он убрал кинжал обратно в ножны.

– Стало быть, ни он, ни я не убивали вашего мужа, – заключил он. – Жаль, что я не могу дать вам того, что вы хотите, и доставить ларец во Францию, королеве Екатерине. Она бы щедро меня вознаградила, и я бы с радостью разделил с вами эту награду, если вас интересует золото.

– Нет, – сказала я. – Золото меня не интересует.

На следующий день Шастеляр был обезглавлен на площади возле рыночного креста. Говорили, что он отказался от молитв как католического священника, так и протестантского пастора и смело взошел на эшафот, громко декламируя строки Пьера де Ронсара из «Гимна Смерти»:

Богиня, в смертный час не дай в постели. Однажды умереть, страдая и болея, И если буду все же умирать, Позволь мне смерть встречать Внезапно, радуясь, что господу служу Иль государю жизнь с любовью отдаю.

Меня там не было; я не смогла бы вынести зрелища еше одной казни. Королева тоже не пришла – на этот раз Морэй не стал ее принуждать. Говорили, что Шастеляр перед смертью обратил взор к дому, где она остановилась, и умер с ее именем на устах. Но люди много чего говорили, и по большей части то была ложь.

Но именно лживые домыслы и остаются в народной памяти.

 

Глава двадцать первая

Я была в опале, а Нико – в величайшей милости, и мы с ним словно жили в разных мирах. После возвращения двора в Холируд я начала ждать, когда он подойдет ко мне – ведь мне надо было рассказать ему и о том, что я вспомнила вид гарды и эфеса кинжала убийцы, и о том, что Шастеляр тоже точно знал, как тот выглядел. Мне нужны были его идеи, его знание жизни и света. Но он все не приходил. Может быть, он в самом деле стал любовником королевы и проводит с нею не только дни, но и ночи? Наконец я послала к нему Дженет с запиской. Вернувшись, она сказала, что граф Морэй, питающий ко мне вражду, приставил ко мне соглядатаев, и Нико приходится избегать общения со мною, чтобы не навлечь на мою голову еще большую немилость королевы.

Дворы государей. Снаружи они блистают и манят, но внутри могут быть отвратительны и опасны.

– Он сказал, что тебе надобно будет переодеться в мое платье и пойти в город, в булочную, в которую каждую среду хожу я. Он выедет ночью, с пачкой писем, которую должен передать капитану французского корабля в гавани Лита, а на обратном пути тайком зайдет через заднюю дверь в кухню булочной. Это сработает, Ринетт. Мы с булочницей Финеллой подруги, и я ей шепну, чтоб она вас встретила.

– Ты думаешь, это действительно необходимо – все эти переодевания и тайные встречи?

– Думаю, да, необходимо, если ты не хочешь, чтобы Морэй донес королеве, будто ты и месье де Клерак – любовники, или еще хуже – будто вы с ним замышляете против нее какую-нибудь пакость. Так будет лучше и для тебя, и для него.

И мы с Дженет сделали все, как сказал Нико, и в следующую среду я сидела в крошечной, пропахшей дрожжами кухоньке Финеллы МакБэйн, одетая в чепец и фартук Дженет. Я чувствовала себя дурой. Когда Нико де Клерак тихонько проскользнул в кухню через заднюю дверь, одетый в черный шелк и мягкую, как бархат, лайку, с сапфировым аграфом на шляпе и подведенными сурьмой глазами, я почувствовала себя еще большей дурой.

– Ринетт, – произнес он.

Мне хотелось посмотреть на него ледяным взглядом. Хотелось накричать на него за то, что он ни разу не пришел ко мне после своего возвращения. Хотелось вскочить и броситься в его объятия. Мои противоречивые желания ошеломили меня саму.

Наверное, он прочел обуревающие меня чувства на моем лице, потому что, не дожидаясь моих слов, он сразу же сказал:

– Простите меня. Поверьте, я избегал встреч с вами лишь затем, чтобы защитить вас.

– Защитить меня от чего? От ревности со стороны королевы?

– Я не являюсь ее любовником, если вы это имеете в виду. – Его губы на мгновение искривились в вымученной улыбке. – В настоящее время я – ее ближайший советник, и она требует моего безраздельного внимания. Я поклялся быть ей опорой, и я не могу нарушить этот обет.

– Обет? – переспросила я. Это слово удивило меня и вместе с тем не удивило. Ведь он уже что-то говорил мне о связывающем его обете. Но где? Когда? И почему я не могу этого вспомнить? – Вы имеете в виду религиозный обет? Мне казалось, вы сбежали из монастыря, прежде чем постричься в монахи.

Он заколебался. По его лицу я видела, что сначала он хотел ответить шутливо, но затем передумал.

– Нет, это не религиозный обет, – медленно проговорил он. – Но он освящен узами крови и был дан над ракой с мощами святого Людовика, хотя и для светской цели.

Я слушала его и приходила во все большее замешательство.

– Обет кому? Какими такими узами крови? И что вы обещали?

– Я не могу открыть вам больше того, что уже открыл, Ринетт. Я рассказал вам о самом обете, потому что он обязывает меня быть опорой королеве и поступать так, чтобы она была ко мне благосклонна, даже когда… даже когда я с нею не согласен или не хочу ее поддерживать.

– Стало быть, вот почему вы затеяли весь этот хитрый маскарад. Потому что королева зла на меня и разозлится на вас, если узнает, что вы со мной встречались. А вовсе не потому, что Морэй будто бы следит за вами или за мной.

– Морэй действительно следит и за вами, и за мной. И он был бы счастлив подорвать то доверие, которое питает ко мне королева.

– Вы все ведете себя, как дети. – Хотя я и не любила двор и не доверяла придворным, меня задевало то, что я теперь нахожусь вне круга избранных. – Эти ваши обеты и интриги, милости и переодевания. Отшлепать бы вас хорошенько – думаю, это пошло бы вам на пользу.

Он улыбнулся. Я сжала было губы, но потом не выдержала и улыбнулась в ответ.

– Опасные дети, – уточнил он. – Я скучал по вам, ma mie.

– Я тоже по вам скучала. Я понимаю, что все время общаясь с королевой, вы словно идете по узкой тропке между скалой и обрывом. Но мне нужно кое-что вам рассказать – рассказать то, что я узнала.

Он сел на скамью рядом со мною.

– Рассказывайте. Начните с Шателяра.

– Чтобы было понятно, мне придется начать с моих снов.

– Хорошо, начните со снов.

– Когда я болела, – начала я, – мне снилась та ночь, когда убили Александра. Думаю, я видела этот сон несколько раз.

Он накрыл ладонью мою руку, лежащую на грубо сколоченном столе.

– Мне очень жаль, – сказал он. – Вам не следует…

– Нет-нет, это хорошо, что мне приснилась та ночь. Этот сон помог мне вспомнить то, что было запрятано в моем сознании все это время, но что я забыла.

В его глазах зажегся интерес. Не убирая своей руки с моей, он спросил:

– И что же вы вспомнили?

– Звон колокола, – ответила я. – Я помнила его все время, но не понимала, что он означал. Теперь я понимаю – это отбивали третью стражу. Стало быть, тот, кто может доказать, что его не было на Хай-стрит в полночь, не может быть убийцей.

– Вы спросили Морэя, где он находился в ту ночь в это время, когда мы все вместе были в покоях королевы – это одна из причин его стремления во что бы то ни стало отомстить вам. А я-то гадал, зачем вам это нужно.

– И второе – я вспомнила, как выглядел кинжал убийцы. Конечно же, я его видела, но все случилось так быстро, а потом… потом родилась Майри. Когда я видела ту ночь во сне, все происходило очень-очень медленно, так что я смогла все хорошо разглядеть и запомнить.

– Вы видели, как отлетел рубин.

– И не только это. Я разглядела форму эфеса и гарды. Она была очень необычной, Нико, и ее легко было бы узнать даже без недостающего рубина. Золотой сокол с рубиновыми глазами и распростертыми крыльями. Убийца сжимал рукоять кинжала в руке, но голова сокола была видна отчетливо, а на двух половинках гарды были отчеканены его крылья.

Он смотрел на меня так, будто я сказала нечто ошеломительное.

– Я действительно это видела, – сказала я. – Это не колдовство, я просто вспомнила…

– Вы можете это нарисовать?

Я опешила.

– Наверное, смогу. Можно спросить мистрис Финеллу, есть ли у нее бумага и чернила.

Разумеется, у нее не оказалось ни того, ни другого. Однако у нее нашлась стопка чистых полотенец, и я расстелила одно из них на столе и попыталась нарисовать на нем кинжал, как я его помнила, используя кусочек древесного угля, взятого из очага. Но все линии смазались и слились воедино, так что мне это не удалось.

– Я вижу его так ясно. – Я оттолкнула испорченное полотенце, злясь на себя и свои неуклюжие пальцы. – Но у меня получается не похоже.

– Давайте попробую я. В аббатстве Мон-Сен-Мишель меня научили красиво рисовать буквы и украшать рукописи цветными рисунками.

Он расстелил на столе чистое полотенце и тонкими линиями очертил на нем самый простой кинжал. Я изумилась его мастерству.

– Итак, опишите мне точно, как выглядела голова сокола в верхней части эфеса.

Я объяснила. Он набросал ее, едва касаясь ткани, и только когда я сказала, что все правильно, он очертил линии жирнее и нарисовал в углублениях тени. Голова сокола ожила у меня на глазах. Потом он изобразил два крыла на гарде, причем сделал это уже более уверенно, добавляя ту или иную деталь еще до того, как я начинала ее описывать.

– Вы знаете, как он выглядел, – сказала я наконец. – Нико, вы что, уже видели подобный кинжал?

Он положил уголек на стол и снова сел на скамью, вытирая руки чистым полотенцем.

– Да, Ринетт, – сказал он. – И это многое говорит мне об убийце.

Я была заинтригована.

– Что же, например?

– Вы когда-нибудь слышали об Escadron Volant – Летучем отряде королевы Екатерины де Медичи?

– До меня доходили только слухи. Это вроде бы группа красивых женщин, да? Шпионки и обольстительницы, служащие королеве Екатерине?

– Верно, но это не все. Говорят, что в Летучем отряде есть еще одно подразделение, тайное и очень опасное – наемные убийцы. Они тоже служат королеве Екатерине, когда ей требуется кого-то убрать, но в последнее время они стали более самостоятельными – теперь убийцу из Летучего отряда можно иногда нанять, если у тебя достаточно золота.

– А этот кинжал с головой и крыльями сокола – это их тайный знак?

– По слухам, да. Ринетт, в Шотландии лишь очень немногие могут позволить себе оплатить услуги убийцы из Летучего отряда. Даже у самой королевы казна практически пуста, и она многие свои расходы оплачивает из доходов от тех земель, что принадлежат ей во Франции.

– Значит, это был кто-то из знати либо иностранец.

– Думаю, что так оно и есть. Например, Уолсингем, глава агентуры Елизаветы Тюдор – у него есть соответствующие связи. Английская королева нередко бывает очень прижимистой, но только представьте себе, какие выгоды он получит, если ей удастся завладеть ларцом. Во-первых, она утрет нос Екатерине де Медичи лично. Во-вторых, она сможет расстроить планы гугенотов принудить королеву Екатерину к миру. И кроме того, она значительно усилит свое влияние на Шотландию – зная столько секретов нашей знати, она сможет заставить их всех плясать под свою дудку. А королева Мария превратится в чисто декоративную фигуру.

– Стало быть, вы думаете, что убийцу наняли англичане?

– Это могли быть и французы. Следует помнить, что родоначальницей Летучего отряда была все-таки королева Екатерина. Что касается гугенотов, то объединив свои ресурсы, Колиньи и Конде вполне могли бы набрать достаточно денег, чтобы заплатить цену, запрашиваемую Летучим отрядом.

Он замолчал. Прошло несколько мгновений, прежде чем я спросила:

– А как насчет Гизов?

Он взял со стола льняное полотенце и бросил его в огонь. Пламя ярко вспыхнуло, и от полотенца ничего не осталось. Мне придется заплатить мистрис Финелле медный пенни, чтобы он могла купить еще полотенец.

– Лучше не оставлять его там, где его могут увидеть, – сказал Нико. – Да, Гизов тоже нельзя сбрасывать со счетов.

– А как насчет шотландцев? Думаю, в первую очередь я заподозрила бы леди Маргарет Эрскин.

Нико улыбнулся.

– Будь леди Маргарет на тридцать лет моложе, она сама могла бы стать участницей женской половины Летучего отряда. А что до нынешних времен, то деньги, чтобы нанять убийцу, она могла бы получить от своего сына.

– А сам Морэй мог нанять убийцу?

– Вполне.

– Так что же нам теперь делать? – спросила я.

– Вам точно не понравится мой совет, Ринетт.

– Значит, вы думаете, что я должна сдаться. По-вашему, мне никогда не отыскать убийцу из этого… этого Летучего отряда.

– Никогда. Он не станет носить этот свой кинжал и использует его лишь в том случае, если ему заплатят за новое убийство, так что рубин, который вы сохранили, вам не поможет. Это часть их ритуала, часть окружающей их тайны – они используют свои кинжалы с головой сокола только для того, чтобы убивать.

– Как вы думаете, это может быть Блез Лорентен?

– Может. А что насчет Шастеляра? Вы собирались мне что-то о нем рассказать.

– Вы подозреваете Шастеляра? Но ведь он был просто поэт.

Нико улыбнулся.

– Он выдавал себя за простого поэта. Вы знали, что он был внуком шевалье де Байяра, этого рыцаря sans peur et sans reproche? Так что в его крови было кое-что и помимо поэзии, и втайне он вполне мог сам быть членом Летучего отряда.

– Лорентен сказал мне, что его наниматель и наниматель Шастеляра – враги, но сами они друзья. Возможно, они были даже больше, чем друзья, – я подозреваю, что эти двое были любовниками.

– Sainte-grâce, Ринетт! Когда Лорентен вам это сказал?

– В ночь перед казнью Шастеляра.

– Думаю, будет лучше, если вы расскажете мне все от начала до конца.

Я взяла со стопки еще одно полотенце и развернула его – мне надо было чем-то занять руки.

– Я мало что смогу рассказать. Шастеляр был пойман в спальне королевы – и не единожды, а дважды. Он использовал свою пресловутую страсть к королеве в качестве предлога, но оба раза его интересовала не королева, а ларец.

Я снова аккуратно сложила полотенце, отложила его в сторону и взяла из стопки другое.

– Иными словами, его интересовали вы, – заключил Нико. – Неудивительно, что королева так страшно зла на вас – она полагала, что он обезумел от любви к ней, а оказалось, что ему нужна не она, а вы.

– Вот именно. Нико, он сказал мне, что знает, кто убил Александра.

– Возможно, он действительно знал. Если он, как и убийца, был членом Летучего отряда, они должны были знать друг друга, какими бы заклятыми врагами ни были их наниматели.

Я сложила второе полотенце и положила его на стол. Потом встала и начала ходить взад и вперед по тесной комнате. То, что он рассказал, было так неожиданно. Это все меняло. Меня охватила тревога.

– Как, по-вашему, мне грозит опасность?

– Да, но не такая, о какой вы сейчас думаете. Убийца не станет подкрадываться к вам в темноте, чтобы перерезать вам горло. Но он может похитить вас, чтобы заставить отдать ему ларец. Я рад, что ваша маленькая дочка сейчас в безопасности в Грэнмьюаре, потому что вас можно было бы приневолить, угрожая тем, кого вы любите.

– Благословенный святой Ниниан!

Он схватил меня за руку, когда я проходила мимо.

– Ринетт!

Я остановилась и поглядела на него.

– Мне пора возвращаться ко двору. Последние несколько дней королева рвет и мечет. Австрийский эрцгерцог решил посвататься к английской королеве, а не к нашей, так что этого жениха она упустила. Мэйтленд сейчас в Лондоне и ему даны инструкции о ведении тайных переговоров с испанским послом относительно заключения брака королевы Марии с испанским наследным принцем, но и для устройства этой партии время на исходе. В прошлом году дон Карлос упал с лестницы и, по слухам, раскроил себе череп. С тех пор его характер становится все более и более неуживчивым и неуправляемым, и король Филипп скоро может решить, что он вообще не может жениться на ком бы то ни было.

– Хорош муж для нашей королевы!

Нико саркастически улыбнулся.

– Она хочет получить корону Испании, а муж, который к ней прилагается, не имеет значения. Но тут речь уже идет о другом, Ринетт.

– О чем? О том, что мужья не имеют значения?

– Нет, разумеется, не об этом. Возьмем, к примеру, решимость королевы устроить испанскую партию. Она ведь без конца толкует о пророчествах насчет quatre maris. Она относится к месье де Нострадаму очень серьезно и верит, что в этих пророчествах предсказывается ее будущее с каждым из четырех возможных мужей, с которыми она могла бы сочетаться браком. Теперь у нее есть какой-то новый план, как принудить вас все-таки отдать их.

– Если она попытается принудить меня, я никогда не скажу ей, где они. Никогда. Она достаточно хорошо меня знает, чтобы это понимать.

– По крайней мере, будьте осторожны в ее присутствии.

– Хорошо, буду.

Он легко провел подушечкой большого пальца по моей руке, потом отпустил ее.

– Вы будете в наибольшей безопасности, если отдадите ей ларец сейчас, без всяких условий.

Я отпрянула.

– Это говорите вы, Нико, или ваш таинственный обет?

Он встал.

– Это говорим мы оба, – сказал он. – Que Dieu te bénisse et te garde, ma mie.

Когда он произнес по-французски эти слова, у меня опять появилось странное чувство, что один раз он уже говорил мне что-то по-французски, но я это забыла. Я попыталась вспомнить, что это было, и почти вспомнила. Это было как-то связано с его обетом.

«Ты вся горишь, – сказал он тогда. – Ты все равно не запомнишь».

И я действительно не помнила.

 

Глава двадцать вторая

Лохлевен,14 апреля 1563 года

– Я хорошо умаслила мастера Нокса, верно, брат? – сказала королева. Она была так довольна собой, что вся сияла и даже проделала в центре большого зала замка Лохлевен несколько танцевальных па. – Вчера мы с ним замечательно подискутировали, а сегодня в Кинроссе я попросила его помощи в улаживании скандала между Аргайлом и Джин, моей сестрой. О, как прелестно я его умоляла! А потом подарила ему карманные часы, вделанные в восьмигранный горный хрусталь – хоть он и громит в своих проповедях мирскую суету, подарок он взял тотчас же, не раздумывая.

– Сомневаюсь, что есть на свете нечто такое, что могло бы умаслить Нокса настолько, чтобы подобрел навсегда, – заметил на это Морэй. Разрезав засахаренный абрикос на четыре части своим королевским кинжалом, он, не торопясь, съел одну из четвертинок. – Но вы аргументированно отстаивали свою точку зрения, сестра, и проявили железную выдержку.

Пока королева танцевала по залу, упиваясь своей сообразительностью, я стояла на коленях у очага, точно служанка, и измельчала на терке сахар, чтобы смешать его с корицей, галанговым корнем и виноградовником и добавить всю эту смесь в вино, которое я подогревала на огне. Мы находились в Лохлевене уже неделю, в гостях у сэра Уильяма Дугласа и его жены, леди Эгнес Лесли – она была сестрою графа Роутса и, стало быть, приходилась мне дальней родственницей. Сэр Уильям был сыном леди Маргарет Эрскин от ее давным-давно почившего супруга сэра Роберта Дугласа и, значит, единоутробным братом Морэя.

Вдобавок к аудиенции, которой она почтила мастера Нокса, королева пела, танцевала и пировала каждый вечер, а днем охотилась с кречетом. Стояла отличная апрельская погода, свежая и солнечная, и в водах озера Лох-Ливен отражалось безоблачное голубое небо. Его болотистые берега были усеяны мать-и-мачехой, чистотелом, маргаритками и первоцветами, синими фиалками и множеством анемонов.

Морэй снова был в фаворе; казнь сэра Джона Гордона была прощена и забыта. Однако наибольшей благосклонностью королевы пользовался Нико де Клерак; ходили толки, что Морэй, Роутс и остальные члены Тайного совета недолюбливают его все больше и больше за его возросшее влияние и чужеземное происхождение.

Корме Морэя и Нико в большом зале находился граф Роутс в сопровождении своего мерзкого родича Рэннока Хэмилтона; я избегала пожирающего взгляда последнего и не переставала удивляться, что он делает среди веселых спутников королевы. Королеве прислуживали Мэри Флеминг и леди Эгнес. Я все еще пребывала в немилости, но, как выразилась Дженет, королева была переменчива, как луна, и никто не знал, в каком настроении она будет завтра. Посему я продолжала крепко держаться за место ее придворной дамы и не ослабляла своей решимости разоблачить убийцу Александра. Возможно, теперь, когда я знала, что он принадлежит к братству Летучего отряда, это могло показаться делом более трудным, но я отказывалась верить, что это невозможно.

– Что вы действительно могли бы сделать, дабы заслужить благосклонность мастера Джона Нокса, – сказала леди Маргарет Эрскин, – так это очистить ваш двор от колдовства. Он так и сказал, что в вашем придворном штате есть ведьмы.

– Я не обратила особого внимания на эту часть его речи, – ответила королева. – И в моем придворном штате нет ведьм.

– В нем состоит леди Этолл, а она занимается колдовством.

– Не говорите чепухи. Она – сестра Фламинии. – Королева поцеловала Мэри Флеминг в щеку и села подле нее.

– Тогда леди Рирес.

– Вздор! Она тетка Мэри Битон и к тому же слишком толста, чтобы быть ведьмой.

– Ну, тогда… – леди Маргарет повернула голову и устремила взгляд прямо на меня. От нее открыто исходила клокочущая злоба, и я неподвижно застыла с теркой в руках, чувствуя себя, словно пришпиленная к камину бабочка. – Прямо перед нами, в этом самом зале, находится мистрис Ринетт, которая держит при себе злого духа под личиной охотничьей собаки и читает будущее по цветам.

Они все повернулись и воззрились на меня: королева, и Морэй, и Никола де Клерак, Роутс и Рэннок Хэмилтон, леди Эгнес и Мэри Флеминг. Я почувствовала, как заливаюсь краской, жаркой, как огонь в очаге за моею спиной.

На лице королевы появилось странное выражение – казалось, она думает:

– Вот. Сейчас идеальный момент, чтобы захлопнуть ловушку.

Какую ловушку?

Голос Нико в булочной: «Теперь у нее есть какой-то новый план, как принудить вас все-таки отдать их ей. Будьте осторожны в ее присутствии».

– Сейли не злой дух, – сказала я. Мой голос дрожал от возмущения. – Он всего лишь мой любимый пес.

Леди Маргарет ухмыльнулась. Как она и ожидала, я бросилась защищать свою собаку, прежде чем саму себя.

– Ага, стало быть, вы не отрицаете, что читаете будущее по цветам.

– Это всего лишь развлечение, миледи, только и всего, – лениво произнес Никола де Клерак. – В чтении по цветам не больше колдовства, чем в составлении гороскопа.

– Астрология – это наука, – вмешался Морэй. – Сестра, моя мать права. Мистрис Ринетт надо либо заставить отказаться от чтения будущего по цветам, либо отослать ее прочь.

Отослать меня прочь?

Сейли, услышавший, как я назвала его имя, подошел и прислонился ко мне и сунул голову мне под мышку. Он дрожал – или это дрожала я?

– Я не стану отсылать ее прочь, – сказала королева. – Даже ради мастера Нокса. Она все еще не отдала мне серебряный ларец моей матушки, как обещала. Когда она отдаст его мне с пророчествами месье де Нострадама о quatre maris, она сможет отправиться на свою торчащую из моря скалу и там читать будущее по цветам, сколько ее душе угодно.

Это было так чудовищно нечестно и несправедливо, что я тут же опомнилась от шока.

– Не только я дала обещание, мадам, – сказала я. – Вы поклялись найти убийцу моего мужа и предать его королевскому правосудию, однако вы до сих пор его не нашли и не наказали.

– Я уже тогда сказала, что не могу ничего вам обещать. – Хорошего настроения королевы как не бывало. Она важно прошествовала к своему креслу под балдахином с вышитым на нем гербом Шотландии и села. – С тех пор, как убили вашего мужа, Марианетта, прошло уже почти два года, и кем бы ни был его убийца, теперь его уже не поймать.

– Я согласен, сестра, – изрек граф Морэй. – Я считаю, что мистрис Ринетт пора отказаться от поисков убийцы своего мужа, отдать ларец и удалиться, особенно теперь, когда ее присутствие при дворе дает мастеру Ноксу пищу для обличений.

– Я не откажусь от поисков! – промолвила я, чувствуя, как горло мне сжимает паника. Как же случилось, что мне вдруг предъявили этот ультиматум? В руке у меня все еще была зажата терка для сахара, на огне, лишь наполовину подслащенное, потихоньку кипело вино. – И не уеду, пока убийца моего мужа не заплатит за свое преступление!

Никола де Клерак подошел к креслу королевы и, встав на одно колено, наклонился к ней, однако не коснулся ее; она как-никак была королевой, и никто не имел права дотронуться до нее без ее прямого приглашения. Она улыбнулась ему, склонив голову набок в своей излюбленной кокетливой манере, потом положила руку на его рукав. Ее длинные тонкие пальцы были похожи на белые ленты на темно- зеленом бархате его камзола.

– А что скажете вы, сьёр Нико? Должна ли я получить серебряный ларец и пророчества месье де Нострадама?

– В конечном итоге они, разумеется, предназначены для вас, – серьезно проговорил он. – Однако мне жаль также и мистрис Ринетт, которая любила своего молодого мужа и которая жаждет правосудия.

– Невольно напрашивается вопрос, месье де Клерак, – сладко и вместе с тем ядовито проговорила леди Маргарет, – только ли бескорыстное сочувствие движет вами в вашем стремлении кинуться на защиту мистрис Ринетт?

Королева резко отдернула руку, лежавшую на рукаве Нико.

– Мною движет одно лишь сочувствие, – отвечал он, не шелохнувшись. – Сочувствие и сострадание ее горю.

– Тогда вам, наверное, будет приятно узнать, – промолвила королева, – что ей подыскали нового мужа.

Я выронила терку для сахара, и она со звоном упала на каменный пол. Все остальные внезапно замолчали.

– Нет, – вымолвила я.

– Ее мужем станет добрый протестант, – сказал граф Морэй, – который удовлетворит требования мастера Нокса, поскольку положит конец ее чтению будущего по цветам. И такой муж также… уговорит ее… отдать ларец и пророчества вам, мадам, что поможет вам правильно выбрать вашего собственного будущего мужа.

– Нет! – снова вымолвила я, чувствуя, как меня охватывает невыразимый ужас. О святой Ниниан, прошу тебя, пусть только Рэннок Хэмилтон находится здесь, в Лохлевене, не для этого! Зеленая Дама Грэнмьюара, защити меня…

– Это отличное решение вопроса, брат, – сказала королева. Она глядела прямо на меня, и в ее глазах я видела удовольствие, жестокое, как лезвие ножа. Это все было подстроено заранее, я видела это, я была в этом уверена. – И кого же вы выбрали?

– Милорд Роутс? – сказал Морэй. – Вы скажете нам его имя?

– Это мой родич и верный слуга, мадам, – отвечал Роутс. Он избегал смотреть на меня. – Он мой вассал, а значит, и вассал милорда Морэя. Мастер Хэмилтон – добрый протестант, и он не потерпит этих штучек с цветами. А еще он без памяти влюблен в мистрис Ринетт с тех самых пор, как впервые ее увидел.

С тех самых пор, как увидел меня в церкви в Грэнмьюаре.

С тех самых пор, как я пригрозила ему плетями жимолости Зеленой Дамы.

Влюблен – это, конечно же, не то слово, которое я бы употребила, чтобы описать те чувства, которые он ко мне испытывал.

– Нет, – произнесла я жестко, с сухими глазами. – Я скорее умру. Я не оставлю в Грэнмьюаре камня на камне и сброшу все камни в море и вместе с ними брошусь туда и сама.

– Как страстно, Марианетта, – сказала королева. – Однако практически неосуществимо. Вы будете не первой женщиной, которая выйдет за мужчину, которого выбрали для вас те, кто выше вас по положению, и не последней.

– Подождите.

Это произнес Никола де Клерак. Он встал в полный рост; одной из причин, по которым королева так любила танцевать с ним в паре, было как раз то, что он был одним из тех немногих придворных, которые были выше нее. Его золотисто-рыжие волосы блестели в мерцающем свете очага, глаза сузились, и плоские мышцы под ними натянулись. Сегодня на его лице не было макияжа, но в левом ухе сверкал квадратный изумруд.

– Брак – это святое таинство в глазах вашей церкви, мадам, – сказал он, – и священный договор в глазах вашей церкви, милорд Морэй. Сам мастер Нокс называет его благословенным установлением Господа. Неужели вы хотите осквернить это святое таинство, этот священный договор насилием?

Ответом ему было молчание.

Я вспомнила, что он сказал мне в саду Грэнмьюара – как его мать насильно выдали замуж, и как он сбежал от монахов-бенедиктинцев, единственной семьи, которую он знал, чтобы попытаться спасти ее.

И о том, как у него ничего не вышло.

Леди Маргарет Эрскин первой осмелилась нарушить молчание. Как любая волчица, она была не лишена мужества.

– Я снова спрашиваю вас, месье де Клерак, – сказала она. – В чем состоит ваш интерес, и почему вы выступаете против того, чтобы мистрис Ринетт вышла замуж за того, кого выбрал глава ее клана?

– Быть может, – предположил граф Морэй, – вы хотели бы жениться на ней сами?

Мое сердце остановилось. На мгновение остановилось и замерло все.

– Это смехотворно, нелепо! – Королева снова вскочила на ноги, пылая гневом, как пылает жаром горящий камин. – Что такое вам пришло в голову, брат?! Сьёр Нико говорит так из жалости, диктуемой ему его добрым сердцем, не так ли, сьёр Нико? Ваши слова продиктованы жалостью, верно?

Все в зале заговорили одновременно.

Единственный, кто молчал, был Никола де Клерак – единственный, если не считать меня самой. Он смотрел на меня, а я смотрела на него. На его лице застыло выражение беззащитности.

«Этот обет освящен узами крови и был дан над ракой с мощами святого Людовика. Он обязывает меня быть опорой королеве и поступать так, чтобы она была ко мне благосклонна… даже когда я с нею не согласен или не хочу ее поддерживать».

Нико наконец сдвинулся с места и повернулся к королеве.

Как же они были похожи – тот же высокий рост, то же стройное сложение, только золотисто-рыжие волосы у Нико были более рыжими, а у королевы – более золотистыми. Они были похожи, как брат и сестра – во всяком случае, куда больше, чем королева и Морэй. Морэй был ниже королевы, коренастый, темноглазый и темнобровый. Я удивилась, что не заметила этого сходства раньше.

– Я считаю, что никакую даму не следует выдавать замуж силой, – сказал он. Он снова заговорил своим тоном придворного – отработанным и гладким, полным чувства, которое могло быть как искренним, так и наигранным. – Ни мистрис Ринетт – ни даже вас, мадам. Даже королева должна иметь право следовать велениям своего сердца.

Он протянул ей руку. Мгновение поколебавшись, она вложила в нее свои красивые белые пальцы – и он медленно и нежно поднес их к губам.

– Даже королева, – повторил он.

Мне хотелось ударить его. Мне хотелось ударить ее. Я чувствовала панику и отчаяние, словно лань, окруженная лающими гончими.

– Я не хочу ни за кого выходить замуж, – сказала я, и мой голос прозвучал неестественно громко. – Ни за Рэннока Хэмилтона, ни за месье де Клерака, ни за кого-либо вообще. Даже если меня поволокут к алтарю в цепях, я откажусь.

– Вы нас неправильно поняли, мистрис Ринетт, – сказала леди Маргарет. – Никто не собирается тащить вас к алтарю силой, верно, мадам?

Королева высвободила пальцы из руки Нико и села в кресло под балдахином. Сев в него, она перестала быть женщиной и снова превратилась в королеву. Нико остался стоять, не шелохнувшись.

– Да, верно, – промолвила королева. – Если Марианетта не хочет выходить замуж, никто, разумеется, не станет ее заставлять.

– Вот и хорошо, – выдавила из себя я голосом, осипшим от слез, которые я никогда, никогда, никогда не пролью. – Я не желаю выходить за Рэннока Хэмилтона.

– Однако, – продолжила королева, – надо учесть интересы и вашей дочери, моей крестницы, Мэри.

– Ее зовут Майри, – сказала я. – И все это к ней совершенно не относится.

– Ну как же не относится? Если вы останетесь незамужней и будете и дальше заниматься колдовством, мою крестницу придется изъять из-под вашего пагубного влияния. Это будет совершенно законно – она станет подопечной короны и будет воспитываться вдалеке от двора, в одном из королевских замков. Возможно, даже здесь, в Лохлевене, и тогда ее опекуншей станет леди Маргарет.

– Нет! – вскричала я. – Она сейчас в Грэнмьюаре, в безопасности, под опекой моих близких, и там она и останется.

– Ваших близких, – раздумчиво произнес граф Морэй. – Надо будет их допросить. Возможно, они сами занимаются колдовством или же помогают колдовать вам.

– Это неслыханно! – Я повернулась к королеве. – Мадам, я прошу вас, положите этому конец.

Она повернула ко мне взгляд. Глаза ее, полуприкрытые тяжелыми веками, глядели томно, губы улыбались.

– Я ничем не могу вам помочь, – проговорила она, – разве что вы захотите отдать мне ларец. Ларец бы все изменил.

Я посмотрела на них всех и на каждого по отдельности. Королева мне не поможет, она желает получить пророчества, и, чтобы завладеть ими, она затеяла всю эту игру с участием своего брата и леди Маргарет. Никола де Клерак… он был связан своим непонятным обетом. Сейчас он был не похож на себя самого, его лицо выглядело, точно неподвижная маска из эмали. Леди Маргарет улыбалась. Граф Морэй тоже улыбался, такой же улыбкой, как и его мать – как же они были похожи, мать и сын. Костистое лицо графа Роутса со светлыми глазами и узкой полоскою усов выражало алчность, как будто он готовился сделать последний ход в азартной игре и заполучить крупный выигрыш. Рэннок Хэмилтон – нет, я не стану на него смотреть. Не стану, потому что не могу. Ни в его сердце, ни в его душе не было цветка, а была только черная пустота, и он заставит меня заплатить за то, что я сказала ему в церкви Святого Ниниана. Заставит платить, и платить, и платить.

А еще есть Майри. Майри и тетя Мар, и Дженет, и Уот и все мои домочадцы. Даже Сейли, обвиненный в том, что он – прислуживающий мне злой дух.

У меня не оставалось выбора. Мне уже никогда не удастся разоблачить убийцу Александра. Теперь мне надо было одно – уберечь мою дочь от когтей леди Маргарет Эрскин, а себя – от Рэннока Хэмилтона.

– Оставьте в покое Майри и моих близких, пусть они спокойно живут в Грэнмьюаре, – сказала я вслух. – Отпустите меня к ним – и я отдам вам серебряный ларец.

– Он при вас? – спросил граф Морэй. – Он здесь?

– Нет.

Я оцепенела. У меня было такое чувство, словно какую-то важную часть меня отсекли ножом.

– Он в Грэнмьюаре?

– Нет, в Эдинбурге.

Я повернулась к королеве.

– Мадам, этот ларец предназначен для вас, а не для графа Морэя, или графа Роутса, или кого-либо еще. Я отдам его только в ваши собственные руки. И я прошу вас дать мне ваше королевское слово, что мне будет позволено возвратиться домой и что никто не станет вмешиваться ни в жизнь моей дочери, ни в жизнь моих близких.

– Я даю вам слово, – сказала королева. Она была воодушевлена, как ребенок, которому пообещали подарок. – Мы напишем договор и все под ним подпишемся. Брат, не могли бы вы его составить?

Морэй и его мать переглянулись.

– Только когда она скажет нам точнее, где находится ларец. Просто сказать, что он в Эдинбурге – это все равно, что не сказать ничего.

Я кивнула. Он был прав. Уж кто-кто, а граф Морэй был в высшей мере расчетлив и практичен.

– Я скажу вам только одно – он спрятан в потайном подвале внутри скалы, на которой стоит Эдинбургский замок, под часовней Святой Маргариты. Я пока что не скажу вам, как найти этот подвал. Я покажу вам путь к нему, когда мы возвратимся в Эдинбург и когда договор будет у меня в руках.

– Я знаю, что под старым замком существует целый лабиринт подвалов, – сказал Морэй. – Вы можете нарисовать нам карту, мистрис Ринетт?

– Нет. Я знаю только, где находится вход в лабиринт и по каким знакам надо следовать, чтобы попасть в подвал под часовней Святой Маргариты.

Даже если бы я могла нарисовать им карту, я бы ни за что этого не сделала. Я покажу им вход только после того, как договор, подписанный королевой, будет у меня в руках.

– Ну что ж, тогда мы отправимся в Эдинбург завтра утром, – заключила королева. – И вы покажете нам вход в этот ваш подвал. А теперь я хочу вина и музыки, чтобы отпраздновать такое счастливое завершение этого дела. Сьёр Нико, я желаю танцевать. Марианетта, закончите, пожалуйста, подогревать вино с пряностями.

Никола де Клерак смотрел на меня с выражением, которое невозможно было описать – в нем смешались удивление, мука, замешательство, понимание, сожаление – все разом. Что же именно вдруг заставило треснуть его застывшую отполированную маску? Мне очень хотелось знать, желает ли он, как желаю я, вернуться к началу вечера и начать все сызнова? Жалеет ли он сейчас, что связан с королевой своим таинственным святым обетом, данным над мощами святого Людовика?

Королева потянула его за рукав, и он, отвернувшись от меня, перенес все свое внимание на нее.

Морэй и леди Маргарет чуть отошли от остальных и тихо перешептывались друг с другом. Граф Роутс танцевал с леди Морэй, Мэри Флеминг играла на лютне. Вечер снова стал похож на все прежние вечера в Лохлевене. А собственно, случилось ли что-нибудь вообще? Если я сейчас закрою глаза, получится ли у меня притвориться, что все идет, как шло, своим чередом?

Рэннок Хэмилтон не стал ни танцевать, ни петь, ни пить вино. Он молча вышел из большого зала замка, и, к моему великому облегчению, никто не позвал его обратно.

 

Глава двадцать третья

Мы отправились в Эдинбург на рассвете. Сквозь окутавшую озеро невысокую пелену весеннего тумана мы плыли с острова, на котором стоял замок Лохлевен, на берег, разместившись в двух лодках: в одной – королева, граф Морэй, Мэри Флеминг и я, в другой – граф Роутс, Рэннок Хэмилтон и два церемониймейстера королевы. Леди Маргарет Эрскин осталась на острове со своим законнорожденным сыном Уильямом Дугласом и его женой, а Никола де Клерак велел передать через одного из слуг замка, что ему нездоровится и что он последует за нами через день-два. Я не могла поверить, что он и впрямь захворал – я просто не могла представить себе Нико хворающим, во всяком случае, вчера вечером он был совершенно здоров. Быть может, это леди Маргарет как-то заставила его остаться в замке или Морэй с Роутсом измыслили какую-то хитрую уловку, чтобы разлучить его с королевой? А может статься, он просто-напросто не нашел в себе сил взглянуть мне в лицо после того, как вчера вечером оставил меня ради королевы? Я раздувала в душе свою обиду на него, потому что это был единственный способ не признаваться себе самой, что без него я чувствую себя испуганной, потерянной и одинокой.

На востоке, за нашими спинами вставало солнце, золотом и лазурью вырисовывая силуэт замка Лохлевен и на наших глазах выпивая весь туман. Наши лошади стояли в конюшнях сэра Уильяма Дугласа в деревне Лохлевен; Уот Кэрни находился там же, вместе с Лилид. Он сразу же понял, что со мною что-то не так, но Морэй и Роутс неотрывно следили за мной – неужели они воображали, что я могу сбежать? И куда же, по их мнению, я могла скрыться? – так что у меня не было никакой возможности объяснить ему, как обстоят дела. Хотела бы я знать, что он подумает о моей капитуляции, когда узнает? И скажу ли я им когда-нибудь: Уоту, Дженет, тетушке Мар – что я сдалась отчасти ради того, чтобы спасти их от тюрьмы или даже чего-нибудь похуже?

Мы ехали строго на юг, непрестанно подгоняя лошадей, и к полудню добрались до Куинзферри. Оттуда мы переправились через залив и двинулись прямиком в Холируд, где королева поужинала и переоделась в чистое платье. Что до меня, то я не могла съесть ни крошки, у меня тряслись руки, и меня буквально тошнило от того, что я собиралась сделать. Морэй и Роутс удалились в западную башню, где королева держала свою библиотеку, дабы составить договор, который мы все были должны подписать, перед тем как я отведу королеву и остальных в потайной подвал под часовней Святой Маргариты, к серебряному ларцу. Я стояла за стулом королевы, с настроением узника, приговоренного к смерти, в то время как она с аппетитом уплетала свой ужин.

Мы все смотрели, как королева подписывает оба экземпляра документа, ставя на каждом экземпляре имя MARIE, причем все буквы были отделены друг от друга и имели одинаковую высоту. Морэй и Роутс тоже поставили на договоре свои подписи и печати, затем подписалась и я сама. Королева посыпала оба экземпляра договора мелким песком из своей песочницы, затем протянула один из них мне.

– Вот, – сказала она, довольная собою, точно ребенок, выигравший в игре в «поймай мою руку». – Возьмите его, Марианетта, и храните в надежном месте. А второй экземпляр будет храниться у меня. Теперь дело за вами.

– Да, мадам. – Меня все еще мутило. Я крепко сжимала в руке договор, говоря себе: – Это моя свобода, это свобода Майри, и Tante Mar, и Дженет, и Уота, и всех остальных. Это Грэнмьюар. Прости меня, Александр. Ты меня предал, и теперь я тоже тебя предаю.

Я сложила бумагу, стараясь не повредить печати, и положила ее в рукав.

– Тогда едем, – сказал Морэй и вместе с Роутсом направился к двери. Уж не думает ли он, что королева поделится с ним содержимым ларца? Может, Роутс тоже полагает, что кое-что перепадет и ему? Как бы то ни было, я надеялась, что королева ни с кем не станет делиться секретами ларца.

Мы ехали по Хай-стрит, две пары всадников: королева с Морэем впереди, а я с Роутсом – сзади. Подковы наших лошадей медленно и глухо цокали по камням мостовой; люди по обеим сторонам улицы бросали свои дела, чтобы поглазеть на нас, и у меня было такое чувство, словно я еду на собственную казнь. Может быть, в каком-то смысле так оно и было – только мне предстояло казнить себя самой, казнить юную и страстную Ринетт Лесли, которой я когда-то была, Ринетт, которая верила, что может поставить мат самой королеве и призвать убийцу к ответу ради своего ненаглядного, которого она любила и потеряла.

Мы проехали через ворота в нижний двор замка, где и оставили своих лошадей. Роутс и угрожал, и просил, но в конце концов по длинной лестнице, ведущей в верхний двор, поднялись только королева, граф Морэй и я. Королевских слуг в замке отправили за фонарями, а затем услали прочь, так что в большом зале остались только мы трое.

– Итак, – сказала королева, – покажите нам ваш тайный вход.

Я сделала глубокий вдох. Я думала о Майри, о Грэнмьюаре и о моих близких. Думаю, в тот миг я и распрощалась с Александром – распрощалась навсегда.

– Здесь. – Я подошла к камину. Мои пальцы сразу же нащупали маленький андреевский крестик; на этот раз мне даже не пришлось отмерять пяди ни вверх, ни в сторону. Я нажала на крестик, и деревянная панель повернулась. Королева вскрикнула от восторга; граф Морэй выругался.

– Сколько раз я был в этом зале и ничего не знал, – сказал он. Потом взял с пола фонарь, а другой подал мне. – Ведите нас, мистрис Ринетт.

Я проскользнула в отверстие – легко, так легко. Ну, разумеется, я все еще была очень худа после горячки, к тому же на этот раз я не носила под сердцем ребенка. Ступеньки винтовой лестницы уходили вниз, как и в ту ночь, когда убили Александра. В древней пыли я видела следы своей юбки и следы мужских ног – ног Александра, кого же еще? Два года – недостаточный срок, чтобы их засыпала новая пыль.

Я смотрела на эти следы – некоторые из них были четкими, другие уже покрыл тонкий слой пыли – и внезапно поняла, что мне уже не больно. Быть может, прежде боль была слишком сильна, и она выжгла мои чувства, как раскаленное железо, которым прижигают свежую рану. Какова бы ни была причина, больше моя душа не болела. И моя рука, державшая фонарь, нисколько не дрожала.

– Надо сойти вниз по лестнице, – сказала я. – Осторожно, мадам, здесь нет перил.

 Я начала спускаться. Королева следовала за мною, то и дело изумленно восклицая. Сзади шел граф Морэй. Я могла только гадать, какие чувства он сейчас испытывает – стоит королеве оступиться, и она полетит вниз. Если королева погибнет, а ларец окажется в его руках, сможет ли он, даже будучи бастардом, сам претендовать на корону Шотландии?

Меня это не волновало. Не все ли мне равно?

– Тут на стенах есть кресты, – сказала я. – Ими отмечены повороты в лабиринте.

– Но кто сотворил этот лабиринт? – спросила королева. – Кресты как будто христианские, но сами подземные ходы кажутся такими древними.

– Они явно старше, чем большой зал наверху, – заметил Морэй. – Намного старше. Всегда ходили толки, что сам замок построен над сетью древних подвалов и подземных ходов. Возможно, они существовали задолго до того, как кто-то выбил на камне кресты.

– Леди Маргарет сказала, что это секрет королевской семьи. – Королева провела по выбитому в камне кресту кончиком красивого, тонкого пальца. – Мне должны были об этом рассказать.

Мы шли все дальше. Я касалась рукою каждого креста на каждом очередном повороте. Я ожидала, что почувствую присутствие ларца, когда подойду к нему близко или, по крайней мере, присутствие цветов, которые я оставила в нише, чтобы они охраняли его. Сейчас они уже давно завяли и скоро сами превратятся в пыль, и все же я должна была их почувствовать.

Но я не чувствовала ничего.

Наконец мы вошли в подвал под часовней Святой Маргариты.

– Да он похож на пузырь! – воскликнула королева. – Как необычно! А посмотрите на камень, что у нас под ногами – он точь-в-точь как растрескавшееся стекло в старом окне или как разбитое зеркало.

– Дальше подземных ходов нет, мистрис Ринетт, – сказал граф Морэй. Голос его был холоден. – Это конец лабиринта. Где же серебряный ларец?

– Он вон там, – ответила я. – В нише, что в противоположной стене.

Он поднял свой фонарь, я подняла свой. Мы все трое посмотрели на нишу.

Она была пуста.

Цветы исчезли.

Ларец тоже исчез.

Я почти не помню, как мы вышли из лабиринта подвалов и вернулись в большой зал замка. Граф Морэй всю дорогу ругался и кричал на меня, обвиняя меня в том, что у меня есть сообщники, которые перепрятали ларец, или, что я сама его перепрятала и весь поход в подземный лабиринт был всего лишь уловкой, суть которой – убедить его и королеву в том, что ларца у меня все-таки нет. Королева по своему обыкновению плакала от злости и разочарования и кричала, что моими сообщниками были демоны, которых я вызвала, и что я перепрятала ларец с помощью колдовства. Я, потрясенная, спотыкаясь, брела между ними, тщетно уверяя их снова и снова, что я оставила ларец в нише в потайном подвале и не знаю, куда он подевался. Чудо, что я не упала с древней винтовой лестницы без перил. Один из моих рукавов оторвался от корсажа, когда Морэй пропихнул меня в узкий проход между деревянной панелью и стеной.

– Сей же час позовите ко мне моих фрейлин, брат, – приказала королева, стряхивая с юбок пыль. – И велите подать вина. И кликните стражу – я желаю, чтобы Марианетту сейчас же водворили в городскую тюрьму и предъявили ей обвинение в колдовстве. Ее охотничий щенок и белая кобыла – конфискуйте их. Они – демоны, которых она использует в своих колдовских обрядах, и мы сожжем их вместе с нею.

– Нет! – в панике закричала я. – Только не Сейли! Только не Лилид!

– Будем делать все по порядку, сестра, – сказал граф Морэй. Он держал меня за предплечье, сжимая его так крепко, что наверняка останутся синяки. – Эй, дамы! Скорее к королеве!

Мэри Битон, Маргарет Битон и Маргарет Карвуд влетели в зал со всех ног. Надо полагать, они все это время ждали под дверью и подслушивали.

– Счистите пыль с моих юбок, – приказала королева. На меня она даже не взглянула. – Карвуд, принесите мне вина и стул. Говорю вам, брат, это доказывает, что Марианетта – ведьма. Она сделала так, что ларец, мой ларец, мои пророчества исчезли – и это после того, как мы затратили столько усилий, чтобы составить и подписать договор, дабы она получила то, чего желает! Она должна быть наказана согласно закону о колдовстве, и эти существа, служащие ей демоны, тоже. Это закон самого мастера Нокса, и вы обязаны его исполнить.

– Женщина, принеси два стула, – сказал Морэй. Когда стулья и вино принесли, королева плюхнулась на более широкий стул и схватила позолоченный кубок. Морэй отпустил мою руку и спокойно уселся на второй стул – я заметила, что при этом он не испросил у королевы разрешения сесть, впрочем, она была настолько вне себя, что вряд ли обратила на это внимание. Я стояла, потирая предплечье, нетвердо стоя на ногах, чувствуя себя озябшей и больной. Как же ларец мог исчезнуть из своего тайника? Кто еще мог знать о секрете деревянной панели, о крестах и о таинственном пузыре в скале под часовней Святой Маргариты?

Было ли это волшебством – но не доброй белой магией чтения по цветам, которой владела я, и не проявлением древней силы самой скалы, силы, оставшейся от древних?

Нет, это невозможно. Кто-то еще знал о тайном подземном лабиринте. Некоторые из следов в пыли были четкими и чистыми – слишком четкими и чистыми.

Но кто это был?

Мне ничего не приходило в голову.

– Итак, – промолвил граф Морэй, пригубив вино. – Какое объяснение всему этому есть у вас, мистрис Ринетт?

– Я не знаю, – ответила я. Мой голос дрожал, глаза мои жгли слезы, но я не стану плакать при них, не доставлю им такого удовольствия. – Я оставила его в подвале под часовней Святой Маргариты в тот день, когда королева возвратилась из Франции в Эдинбург. Мадам, ваша матушка рассказала мне о потайном лабиринте и крестах, как будто это был величайший секрет, и единственным, кто спускался туда вместе со мной, был Александр, а Александр… он… он…

На этих словах я споткнулась. Александр знал. Он написал письма нескольким людям, в которых описал содержимое ларца и спрашивал, что они могут предложить ему за него – сколько золота, сколько земель, какие титулы. Может быть, в этих письмах он выдал также и секрет подвала под часовней Святой Маргариты и крестов, указывающих к нему путь в лабиринте подземных ходов?

Нет. Не такой он был глупец. Он хотел продать ларец, стало быть, он ни за что не стал бы указывать место, где тот был спрятан.

– Даже ваши собственные слова говорят, что вы виновны, – сказала королева. – Никто не знал о секрете подземного лабиринта, кроме вас и вашего мужа, а ваш муж мертв. Вы перепрятали ларец с помощью заклинаний? Или сделали его невидимым? Я знаю, как действует колдовство – как-никак я выросла, будучи belle fille Екатерины де Медичи, а она – мастерица в искусстве магии.

– Тут дело не в магии, – отвечала я. – И не в колдовстве. Я не перепрятывала ларец и не делала его невидимым. Кто-то взял его. И унес.

– Сестра. – Граф Морэй развалился на своем стуле, потягивая вино и, судя по всему, наслаждаясь проявлением необузданной ярости королевы. – Тут действительно нет никакой магии, а есть только лживая девчонка, которая с самого начала потчевала нас баснями. Ларца в том подвале вообще никогда не было, не так ли, мистрис Ринетт?

– Да нет же, он там был.

– А я думаю, что не был. Думаю, вы попались в ловушку, созданную вашими же кознями, и придумали весь этот замысловатый фарс, чтобы убедить нас, что ларца у вас больше нет. Наверное, вы полагали, что мы бросимся ловить этого мифического вора, который, видите ли, откуда-то знал тайны Марии де Гиз? Может быть, вы воображали, что мы вознаградим вас за будто бы явленную вами честность и спокойно отошлем вас домой, в ваш замок у моря?

– Нет! – в отчаянии вымолвила я. – Нет и еще раз нет. Все это неправда. Ларец в самом деле был в том подвале под часовней Святой Маргариты. Там еще были цветы. Кто-то все это унес.

– Ларца никогда там не было.

– Там в пыли были следы ног. Это доказывает, что мы с Александром там были.

– Это доказывает лишь то, что какое-то время назад там кто-то побывал. Возможно, это была сама королева-регентша – она ходила туда, чтобы забрать ларец из тайника. Она открыла вам секрет лабиринта и поручила поставить ларец обратно в нишу в потайном подвале, но вы этого не сделали – вы увезли ларец в Грэнмьюар. Вы утверждаете, будто поставили ларец в подвал под часовней Святой Маргариты, только после того как королева вернулась в Шотландию. Но ведь вы так и не привезли его в Эдинбург, верно?

– Я его привезла.

– А когда вы оказались в ловушке, вы вспомнили тайну, которую доверила вам королева-регентша, и попытались воспользоваться ею, чтобы обмануть нас. Вы даже принудили королеву, принудили обманом, подписать известный вам договор. Это можно истолковать как государственную измену, мистрис Ринетт. И уж, конечно, как оскорбление величества. Вспомните, что сделали с месье де Шастеляром за подобное прегрешение.

Я глядела на него, онемев от ужаса. Я чувствовала сложенный договор в моем рукаве, плотную бумагу, прижатую к коже моего предплечья. Я думала, он спасет меня. Неужто теперь он станет моим смертным приговором?

– Я верну его, – сказала я. – Я…

– Нет, – оборвала меня королева. Она допила свое вино и протянула кубок, чтобы ей налили еще. С так свойственной ей крутой переменой настроения она вдруг сказала: – Брат, я не выдержу еще одного суда и еще одной казни, к тому же, если ее казнить, мы никогда не отыщем ларец. Я хочу получить эти пророчества и получить их быстро.

– Верно. – Морэй едва заметно усмехнулся, как будто знал, что она скажет дальше.

– Давайте вернемся к нашему первоначальному плану – выдадим ее замуж за родича Роутса. Вид у него самый зверский, и он без всяких угрызений совести выбьет из нее правду – то ли она скрыла от нас ларец с помощью колдовских чар, то ли спрятала в каком-то тайном месте. Я пообещаю посвятить его в рыцари и отдать ему Грэнмьюар в ленное владение от короны, если он доставит нам ларец.

– Отличный план, сестра, – сказал Морэй, расплывшись в самодовольной улыбке. Он явно хотел, чтобы она получила пророчества о quatre maris. Он желал, чтобы она поскорее вышла замуж за безумного сына испанского короля или за какого-нибудь другого чужеземца и наконец уехала из Шотландии – ведь регентом она тогда наверняка назначит его самого. – Это намного лучше, чем сжечь ее как ведьму или отрубить ей голову за государственную измену.

– Уж лучше быть сожженной, – сказала я. – Уж лучше пусть мне отрубят голову. Я никогда не выйду замуж за Рэннока Хэмилтона, и он никогда, никогда не получит Грэнмьюар.

Морэй допил свое вино, отдал пустой кубок служанке и встал.

– Я позабочусь о том, чтобы вы вышли замуж, – сказал он. – Сестра, давайте вернемся в Холируд. А мистрис Ринетт может провести ночь в городской тюрьме, где у нее будет время поразмыслить о сожжении и обезглавливании и о том, что может случиться с ее дочерью и ее домочадцами, если она будет упорствовать и дальше.

Королева допила остаток своего вина.

– Мне хочется музыки, – сказала она. Она вела себя так, словно меня там не было. – И танцев. И легкий ужин. Велите графу Роутсу договориться о бракосочетании в церкви Святого Джайлса завтра утром.

 

Глава двадцать четвертая

Меня отвели в старую тюрьму при Ратуше. Я ожидала увидеть там цепи и крыс и сочащуюся по каменным стенам воду, но вместо этого меня заперли в крошечной, но совершенно обыкновенной комнате, находящейся на одном из верхних этажей в передней части здания. В ней было маленькое оконце, забранное ржавой железной решеткой, узкая койка с соломенным тюфяком и одним сомнительной чистоты одеялом, табурет и ночной горшок. Я подтащила табурет к окну и села на него, глядя на запад, где на вершине скалы возвышался Эдинбургский замок.

– Куда же ты подевался? – прошептала я, обращаясь к серебряному ларцу Марии де Гиз. – Как давно ты исчез, и почему никто до сих пор не заявил, что ты у него?

Но ларец, конечно же, не ответил.

На улице быстро стемнело. На ясном черном небе выступили звезды. Тюремщик принес мне овсяную лепешку и кружку достаточно чистого сидра. Я поела и попила, поскольку делать все равно было нечего и поскольку, что бы завтра ни произошло, мне понадобятся все мои силы.

Осуществит ли Морэй свою угрозу казнить меня, если я не подчинюсь?

Вряд ли. Королева сказала, что не хочет больше казней, и теперь, когда он снова в фаворе, он не повторит свою ошибку и не станет ранить ее чувства. Однако королева подобна позолоченному флюгеру – за одну минуту ее настроение может измениться на прямо противоположное.

Морэй уверен, что я знаю, где находится ларец – это еще одна причина считать его угрозу пустым сотрясением воздуха.

Что же случится, если я и дальше продолжу отказываться выйти замуж за Рэннока Хэмилтона?

Конечно же, тогда я не выйду из тюрьмы; может статься, меня переведут в камеру, где действительно будут и цепи, и крысы, и вода, сочащаяся с каменных стен. Морэй найдет способ отобрать у меня Грэнмьюар в пользу короны, а над Майри будет учреждена опека, и она станет воспитанницей королевы. Леди Маргарет Эрскин грозилась увезти ее в Лохлевен, и при одной только мысли о том, что моя прекрасная девочка, драгоценное дитя Александра, попадет в лапы злобной, мстительной матери Морэя, меня охватил неистовый гнев.

Тетушка Мар превратится в бесправную, беспомощную нищенку. Конечно, Норман Мор приютит ее – об этом позаботится Дженет. Но что станется с самим Норманом Мором и его семьей, если я потеряю Грэнмьюар? Тогда он лишится работы и потеряет свой дом. Старый отец Гийом и пожилой солдат Робине Лури, которого моя мать привезла с собою из Франции – куда пойдут они? И что ждет жителей деревни Грэнмьюар?

Если я соглашусь выйти замуж, то я, по крайней мере, останусь жива, выйду из тюрьмы и по-прежнему буду хозяйкой Грэнмьюара.

Я смогу бороться за себя, своих близких и свой дом.

Если только Рэннок Хэмилтон не убьет меня, мстя за мои слова, сказанные ему в церкви Грэнмьюара, слова, которые заставили его трусливо поджать хвост и бежать с позором.

Нет, он не посмеет убить меня. Он будет верить, что я где-то припрятала ларец, потому что так считает Морэй. Ему придется оставить меня в живых и заботиться о том, чтобы я не потеряла рассудок – во всяком случае, до тех пор, пока он будет верить, что я знаю, где ларец, и пока я ему не скажу, куда я его дела.

А я, разумеется, не скажу. Я ничего не смогу ему сказать, потому что не знаю.

Хорошенькая история, что и говорить.

Итак… сколько же у меня остается времени?

Только до тех пор, пока тот, кто действительно взял ларец, не даст знать, что запечатанный пакет с пророчествами Нострадамуса и зашифрованные страницы с секретами Марии де Гиз находятся у него – или у нее. И то, и другое желают заполучить слишком многие, и в конце концов кто-нибудь из них непременно разгласит, кто нынешний владелец пророчеств и зашифрованных записей королевы-регентши.

И что же тогда делать мне?

Я не знала.

Даже если я смогла бы сейчас, сию же минуту сбежать отсюда и добраться до Холируда, даже если бы я нашла там Уота и Дженет и Лилид и Сейли – а я ведь даже не знала, уехали ли они вслед за мною из Лохлевена, – даже если бы мы нашли способ вместе бежать в Грэнмьюар, что тогда? Замок был соединен с побережьем Шотландии только узким скалистым перешейком, и его можно было защищать хоть до скончания времен. Или, по крайней мере, пока мы все не умрем с голоду.

Я не знала, что мне делать. При одной только мысли о том, что я могу стать женой Рэннока Хэмилтона, меня начинало мутить.

Я тосковала по Александру. Я тосковала по… нет, я не стану признаваться даже себе самой, по кому еще я тосковала. Как бы то ни было, я тосковала по Сейли, моему верному Сейли с его крепким теплым тельцем, атласными ушками и крапчатыми лапками.

Я посмотрела на звезды и заплакала.

Настало утро.

Двое воинов графа Роутса отвели меня в церковь Святого Джайлса. Мне не дали ни воды, чтобы умыться, ни даже гребня, чтобы привести в порядок волосы. На мне была все та же амазонка из серо-голубой бумазеи, которую я надела в Лохлевене – неужели это было только вчера утром? Она была испачкана и помята и едва ли подходила для бракосочетания, но мне было все равно. Даже если бы мне предложили сейчас платье алого венецианского шелка с модными разрезами, золотым шитьем и отделкой жемчугом, сорочку из тончайшего батиста и нитки рубинов и цитринов, чтобы украсить волосы, я бы ни за что их не надела.

Мы вошли в церковь через высокую закругленную арку западных ворот и прошли вдоль нефа, западная часть которого была отгорожена реформатами, дабы там проходили заседания Парламента. Было утро пятницы, и в церкви было темно и пусто и пахло камнем. Никаких свечей, никакого ладана для мастера Нокса и его протестантов. Далее главный неф старой церкви состоял из нескольких маленьких часовен, и в одной из них стояла группа мужчин. Морэй, Роутс, Рэннок Хэмилтон. Мужчина, которого я никогда прежде не видела, низенький и толстый, одетый как протестантский пастор. Перед входом в часовню стояли с полдюжины воинов, носящих герб Морэя и вооруженных шпагами и кинжалами, несмотря на то что они находились в церкви. Королевы здесь не было, как не было и никаких других женщин.

– Мистрис Ринетт, – сказал граф Морэй, – я вижу, что костру и топору вы предпочли освященный церковью брак.

Я посмотрела прямо в полуприкрытые тяжелыми веками глаза Морэя и, обращаясь к священнику, сказала:

– Господин пастор, вы слышали, что сейчас сказал граф Морэй. Меня заставляют вступить в этот брак угрозами, что идет вразрез с законом вашей церкви.

Бедный, перепуганный пастор ничего на это не сказал, да я, собственно, и не ждала ответа.

– И заключению брака не предшествовало оглашение в церкви имен жениха и невесты, – продолжала я.

Пастор опять никак не отреагировал.

– Со мною нет женщин, которые поддержали бы меня, и нет свидетелей с моей стороны.

Вперед выступил Рэннок Хэмилтон. Он был хорошо одет – на нем был коричневый шерстяной камзол, черные рейтузы и чистая белая рубашка; его темные волосы были коротко и аккуратно подстрижены и покрыты простой коричневой бархатной шапкой. Рядом с графами Морэем и Роутсом он казался диким жеребцом с вересковых пустошей, стоящим подле своих утонченных одомашненных собратьев. Если бы я не знала его, не противостояла ему в часовне Святого Ниниана, он бы не показался мне непригожим. Но за его глазами не было ничего, никакого цветка, никакого символа жизни. От таившейся в нем черной пустоты я почувствовала дурноту.

Рассудительным тоном, внушившим мне ужас, он сказал:

– Замолчи, женщина. Наш брак был устроен графом Роутсом, главой клана Лесли, и графом Морэем, главой лордов Протестантской Конгрегации. Никакие иные свидетели нам не нужны.

Мы смотрели друг на друга. Выражение его лица было бесстрастным. Из-за глубоких складок между его бровей могло показаться, что он злобно хмурится, но это было не так. Я попыталась было дышать, как обычно, но у меня не получалось глотнуть достаточно воздуху. Что же мне ответить на вопрос пастора? Что?

– Возлюбленные братья, – начал пастор, затем невнятно произнес наставления, адресованные парам, вступающим в брак. Хотя в церкви было зябко, на его лбу выступил пот, и было видно, что он желает как можно скорее покончить с этим браком, явно заключаемом поневоле.

Я все еще не решила, что отвечу на его вопрос.

– Я призываю вас и приказываю вам сказать, – продолжал он, – так, как вы сказали бы в день Страшного суда, когда будут раскрыты все тайны людских сердец, известно ли кому-нибудь из вас о каком-либо препятствии, которое помешало бы вам вступить в законный брак.

Я приняла решение тотчас и сказала:

– Перестаньте. Я не согласна, и это…

Рэннок Хэмилтон размахнулся и, не меняясь в лице, сильно ударил меня по губам.

Я шатнулась назад, ощущая во рту вкус крови и прижимая руку ко рту. Один из двоих воинов Роутса поймал меня, не дав мне упасть, и толкнул обратно, в сторону пастора. Я стояла рядом с Рэнноком Хэмилтоном и чувствовала, как по моему лицу струятся слезы. Мне страшно не хотелось плакать, но я ничего не могла с собой поделать.

– Нам неизвестно ни о каких препятствиях, – спокойно сказал Рэннок Хэмилтон.

Пастор сглотнул, переведя взгляд с Морэя на Роутса и обратно на Морэя. Морэй чуть заметно кивнул. Воины, стоящие у входа в часовню, шевельнулись; кожа их поясов скрипнула; один из них положил руку на эфес шпаги.

– Если вы верите в слова, произнесенные Господом нашим Иисусом Христом, – протараторил пастор, – то можете быть уверены, что Бог соединил вас в этом…

– Мне известно о препятствии.

Мы все вздрогнули. Один из воинов Морэя со свистом выхватил клинок из кожаных ножен. Возле входа в часовню из пустого, темного нефа церкви, словно материализовавшись из тени, выступил человек. На нем был простой черный костюм для верховой езды, и, в отличие от людей графа Морэя, он из уважения к церкви пришел без оружия. Его голова была непокрыта, и золотисто-рыжие волосы отливали золотом, словно их коснулась кисть иллюминатора, художника, украшающего рукопись цветными рисунками.

– Дама не желает выходить замуж, – сказал Никола де Клерак. Он произнес эти слова негромко и без резкости, но тем не менее сумел привлечь всеобщее внимание.

Я задрожала всем телом и почувствовала, что меня бросает разом и в жар, и в холод.

Граф Морэй прервал на миг воцарившееся молчание.

– Это вас не касается, – произнес он. – Этот брак совершается по повелению самой королевы.

– Так она мне и сказала, как только я вернулся в Холируд. – Я видела, как он перенес свой вес с пяток на носки; я и прежде видела, как он делал это, когда танцевал. Острие шпаги воина графа Морэя было направлено прямо ему в сердце, а у него в руках не было ни шпаги, ни кинжала. – Однако все равно хоть кто-то должен сказать: брак не является действительным, если одна из сторон не согласна.

– Нико, – сказала я, все еще ощущая кровь во рту, – их шестеро, и все они вооружены.

Он улыбнулся.

– Это верно, ma mie, – сказал он, – но это вовсе не значит…

Воздух рядом с ним рассек клинок шпаги, прошумев в воздухе, как крыло большой птицы. Послышался лязг стали, когда все воины Морэя и Роутса выхватили из ножен свои клинки. Я закричала – я не могла не кричать – и изо всех сил забилась, пытаясь вырваться из рук воинов графа Роутса. Рэнноку Хэмилтону пришлось самому схватить меня сзади за локти.

Нико не сдвинулся с места. В черной ткани его камзола появился сквозной разрез. Его окружали шестеро солдат с обнаженными шпагами в руках.

– Это дом Божий. – Его голос был невозмутимо спокоен. – Неужели вы, милорд Морэй, хотите осквернить его не только насильственным браком, но и пролитием крови?

Морэй сделал знак. Солдаты отступили и опустили шпаги, однако не вложили их в ножны.

– Это бракосочетание продолжится, – сказал Морэй. – Оно происходит по воле королевы и по ее приказанию. Если здесь и прольется кровь, то по вашей воле, месье де Клерак, а не по моей.

– Я согласен с графом Морэем, – сказал Роутс. – И я, и мои люди.

– К черту все ваши любезные речи, – злобно сказал Рэннок Хэмилтон. – Я готов встретиться с тобой один на один, французишка, после того как я женюсь на твоей ведьмочке и…

– Мастер Рэннок, – сказал граф Роутс, – вспомните, зачем вы здесь. Вы женитесь на мистрис Ринетт ради спасения ее души и ради достижения целей лордов Конгрегации.

Пальцы Рэннока Хэмилтона впились в мои руки с такою силой и так больно, что я, как ни старалась, не смогла сдержать слишком шумного вздоха. Нико сделал шаг вперед. Люди Морэя снова подняли свои шпаги. Рэннок Хэмилтон засмеялся.

– Это еще что, – сказал он. – Скоро она у меня завопит…

– Мастер Рэннок, – раздался предостерегающий голос Морэя.

Больше он ничего не сказал. Я стиснула зубы. Если бы мне удалось вырвать клинок у одного из воинов Морэя, смогла бы я пронзить им черное сердце Рэннока Хэмилтона прежде, чем меня остановят? И пусть бы потом меня обезглавили или сожгли – я готова… нет, конечно же, это не так – я не могла покинуть Майри.

– А теперь, месье де Клерак, – своим самым елейным тоном произнес Морэй, – не хотите ли остаться и стать свидетелем бракосочетания мистрис Лесли и мастера Хэмилтона? Если вы останетесь, мы будем только рады.

Нико смотрел на меня и думал о том же, о чем только что думала я – «Если бы мне удалось вырвать клинок у одного из воинов Морэя» – я ясно читала это по его лицу. Но даже если бы ему это удалось, даже если бы он убил одного из них, или двух, или трех, остальные пятеро, или четверо, или трое все равно закололи бы его. А меня все равно бы выдали замуж. И тогда у меня не осталось бы никого, никого.

«Уходи, – мысленно обратилась к нему я. – Я не хочу, чтобы на меня пала твоя кровь. Если хочешь помочь мне, позаботься о Майри и моих близких. Позаботься о Сейли и Лилид».

Он отступил.

– Ринетт, – проговорил он голосом, так не похожим на его обычный голос. – Ринетт, прости меня.

– Ты ни в чем не виноват, – промолвила я.

– Нет, – сказал он, – виноват.

Он повернулся и вышел из церкви.

Бракосочетание продолжилось. Когда пастор спросил Рэннока Хэмилтона, согласен ли он взять меня в жены, тот твердо ответил «да», когда пастор спросил меня о моем согласии, я не ответила ничего. Им всем было все равно. Рэннок Хэмилтон насильно надел мне на палец простое золотое кольцо. Я попыталась было сжать руку в кулак, но он так стиснул кости моего запястья, что вся моя рука до самого плеча онемела, и я сдалась и разжала ладонь.

– Посему, – заключил пастор, – прилагайте все силы, дабы жить вместе непорочной и праведной жизнью, в благочестивой любви и христианском согласии.

Скрытая в этих словах ирония ничуть не подействовала ни на графа Морэя, ни на графа Роутса – ни тот, ни другой нисколько не изменились в лице. На лицо Рэннока Хэмилтона я не посмотрела, так что не знаю, счел ли он последние слова пастора нелепыми или нет. В эту минуту я думала лишь об одном: королева и Морэй угрожали им всем. Всем, кого я люблю. Майри. Тетушке Мар. Дженет и Уоту и всему семейству Мор, старому Робине Лури и отцу Гийому, всем, живущим в Грэнмьюаре. Самому Грэнмьюару. Лилид и Сейли. Даже Никола де Клераку.

Даже Никола де Клераку.

И в тот миг, когда я осознала это, осознала, что люблю его, хочу я того или нет, воспоминание, которое я так долго старалась вызвать в памяти, вдруг воскресло – вот коридор в Холируде, я несу королеве хлеб, размоченный в молоке и вдруг падаю без сил, Нико поднимает меня, берет на руки, и я слышу его тихий грудной голос:

«Ты вся горишь. Я связан святым обетом и не имею права говорить это, но ты все равно не запомнишь.

Я люблю тебя, моя голубка».

Едва я услышала голос Нико в моем сердце, как пастор возгласил:

– Да освятит и благословит Господь ваш союз, да осыплет он вас своими милостями, дабы вы угождали ему и жили вместе в благой любви до конца ваших жизней. Аминь.

Церемония бракосочетания завершилась. В этом браке не было ни капли святости, ни капли Божьей милости, ни капли благой любви. Рэннок Хэмилтон продолжал держать меня за локти, как пленницу. Я и была пленницей. Мне хотелось умереть.

– Идите к себе, мастер Рэннок, – сказал Роутс, – и осуществите брачные отношения, пока кто-нибудь еще не встрял в ваши дела. Мы еще поговорим о Грэнмьюаре, о ваших правах в отношении его и о вашем титуле.

– О Грэнмьюаре, – подхватил Морэй. – Да. И, разумеется, о серебряном ларце.

 

Глава двадцать пятая

Жилищем Рэннока Хэмилтона были съемные комнаты на верхнем этаже таверны в Каугейте; от Хай-стрит к ней надо было спускаться по крутому южному склону. Он продолжал сжимать мою руку выше локтя, но я не сопротивлялась. Единственное, что мне оставалось, это держаться за обломки своего достоинства. Я молилась – почему мне вдруг припомнилась ночь, когда умерла Мария де Гиз, та ночь, когда мы все шептали прекрасные латинские молитвы? В ту ночь она со своим последним вздохом доверила мне серебряный ларец. Эта ночь изменила все в моей жизни и в конце концов привела меня сюда, на эту улицу; я шла по ней рядом с Рэнноком Хэмилтоном, моим мужем, человеком, которого я ненавидела и боялась. Пастор в церкви Святого Джайлса читал свои молитвы по-шотландски, а не по-латыни. То были протестантские молитвы. Мне не приходилось ждать помощи ни от католиков, ни от реформатов; и, идя по улицам Эдинбурга, я мысленно молилась Зеленой Даме Грэнмьюара.

«Помоги мне, Зеленая Дама, помоги.

Помоги мне стерпеть все и не сломаться.

Помоги мне забыть то, что мне вообще не следовало вспоминать».

Мы дошли до таверны и начали подниматься на верхний этаж. На первом этаже на нас уставились несколько пьяниц, опохмеляющихся с утра пораньше. Мой новоиспеченный муж втолкнул меня в свои комнаты, потом вошел сам, запер за собою дверь и положил ключ в кошель, висящий у него на поясе.

– Вот так-то, – сказал он.

Я прошла через комнату и подошла к окну. Оно выходило на крошечный садик, разбитый у стены конюшни. В саду росли целебные и съедобные травы, ряд ягодных кустов, немного цветов и одно-единственное чахлое дерево – груша. Цветки груши символизировали разлуку и одиночество, но когда я мысленно обратилась к ним, то ничего не почувствовала, не услышала их голосов. Окно выходило на восток, в сторону Холируда, и сейчас как раз всходило солнце. Интересно, что сейчас делает королева? И что делает Нико, где он?

«Ринетт, прости меня».

Почему он это сказал? Что имел в виду?

Je t’aime, ma mie.

Тяжелые руки опустились мне на плечи и развернули кругом, не то чтобы грубо, а просто жестко и властно.

– Больше никогда, – сказал Рэннок Хэмилтон, – не смей поворачиваться ко мне спиной, когда я с тобой говорю. Ты поняла?

Мои губы все еще болели от его удара, я чувствовала, что они распухли. Я закрыла свой разум от всех мыслей о Нико и четко сказала:

– Я поняла.

– Хорошо. – Он сдернул с моей головы чепец. Мои волосы были заплетены в косы и заколоты шпильками. Он бросил чепец на пол. – Распусти волосы. Потом сними с себя всю одежду. И делай это медленно.

Я посмотрела на него, и меня снова поразили опрятность и чистота его одежды, его чистоплотность. Он явно намеревался возвыситься, этот Рэннок Хэмилтон, рассчитывал и впредь водить компанию с Роутсом и Морэем и даже с королевой. Я видела его узкие темные глазки, глубокую складку между бровей, мстительное самодовольство его ухмылки.

– Мне бы хотелось умыться, – сказала я.

Он засмеялся.

– Умоешься потом. А сейчас молча распусти волосы и разденься.

Холодными руками я вынула шпильки из волос и положила их на стол, потом начала расплетать косы. Все это время я думала о том, как бы сбежать, о путях спасения. Но сбежать, спастись было невозможно. Дверь была заперта, а окно забрано решеткой из ромбов шириной в мою руку.

Не переставая наблюдать за мною, Рэннок Хэмилтон расстегнул пряжку своего пояса и, сняв его, отложил в сторону кинжал и шпагу. Затем начал расстегивать камзол. Дыхание его участилось.

– Снимай все, – сказал он. – Плащ, платье, все.

Я расстегнула крючки плаща, сняла его с плеч и начала складывать.

– Брось его на пол. – Он скинул камзол и принялся расшнуровывать рейтузы.

– Мастер Хэмилтон, – сказала я. Я не могла заставить себя произнести его имя. – Сейчас утро. Комнату заливает солнце. Нельзя ли хотя бы задернуть занавеску?

– Нет. Мне нравится смотреть на тебя при свете. Если бы я мог, я взял бы тебя прямо посреди Хай-стрит, у всех на глазах. Сию же минуту брось этот чертов плащ на пол и сними платье, не то я его с тебя срежу.

Я уронила плащ на пол.

– Вы хотите опозорить меня, – сказала я.

– Я мечтал об этом с того самого дня в часовне на твоей забытой Богом скале. В тот день ты, Марина Лесли, опозорила меня перед моими людьми.

– Стало быть, вы этого не отрицаете.

– С чего бы мне это отрицать? Да я готов хоть с крыш кричать на весь город – эта женщина посмела угрожать мне своей языческой богиней, и я заставлю ее поплатиться за это. Теперь она принадлежит мне, и я поставлю ее на колени, она у меня будет плакать и умолять.

– Может, я и заплачу, – сказала я. – Но я никогда не стану умолять.

– Это ты сейчас так говоришь. Сымай платье, жена.

Моя амазонка состояла из двух частей – короткого облегающего жакета с привязанными к нему рукавами и отдельной юбки. Жакет застегивался спереди – застежка состояла из отделанных декоративным шнуром петель и резных пуговиц из слоновой кости. Я начала расстегиваться. Сопротивление было бесполезно, к тому же если он изрежет мою амазонку на куски, то в чем я завтра выйду из комнаты?

Если я вообще из нее выйду.

«Майри, – сказала я себе. – Мои близкие. Грэнмьюар. Лилид и Сейли. Я нахожусь сейчас здесь, в этой комнате, потому что я готова на все, лишь бы им ничто не угрожало».

За тот год, что я провела при французском дворе, я видела несколько удивительных заводных механических фигур: животных, нимф, богов, которые двигали руками и ногами и поворачивали головы почти как живые. Я представила себе, что я тоже такой механизм, и начала двигать руками и ногами, исполняя его команды. Глаза мои были открыты, но я ими не смотрела.

Я сняла с себя жакет и уронила его. Потом расстегнула крючки юбки, так что она упала на пол, и я переступила через нее. Теперь на мне оставались зашнурованный кружевной корсаж, надетый поверх тонкой полотняной сорочки, завязанной тесемками на шее и на запястьях, пышная длинная нижняя юбка, чулки с подвязками и туфли. Я расшнуровала корсаж, сняла сорочку и нижнюю юбку, наклонилась и расстегнула пряжки на туфлях. Сняла их, потом стянула чулки. Потом, голая, как заводная механическая морская нимфа, с распущенными волосами, ощущая на коже тепло утреннего апрельского солнца, распрямилась и стала смотреть на точку, находящуюся где-то над правым плечом Рэннока Хэмилтона.

Я вспомнила мою брачную ночь с Александром – и мне захотелось заплакать, о, как мне захотелось заплакать.

– Ты очень красивая женщина, этого у тебя не отнимешь, – сказал он. – Как белая арабская кобыла с длинными ногами, шелковыми губами и каштаново-золотой гривой. Ты помнишь, что сказала мне в тот день в Грэнмьюаре?

– Нет, – ответила я.

Это была ложь – я помнила каждое слово.

«Тогда бойтесь богинь. – Он повторил мою тогдашнюю угрозу слово в слово, точно сымитировав тон и интонацию. Мне стало жутко. Сколько раз он повторял про себя эти мои слова, что смог так хорошо их запомнить? – Вам доставляет удовольствие связывать женщин? Ну, так Зеленая Дама Грэнмьюара придет к вам ночью, когда вы будете спать, и вьющейся жимолостью обовьет ваш член и яйца и будет затягивать вокруг них петлю все туже и туже, покуда они не почернеют и не отвалятся».

Он сумасшедший, наверняка сумасшедший. От невыразимого страха у меня похолодело в животе и ослабели колени. Я попыталась снова вызвать в памяти какую-нибудь заводную механическую куклу, но у меня ничего не вышло. От ужаса я вся оцепенела.

– Она так и не пришла и ничего мне не сделала, – сказал он уже своим собственным голосом и подошел ко мне вплотную. Я не смотрела на него, но чувствовала исходящий от него животный жар его плоти. – Она так и не пришла и ничем меня не обкрутила. Мои член и яйца все еще при мне, жена, и я два года ждал, чтобы показать тебе, какой он у меня твердый и как ловко и жестко я орудую своим мужским хозяйством.

Мы провели в той комнате весь день. Он делал со мною такие вещи, которых я никогда не забуду. Я старалась не сопротивляться, потому что знала – он желал, чтобы я сопротивлялась, – и мне не хотелось доставить ему такое удовольствие. Чаще всего мне удавалось подчиняться, не противясь. Но раз или два не удалось, и это было самое худшее, потому что, хотя я и дралась и боролась, как дикий зверь, он в конечном итоге все равно заставлял меня делать то, чего хотел, и при этом еще и смеялся.

Около полудня он открыл дверь и крикнул, чтобы ему принесли вина, хлеба и мяса. Еду и питье принес мальчик – не уличный оборвыш, а настоящий слуга; на его камзоле был вышит герб, которого я никогда раньше не видела. Рэннок Хэмилтон назвал его Джиллом, спросил его о двух лошадях, назвав их по кличкам, и я впервые осознала, что у Рэннока Хэмилтона из Кинмилла есть что-то, какая-то жизнь помимо его службы у графа Роутса. Собственные слуги, лошади, дом. Есть ли у него братья и сестры? Живы ли его отец и мать? Я не знала даже, где находится Кинмилл.

– Ешь, жена, – сказал он, когда Джилл ушел. Он, кажется, уже утолил свой гнев и жажду мщения; под конец мне удалось спрятать свое естество за движениями заводной куклы, и я покорялась ему во всем; это, похоже, пришлось ему по вкусу. – Ешь, тебе еще понадобятся силы.

– Я не хочу есть.

Складка между его темных бровей сделалась глубже.

– Однако мне ужасно хочется пить, – сказала я. – Если бы вы дали мне немного вина, я бы с удовольствием выпила.

Он вновь наполнил свой кубок – он у него был только один – и протянул его мне. Я пересилила брезгливость и стала пить. Вино обожгло мой разбитый рот. Напившись, я отдала ему кубок.

– Спасибо, – сказала я.

Это ему понравилось – то, что я его поблагодарила.

Он взял кубок, еще два или три раза налил себе в него вина и съел весь хлеб и мясо. Поев, попив и облегчившись, он снова занялся своими утехами со мною.

В конце концов я все-таки заплакала. Я плакала от душевной муки, безнадежности, стыда, боли и от полного изнеможения. Он слизывал слезы с моих щек, наслаждаясь каждой слезинкой. Пока я плакала, он гладил мои волосы, немного неуклюже, почти нежно.

Но я так и не стала его ни о чем умолять.

Ни единым словом.

 

Глава двадцать шестая

Наутро я проснулась раньше него. Мне не было нужды тихонько, осторожно выскальзывать из постели – он спал как убитый. Мне хотелось вымыться. О, благословенная Зеленая Дама, как мне хотелось вымыться!

Но сначала мне нужно было сделать еще кое-что.

Я завернулась в свою нижнюю юбку и подошла к столу, на котором Рэннок Хэмилтон оставил свою шпагу и кинжал.

Нет, я не собиралась покончить с собой, я не такая трусиха. Я хотела осмотреть кинжал – нет ли у него рукояти в форме головы сокола, у которой не хватает одного рубинового глаза?

Он был сделан из качественной, но простой стали, рукоять его была обшита кожей. Кожа была потертой, а сталь клинка – хотя и отполированной, но не новой.

Тихо, очень тихо я обыскала всю комнату – посмотрела под кроватью, в кожаной коробке и двух обшарпанных деревянных сундуках, в которых мой новоиспеченный муж хранил свои пожитки. Второго кинжала, ни простого, ни изукрашенного, не было. Теперь у меня было, по крайней мере, одно из двух доказательств, что я не была замужем за убийцей Александра, наемным душегубом из Летучего отряда. Я, собственно, и не подозревала Рэннока Хэмилтона по-настоящему, но все же надо было удостовериться. Вторым и окончательным доказательством стало бы чье-нибудь достойное доверия свидетельство о том, где Рэннок Хэмилтон был, когда прозвонили третью стражу в ночь возвращения королевы в Эдинбург.

Вода в кувшине была холодная, мыла не было, но я все равно вымылась, как могла, осторожно протирая тряпицей кровоподтеки и красные пятна засосов. Что ж, в целом картина была не так уж плоха, могло быть и хуже. По крайней мере, физически я пострадала меньше, чем ожидала. Утолив свою первоначальную жажду мести, он сделался чуть нежнее. У меня невольно мелькнула мысль: интересно, не рассчитывает ли он выманить у меня ларец чем-то вроде ласки и продать его самолично, предав Роутса и Морэя.

Я оделась быстро и тихо, натянув только сорочку и амазонку, оставив кружевной корсаж и чулки с подвязками лежать на полу. Слуга Джилл должен быть где-то неподалеку, скорее всего, в конюшнях возле сада, где Рэннок Хэмилтон держит своих лошадей. Я вставила ноги в туфли, застегнула их, накинула на плечи плащ и натянула его капюшон на голову, стараясь насколько возможно закрыть лицо. Ключ от двери лежал в кошельке Рэннока Хэмилтона, достать его оттуда было нетрудно. На первом этаже таверны никого не было – как-никак сейчас едва рассвело. Я вышла из черного хода и, миновав садик, прошла к конюшням.

Лошади уже проснулись, теплые, фыркающие. Я вдохнула такой земной, с детства знакомый запах лошадей, соломы и смазанной кожаной сбруи и с внезапной тревогой подумала о Лилид. Куда ее дели, когда меня увели из Эдинбургского замка и посадили в городскую тюрьму? И Сейли – что сталось с ним? Дженет и Уот, вероятно, приехали в Холируд из Лохлевена вместе с домочадцами королевы, и я помолилась, чтобы Лилид и Сейли были с ними, в безопасности. И чтобы с ними самими было все в порядке. Парнишка Джилл, который принес Рэнноку Хэмилтону хлеб, мясо и вино, стоял у дальнего стойла и тихо разговаривал с крупным гнедым конем с белой звездочкой на лбу. Конь, похоже, внимательно его слушал, навострив уши. Я прошла через дверь и споткнулась – моя нога попала в прикрытую соломой ямку в земляном полу. Лодыжка моя подвернулась, и я всем телом рухнула на тонкую деревянную перегородку между стойлами. Вся хлипкая постройка содрогнулась, и гнедой конь нервно вскинул голову.

Джилл отпрыгнул, и, увидев, что это упала я, бросился мне на помощь.

– Ох, мистрис, как вы меня напугали! С вами все в порядке?

– Да, да, прости меня – со мною все в порядке. Я не заметила этой ямки.

Он вернулся к гнедому.

– Тише, тише, мальчик, – проговорил он. – Это просто хозяйка пришла тебя проведать. Мне следовало разгрести солому, мистрис. Пожалуйста, не говорите хозяину.

Он успокоил гнедого ласковыми словами и прикосновениям, и конь мгновенно угомонился. Вблизи было видно, что Джиллу, наверное, лет двенадцать, от силы четырнадцать, но он явно хорошо управлялся с лошадьми. Он нисколько не удивился, увидев меня в конюшне, и не смутился из-за того, что видел вчера в комнате хозяина.

– Я ничего ему не скажу. – Моя лодыжка болела ужасно, но мне было неловко из-за моего неуклюжего падения. – А как зовут этого гнедого?

– Диамант. Это из-за звездочки у него на лбу. Он любимый верховой конь хозяина, и, знаете, он такой быстрый! Вот бы вам посмотреть, как он скачет!

– У меня тоже есть лошадь. Белая кобыла. Ее зовут Лилид.

– А где она сейчас?

– Думаю, во дворце Холируд. Надеюсь… хозяин… прикажет перевести ее сюда, и я уверена – ты хорошо о ней позаботишься.

– Мне никогда еще не доводилась ухаживать за белой лошадью. Лилид – хорошее имя.

 Я подошла к стойлу и протянула Диаманту ладонь. Он ткнулся в нее носом и шумно втянул воздух; его морда была словно бархат, утыканный как тонкими булавками жесткими волосами.

– Джилл, – сказала я, – ты давно служишь хозяину?

– Всю жизнь, хозяйка, и мой папаня тоже ему служил.

– Он приезжал в Эдинбург, когда королева возвратилась из Франции?

– Мы тогда все сюда поехали, хозяйка, – и хозяин, и мой папаня, и я. Граф Роутс велел всем своим людям ехать, а мы, стало быть, все люди графа, вот и поехали. – Он явно был рад возможности с кем-нибудь поболтать, и я молча слушала, желая разузнать побольше. – В прошлом годе мой папаня помер, но он всегда говорил, как он, значит, рад, что молодая королева воротилась домой. Он так и не отошел от старой религии, хотя граф Роутс перешел в протестантскую веру, и хозяин тоже.

– Стало быть, вы видели королеву в самый первый день ее приезда? Видели, как она из Лита приехала во дворец Холируд?

– Нет, хозяйка, чего не видели, того не видели. Мы на несколько дней припозднились. Но хозяин стоял рядом с графом, когда она въехала в город уже со всеми церемониями, притворившись, что это вроде бы в первый раз, тогда, когда пятьдесят горожан переоделись маврами, а из водосточных труб на Рыночном кресте текло вино. Я в тот день стоял прямо за ними, стало быть, за графом и хозяином.

– Выходит, в первую ночь, которую королева провела в Эдинбурге, твоего хозяина здесь не было?

– Не, хозяйка, в тот день мы еще были в Кинмилле.

Значит, Рэннок Хэмилтон не убивал Александра. В каком-то смысле я была этому рада, но в то же время почти разочарована. Если бы он оказался убийцей Александра, я бы нашла способ прикончить его и снова стать свободной. От ледяного холода этой мысли моя совесть чуть заметно вздрогнула. Но я от нее отмахнулась. Я более не нуждалась в такой роскоши, как совесть.

– Спасибо, Джилл, – сказала я. – Я еще приду поболтать с тобой, если разрешит хозяин.

– Он не так уж плох, мистрис, если только ему не перечить.

Я почувствовала, что краснею, и еще больше натянула капюшон плаща на лицо. Есть ли на нем заметные синяки? У меня не было зеркала, а спрашивать, есть ли они, я не стану.

– До свидания, Джилл.

– До свидания, хозяйка.

Я, хромая, вошла в сад. Над остроконечными крышами высоких, узких домов всходило солнце, апрельское небо было синим и безоблачным. Мне придется возвратиться наверх, в эту ужасную комнату – о, Зеленая Дама, помоги мне – мне придется теперь жить в этих комнатах над таверной, вдали от королевы и двора, в обществе только одного человека – Рэннока Хэмилтона, но я смогу украдкой, на несколько минут, приходить в этот крошечный сад, чтобы поговорить с цветами, с лекарственными травами, с грушевым деревом.

Я дотронулась до дерева. Его кора была шершавой, чешуйчатой – стало быть, это старое дерево. Оно только что зацвело. Мне хотелось знать, что оно скажет – пристанут ли ко мне разлука и одиночество, которые символизировал грушевый цвет, навсегда, до конца моих дней?

Но грушевое дерево молчало. Я могла трогать его, могла ощущать сладковатый, слегка отдающий мускусом запах его цветков, но это было… всего лишь дерево. Оно не говорило со мной.

Я подошла к лекарственным травам. Здесь росли мята и штокроза, рапунцель и розмарин, шалфей и тимьян, посаженные, как в крестьянском огороде, вместе с маргаритками, гвоздикам и цветами водосбора. Я нагнулась – как же болели мои мышцы, мне казалось, все мое тело было один сплошной кровоподтек – и провела рукою по листьям, высвобождая их запахи. Сладкие, пряные, отдающие фруктами, смолистые. На ощупь одни были бархатистыми, другие сочными и жесткими, третьи колючими, четвертые гладкими. И все. Передо мною были просто растения.

Несколько мгновений я проплакала, одна-одинешенька в крошечном дворе на задворках убогой таверны в Каугейте. Я отчаянно тосковала по Грэнмьюару и морю и моим садам, по Майри и тетушке Мар, по Сейли и Лилид, и – если быть до конца честной, унизительно честной – по Никола де Клераку, который спас меня той ночью на Хай-стрит, который помогал мне в поисках убийцы Александра, который по секрету рассказал мне, как его мать насильно выдали замуж, который прошептал мне “Je t’aime, ma mie”, а потом покинул меня, отдав на растерзание Рэнноку Хэмилтону по приказу королевы. Мне хотелось вдоволь выплакаться в его объятиях. Мне хотелось убить его.

«Прости меня, Ринетт».

На одно слепящее, кроваво-красное мгновение мне захотелось убить их всех.

К счастью, это мгновение прошло. По крайней мере, оно выжгло слезы в моих глазах.

Довольно плакать.

Теперь мне надо было сохранять холодный рассудок и думать и планировать.

Первое. Глупо и опасно замышлять убийство Рэннока Хэмилтона, что бы он со мной ни сделал. Я не хотела, чтобы меня повесили перед городской тюрьмой, так что покамест он был хозяином положения. Что ж, я сделаю вид, что покорилась, и стану ждать, пока колесо Фортуны не повернется. Потому что рано или поздно оно повернется. И, возможно, я даже смогу отыскать средство, чтобы подтолкнуть его.

Второе. Все верят, что ларец все еще у меня или что я, во всяком случае, знаю, где, в каком тайном месте, он спрятан. Очень хорошо, пусть верят. Я перестану отрицать, что знаю, где он теперь. Я найду способы повернуть их уверенность в моей осведомленности против них самих. Я смогу восстановить Рэннока Хэмилтона против Роутса, Роутса против Морэя, а Морэя – против самой королевы. Я смогу это сделать, потому что единственный человек, который знает правду – это тот, кто в действительности взял ларец.

Если этот человек взял его, чтобы выгодно продать заключенные в нем секреты, то правда скоро выйдет наружу. Но если тот, кто забрал его из подвала под часовней Святой Маргариты, собирается использовать его содержимое, чтобы самому узнать секреты всей шотландской знати и таким образом добиться власти внутри Шотландии, тогда… тогда он будет держать свое обладание ларцом в глубочайшей тайне, и у меня будет какое-то время для осуществления моих планов, по крайней мере до тех пор, пока не появятся слухи.

Так кто же его взял?

Кто знал о потайном подвале?

Я сразу же исключила бедного дряхлого аббата из Данфермлина во Франции. Мария де Гиз – доверила ли она этот секрет кому-либо еще? Могла ли она написать о нем во Францию, своей собственной матери, герцогине Антуанетте де Гиз?

Король Иаков, конечно же, знал. Леди Маргарет тоже знала. Если ларец взяла леди Маргарет, она будет держать его за семью печатями. Она использует его содержимое, чтобы сделать Морэя регентом, чтобы сделать его королем, и она станет делать это так, что он сам будет верить, будто он возвысился благодаря своей собственной силе и текущей в его жилах королевской крови.

Я снова провела по растениям рукой. Если бы они поговорили со мною, прислушалась бы я к ним, смягчила бы свое сердце, сделала бы что-нибудь по-другому?

Я уже никогда этого не узнаю, потому что они не стали со мною говорить. Я распрямилась, расправила плечи, тыльной стороной ладони вытерла со щек слезы и отправилась наверх.

Когда Рэннок Хэмилтон наконец проснулся, я сидела у окна, глядя на восходящее солнце. Я слышала, как он зевает и потягивается, затем неровные половицы скрипнули, и я обернулась.

Надо отдать ему должное – у него было красивое, сильное тело: длинные ноги, мускулистые плечи и руки, и каждый мускул был четко очерчен. Его грудь, руки и ноги покрывали волосы, густые и блестящие, словно шкура черного волка. Он не сделал ни малейшей попытки прикрыть свою наготу.

– Ну что, жена, – сказал он, – что ты теперь скажешь о своей языческой богине и ее вьющейся жимолости?

– Я бы сказала, что вы избежали ее визита.

Он засмеялся. Если злобный волк может быть самодовольным, то он всем своим видом выражал горделивое самодовольство.

– А еще я сказала бы, что она живет в Грэнмьюаре уже тысячу лет и проживет там еще столько же, и если вы думаете прибрать Грэнмьюар к рукам, то вам было бы лучше заключить с нею мир.

– Я никогда не иду на мировую с бабами, хоть с богинями, хоть с Евиными дочками. Эта твоя Зеленая Дама покорится мне, как покорилась ты.

– Вынужденная покорность никогда не бывает искренней.

Он снова засмеялся.

– Я буду принуждать тебя к покорности, покуда ты не забудешь все, кроме того, что я твой господин, и в конце концов ты будешь пресмыкаться передо мной и умолять забрать у тебя ларец старой королевы.

– Я никогда не отдам вам ларец. – Произнося эти слова, я посмотрела на него и подумала: «Да, он у меня, и если ты предашь Роутса и Морэя, я, может статься, и отдам его тебе; кто знает? Но я никогда не стану пресмыкаться ни перед вами, ни перед кем-либо другим».

Он рассмеялся. Я видела, что он догадался о моих мыслях и заинтересовался.

Повернувшись к двери, он крикнул, чтобы принесли горячей воды и завтрак. Я отвернулась и опять начала смотреть в окно. Он умылся и оделся. Я слышала, как лязгнула сталь, когда он застегивал пряжку пояса, на котором висели его кинжал и шпага. Я успела положить ключ обратно в его кошель, и, если Джилл меня не выдаст, он никогда не узнает, что я выходила из комнаты и сходила вниз.

– Я проведу день как обычно, на службе у милорда Роутса, – проговорил он, жуя грубую овсяную лепешку и запивая ее элем. – Сиди в комнате. Я велю караулить дверь, так что не вздумай куда-нибудь улизнуть. Только попробуй, и я взгрею тебя до полусмерти, и плевать мне на твой ларец.

– Я не буду пытаться бежать. Да и куда мне идти?

Он посмотрел на меня. Я подумала: «Интересно, а сам он ощущает ту пустоту, которую я вижу в его глазах, или же он считает, что все остальные так же пусты, как и он?»

– Если хочешь, можешь кликнуть, чтобы тебе принесли горячей воды, – сказал он. – Похоже, бабам все время требуется горячая вода и мыло. И Джилл принесет тебе пожрать.

Я ничего не ответила. Складка между его бровями сделалась глубже, и он молча вышел вон.

Горячая вода. Спасибо тебе, Зеленая Дама, – горячая вода и мыло!

Я подождала, чтобы увериться, что он действительно ушел, потом подошла к двери и позвала Джилла. Он охотно принес мне горячей воды, чистые полотенца и банку пахнущего розмарином мыла. «Господи, откуда он его взял? – впрочем, это не мое дело!» Я разделась донага и мылась очень долго, пока мыло не кончилось, а вода не остыла. Отдушка из розмарина была целебной и успокаивающей. Я протерла сырой губкой мою амазонку и нижнее белье и вытерла полотенцами волосы. Затем я оделась, заплела и заколола волосы и снова позвала Джилла. Он тут же принес мне горячие свежие овсяные лепешки, заварной крем из яиц и горячий пряный напиток из вина.

– Джилл, – сказала я, – после того как я поем, мне хотелось бы поспать. Не мог бы ты послать кого-нибудь ко мне, чтобы предупредить меня до того, как… хозяин… поднимется в комнату?

– Я постараюсь, хозяйка. Я сам буду поглядывать, не вернулся ли он, и пошлю наверх Бел, чтобы она вас разбудила.

Его нисколько не озадачило, почему я не хочу, чтобы Рэннок Хэмилтон застал меня врасплох.

Я проспала всю остальную часть утра и большую часть дня.

Меня разбудил тихий стук в дверь. Мне снилась старая садовая стена в Грэнмьюаре, вся заросшая вьющимся пасленом сладко-горьким и …но остальная часть сна растаяла, прежде чем я успела ее понять. Я торопливо соскочила с кровати и подошла к двери.

– Мистрис, хозяин идет сюда, – сказала маленькая, тощая, чумазая девочка лет десяти-двенадцати. – Джилл, значитца, попросил меня упредить вас.

– Спасибо, Бел, – сказала я и пожалела, что у меня нет пенни, чтобы дать ей. Но она не стала ждать, а сразу сбежала вниз по лестнице и скрылась из вида.

Я снова села на стул у окна в той же позе, в которой он меня оставил. Через несколько минут он вошел в комнату, крича, чтобы ему принесли вина. Он выглядел донельзя довольным собой.

– Хорошо вернуться домой, – сказал он, – когда тебя там ждет жена. У меня для тебя есть новость.

– Какая новость?

– Граф Морэй и милорд Роутс отвели мне отдельные покои в Холируде. Две комнаты и места в конюшнях и…

В эту минуту вошел Джилл с кувшинчиком вина и двумя кубками.

– Мы теперь будем жить во дворце, Джилл, – сказал Рэннок Хэмилтон. – Что ты об этом думаешь?

– Все мы? – спросил мальчик. – И лошадки тоже?

– Все, и лошади тоже. Собственно говоря, тебе придется заботиться еще об одной лошади – о кобыле твоей новой хозяйки.

Я закрыла глаза и помолилась, чтобы Джилл не сказал чего-нибудь о Лилид и не проговорился, что я уже беседовала с ним нынче утром. Но он оказался куда умнее, чем я думала. Осторожно налив в кубки вино, так что не пролилось ни капли, он сказал:

– Это хорошо, хозяин, и готов побиться об заклад, что во дворце конюшни лучше, чем тут.

– Это точно. А теперь выметайся отсюда. Через час или около того принеси ужин.

– Слушаюсь, хозяин.

Рэннок Хэмилтон протянул мне один из кубков, потом одним глотком осушил свой.

– Ну как, ты довольна? – сказал он. – Ты теперь снова окажешься среди твоих знакомых, бонтонных дам и господ, побыв вдали от них только денек, а вместе с тобой и я поимею с ними дело.

Я пригубила вино. Оно было дешевым и кислым.

– Я не хочу снова оказаться среди них, – вымолвила я. Я не знала, как посмотрю им в лицо, им всем, королеве и ее придворным, и увижу в их глазах, что они знают – отныне я собственность Рэннока Хэмилтона.

– Я думал, ты будешь довольна, – сказал он. Складка между его бровей углубилась.

– Ну, хорошо, я довольна, – согласилась я и отпила еще вина. – А как насчет моих собственных слуг, Дженет Мор и Уота Кэрни? Они вернулись в Эдинбург из Лохлевена? С ними все в порядке? А Сейли, мой охотничий щенок?

– Они в Холируде. Твоя служанка сегодня вечером перенесет твою одежду и сундуки в мои покои. Она говорит, что твой пес все время скулит и ночами ходит по комнате, все ищет тебя.

– Спасибо, – сказала я, и его лоб немного разгладился. – Что ж, хорошо.

– Через год или два граф Морэй станет регентом, вот увидишь – королева махнет хвостом и уедет в Испанию, чтобы выйти замуж за чокнутого сына короля и когда-нибудь стать тамошней королевой. – Он снова наполнил свой кубок. – Тогда милорд Роутс вознесется на такую высоту, что закачаешься, а я буду его правой рукой, потому что я родич его жены. Потому-то он и хочет, чтобы я был у него под боком.

– Он хочет, чтобы вы были у него под боком, потому что не доверяет вам. Они оба вам не доверяют. Они боятся, что вы узнаете, где я спрятала ларец, и заберете его себе, именно поэтому они хотят, чтобы вы были рядом, там, где они смогут за вами следить.

Он выпил второй кубок вина. На его лице отразилось сомнение, и я почувствовала мстительную радость, оттого что мне удалось его озадачить.

– Я докажу им свою преданность, – сказал он.

– Возможно.

– Ты скажешь мне, где ларец, и я отдам его милорду Роутсу, в собственные руки. – Он начал расстегивать пуговицы своего камзола. – Ты мне скажешь.

– Нет, не скажу.

Я отвела от него взгляд, потом искоса посмотрела на него. «А может, и скажу. Может быть, ты сам, собственными силами, сумеешь вознестись на такую высоту, что закачаешься, если только трижды подумаешь, прежде чем отдавать ларец в руки Роутса. Как ты думаешь, тебе понравится зваться графом Кинмиллом?»

– Ты мне скажешь, – повторил он. – И ты прекратишь толковать про всяких там Зеленых Дам и жимолость и заниматься своей цветочной магией.

Откуда ему было знать, что утром я уже пыталась заняться цветочной магией, но у меня ничего не вышло. Цветы покинули меня. Откуда ему было знать, что я все равно буду всем сердцем и всей душой молиться Зеленой Даме всякий раз, когда он будет прикасаться ко мне.

Больше я ничего не сказала. На сегодня я посеяла достаточно семян сомнения. Я допила вино, превратила себя в затейливую механическую куклу без чувств, без страхов, и вновь сняла с себя одежду.

 

Глава двадцать седьмая

Девять дней спустя – я знала, что их было именно девять, потому что считала их, один безрадостный день за другим – Рэннок Хэмилтон принес мне придворное платье: корсаж и рукава, нижнюю и верхнюю юбки, все, сшитое из темно-синего бархата с разрезами, отделанными внутри бледно-бирюзовым шелком. Бархат был расшит золотыми нитями, жемчугом и горным хрусталем; к платью прилагался головной убор из такого же синего бархата, с вышивкой из крошечных жемчужин в форме значка – символа Грэнмьюара, и длинное прозрачное покрывало – такое же носила и королева.

Придворный наряд означал, что мне придется возвратиться ко двору.

– Где вы взяли деньги, чтобы все это купить?

– Я не какой-нибудь нищий, – отвечал он. – В Кинмилле у меня есть стальной ящик, полный золота.

«Вероятно, награбленного», – подумала я.

– Когда вы возьмете меня ко двору?

Он посмотрел на меня и ухмыльнулся. Он отлично знал, что для меня это будет мукой, и предвкушал мое унижение.

– Завтра, – ответил он. – И я ожидаю, что ты будешь радостно улыбаться королеве и скажешь ей, что я лучший из мужей.

В маленькую комнату, где королева обычно ужинала, нас проводил граф Роутс.

– Мадам, – торжественно сказал он, – позвольте мне представить вам родича моей жены мастера Рэннока Хэмилтона из Кинмилла и его супругу Марину Лесли, дочь и наследницу Патрика Лесли из Грэнмьюара.

Я посмотрела королеве прямо в глаза. «Я не выкажу страха, и я не выкажу почтения, и я никому не дам увидеть стыд и душевную муку, от которых у меня по всей коже ползали мурашки, пока все в комнате глазели на меня».

Королева улыбнулась.

– Добрый день, мастер Рэннок, – сказала она. – Добрый день, Марианетта.

Рэннок Хэмилтон поклонился. Он побрился и подстриг волосы и купил новую одежду также и для себя. Он еще не успел обносить новое платье, и оно пока не село по фигуре. Двигался он, как дикий зверь: волк или дикий кот – и в каждом его движении сквозила хищная грация, сдержанная сила и вместе с тем – опаска.

– Добрый день, мадам, – сказал он.

Я сделала реверанс, и мои синие бархатные юбки раздулись колоколом. Я не наклонила головы и продолжала неотрывно смотреть в глаза королевы.

– Добрый день, мадам, – промолвила я.

– Как вам супружеская жизнь?

Рэннок Хэмилтон ничего не ответил. Вероятно, ему не приходило на ум ничего, что можно было бы сказать в благовоспитанном обществе. На мгновение стало тихо, потом я вымолвила:

– Все так, как вы и представляли себе, мадам.

Первый шок от унижения прошел. Я его пережила. Мало-помалу я начала поглядывать на остальных придворных, собравшихся в комнате.

Справа и слева от королевы стояли Никола де Клерак и какой-то низкорослый, смуглый, черноволосый человечек – я уже встречала его при дворе, но не могла припомнить его имени. Взгляд Нико был опущен – он смотрел на лютню, которую держал в руках, и сосредоточенно перебирал ее струны. Я не могла взглянуть ему в лицо; вместо этого я смотрела на его гладкие, загорелые руки, руки придворного с аккуратно подстриженными, до блеска отполированными ногтями, уверенно и вместе с тем легко касающиеся струн лютни. Я мысленно возблагодарила Зеленую Даму за то, что он не смотрит на меня. Я бы не вынесла, если бы в эту минуту он поднял взор и посмотрел мне в глаза. Понимал ли он это? Подозреваю, что да.

В удобном резном кресле у огня восседал граф Морэй. В его глаза мне было посмотреть легче, потому что я ненавидела его, а он ненавидел меня. Ненависть придала мне сил.

За спиной королевы стояли Мэри Битон, Мэри Флеминг и Эгнес Кит, графиня Морэй.

Со мной будет все в порядке. Я смогу это вынести. Пока Нико не смотрит на меня, я смогу вынести все.

– Я не желаю присутствовать на суде над графом Хантли, – сказала королева.

По-видимому, она продолжила беседу, прерванную нашим появлением. Рэннок Хэмилтон схватил меня за предплечье, стиснул его так, что всю мою руку пронзила жгучая боль, и оттащил меня в сторону.

– Он умер еще в ноябре прошлого года, – гнула свое королева. – С какой стати его бедное тело должно лежать в гробу на виду у суда? И не уверяйте меня, будто оно не смердит, как бы хорошо ни поработали над ним ваши бальзамировщики.

– Такова шотландская традиция, – ответил граф Морэй. Я вошла в комнату, когда их спор был уже в разгаре, и от меня не укрылось, что терпение графа на исходе. – Пэр королевства, которому грозит лишение гражданских и имущественных прав, должен сам предстать перед теми, кто его обвиняет.

– Предстать? Да он же умер, он мертв! Он не может ни перед кем предстать! Я открою сессию парламента и произнесу прекрасную речь, но на суд я не останусь. Что вы на это скажете, сьёр Нико? А вы, синьор Дави? Как вы считаете – следует ли вынуждать королеву сидеть лицом к лицу с разлагающимся трупом?

Синьор Дави? Ну конечно, Давид Риччо. Как-то раз я слышала, как Рэннок Хэмилтон поносил его – еще один чужеземец, еще один католик, который будет поощрять королеву в ее еретических верованиях и обрядах – иные шушукались, что он ни много ни мало агент папы. Еще один чужеземец. Возможно, еще один наемный убийца из Летучего отряда, подосланный к шотландскому двору либо французами, либо англичанами, – а может быть, даже самим папой?

Он был низкоросл, черняв, с обезьяньим личиком и походил на маленькую грустную мартышку рядом со светлокожим, изящным и высоким Нико. Я удивилась, увидав, что он с королевой на короткой ноге, правда, говорили, что он очаровательный собеседник и к тому же певец, обладающий самым красивым басом, который только можно себе представить. Возможно, королеве нравился контраст между этими двумя мужчинами: Нико и Дави, как она их называла. Они были словно полночь и полдень, Вулкан и Гелиос.

– Вас ни к чему нельзя принуждать, Sua Maesta, – сказал Давид Риччо. – Вы слишком прекрасны и утонченны, чтобы подвергаться столь неприятному испытанию.

– Однако с другой стороны, – промолвил Никола де Клерак, по-прежнему избегая смотреть мне в глаза, – поскольку вы – королева Шотландии, долг велит вам соблюдать традиции вашего народа. Помните, за тем, как вы правите Шотландией, наблюдает весь мир и примечает, как вы исполняете свои королевские обязанности.

– Сьёр Нико, как это у вас получается – говорить мне то, чего я не желаю слышать, и в то же время подбирать такие слова, которые услаждают мой слух? – Королева легко и игриво стукнула его по руке эмалевым футляром, в котором она держала ножницы для вышивания. – За мною наблюдает весь мир! О, какой же вы все-таки прожженный дипломат! Хорошо, в следующем месяце я буду председательствовать на суде над графом Хантли. Ливингстон, поручаю вам обеспечить меня достаточным количеством коробочек с ароматическими шариками, чтобы хватило на весь процесс.

Дамы дружно захихикали.

Королева сделала еще один стежок на своем вышивании. Присмотревшись, я разглядела, что она вышивает французскую анаграмму своего имени. МARIE STUARTE. TU TE MARIERAS – Мария Стюарт. Ты выйдешь замуж. Вот в чем дело – поэтому-то за ней и наблюдает весь мир. Все гадают – за кого же она выйдет замуж? И кто те quatre maris, о которых написал в своих пророчествах Нострадамус? Кто это – четверо мужчин, за которых она должна выйти замуж, или четверо тех, кого ей следует избегать?

Узнаем ли мы это когда-нибудь: она и я?

– Ну что ж, так тому и быть, – весело сказала королева и снова повернулась ко мне. – Марианетта, по-моему, у вас был достаточно долгий lune de miel. Я желаю, чтобы вы вернулись ко мне на службу – и даже хорошо, что вы теперь замужем. Я сама скоро выйду замуж, и думаю, было бы неплохо, если бы при моей особе было больше замужних дам.

Я не знала, хочу ли я вновь занять место фрейлины. Видеть Нико каждый день? Хватит ли у меня на это сил? С другой стороны, если я займу место при дворе, мне больше не придется терпеть общество Рэннока Хэмилтона, что было бы прекрасно. Но самое главное было в другом – мне надо было остаться при дворе, если я хотела узнать, кто же все-таки взял ларец.

Если Рэнноку Хэмилтону покажется, что я хочу занять место при дворе, он почти наверняка запретит мне снова стать фрейлиной.

Со всей возможной кротостью я промолвила:

– Это должен решить мой муж, мадам.

– Конечно же он не станет мне перечить. – Королева обратила взор на Рэннока Хэмилтона и улыбнулась. – Вы будете очень заняты делами графа Роутса, не так ли, мастер Рэннок? Насколько мне известно, он поселил вас и вашу жену в отдельных покоях здесь, в Холируде, чтобы вы были всегда у него под рукой.

Рэннок Хэмилтон опять ничего не ответил. Вид у него был такой, словно он хотел сказать: «Со своей женой я буду делать то, что хочу, да и с вами, мадам, сделал бы то же самое, если б имел такую возможность».

– Я хотел, – торопливо проговорил Роутс, – чтобы мистрис Ринетт пошла на службу к моей жене.

– Наверняка графиня сможет взять себе на службу кого-нибудь еще, – промолвила королева своим самым сладким голосом. – Ну что ж, значит, этот вопрос улажен. Марианетта, вы с мужем переедете обратно в те покои, которые вы занимали до замужества, так мне будет удобнее. У вас, кажется, была служанка? Где она?

– Она здесь, мадам. И мой конюх тоже.

– А ваш малыш Сейли?

– Он в конюшне, мадам, вместе с моим конюхом и моей кобылой Лилид.

– Приведите его обратно во дворец, чтобы я тоже могла насладиться его обществом. Я всегда находила его совершенно очаровательным. – Королева улыбнулась. – Voilà. Все будет так же, как было прежде.

В это мгновение Нико повернул голову и впервые посмотрел на меня. Я знала, что в конце концов ему придется взглянуть на меня, но мне от этого было не легче. Встретившись с ним взглядом, я почувствовала себя так, словно он меня ударил. Всю меня, с головы до кончиков пальцев ног обожгли стыд, гнев и мука.

Стыд, гнев и мука – и безнадежная, безнадежная любовь.

Королеве я ответила только одно:

– Все уже никогда не будет так, как было прежде.

 

Глава двадцать восьмая

«Все будет так же, как было прежде».

Она что, сошла с ума? Ничего не было так, как прежде.

Впрочем, кое-что все-таки не изменилось; Дженет и Уот снова были у меня в услужении. В конюшнях Уот взял юного Джилла под свое крыло. Ко мне вернулся мой Сейли, он снова ходил за мною, как хвостик, по коридорам Холируда, постукивая своими маленькими коготками по каменным плитам пола, снова сидел у моих ног, как и прежде радуя всех придворных дам.

По ночам на меня, точно коршун на свою добычу, набрасывался Рэннок Хэмилтон, грубо хватая меня, когда на Холируд опускалась темнота. Он все никак не мог вдоволь натешиться своим господством надо мною и над Зеленой Дамой. Иногда он говорил со мною и насмехался надо мною так, словно я была самой Зеленой Дамой во плоти. Дженет испытывала к нему отвращение и старалась как можно реже попадаться ему на глаза.

Я ужасно тосковала по Майри. Уже приближался конец мая, а в августе ей должно было исполниться два года. Меня не было рядом, когда она сделала свои первые шаги. Свое первое слово – лепешка – она сказала не мне, а тетушке Мар. Моя тетя прислала мне ленту такой же длины, как и ее нынешний рост, и колечко из слоновой кости, изгрызенное ее крохотными зубками – их у нее было уже двенадцать: шесть сверху и шесть снизу, и еще один зубик начал только что прорезываться сзади. Я молилась за нее каждую ночь. У меня на шее все еще висел медальон с рубином, который выпал из эфеса кинжала убийцы, и я не оставила надежды узнать правду, увидеть, как свершится правосудие, и возвратиться домой. Но пока я могла делать только одно – ждать и терпеть.

Нынче мы все собрались вокруг королевы, сидящей под балдахином в большом зале суда в новом здании Ратуши Эдинбурга и председательствующей на церемонии лишения гражданских и имущественных прав, которая должна была быть проведена над мертвым телом графа Хантли. В зале с серьезным и торжественным видом сидели представители всех сословий Парламента, расположенные вверху галереи были забиты горожанами, одетыми в основном в ноское коричневое или серое платье, хотя изредка попадались и такие, кто облачился в яркие праздничные цвета. В передних рядах, ближайших к балдахину, под которым стояло кресло королевы, восседали представители иностранных государей, которым довелось как раз в это время находиться в Эдинбурге. Забальзамированные останки покойного графа лежали в деревянном гробу, накрытом знаменем, на котором были вытканы его герб и гербовые щиты.

– Согласны ли вы, – зычно крикнул герольдмейстер суда, – что государственная измена вышепоименованного графа Хантли отныне объявляется доказанной, что он лишается всех гражданских и имущественных прав и что его герб будет уничтожен и предан забвению?

Лорды Законодательгого комитета, члены Королевского совета и все представители трех сословий, набившиеся в зал суда, дружно закричали «да». Графский титул Хантли прекратил свое существование; знамя стащили с гроба и унесли. Когда те, кто сидел на передних местах рядом с гробом, увидели, что осталось от тела графа, раздался вопль ужаса.

– Я желаю удалиться. – Королева вдруг встала. – Я не могу этого вынести.

– Вы должны это вынести, – сказал граф Морэй. Он велел своим слугам поместить кресло, на котором он должен был восседать, так близко от кресла королевы, что, по крайней мере, его левая рука оказалась под королевским балдахином. – Парламенту предстоит лишить гражданских прав и имущества еще нескольких изменников. Вы должны при этом присутствовать.

– Сделайте перерыв. Я вернусь примерно через час, после того как подкреплюсь и восстановлю силы.

Она торопливо вышла вон из зала, и все дамы в спешке бросились за ней. Я замешкалась, и выход мне перекрыла вмиг собравшаяся у двери толпа. Когда я повернулась в поисках другого выхода, то увидела прямо перед собою невысокого жилистого мужчину с коротко остриженными седыми волосами и очень светлыми, выцветшими почти до белизны глазками.

– Мадам, – сказал он. – Можно вас на минутку?

– Месье Лорентен. – Увидев его здесь, я удивилась – ведь, по его собственному признанию, он не состоял в штате французского посольства. – Я должна догнать королеву, месье. Позвольте мне пройти.

– Вы продолжаете следовать за нею, точно комнатная собачка даже после всего того, что она с вами сделала?

Я должна была бы ощутить зловоние переступня, чертовой репы, но не ощутила ничего. Выйдя замуж за Рэннока Хэмилтона, я утратила связь с цветами и способность читать по ним. Возможно, их засосала в себя зияющая в его душе черная пустота.

– Вы оскорбляете меня, месье, – сказала я.

– Я вовсе не хотел оскорбить вас, мадам. Весь двор толкует, что вы не хотели выходить замуж за незаконнорожденного шурина Роутса. И правильно, что не хотели – ведь вы как-никак внучка герцога де Лонгвиля. К вам гораздо лучше отнеслись бы во Франции, где должным образом оценили бы вашу благородную кровь.

Я почувствовала прилив… Что именно я почувствовала? Мне, разумеется, было приятно слышать, что он считает, что я слишком хороша для Рэннока Хэмилтона. И меня порадовало напоминание о том, что мой дед был французским герцогом, настолько знатным, что его сын женился на самой Марии де Гиз. Но к Блезу Лорентену я испытывала только неприязнь и недоверие и осознавала, что он говорит мне все эти приятные вещи лишь для того, чтобы вызвать во мне как раз те чувства, которые я сейчас испытывала.

– Мою благородную кровь, – сказала я – и находящийся в моем распоряжении серебряный ларец Марии де Гиз.

Он подался вперед, и я могла бы поклясться, что его уши слегка шевельнулись и тоже подались в мою сторону, словно уши демона.

– Стало быть, вы признаете, что он у вас.

Мне надо было быть осторожной – ведь я не знала, у кого на самом деле находится сейчас ларец. Как бы то ни было, мне не хотелось быть уличенной в откровенной лжи.

– Может быть, да, – ответила я. – А может быть, и нет. Однако вы так считаете и именно потому и льстите мне.

Вокруг нас толпились люди, оживленно гомоня что-то о лежащем в гробу полусгнившем трупе Хантли и о том, как его одним махом лишили всех титулов и земель. Никто не обращал на нас ни малейшего внимания.

– Я вовсе не льщу вам, – сказал Блез Лорентен. – Разве не правда, что вы – внучка герцога де Лонгвиля? Королева Екатерина прекрасно это знает, осведомлена она также и о том, что ваш брак был заключен по протестантскому обряду и к тому же без вашего согласия. Если бы вы оказались во Франции, под покровительством королевы Екатерины, церковь без каких-либо затруднений аннулировала бы его. Вы могли бы сами выбрать себе мужа из цвета французской аристократии, либо вернуться к вашему статусу вдовы, со своим собственным великолепным поместьем, скажем, в Нормандии, на берегу моря.

– Все это: и аннулирование моего брака, и знатный муж, и великолепное поместье, – промолвила я, – станут реальностью, если я вручу серебряный ларец королеве Екатерине, не так ли?

Он улыбнулся и развел руками.

– Ну, разумеется.

– А если бы я не захотела покинуть Шотландию? – осведомилась я. – Если бы вместо этого я потребовала бы золота? Как вы думаете, какую цену могла бы заплатить мне королева Екатерина за то, что у меня есть?

Он шагнул ближе. Я невольно попятилась.

– Очень высокую цену, – прошептал он. – Но мне придется спросить у нее самой.

– Так спросите.

– Сначала мне хотелось бы удостовериться, что вы говорите правду. Быть может, вы покажете ларец мне? Более всего королева Екатерина желает получить пророчества Нострадамуса.

– Боюсь, что вам придется поверить мне на слово. – Я почувствовала, как мною начинает овладевать паника – он придвигался ко мне все ближе и ближе, заставляя меня отступать к краю толпы. – Месье Лорентен, прошу вас, отойдите, вы мешаете мне выйти из зала, а между тем мне надо спешить к королеве.

– Нет, – проговорил он, – вам ни к чему спешить к королеве. Думаю, вы будете намного более склонны показать мне ларец, если мы окажемся наедине – вы и я, n’est-ce pas? Давайте выйдем вместе вот по этому коридору. Снаружи меня ждут лошади…

Я запрокинула голову назад и истошно завопила.

Выражение его лица можно было бы назвать смешным, если бы на нем не был написан столь неподдельный испуг. Возможно, во Франции благородные дамы были слишком рафинированны или слишком благовоспитанны, чтобы вопить, как крестьянки, когда мужчины угрожали им на каком-нибудь людном сборище.

– Этот малый докучает вам, мистрис? – Это сказал дюжий горожанин, раза в два крупнее и раза в два моложе, чем Блез Лорентен. Еще двое или трое горожан повернули головы в нашу сторону и решительно двинулись к нам.

– Сегодня ваша взяла, мадам, – процедил француз. – Но королева Екатерина получит этот ларец, так или иначе.

Он бросил на горожан короткий презрительный взгляд и удалился по коридору в одиночестве.

– Спасибо вам, сэр, – сказала я горожанину. – Я потеряла в толпе своего мужа. Думаю, он…

– Он здесь.

Но то не был Рэннок Хэмилтон. То был Никола де Клерак, одетый богато и вместе с тем строго в черное, шитое серебром платье. Глаза его были обведены сурьмой, в ушах переливались жемчужины и бриллианты, а пальцы были унизаны сверкающими кольцами.

– Присматривайте получше за своей женой, милорд, – сказал горожанин. – У того малого на уме было что-то недоброе, это я вам точно говорю.

Я увидела, как из руки Нико в ладонь горожанина перекочевало несколько золотых монет. Они вместе по-мужски посмеялись над глупостью женщин, потом горожанин ушел восвояси.

– Я бы и сама отлично справилась, – сказала я.

– Не сомневаюсь. Но мне все равно жаль, что я не смог достаточно быстро протолкаться сквозь толпу, чтобы всадить кинжал между ребер месье Лорентена.

– После чего мой настоящий муж не преминул бы всадить кинжал между ваших ребер за вашу дерзость.

Все это время я избегала его. Это было нелегко – королева то и дело призывала его к себе: за советом, ради беседы, ради его приятного общества, и в то же время постоянно держала при себе меня – так близко, что я чувствовала: еще немного – и я задохнусь. Может быть, она жалела о том, что со мною сделала, и хотела как-то загладить свою вину? Но какова бы ни была причина внезапного возвращения ее милости, мне вовсе не хотелось беседовать с Никола де Клераком. Мне было гадко и невыносимо стыдно при одной мысли о том, что он будет смотреть в мое лицо, в мои глаза и при этом представлять меня в постели с Рэнноком Хэмилтоном.

– Ваш муж вышел из здания вместе с графом Роутсом, – сказал он. Его голос звучал мягко и непринужденно, как будто он понимал, о чем я сейчас думаю. Что ж, вероятно, он действительно понимал. – Так что в настоящее время мне ничего не угрожает. Чего хотел от вас Лорентен?

– Ничего. Я должна найти королеву и остальных фрейлин. Скоро она меня хватится.

– Если бы вы были ей нужны, она бы уже вас хватилась. Лучше останьтесь здесь и подождите, пока она вернется для продолжения судебных заседаний. Она так раздосадована и расстроена всей этой возней с лишением всех прав состояния, что она и думать забудет обо всем остальном.

Разумеется, он был прав. Но я ничего не ответила.

– Давайте поднимемся на галерею, – продолжал он. – Мне бы хотелось минутку с вами поговорить.

– Нет.

– Прошу вас. Это не то, о чем вы думаете.

Мне хотелось ударить его. Мне хотелось хорошенько встряхнуть его. Нетвердым голосом я вымолвила:

– Вы не знаете, о чем я думаю.

– Простите меня. Конечно же не знаю. Но послушайте, эта история с Лорентеном беспокоит меня, и вы сами знаете, почему. Я хочу знать, что он вам сказал. Если хотите, просветите меня. Вокруг полно галантных горожан, которые вступятся за вас, если я стану вам слишком докучать.

– Не говорите глупостей, – сказала я. – Хорошо, пойдем на галерею.

Мы поднялись по лестнице. Он приложил немало усилий, чтобы даже ненароком не коснуться меня. Даже украшенная разрезами и вышивкой материя его коротких, до колен штанов ни разу не соприкоснулась с моей юбкой. Он был прав – галереи были почти пусты. На них осталось как раз достаточно зевак, чтобы всякому, кто бросит взгляд вверх, было видно, что мы там не одни.

Мы мгновение постояли молча, потом он наклонился и положил руки на деревянное ограждение. Не глядя на меня, он очень тихо произнес:

– Ринетт.

Как одно лишь это слово могло вместить в себя столько горя, столько боли, такой неистовый накал чувств? Оно поразило меня в самое сердце. На миг мне стало дурно, закружилась голова, я почувствовала жар, потом холод. Я чувствовала… такую острую горечь утраты… утраты. Словно я сейчас умру здесь, на галерее Ратуши от разверзшейся в моей душе пустоты и безысходного горя.

Я не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы сумела придумать, что сказать.

Мгновение спустя он выпрямился. Черты его лица обострились, и оно ничего более не выражало. Я подумала: именно так он будет выглядеть, если его когда-нибудь смертельно ранят.

– Ответьте мне, что вам сказал Лорентен. – Он говорил тихо и церемонно. – Скажите мне, что именно он намерен делать?

– Это вас не касается.

– Он считает, что серебряный ларец все еще у вас, не так ли?

– Да, считает.

Хотя это и не было ложью – Лорентен и впрямь считал, что ларец у меня, – говоря это, я не могла смотреть Нико де Клераку в глаза.

Мгновение помолчав, он сказал:

– Но ведь его у вас нет, верно?

Я опустила взгляд на свои руки. Мое обручальное кольцо показалось мне тяжелым, точно кандалы, хотя оно и было сделано из полированного золота.

– Он у меня, – сказала я. – Морэй был прав – я надеялась, что если я покажу им пустую нишу в потайном подвале, они поверят, что кто-то его украл, и отпустят меня домой.

Он посмотрел мне в лицо. Взгляд его глаз, золотисто-карих, так похожих на глаза королевы, что если бы я смотрела только на них, мне могло бы показаться, будто я гляжу в глаза Марии Стюарт, был ясен и прям.

– Итак, – сказал он. – Вы говорите, что он у вас. Вы предложили Лорентену купить его у вас?

Я почувствовала, что краснею.

– Нет, – вымолвила я. Мне было тяжело ему лгать – мне было больно говорить неправду и страшно оттого, что я знала: он видит меня насквозь.

– Лорентен – человек опасный. Он почти наверняка принадлежит к Летучему отряду. Если вы каким-либо образом попытаетесь оставить его в дураках, вы можете очень дорого за это поплатиться.

– Вы не обязаны беспокоиться о моей безопасности.

Его руки еще крепче стиснули деревянные перила. Он отвел от меня взгляд, потом сказал:

– И все равно я беспокоюсь.

Я не могла этого вынести. Я должна была как-то положить этому конец, прежде чем в моей груди разорвется сердце.

– Оставь меня в покое, Нико. – Я изо всех сил старалась говорить тихо и твердо. – Ты мне уже ничем не можешь помочь. Я должна справиться сама.

Я почувствовала, как он передернулся, потом, немного погодя, сказал:

– Стало быть, тебе нужна свобода и твое поместье. – Его голос зазвучал по-другому, жестче. – А как насчет наказания убийцы Александра Гордона – ты отказываешься от поисков, несмотря на всю ту любовь, которую ты, по твоим уверениям, к нему питала?

– Я любила его. А он меня предал.

Он снова замолчал. Почему, почему он не может просто уйти и оставить меня наедине с моей болью?

– Я продолжу поиски убийцы, – проговорил он наконец. – Ринетт, прости меня. Я не смог помочь тебе спастись от этого брака, но кое-что я все-таки могу для тебя сделать – я найду того, кто убил твоего Александра.

Я ничего ему не ответила. Я не знала, что сказать.

– Члены Парламента и остальные начинают возвращаться в зал. Тебе лучше спуститься, чтобы королева и твой муж тебя не хватились.

Я сошла вниз на одну ступеньку, потом на другую. Не оборачиваясь, чтобы снова посмотреть на него, я сказала:

– Нико, я знаю, что ты ничего не мог сделать, чтобы спасти меня от этого брака, раз уж королева твердо решила, что он должен состояться…

– Я бы отдал жизнь, – сказал он, – если бы мог ему помешать.

– Я знаю.

– Я бы и сейчас мог увезти тебя во Францию вместе с Майри и всеми твоими близкими. Я бы…

– Перестань.

Он замолчал.

Я почувствовала полынную горечь и во рту, и в сердце. Когда я снова смогла заговорить, я сказала:

– Ты говоришь, что готов увезти нас, Нико? А как же твой обет?

Он не ответил. Ему нечего было на это сказать.

– Прощайте, месье де Клерак.

– Храни тебя Бог, ma mie.

Я незаметно затесалась в свиту королевы, когда мы со всех сторон были окружены народом, и сделала это как раз вовремя. Рэннок Хэмилтон протолкался сквозь толпу горожан с противоположной стороны зала и схватил меня за руку. Я поморщилась, и он ослабил хватку.

– Я не видел тебя возле здания Ратуши.

– Я вас тоже не видела.

– Королева и Мэри Флеминг внезапно начали кричать друг на друга, как резаные, ни с того ни с сего. Клянусь этой твоей Зеленой Дамой, что они едва не подрались. Королева прогнала эту девицу Флеминг с глаз долой, всю в слезах.

– Я не знаю, что послужило причиной их ссоры, – совершенно правдиво отвечала я.

– Я тоже. Но ты пока что держись от королевы подальше – она собирается подыскать себе какую-нибудь другую даму, чтобы та спала с нею в одной спальне, и я не желаю, чтобы это была ты.

– Это было бы ужасно.

Он крепко встряхнул меня, чтобы я не вздумала ослушаться его приказа, затем отпустил и вновь направился к группе мужчин, стоявших вокруг графа Роутса. Я же немедля подошла к королеве так близко, как только было возможно. Она все еще была рассержена, ее гладкие щеки заливала краска, янтарные глаза гневно блестели, и она громко ругала несчастную леди Рирес за то, что балдахин над ее креслом будто бы покривился. Все остальные дамы старались держаться от нее на почтительном расстоянии, опасаясь новых вспышек королевского раздражения.

– Мадам, – нежно проворковала я, – возможно, я смогу помочь леди Рирес поправить балдахин.

– Давно пора, чтобы хоть кто-нибудь предложил свою помощь, – ворчливо сказала королева и совершенно не по-королевски с размаху плюхнулась в кресло. – Марианетта, когда закончите с балдахином, принесите мне попить чего-нибудь холодного.

– Конечно, мадам.

На протяжении всей второй половины дня, пока старшего сына графа Хантли и других лордов, принимавших участие в восстании, лишали гражданских прав и имущества и приговаривали к смерти – хорошо, что пощадили хотя бы молодого Джорджа Гордона, которого выслали в Данбар, где он будет находиться в заточении, – я изо всех сил старалась быть очаровательной и стать для королевы незаменимой. К тому времени, когда мы наконец покинули здание Ратуши, я была назначена спать с королевой в одной опочивальне. Она посмеялась при мысли о Рэнноке Хэмилтоне, недовольном и рассерженном, спящем в одиночестве, без жены.

Я не смеялась, так как понимала, что в конечном итоге мне придется за это расплатиться. Но я улыбнулась – по крайней мере, у меня будет несколько ночей блаженной свободы.

 

Глава двадцать девятая

– Ринетт, выпей чай, – сказала Дженет. – Он уже остывает.

Я сосредоточенно складывала покрывало.

– Сейчас уже поздно его пить.

– Нет, еще не поздно. Я все сделала, как ты меня учила – собрала все растения: болотную мяту, пижму и руту – и настояла их на медленном огне на свежей дождевой воде столько времени, сколько надобно для того, чтобы трижды от начала до конца прочитать Misererе.

– Я не сомневаюсь, что ты собрала нужные растения и сделала чай правильно, – ответила я, убирая сложенное покрывало в дорожный сундук королевы. – Но пить его уже слишком поздно. Я могу нанести вред себе и… – Я не могла заставить себя произнести слово «ребенку». – В общем, я могу нанести вред.

– Ринетт, чай просто вызовет у тебя месячные. Он не нанесет тебе вреда. Неужто ты хочешь, чтобы внутри тебя росло семя этого дьявола Рэннока Хэмилтона?

– Перестань!

Она замолчала.

Меня трясло. Я закрыла глаза и стала считать вдохи и выдохи, дыша глубоко и ровно. Я не знала, что стану делать, но знала: выпить чай – это не выход.

Я снова открыла глаза.

– О Дженет, – сказала я. Я прошла через всю королевскую опочивальню, подошла к ней и крепко ее обняла. – Прости меня. Я знаю – ты хочешь как лучше. Но я боюсь, что пить чай мне было бы опасно. Я такая худая. Я так исхудала от горячки, которой переболела на Рождество, и с тех пор так и не поправилась. Я не могу поправиться, потому что отчего-то не могу нормально есть. И я не могу достаточно спать – ведь королева спит так мало, и всякий раз просыпаясь посреди ночи, требует, чтобы я ее развлекала.

– Да, Ринетт, это верно, – согласилась Дженет и, словно ребенка, погладила меня по голове, хотя вид у нее при этом остался упрямый.

– Завтра мы должны ехать в Глазго, и мне придется скакать рядом с королевой. Ты же знаешь – от этого питья мне станет очень худо, а если я хоть немного захвораю, меня оставят здесь. Он, – когда мы оставались с Дженет с глазу на глаз, я никогда не называла мужа по имени, – он тогда тоже останется в Эдинбурге, потому что сочтет это удобным случаем, чтобы наверстать упущенное. О Дженет, я просто не вынесу двух месяцев с ним наедине.

– Я тоже, – сказала Дженет и, взяв кружку с чаем, направилась к двери. – Но я поговорю с нашей Лилид, скажу ей – пусть до самого Глазго скачет так, чтобы тебя хорошенько растрясло.

Поутру мы отправились в путешествие, скача на запад вдоль берега залива Ферт-оф-Форт. Был первый день июля, ясный и ослепительно прекрасный. Сзади нас по чистому, без единого облачка, бескрайнему голубому небу поднималось солнце. Над заливом, крича, носились бакланы, моевки и кайры, то паря в небе, то камнем бросаясь вниз, чтобы нырнуть в море за рыбой.

Королева и ее личная свита были одеты так, словно их ждала всего лишь увеселительная прогулка.

На самой королеве была алая бархатная амазонка, сверкающая жемчугом и золотым шитьем, и кокетливая маленькая шапочка, украшенная пером. Никто более не был одет ни в красное, ни в какой-либо другой яркий цвет. Мы, фрейлины, были облачены в амазонки приглушенных серых и голубых тонов, скроенных и сшитых из тонкого фламандского сукна, подаренного нам королевой. Моя амазонка была голубой, как лепестки цветов вероники или как сегодняшнее летнее небо – не очень-то практичный цвет для костюма, предназначенного для верховой езды, но ничего не поделаешь, мы одевались так, как приказывала королева. Мужчины были в светло- и темно-коричневом, а также в темно-зеленом и темно-синем. Тут были и мастер Томас Рэндольф, и французский посол месье де Кастельно. Среди сопровождающих последнего французов я мельком заметила и Блеза Лорентена.

Мы пробыли в Глазго три дня. У меня по-прежнему не было месячных, и всякий раз, когда Дженет устремляла на меня вопрошающий взгляд, я отводила глаза. Я находилась рядом с королевой, когда она принимала руководителей протестантской общины Глазго и пожаловала им в дар тринадцать акров земли. На этой церемонии присутствовало также и большинство членов Королевского совета, причем Морэй был важен и полон самодовольства, а Роутс откровенно скучал и зевал, прикрывая рот рукой. Никола де Клерак и Давид Риччо, чужеземные фавориты-католики, тоже держались на виду, хотя протестанты втихомолку ворчали за спиной королевы, что им здесь не место. Я, насколько это было возможно, старалась избегать Нико, а он, похоже, прилагал все силы, чтобы избегать меня. Всякий раз, когда я смотрела на него, меня, словно удар ножа, пронзала боль, и я гадала, испытывает ли и он нечто подобное, глядя на меня.

Из Глазго мы поскакали в Дамбартон, потом переплыли озеро Лох Лонг и, охотясь, проехали по лесам графа Аргайла, ярко-зеленым и испещренным солнечными бликами, среди тысячелетних дубов, буков, рябины и зарослей ивняка и орешника. Для Сейли это был охотничий рай, и я впервые услышала его характерный высокий лай, означающий, что он загнал кролика или белку. Уже в сумерках мы переплыли озеро Лох Файн и высадились в Инверерэе, где граф Аргайл и его своенравная графиня, единокровная сестра королевы Джин Стюарт, встретили нас у ворот замка Инверерэй с ярко пылающими факелами, церемониальными кубками изысканного французского вина и с шестью волынщиками, играющими на больших горских волынках.

– Добро пожаловать в Инверерэй, мадам, – сказал граф Аргайл, когда лошадей увели в конюшни, а волынщики кончили играть. – Я велел приготовить поздний ужин для вас и вашей свиты. Или же вы предпочли бы лечь спать после целого дня в седле?

– Лечь спать? – переспросила королева и сердечно обняла свою сестру – Джин Стюарт, несмотря на все ее своеволие, всегда была ее любимицей. – Не смешите меня, брат. Конечно же, мы съедим ваш ужин, а потом будем танцевать всю ночь – разумеется, если у вас есть оркестр из приличных музыкантов, а не только эти жалкие волынщики.

Все льстиво рассмеялись. Кубки передавали из рук в руки, и каждому досталось немного доброго французского вина. Оно было холодным – интересно, во сколько графу Аргайлу обошлось добыть лед в июле? – и восхитительно, обманчиво сладким. Я отпила еще несколько глотков из кубка, когда его передавали из рук в руки во второй раз, и меня подхватила волна легкомыслия.

– Давайте войдем в замок, – сказала королева. – Брат, сестра, показывайте дорогу. Мне хотелось бы помыться и сменить платье, а потом вы можете подавать свой ужин.

Они стали подниматься по лестнице наверх. Я не могла не пожалеть волынщиков – ведь они так старались – и осталась у ворот, чтобы сказать им, как мне понравилась их игра.

– Я Марина Лесли из Грэнмьюара, что находится на берегу Эберденшира, – сказала я. – Так что я не могу похвастаться, что я жительница Шотландского нагорья. Но большие волынки всегда горячат мою кровь, и, по-моему, вы играли чудесно.

– Спасибо тебе на добром слове, девушка, – сказал старшина волынщиков. – У тебя не только милое лицо, но и доброе сердце. Граф, будучи по рождению Кэмпбеллом, любит пение волынок, но он, ясное дело, не мог сказать этого королеве.

– Как сказала дама, вы играли чудесно, – произнес знакомый голос позади меня.

Никола де Клерак.

Вино пело свою песню, и она доходила до кончиков пальцев на моих руках и ногах, и как бы я ни избегала его во время этого путешествия королевы, я была счастлива, так счастлива снова услышать его голос.

– Благодарствуйте, милорд, – искренне поклонившись, сказал волынщик. – Я не виню королеву, бедная она девочка, за то, что она не понимает зова волынок – ведь не ее вина, что ее воспитали во Франции.

– Это большой пробел в ее музыкальном образовании, – серьезно проговорил Нико. – Мистрис Ринетт, давайте войдем в замок вместе.

Я, разумеется, не могла отказать ему в присутствии волынщиков.

– Конечно, месье де Клерак, – сказала я.

У меня оставалось достаточно здравого смысла, чтобы не взять его под руку, и он тоже не попытался прикоснуться ко мне. Мы взошли по лестнице, достаточно близко друг от друга, чтобы вести беседу, но не более того. На нем был зеленый камзол охотника, такого же цвета, как лес, и светло-коричневые, короткие, до колен штаны и пояс, а в его шляпу была небрежно воткнута бриллиантовая брошь размером с яйцо чайки. Это было сегодня единственное его драгоценное украшение – нынче на нем не было ни серег, ни колец. И никакой краски на лице – он был олицетворением охотника на службе королевы, вплоть до лука и колчана со стрелами за спиной.

– Я пытался выяснить, не подослали ли убийцу из Летучего отряда к шотландскому двору, когда королева вернулась в Эдинбург, – сказал он. – Или, быть может, еще до того, когда ваш Александр рассылал свои письма. Как вы и сами можете себе представить, такие расспросы опасны.

– О да, очень опасны, – согласилась я. – И вы узнали что-то новое?

– Да. В одно и то же время в Шотландии находились трое убийц из Летучего эскадрона, подосланные тремя разными персонами.

– Трое, – повторила я. – Я не знала, что их было так много. И всех их послали, чтобы…

– Чтобы убить Александра Гордона? – мягко продолжил он. – Я пока не уверен. Я даже не знаю наверняка, кто эти трое, хотя и уверен, что бедный месье де Шастеляр был из их числа.

– О Нико, – промолвила я. Я старалась противостоять действию вина, которое тянуло меня обнять его, прильнуть к его груди и плакать, плакать, пока у меня не останется больше слез. Это было трудно, так трудно! В моих ушах звучали слова, которые он произнес в эдинбургской Ратуше: «Я бы и сейчас мог увезти тебя во Францию, вместе с Майри и всеми твоими близкими».

И мой горький ответ: «А как же твой обет?»

Я вымученным тоном произнесла:

– Прошу вас, будьте осторожны.

– Непременно, – ответил он. Я чувствовала – он вспомнил то же самое. – Беги скорее к королеве, ma mie. Она сказала, что хочет сменить платье, и наверняка пожелает, чтобы ты ей помогла.

В тот день вино лилось рекой, и был сервирован роскошный ужин, за которым последовали музыка и танцы. По сравнению с Грэнмьюаром замок Инверерэй был новым – он был построен первым графом Аргайлом, и ему было всего лишь около сотни лет. Его большой зал был воистину огромен, с гигантским камином и сводчатым потолком, украшенным росписью и готическими надписями. Зал по всему периметру освещали сотни свечей, а музыку обеспечивал оркестр, состоящий из скрипок, лютен и виол, и если музыкантам и не хватало виртуозности, то воодушевления у них было в избытке.

Королева облачилась в то, что она называла своим горским нарядом – корсаж, рукава и нижнюю юбку, сшитые из украшенного вышивкой черно-белого шелка с головным убором и подхваченной петлями верхней юбкой из тартана, как горцы называли клетчатую материю. Она резвилась, как дитя, смеясь и напевая во время танца. Я была уверена, что она не знает и знать не хочет, где именно находится в тот или иной момент та или иная из ее фрейлин.

В суете, шуме и дыме от свечей мне было легко отделаться также и от Рэннока Хэмилтона; его куда больше интересовала роль лакея при графе Морэе и графе Роутсе, и, уж конечно, у него не было ни малейшего намерения танцевать. Я обошла вокруг зала и наконец приблизилась к своей цели – английскому агенту мастеру Томасу Рэндольфу. Тот был занят разговором с молодым Джоном Семпиллом из Белтриза, возлюбленным Мэри Ливингстон. Мастер Джон тотчас же воспользовался моим присутствием, чтобы отделаться от собеседника и отправиться на поиски дамы своего сердца. Так что все устроилось как нельзя лучше, и мне удалось завести беседу с представителем английской королевы без малейшего труда.

– Добрый день, сэр, – вежливо сказала я. – Надеюсь, вы находите наше путешествие приятным?

Рэндольф мне не нравился; он был протестантом и в свое время подстрекал лордов Протестантской Конгрегации к мятежу против Марии де Гиз. Волосы у него были темно-русые, глаза – карие, а темные брови так изгибались дугой, что казалось, будто он все время чему-то удивляется. Свою редкую шевелюру он начесывал на лоб, подобно Юлию Цезарю, который, как утверждали современники, делал это, чтобы скрыть намечающуюся лысину.

– О да, я нахожу его весьма приятным, – ответил он с неискренней улыбкой. – Могу задать подобный вопрос и вам, мистрис Ринетт, относительно вашего нового замужества.

Я представила себе, как даю ему хорошую оплеуху, враз растрепывая эту его аккуратную челку, которой он, по-видимому, так гордился. Думая об этом, я улыбнулась, и в эту минуту вид у меня, наверное, был такой же неискренний, как и у него.

– Я тоже нахожу свое замужество весьма приятным, – ответствовала я. – Однако, как вы наверняка и сами знаете, всегда есть секреты, которые жена не раскрывает своему мужу.

Его взгляд оживился, он посмотрел, не стоит ли кто-нибудь за моей спиной, потом повернул голову налево, затем направо и наконец заговорил снова, понизив голос.

– А также, если я правильно понимаю, и своей королеве.

– Вы правильно понимаете.

На мгновение он качнулся на каблуках. Я почти могла разглядеть, как в его голове зреют интриги и заговоры.

– Полагаю, – начал он, – что женщина, выданная замуж без ее согласия, могла бы найти убежище от своего нежеланного мужа в другой стране. В стране, где ее оградят от ее мужа и где не будет действовать закон, на который он будет ссылаться.

– Возможно. Но еще более вероятно, что она захочет остаться в своих собственных землях, здесь, в Шотландии, если у нее будет достаточно доброго звонкого золота, дабы купить себе развод и защиту от врагов.

Врагов вроде тебя и Блеза Лорентена, подумала я, однако думая это, я старалась придать своему лицу вид искренний и чистосердечный.

– Тем лучше. Моя королева особенно заинтересована в зашифрованных записях покойной королевы-регентши, хотя ей также хотелось бы получить пророчества Нострадамуса, чтобы их мог изучить ее собственный астролог. А также, чтобы они не попали в руки… другой дамы, ну, вы меня понимаете.

– Понимаю.

Он потер руки.

– Отлично. Давайте будем откровенны. Как вы думаете, сколько…

– Пытаешься купить благосклонность моей жены, англичанин?

Мы оба: и Томас Рэндольф, и я вздрогнули от неожиданности. Обычно, когда люди пугаются, они говорят, что у них сердце уходит в пятки, но в моем случае было задействовано не сердце, а желудок. Внезапно меня так затошнило, что еще немного – и я опозорилась бы прямо в большом зале замка Инверерэй, на виду у всех гостей.

– Вовсе нет, мастер Хэмилтон. – Я только что думала, какая же я обманщица, но тут мастер Томас Рэндольф посрамил мои скромные таланты своим непревзойденным искусством хладнокровно лгать.

– Я всего лишь спросил вашу жену, во сколько графу Аргайлу обошлось приобретение льда в июле, чтобы охладить вино, которое нам подали нынче.

– Я никогда прежде не пила летом такого холодного как лед вина, – чуть слышно проговорила я.

Рэннок Хэмилтон посмотрел на меня, потом на Томаса Рэндольфа, потом опять на меня.

– Тебя требует к себе королева, жена, – сказал он. – Пойдем.

Он сдернул меня с места и потащил за собой, даже не попрощавшись с Томасом Рэндольфом и не сказав ему ни единого вежливого слова. Глаза англичанина на мгновение встретились с моими, однако он тоже ничего не сказал. Я знала – он вскоре найдет способ поговорить со мною. Трудности лишь повысят в его глазах цену ларца.

– Держись от него подальше, – понизив голос, пробормотал Рэннок Хэмилтон, таща меня за собою через зал. – Ты принадлежишь мне, и я не хочу, чтобы на тебя пялились другие мужчины.

– Я не предмет мебели, чтобы принадлежать вам или кому-нибудь еще. И я не могу запретить другим мужчинам смотреть на меня. Вы делаете мне больно, мастер Хэмилтон. Перестаньте, ведь на нас смотрят.

– Пусть смотрят, Зеленая Дама. Они увидят, что муж – хозяин своей жены, только и всего.

Я снова ощутила то же мерзкое сосущее чувство в желудке. «Когда-нибудь я освобожусь от тебя, – подумала я. – Тогда я наконец смою с кожи и волос все следы твоих прикосновений. Я сожгу всю свою одежду, до которой ты дотрагивался. Из всего, что может напомнить мне о тебе, я возьму только Джилла. Я буду свободна от тебя во всем, во всем, и я никогда, никогда…»

Мои мысли прервал истошный вопль, полный ужаса. Я повернулась туда, откуда он донесся; все находящиеся в большом зале замка повернулись в ту сторону. Кричала Мэри Ситон – Мэри Ситон?! Кроткая, набожная Мэри Ситон, которая никогда, ни при каких обстоятельствах не повышала голоса? Она, спотыкаясь, кинулась к королеве. Перед ее ярко-розового платья намок и потемнел – она что, опрокинула на себя воду? Но с какой стати так кричать из-за пролитой воды?

И тут я заметила, что руки у нее измазаны красным и блестят, и поняла, что мокрое, темное пятно на ее платье – это кровь.

– Мадам, мадам! – вскричала она, бросаясь к ногам королевы. Та отшатнулась – она явно была ошеломлена и не знала, что делать. Стоящий рядом с нею граф Аргайл положил руку на эфес своего кинжала.

– Сьёр Нико, – всхлипывая, проговорила Мэри Ситон. – Я нашла его. О, Матерь Божья, сколько же там было крови!

Мое сердце остановилось.

– Крови? – переспросила королева. – Но я всего лишь послала его за сборником нот. Это не мог быть сьёр Нико – вы ошиблись.

– Клянусь, это был он, мадам. Я нашла его в коридоре. Он был…

– Он в полном порядке.

Все головы повернулись, как по команде. Никола де Клерак стоял у самого входа в зал, прижимая одну руку к горлу. Он пошатывался, но все-таки стоял на своих ногах. На его белой рубашке и элегантном темно-зеленом камзоле расплывалось огромное кровавое пятно. На камзоле оно казалось черным, на рубашке было ярко-красным. В другой руке он держал сборник нот в лиловом сафьяновом переплете с вытесненной на нем монограммой королевы.

– Я надеялся, – промолвил он, – что сумею избежать излишнего внимания. Я принес ваши ноты, мадам.

Он сделал шаг вперед и ничком рухнул на каменные плиты пола.

В ту ночь за ним ухаживала сама королева. Я была вне себя от ужаса, что он умрет, как умер Ричард Уэдерел, как умер Александр, но мне никто ничего не говорил. У меня не было никакой возможности переговорить с Нико с глазу на глаз, и, разумеется, я никак не могла обнаружить своих чувств при Рэнноке Хэмилтоне. Врач королевы и хирург графа Аргайла совещались весь следующий день; королева все время оставалась рядом с Нико, так что нам, остальным, было совершенно нечего делать. На третий день королева призвала меня к себе. Когда я вошла в специально отведенную комнату на самом верхнем этаже, они все сидели так, словно не произошло ничего особенного. Королева и Дадвид Риччо играли дуэтом на лютнях.

– Я всего лишь легко задет. – Нико бросил на меня короткий взгляд и тут же отвел глаза. – Я в порядке, не бойся, – со стороны казалось, что он обращается к королеве. – Я не так глуп, чтобы одному ходить по темным коридорам и не беречься. Этот наемный убийца явно не ожидал, что я буду начеку.

Он сделал чуть заметное ударение на слове наемный. Давал ли он этим мне понять, что на него напал агент из Летучего отряда и что он видел кинжал с рукоятью в виде головы сокола?

Как вы и сами можете себе представить, такие расспросы опасны.

– Аргайл вне себя от ярости, – сказала королева и взяла на лютне трудный аккорд. – Такой афронт его гостеприимству – какой-то негодяй прямо здесь, в его собственном замке перерезал горло его гостю – ну, не совсем перерезал, а только немножко порезал.

И она улыбнулась Нико. Это явно была plaisanterie, шутка, которую они повторяли снова и снова.

– Только немножко порезал, – повторил он. – И я поправлюсь. В отличие от бедного мастера Ричарда Уэдерела…

Королева склонила голову набок и слегка нахмурилась. И я вновь ясно почувствовала, что глядя на нее и обращаясь к ней, Нико на самом деле говорит со мною – единственным доступным ему способом.

– Вы думаете, тут есть связь? – Она явно в этом сомневалась. – Но ведь то нападение произошло в Холируде и к тому же много месяцев назад.

– И все же между этими двумя нападениями слишком много сходства. Я шел по темному коридору, и меня атаковали сзади и приперли к стене. Если бы я не был начеку – потому что ожидал чего-то подобного, – меня убили бы точно так же, как мастера Уэдерела, перерезав мне горло.

– Grâce à Dieu, вы смогли отбить его нападение. Кто бы он ни был, мне жаль, что вы не сумели его убить. Или разглядеть его лицо, чтобы его можно было бы арестовать. Неприятно думать, что с нашим кортежем путешествует наемный убийца.

– Думаю, ваша жизнь вне опасности, мадам, к тому же, как бы то ни было, вас охраняют день и ночь, – сказал Нико. – Однако, мне кажется, что нам, остальным, следовало бы…

Он вдруг замолчал и на какую-то долю секунды устремил взгляд прямо на меня, после чего вновь перевел глаза на королеву.

– Нам, остальным, следовало бы, – повторил он, – внимательно вглядываться в глубину темных коридоров, прежде чем в них войти.

Спустя несколько дней он уже совсем оправился, от всего случившегося у него осталась только повязка под левым ухом; дабы скрыть ее, он носил элегантные высокие воротники. Сама я отнюдь не отличалась элегантностью. Меня все чаще тошнило, и моя голубая амазонка стала мне тесна в груди. Мы продолжили наше путешествие, двигаясь на юг, по берегу озера Лох Файн, переплыли залив Ферт-оф-Клайд, высадились в Эре, затем проехали через Гэллоуэйский лес, опять повернув на восток.

Мы приплыли на остров Святой Марии в дельте реки Ди поздней ночью в середине августа. Здесь мы остановились в небольшом монастыре, который был секуляризирован и управлялся протестантским комендантом, который всегда был готов к приезду королевы. На этот раз королева сразу отправилась в свою опочивальню. Я, как обычно, спала с нею в одной комнате. Наутро, к тому времени, когда она оделась, позавтракала и наконец отпустила меня, у меня кружилась голова от дурноты, и я едва успела найти ночной горшок в углу, как рухнула на колени, и меня вывернуло наизнанку.

– Через два или три месяца у тебя, жена, вырастет большое брюхо.

Он ходил за мною по пятам, куда бы я ни пошла. Этим своим преследованием он сведет меня с ума! Вместе с горьким вкусом желчи я ощутила на языке соленый привкус слез.

– Нет, – сказала я.

– Да, – самодовольно сказал Рэннок Хэмилтон. – Это мое семя растет внутри тебя, растягивая тебя вширь и заставляя тебя блевать каждое утро. Как ты думаешь, что на это скажет твоя Зеленая Дама?

– Она еще может изгнать его, – сказала я сквозь зубы. – Зеленая Дама умеет делать такие вещи.

– Если бы ты хотела избавиться от моего семени, ты бы уже это сделала.

Я отвернулась от него. Часть моих волос распустилась и закрыла мою щеку. По крайней мере, они скрыли от него мои слезы.

– Отдай мне серебряный ларец старой королевы. – сказал он. – Отдай его не Роутсу, не Морэю, а мне. Я поговорю с королевой без посредников, и вот увидишь, еще до того, как наш с нею разговор будет закончен, я стану герцогом Кинмиллом. Кто знает, может, королева даже воспылает ко мне страстью. Я видел, как она на меня смотрит, и слышал, что ей по вкусу чуток грубости, когда она кувыркается с мужчиной в постели.

– Вы сумасшедший, – прошептала я.

– Думай, что хочешь. – Он засмеялся. – Отдай мне ларец, и я разведусь с тобой и отпущу тебя домой в Грэнмьюар.

– Я вам не верю.

– А на что ты мне сдалась? Я уже получил от тебя все, чего хотел. Ты только посмотри на себя – стоишь тут на коленях и блюешь, и волосы у тебя висят, как у какой-нибудь судомойки. Интересно, что бы этот твой золотоволосый мальчишка с ангельским личиком сказал, если бы мог видеть тебя сейчас?

– Оставьте меня в покое, – вымолвила я голосом, дрожащим от ярости и невыносимой муки. – Я никогда не отдам вам ларец, потому что не хочу доставлять вам такого удовольствия.

«Я никогда не отдам вам ларец, – подумала я, – потому что у меня его нет».

– Отдашь, – сказал он. Он отвел назад ногу, обутую в сапог и, прежде чем я сообразила, что он собирается делать, он что есть сил пнул меня сапогом в ребра чуть ниже подмышки. От неожиданности и боли я невольно вскрикнула, затем закусила губы, чтобы не издать более ни звука. Непроизвольно мое тело сжалось в комок, чтобы защитить живот.

– Не отдам, – проговорила я сквозь стиснутые зубы.

– Я давал тебе много возможностей, чтобы стать мне настоящей женой, – злобно сказал он. – Я старался быть с тобою нежным, но все без толку. С меня хватит. Если ты не отдашь ларец мне, я сделаю так, чтобы ты не смогла отдать его никому.

Он ушел.

Я стояла на коленях, не двигаясь, пока его шаги не затихли.

Я ненавидела его, ненавидела, ненавидела! Мне хотелось схватить нож и вырезать его семя из своего чрева и умереть здесь, на острове Святой Марии, умереть счастливой и свободной.

 

Глава тридцатая

Замок Крэйгмиллар, в окрестностях Эдинбурга,6 сентября 1563 года

Королева закрыла глаза, вслушиваясь. Мы все слушали, затаив дыхание. Голос Давида Риччо был таким удивительным, таким низким и чудесным, словно это сам сэр Тристан пел своей Изольде:

Если б ты была моею, Как бы я тебя любил, Красотой твоей плененный, Все на свете б я забыл.

– Погодите, синьор Дави, – попросила королева. – вы не могли бы аранжировать это в четвертных нотах? – Она пропела первые два такта своим приятным голоском. – «Если б ты была моею…»

– Могу Madonna. – Он уже был с королевой на такой короткой ноге, что перестал именовать ее Sua Maesta. Он взял на своей инкрустированной гитаре несколько нот. – Да, мне так нравится. А что думаете вы, мессер Нико?

– Мне тоже нравится, – сказал Нико. – Возможно, вы могли бы переписать эту композицию также и для тенора.

Мы сидели в маленькой сводчатой комнате, смежной с большим залом в центральной башне замка Крэйгмиллар. Путешествие было окончено. Королева заявила, что никогда больше не поедет в столь длительное путешествие с таким большим количеством остановок.

– Марианетта. – сказала она, – у меня разболелась голова. Дайте мне еще ваших лекарственных трав.

Я подошла и дала ей свежее саше из лекарственных трав и цветов. Вот бы мне такое же, а еще – полежать в какой-нибудь тихой темной комнате. Я чувствовала себя ужасно, а выглядела еще хуже – в зеркале я видела отекшее лицо, поредевшие, утратившие упругость волосы и впавшие, обведенные темными кругами глаза. Казалось, ребенок Рэннока Хэмилтона высасывает из меня все соки, всю жизнь.

– Спойте еще куплет, синьор Дави, – попросила королева. – Марианетта, что за цветы вы положили в это саше? Когда вы их собирали, они с вами говорили?

К сердцу я тебя прижал бы, Оградил бы от всех бед, Никого тебя прекрасней Никогда не видел свет.

– Тут есть миррис, мадам, он успокаивает душу, – сказала я. – И щавель, который вы посадили собственными руками – щавель освежает. Немного штокрозы и окопника для облегчения головной боли, и немного алканнии, поскольку она пахнет клубникой и поскольку у ее цветов такой красивый голубой цвет.

– Но они с вами говорили? – капризно спросила королева. – Я имею в виду, эти цветы?

– Нет, мадам.

– Вам надо будет сорвать еще цветов, завтра. Возможно, они скажут мне, кто тот муж, которым меня приманивает королева Англии. – Она прижала саше ко лбу. – Мне казалось, я с ума сойду, слушая загадочные речи мастера Рэндольфа: «муж, которого, я думаю, она вряд ли мне предложит». С какой стати предлагать мне загадки без отгадок?

– Кто-то, кого мы думаем, она нам вряд ли предложит, – повторил граф Морэй, щелкая лесные орехи на столе. – Возможно, у нее на уме даже не англичанин. Хотя я не думаю, что она согласилась бы на ваш брак с доном Карлосом, наследником испанского престола.

Королева рассмеялась. Внезапно на нее опять нашло веселое настроение, и она отложила саше от головной боли в сторону.

– Или с эрцгерцогом австрийским Карлом. Или с моим деверем Карлом IX французским. Ну не странно ли, что у всех у них одно и то же имя – Карлос, Карл, или по-французски Шарль?

Сэр Уильям Мэйтленд взял орех и разгрыз его.

– Однако королева Елизавета ясно выразилась, что она не сможет быть вам подругою, если вы выйдете замуж за наследника какой бы то ни было из двух империй, мадам. Может быть, она имеет в виду герцога Норфолка? А может статься, даже Эррана, который объединил бы обе претензии на шотландский престол: Стюартов и Хэмилтонов? Правда, Эрран безумен, как мартовский заяц, но и дона Карлоса едва ли назовешь…

Он вдруг замолчал, прислушиваясь к гулкому топоту сапог за дверью. Давид Риччо перестал петь. Нико де Клерак перестал царапать ноты на листке бумаги и поднял взгляд. Придворные дамы сгрудились вокруг королевы.

К моему изумлению, в дверях появился Рэннок Хэмилтон, одетый в грубое платье для верховой езды; от него разило перегаром. За ним стояли пятеро или шестеро солдат в запачканных дорожной грязью сапогах, держа руки на эфесах шпаг. Все мужчины в комнате вскочили на ноги. Давид Риччо, очень по-итальянски, взмахнул своей гитарой, словно это было оружие. Никола де Клерак и граф Морэй повели себя более практично – оба они встали между нежданными гостями и королевой.

– Мадам, я несколько раз просил вас об аудиенции, а вы все время мне отказывали, – сказал Рэннок Хэмилтон.

Королева встала; как и все Стюарты, она в критической ситуации повела себя храбро. Разведя в стороны руки, она сделала знак Нико и своему брату посторониться.

– Это наше королевское право – давать аудиенцию или не давать, мастер Рэннок, – надменно произнесла она. – Как вы смеете прерывать нас?

– У меня есть для вас новость, мадам. А еще я желаю забрать назад свою жену.

Все повернулись и воззрились на меня. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо, а потом отлила обратно, так что у меня закружилась голова. Сейли прижался к моей юбке, шерсть на его спине, от шеи до хвоста, встала дыбом.

– И почему же для этого вам понадобилось врываться сюда, мастер Рэннок, приведя с собою солдат со шпагами? Неужели вы не могли просто-напросто приказать своей жене явиться туда, куда бы вы пожелали.

Рэннок Хэмилтон перевел взгляд на меня. Глаза его были как куски черного камня, жесткие и лишенные какого бы то ни было выражения.

– Она не слушается меня ни в чем, – сказал он, – если я ее не заставляю. А вы, мадам, поощряете ее в этом ее непослушании.

– Если Марианетта не желает вас слушаться, – сказала королева, – возможно, у нее есть на то веские причины. Как бы то ни было, я не позволю вам увезти ее в ваше поместье, где бы оно там ни находилось, – она останется здесь, покуда серебряный ларец моей матушки не окажется в моих руках.

– Королева права, – заговорил наконец граф Роутс. – Мы договорились, что вы, мастер Рэннок, заставите ее рассказать вам, где она спрятала ларец в обмен на ее руку в браке и ее поместья. Однако вы не выполнили вашу часть сделки.

Рэннок Хэмилтон рассмеялся – и его смех прозвучал издевательски.

– Верно, не выполнил, – сказал он, – и выполнять не собираюсь. Ваши обещания, милорд Роутс, имеют не больше ценности, чем кусок дерьма, и мне надоело быть у вас на побегушках.

Внезапно в маленькой комнате стало очень тихо. Морэй и Роутс переглянулись.

Рэннок Хэмилтон качнулся назад, потом вперед и уставился на королеву, как будто она была подавальщицей в кабаке на Хай-стрит.

– Я отыскал тайник, в котором моя жена прятала ваш ларец, мадам, и все сжег – бумаги этого вашего французского колдуна, книжку заметок вашей матери – все! Теперь вы никогда не узнаете…

– Нет!

Королева и я выкрикнули это одновременно. Она, конечно же, хотела сказать: «Нет, вы не могли это сделать, потому что эти бумаги хочу получить я сама». Я же хотела сказать: «Нет, вы не могли этого сделать, потому что не было никакого тайника и никакого ларца».

Я точно знала, почему он измыслил эту ложь. Если королева уверится, что ларца больше нет, она не станет долее удерживать меня при себе. Рэннок Хэмилтон сможет увезти меня в Кинмилл и там, где я буду всецело в его власти, он наконец заставит меня отдать ему ларец, который, как он думает, находится у меня.

Он поймал меня в сеть, сплетенную из моей собственной лжи.

– Этого не может быть, мастер Хэмилтон, – тихо, но с абсолютной уверенностью в голосе сказал Никола де Клерак.

Мой муж осклабился.

– Я своими глазами видел, как все бумаги сгорели, француз.

– Вы лжете, – в отчаянии вымолвила я. – Мадам, он лжет.

– Вы хоть понимаете, как ценны были эти бумаги, глупец? – вопросил Морэй. – Вы хоть представляете, какую ценность они могли иметь для Шотландии, какое влияние на политику Англии и Франции они могли бы нам дать?

– Они принадлежали моей матушке, – проговорила королева. Голос ее дрожал. – У меня осталось так мало вещей моей матушки.

– Вам всего-то надо было дать мне аудиенцию, когда я о ней просил, – сказал Рэннок Хэмилтон. Теперь в его голосе несколько поубавилось самоуверенности и наглости. – Вините в случившемся себя, а не меня, мадам.

– Стало быть, в минуту пьяной злобы, – сказал Роутс, – вы уничтожили все бумаги? Вы уверены, что все?

– Все до единой. И Рэннок Хэмилтон больше не будет послушным орудием в ваших руках. – Он подошел и грубо схватил меня за руку. – Пошли, жена. Кончились твои денечки при королевском дворе.

Есть такое растение – недотрога; оно цветет с начала лета до первых заморозков. У него красивые белые или розовые цветы, на вид вполне безобидные, но оно не зря получило свое название – когда его семена созревают, его семенные коробочки взрываются от малейшего прикосновения.

Так взорвалась и я.

Размахнувшись, я изо всей силы ударила своего мужа. Сейли зарычал и оскалил зубы. Я успела отклониться, и кулак Рэннока Хэмилтона просвистел в полудюйме от моего лица. Дамы завизжали. Никола де Клерак сделал шаг вперед и одним ловким движением так пнул Рэннока Хэмилтона в пах, что тот согнулся в три погибели и свалился на пол.

– Если ты ударишь ее, – проговорил он голосом, не похожим на его обычный голос, – я тебя убью!

«Je t’aime, ma mie…»

– Сьёр Нико, – закричала королева, – перестаньте!

Рэннок Хэмилтон с трудом поднялся на ноги и схватился было за рукоять кинжала, но Нико выхватил свой клинок первым, и тот сверкнул в свете пламени, горящего в камине. Остальные находившиеся в комнате мужчины тотчас кинулись к нему, ибо обнажать оружие в присутствии королевы было тягчайшим преступлением.

– Вы, оба, сейчас же прекратите! – сказала королева. – Брат, прошу вас, посадите сьёра Нико под замок. Мастер Хэмилтон, вы можете удалиться. Заберите с собой свою жену и больше не показывайтесь нам на глаза.

Рэннок Хэмилтон сделал непристойный жест. Нико бросился к нему, все еще держа в руке кинжал; от его взгляда мне стало страшно. Морэй и Роутс схватили его за руки и оттащили прочь.

«Je t’aime, ma mie…»

– Нико, – вымолвила я, – перестань. Теперь уже слишком поздно.

Он попытался было вырваться из рук Морэя и Роутса. Королева поглядела на него в ошеломлении. Мой муж вновь схватил меня за руку, и на этот раз я не стала сопротивляться.

– Сейли, – позвала я, – пойдем.

Сейли послушно пошел за мною, поджав хвост с белым кончиком. Сзади донесся сдавленный голос королевы:

– Позовите стражу, брат. Я желаю, чтобы сьёра Нико сию же минуту посадили под арест. Синьор Дави, допойте песню. Пойте! Пойте все!

Итальянец взял аккорд на своей гитаре и снова запел. Его голос звучал жалко.

Если б ты была моею, Как бы я тебя любил, Красотой твоей плененный, Все на свете б я забыл.

– Я больна, – пожаловалась королева. – О, я так больна! Бумаги моей матушки, пророчества месье де Нострадама – все пропало! У меня так болит голова, и такое колотье в боку!

Она заплакала. Больше я ее не слышала – мы отошли слишком далеко.

– Избавься от этой чертовой псины! – рявкнул Рэннок Хэмилтон. – Если эта тварь укусит меня, я ее утоплю.

На одно ужасающее мгновение я увидела Сейли, тогда еще маленького щенка, которого одна из ведьм леди Хантли держит над священным колодцем у часовни Пресвятой Девы Марии в Стоунвуде.

– Иди, Сейли, – сказала я. – Иди к Дженет. Скорее, скорее!

Он поднял мордочку и посмотрел на меня. В его умных влажных глазах отразились понимание и страх. Он вдруг заскулил и положил одну крапчатую лапку на подол моей юбки.

Рэннок Хэмилтон попытался пнуть его, и он проворно отскочил в сторону. Он взглянул на меня в последний раз, потом потрусил прочь по коридору и скрылся за углом.

Мой Сейли, мой счастливый талисман, покинул меня.

 

Глава тридцать первая

Кинмилл-хаус, графство Пертшир,5 декабря 1564 года

Когда он забрал у меня Китти, я поняла, что он собирается меня убить.

Моя маленькая Китти. Ее полное имя было Кэтрин Хэмилтон, но я не хотела так ее называть. Ей не было еще и года, но точного ее возраста я не знала – с тех пор как меня заперли в башне Кинмилл-хауса, я потеряла счет времени. Мне было известно лишь примерное время ее рождения – где-то в начале марта, а сейчас была уже зима. Моя вторая зима в Кинмилле.

Я знала, что, рожая мою девочку, я чуть не умерла. Когда мы прибыли в Кинмилл в сентябре 1563 года, я была женою Рэннока Хэмилтона, как бы сильно мы друг друга ни ненавидели. Без особой охоты – желал ли он от меня ребенка или нет, но рождение сына стало бы свидетельством его мужской силы, – он предоставил мне теплый кров, пищу, чистую воду для мытья, услуги прачки и чистое постельное белье. В моем распоряжении была служанка, в компании которой я коротала свои дни. Ее звали Нэн, а фамилии она не имела, во всяком случае, выяснить ее мне так и не удалось. Вдвоем мы шили пеленки и одежду для ребенка. Я научила Нэн ткать простые гобелены. Частенько, выглядывая из окна, я видела, как юный Джилл выгуливает лошадей. Он скакал на Лилид взад и вперед под моим окном, и я знала: он знает, что я за ним наблюдаю.

Всю эту первую зиму я жила в относительном комфорте, но меня невыносимо мучили печаль и тоска. Я так тосковала по Грэнмьюару, по Майри, по моим близким, что мне казалось, это меня убьет. Плохо же я тогда знала, что в самом деле может убить меня.

Ранней весною, когда у меня начались схватки, рожать мне помогала только старая травница. Я не могла не вспомнить ученого врача королевы, который принимал у меня роды, когда я рожала Майри; я помнила его лицо, но совершенно забыла его имя. От старухи травницы с ее сушеными листьями, припарками и горькими отварами мне было больше вреда, чем пользы, но мне все-таки удалось не потерять головы и начать кормить и нянчить Китти, едва она родилась. Крестить ее было некому – к ней не пришел ни католический священник, ни даже протестантский пастор, и я сама дала ей имя и помолилась Зеленой Даме, чтобы та благословила ее.

К этому времени Рэннок Хэмилтон совсем спился и погрузился в черную меланхолию. Неужели я ранила его так же сильно, как он ранил меня? Иногда я гадала, каким бы он был, если бы ему не случилось вломиться в часовню Святого Ниниана, чтобы прервать мое венчание. Если бы я не призвала на его голову проклятие Зеленой Дамы. Было похоже, что после рождения Китти это проклятие обрело над ним сокрушительную силу, и, когда он попытался овладеть мною, у него ничего не получилось. Он попробовал дважды, и когда во второй раз его тоже постигла неудача, запер нас с Китти в этих двух скудно обставленных комнатах, словно пленниц.

Он попытался сделать Нэн своей любовницей, но, как видно, опять оконфузился – на следующий день она пришла к моей двери и через зарешеченное задвижное окошко в ней принялась бранить меня и требовать, чтобы я сняла с него заклятие Зеленой Дамы. После этого он стал напиваться до бесчувствия каждую ночь. Теперь уже другая девушка приносила мне еду и уносила помои и нечистоты – все через то же задвижное окошко. Я поняла, что она глухонемая – она ни разу ничего не сказала и не подавала никаких признаков понимания того, что говорила я. Про себя я называла ее Мышкой за робость и подрагивающий розовый носик.

Не сошла ли я немного с ума, сидя вот так, взаперти? Наверное, да. У меня было только одно окно, выходившее на болотистую пустошь. Вдалеке виднелись воды озера. Джилла я видела нечасто, хотя иногда ему удавалось проехаться на Лилид по тропинке, что огибала предательскую трясину. Мне грезились Грэнмьюар и море, Майри и Александр, и Дженет, и тетушка Мар, и Уот. Мне грезился Сейли, и я молилась, чтобы кто-нибудь пригрел его. Иногда я грезила о Никола де Клераке. Я слышала, как он говорит: «Если ты ударишь ее, я тебя убью». И еще: «Je t’aime, ma mie».

Вначале я надеялась, что он придет и спасет меня. Я молилась, чтобы он пришел.

Но он все не приходил. И я перестала молиться.

Они все были как призраки. И сам Нико. И королева, и четыре Марии: Мэри Ливингстон, Мэри Ситон, Мэри Битон и Мэри Флеминг. Морэй и леди Маргарет Эрскин, Хантли и Босуэл, Мэйтленд и Роутс. Наемные убийцы из Летучего отряда – но кто? Блез Лорентен, Пьер де Шастеляр, Давид Риччо? Ричард Уэдерел… Были ли там и другие призрачные фигуры, имен которых я так и не узнала? В самом ли деле я держала в руках серебряный ларец Марии де Гиз?

Все это было лишь сном.

Китти не знала, что она пленница. Она научилась держать головку и переворачиваться и садиться. Она хватала крохотными ручками свои дрыгающиеся ножки, а летом играла с проходящими через окно солнечными лучами. Мышка была ею очарована и даже стала мне иногда улыбаться; часто она подолгу стояла у запертой двери и смотрела на Китти через решетку задвижного оконца. Китти научилась ползать и даже вставать, держась за мое колено, когда я сидела на своем единственном стуле.

А потом пришел день, когда ко мне явилась Нэн с двумя мужчинами и забрала ее. Я кричала и боролась, но мужчины крепко держали меня, и Нэн вырвала мою рыдающую малютку из моих объятий и унесла ее.

С этого дня вся приносимая мне еда стала горчить. Вскоре я почувствовала дурноту и недомогание.

Рэннок Хэмилтон медленно отравлял меня – я была в этом уверена. На что я ему теперь? Китти он оставит в живых, поскольку она была сонаследницей Грэнмьюара. Но я ему была точно не нужна – возможно, он даже полагал, что если я умру, он снова обретет свою мужскую силу.

Если б я была одна, наверное, я бы ела отравленные овсяные лепешки и хаггис, и хрящеватые блюда из мяса и овощей, и выпивала бы все отравленное кислое молоко и эль – и так бы избавилась от мук. Но я не могла покинуть Китти, крошечную и беспомощную, и оставить ее на милость ее отца.

Поэтому я старалась есть как можно меньше, тщательно пробуя каждый кусок, который брала в рот, выплевывая все, что казалось мне горьким или подозрительным. Я решительно отбросила прочь свои темные, безысходные грезы и начала обдумывать план побега.

В Кинмилле был один человек, который согласился бы мне помочь, и этим человеком был Джилл. Я была уверена, что он не случайно то и дело проезжает под моим окном верхом на Лилид; он знал, как я ее люблю, и хотел показать мне, что с нею все хорошо и что он о ней заботится. Если он готов был для меня на это, то, может быть, он рискнет и большим – может быть, он не побоится ярости своего жестокого вечно пьяного хозяина, рискнет своим местом и даже жизнью – чтобы помочь спасти Китти и сбежать вместе со мною в Грэнмьюар?

Однако даже если он готов помочь мне, как дать ему знать, что мне нужна его помощь? Я не знала, умеет ли он читать, и в любом случае у меня не было ни пера, ни бумаги. А даже если бы и были, как мне дать понять Мышке, что мне нужен Джилл?

И я придумала, как.

Когда поутру она принесла мне еду, я уже была готова. Я знала, что она принесет кислое молоко – в нем было полно свернувшихся комочков. Я вылила его на пол. Это озадачило Мышку, и она жестами показала мне: «Ешь, ты же голодная». Я покачала головой и пальцем размазала свернувшиеся комочки по полу, придав им форму лошади. Красивой кобылы с узкой головой, гордо изогнутой шеей, длинными ногами и откинутым хвостом. Я изобразила ее с помощью белых комочков свернувшегося молока.

Лилид.

По выражению лица Мышки я поняла – она узнала белую лошадь.

Я разорвала овсяную лепешку на куски и, используя их, изобразила рядом с белой лошадью схематичную фигуру мальчика.

Мышка нахмурила брови.

Тогда я с помощью рук изобразила два рта, один напротив другого. Я много раз делала это, когда играла с Китти – одна рука-рот пела ей колыбельную, в то время как вторая крякала, как утка. На сей раз я сделала вид, будто обе они разговаривают, сначала одна, потом другая. Затем я показала на себя и на фигурку мальчика, выложенную из кусочков овсяной лепешки, рядом с лошадью, выложенной из комков свернувшегося молока.

Мышка посмотрела на меня. Хотела бы я знать, о чем она думает. Как бы узнать, видит ли она иногда мою Китти? Поглядев на меня, она закрыла задвижное окошко в двери и ушла прочь.

Я сгребла кислое молоко обратно в миску и собрала кусочки овсяной лепешки, потом обгрызла края лепешки и выпила чуть-чуть эля – я была очень голодна и просто умирала от жажды.

Пожалуйста, Мышка, пожалуйста!

Было уже темно, когда она принесла мне еду для моей вечерней трапезы. Она открыла окошко в двери и пододвинула ко мне миску. Комнату наполнило зловоние тухлой баранины, и на этот раз у мяса были покрытые отвратительной плесенью края – какой-то новый яд, что-то вроде грибка, но я настолько утратила свою связь с цветами и растениями, что не смогла бы с уверенностью сказать, что это. Я взяла миску, дрожа от надежды. Мышка посмотрела на меня и отвернулась.

Мне захотелось плакать. И бросить миску с протухшей, отравленной бараниной наземь.

И тут за решеткой задвижного оконца появилось лицо Джилла. На мгновение мне показалось, что сейчас я упаду в обморок.

– Держитесь, хозяйка, – сказал он. – Вы что, захворали? А где маленькая?

– Он забрал ее, – выдохнула я. – О Джилл, он забрал Китти и пытается убить меня. Вся еда, все питье, которые он присылает, отравлены.

Я поднесла к зарешеченному оконцу миску с тухлой, покрытой плесенью бараниной. От ее смрада Джилл сморщился.

– Когда это началось?

– Два дня тому назад. Джилл, ты не мог бы принести мне немного эля? Или хотя бы воды? Все что угодно, лишь бы можно было пить без опаски – у меня во рту пересохло от жажды.

– Сейчас что-нибудь принесу. Не отчаивайтесь, хозяйка, я вам помогу.

И он исчез.

Немного погодя он вернулся. Вместе с ним вернулась и Мышка. Она показала ему, как открыть задвижное окошко, и он подал мне деревянную кружку слабого эля. Я жадно выпила его – я никогда не пила ничего прекраснее. Даже вино, которым Дженет напоила меня после того, как я очнулась от горячки, вызванной Новым Знакомым, было не таким чудесным. Я протянула ему кружку обратно.

– А еще есть?

– Надо малость погодить, хозяйка, не то вас вырвет. Вот, поешьте хлеба.

И он подал мне четверть каравая грубого овсяного хлеба. Я тут же его умяла.

– Джилл, надо найти Китти. Эта девка, эта Нэн, забрала ее. Я знаю, она ему нужна, потому что она сонаследница Грэнмьюара. Он хотел отравить меня и использовать мою бедную малышку, чтобы завладеть моим домом и землями и… – Я расплакалась. Я не могла больше сдерживаться. – Надо ее найти.

– Хозяйка, вам надо глубоко вздохнуть и успокоиться. Вот, возьмите еще эля.

Он вновь подал мне полную кружку, и я выпила ее, уже медленнее.

– У Либбет нету ключа от этой двери, – сказал Джилл. «Стало быть, вот как зовут Мышку – Либбет». – Мне придется выкрасть его у хозяина. Но он кажную ночь здорово надирается, так что это будет проще простого.

– Китти, – повторила я. – Нам надо найти Китти.

– Найдем. – Он дал мне еще один ломоть хлеба и последнюю кружку эля. Хотя эль и был слабым, я слегка опьянела. – Поешьте и постарайтесь чуток отдохнуть. Лилид скучала по вам, хозяйка, и будет страшно рада увидеть вас снова.

Я невольно улыбнулась, несмотря на одолевающую меня тревогу.

– Мы все вместе поедем в Грэнмьюар – ты согласен, Джилл? Мы должны будем взять с собою Либбет. Если мы сбежим и заберем Китти, он… то есть хозяин… обвинит в этом ее.

– Да, хозяйка, мы поедем все вместе.

Он и Мышка – то есть Либбет – ушли. Я села на стул и начала есть хлеб и пить эль, медленно, осторожно, чтобы мой бедный желудок не исторг их обратно. Я попыталась вспомнить свое давнее ужасное путешествие в Кинмилл – сколько с тех пор прошло времени? Год и три месяца? Неужели с тех пор миновало больше года? И как доехать от Кинмилла до Грэнмьюара? Надо ехать на восток, вокруг озера, и потом прямо к морю, а затем по побережью на север. О как бы мне хотелось вновь увидеть море, пусть даже теперь, в декабре! Нам понадобятся толстые пледы и самая теплая одежда, которую только можно раздобыть. Конечно, сейчас не лучшее время, чтобы пускаться в путь, но лучше я замерзну насмерть, прижимая к себе мою ненаглядную Китти, чем оставлю ее на милость ее зверя-отца. К тому же по дороге в Грэнмьюар нам наверняка будут попадаться деревни, где за деньги можно будет найти и кров, и пищу, и дрова.

За деньги. Нам понадобится золото. В первые несколько недель моего пребывания в Кинмилле Рэннок Хэмилтон показал мне свой железный ящик с золотыми монетами, который он прятал под каменной плитой пола перед камином в главном зале. Он гордился своим золотым кладом. Я помолилась о том, чтобы в нем что-нибудь осталось – Господи Боже, сделай так, чтобы он не истратил все на бренди!

Ключ со скрежетом повернулся в замке, и дверь отворилась.

– Джилл! – я вскочила со стула. – О, спасибо тебе, спасибо! Нам надо найти…

Сзади него показалась Либбет с Китти на руках.

Мое сердце замерло.

– О Китти, – проговорила я. – О, моя родная!

Я крепко, неистово прижала ее к груди. Он обвила вокруг меня свои маленькие ручки и ножки, словно хотела прилепиться ко мне навсегда, и тоненьким, испуганным голоском сказала:

– Мам-мам.

– Да, я твоя мам-мам, моя хорошая. И я никогда больше никому тебя не отдам – клянусь!

– У нас еще есть чуток времени, – сказал Джилл. – Хозяин храпит в постели с Нэн, оба пьяные в доску. Я сейчас пойду в конюшню, чтобы, значит, оседлать лошадей и нагрузить на вьючную лошадь теплых одеял. Либбет… – Он начал делать руками знаки, каких я никогда прежде не видела. Было понятно, что он показывает, как люди едят и пьют. – Либбет упакует столько еды и эля, сколько сможет. Хозяйка, а вы знаете, где хозяин хранит свое золото?

– Знаю, – решительно ответила я. – И возьму его все, до последней монетки.

 

Глава тридцать вторая

Мы выехали в темноте и двинулись вдоль южного берега озера. Джилл сказал мне, что оно называется Лох Рэннок и что простирающаяся за нами болотистая пустошь тоже зовется Рэннок. Интересно, кто была мать Рэннока Хэмилтона и почему она назвала своего сына в честь мрачного, холодного озера и заболоченной пустоши? Быть может, так она выразила свой протест против власти Хэмилтонов?

– К утру мы должны отъехать как можно дальше, – сказала я Джиллу.

От тонкого серпа луны почти не было света; мы осторожно пробирались вперед, держась берега озера. Первой ехала я на своей любимой Лилид; она была умна и знала, куда ставить ноги – я доверяла ее инстинктам абсолютно. Китти спала на моей груди, как ангел, привязанная толстым, теплым пледом. Она немножко пососала грудь, а затем заснула. Она была не особенно голодна – должно быть, Рэннок Хэмилтон нашел для нее кормилицу в деревне.

Мы доехали до оконечности озера Лох Рэннок и, следуя вдоль замерзшего ручья, добрались до следующего озера, Даналастер-Уотер – так назвал его Джилл. У самого восточного края этого озера, когда небо перед нами уже начало потихоньку светлеть, мы набрели на заброшенную овчарню. Мы набились в нее вместе с лошадьми. Огня мы не зажигали, боясь, как бы наше местонахождение не выдал предательский дым. Но мы поели холодного хлеба и сыра, сдобренных свободой, и выпили эля, восхитительного, как самое лучшее вино, и сделали себе ложа из одеял. Лилид легла на кучу соломы, и мы все прижались к ее теплым бокам. Ее морда была мягче любого бархата. Остальные две лошади весь день проспали стоя.

Никто нас не нашел, спасибо Зеленой Даме. Когда стемнело, мы вновь пустились в путь и к утру въехали под спасительную сень большого леса. Теперь, укрытые ветвями его огромных старых деревьев, мы могли ехать днем, а спать ночью, хотя всякий раз, когда поблизости пробегал барсук или взлетал глухарь, я вздрагивала и начинала судорожно оглядываться, ища глазами Рэннока Хэмилтона и его людей. Не едут ли они сейчас за нами, нарочно позволив нам отъехать достаточно далеко от Кинмилла, чтобы можно было убить нас, не навлекая на себя подозрений?

Хорошо, что зима, по крайней мере, была нашей союзницей – было холодно, но за все время нашего пути ни разу не выпал снег. Через шесть дней мы наконец добрались до побережья. Мы повернули на север и еще три дня скакали вдоль берега моря; как и прежде, за нами никто не гнался, и с каждым новым днем страх одолевал меня все меньше и меньше. В конце концов где-то в середине второй половины дня, когда море было серебристо-серым, а облака – жемчужными, и вокруг нас начали тихо падать большие, похожие на птичий пух, хлопья снега, мы увидели впереди выступающую из снежной дымки громаду скалы Грэнмьюар.

Моя Лилид, белая, словно сотворенная из морской пены, выгнула шею и задрожала от радости. Теплый, толстый плед, обернутый вокруг меня несколько раз, развевался за мною, точно знамя. Джилл и Либбет натянули поводя и остановили своих лошадей по правую и левую руку от меня, мои спасители, мои рыцари, пусть и непохожие на героев рыцарских романов.

Грэнмьюар.

«Наконец-то я дома».

Я прижала Китти к груди и заплакала.

Поначалу Майри меня не узнала.

Думаю, я сама виновата – я вбежала в дом, сгребла ее в охапку, подняла и так крепко прижала к сердцу, что она вскрикнула. Майри, моя Майри! Я не видела ее с тех пор, как приезжала в Грэнмьюар в августе 1562 года, более двух лет тому назад, когда ей только что исполнился год. Теперь ей было три года и четыре месяца, уже не младенец, а маленькая, длинноногая, как олененок, девочка – о, моя Майри, все эти твои годы потеряны для меня навсегда – с глазами Лесли, такими же зелеными, как море, и вьющимися золотыми волосами Александра Гордона.

Я отпустила ее. Хотя она и не заплакала, однако бегом бросилась к тетушке Мар, спряталась под ее рукою, словно напуганный котенок, устремив на меня подозрительный взгляд своих огромных глаз

– Это твоя maman, ma petite, – сказала тетушка Мар. – Совсем как в тех историях, что я рассказывала тебе каждый вечер перед сном. Твоя прекрасная maman, которая поет песни вместе с королевой и танцует со всеми красивыми лордами. Ты знаешь ее – ведь мы: ты и я – говорим с нею каждый вечер, перед тем как ты засыпаешь.

– Maman? – сказала Майри. У нее был нежнейший, чистейший, звонкий голосок с чуть заметным французским акцентом – это было естественно, ведь говорить ее учила тетушка Мар. – Maman обнимает слишком крепко.

Тетя Мар начала было ее стыдить, но я только рассмеялась. Моя дочь была права. Я наклонилась и широко развела руки.

– Обещаю, что больше никогда не стану обнимать тебя слишком крепко, – сказала я. – Просто я слишком истосковалась по тебе, моя родная. Ты позволишь мне попробовать еще раз и заключить тебя в объятия такие же нежные и мягкие, как перышки малиновки?

– Малиновка, – повторила она. – Я знаю малиновок. И чаек. – Она понизила голос, словно сообщая мне большой секрет. – Это птички.

– О, моя милая. Верно, птички.

Тетушка Мар слегка подтолкнула ее вперед, и она, вздернув подбородок, пошла ко мне. Она была смелой, моя Майри. Я обвила ее руками и снова прижала ее к себе в объятии таком же нежном и мягком, как перышки малиновки.

– Я люблю тебя, Майри Гордон, – сказала я. – Я твоя maman, и я никогда больше не оставлю тебя – клянусь Зеленой Дамой Грэнмьюара.

– Зеленая дама делает цветочки.

– Да, верно.

– У меня есть цветочки. Хочешь, покажу?

– Очень хочу. Покажи.

Она убежала. Я села на пятки и посмотрела на тетю Мар. Мои глаза застилала влага, словно я глядела на нее из-под поверхности моря. С самого первого мгновения, когда я вновь увидела Грэнмьюар, я то плакала, то ненадолго переставала, то заливалась слезами опять.

– Спасибо тебе, – вымолвила я. – Спасибо тебе, спасибо. Я никогда не думала, что буду отсутствовать так долго. Я никогда не собиралась…

– Ш-ш, моя голубка. Неужели ты не понимаешь, что твоя доченька для меня – свет моей жизни, как и ты? И твоя новая малютка – она тоже.

Дженет сидела, держа на коленях Китти и играя с нею в ладушки.

– Какие они разные, – сказала она. – Темноволосая и белокурая. Я рада, что ты… не сделала то, что я тебе предлагала, Ринетт, тогда, давно, когда мы собирались в ту проклятую поездку на запад. Эта крошка не виновата, что у нее такой отец, и мы никогда не позволим ему до нее добраться, верно, моя птичка?

Китти засмеялась и замахала ручками, настаивая на продолжении игры в ладушки.

Майри вбежала обратно в комнату, держа в руках маленькую резную шкатулку из вишневого дерева.

– Я их собирала, – сказала она, – а Tante Mar мне помогала. Мы сделали их совсем плоскими.

– Мы положили их под пресс, – пояснила тетушка Мар, – и засушили.

Майри протянула мне шкатулку. Внезапно перед моим мысленным взором возник серебряный ларец, с барельефами, изображающими сцены охоты, на боках и затейливым выпуклым узором из переплетающихся лент на крышке. Я моргнула, и он исчез. Я взяла из рук моей дочери шкатулку вишневого дерева и открыла ее.

И цветы заговорили.

– Добро пожаловать домой, – сказали они. – Добро пожаловать домой в твои сады у моря, где ты родилась, где тебе суждено жить и умереть…

Шкатулка была полна анемонов, диких роз и травяных гвоздик. Анемоны – мои цветы, дикие розы – цветы Майри, тогда гвоздики с их пряным запахом должны быть цветами Китти. Даже теперь, высушенные под прессом, они шепотом говорили со мною, голосами тихими-тихими, точно шуршание шелка. Мое сердце с упоением внимало этим звукам. Пока я не услышала их снова, я и не осознавала, как отчаянно я по ним истосковалась.

Может быть, Майри тоже их слышит? Ведь она отчего-то выбрала для своего гербария цветок Китти еще до того, как узнала о ее существовании.

– Красивые цветочки, – она встряхнула шкатулку. – Мои самые любимые.

Анемоны, дикие розы, гвоздики, а когда моя маленькая дочка встряхнула шкатулку, сверху оказалась россыпь и других цветов – ярко-лиловых, приобретших после сушки серебристый отлив. Я их узнала – это были похожие на колокольчики цветки вьющегося паслена сладко-горького.

– Скоро ты меня увидишь, – прошептал мне вьющийся паслен. – И я скажу тебе то, что ты не ожидаешь услышать.

– Мне нравятся вот эти лиловые, – бесхитростно сказала Майри. – А эти розочки видишь? – тетушка Мар говорит, что это мои цветочки.

Я закрыла шкатулку и отдала ее ей.

– Да, это твои цветы, – ответила я. – Моя Майри-роза, мое любимое дитя. А сейчас, я думаю, нам всем пора поужинать.

Понемногу мы начали заново узнавать друг друга. Все познакомились с Китти и полюбили ее, а она, согретая всеобщим вниманием, просто расцвела. В конюшне Уот Кэрни снова, как и в Эдинбурге, взял Джилла под свое крыло; Бесси Мор научила Либбет нормам чистоты на кухне, принятым в Грэнмьюаре, которые были гораздо выше тех, что были приняты в Кинмилле. Отец Гийом отслужил для нас мессу в два последних воскресенья Рождественского поста в часовне Святого Ниниана, и мы украсили большой зал замка веселыми языческими вечнозелеными растениями с большого острова и остролистом и плющом, сорванными в наших собственных садах.

– Я защищу вас от яда отныне и навсегда, – шептал остролист с его колючими зелеными листьями и корзинками ярко-красных ягод.

– Я – верность, – пел плющ, – удача, постоянство и исполнение обещаний.

Мужчины сделали дополнительные запасы и укрепили ворота замка в ожидании осады. Они посменно наблюдали за дорогой, идущей по скалистому перешейку, но Рэннок Хэмилтон так и не появился, чтобы увезти Китти или меня обратно в Кинмилл. Может, он так спился, что ему уже все равно? Или же у него есть какой-то другой план?

Я была вполне довольна жизнью, но мне недоставало Сейли.

Дженет и Уот рассказали мне, что после того, как Рэннок Хэмилтон увез меня в Кинмилл, сама королева взяла Сейли к себе и отказалась кому-либо его отдавать. Она заказала для него ошейник из мягкой голубой кожи, украшенный золотыми бляшками и сапфирами, и попыталась научить его исполнять всякие трюки. По словам Дженет, едва я его покинула, он впал в глубокое уныние. Затем ее и Уота отослали в Грэнмьюар, и они больше ничего о нем не знали.

Я найду способ вернуть его. Я пока не знала, как я это сделаю, но какой-нибудь способ наверняка найдется.

А еще я часто думала об Александре. Не то чтобы я по нему тосковала, но Майри была так на него похожа – вылитый отец, мой золотой возлюбленный, мой несовершенный, грешный, злодейски убитый архангел. Я часами сидела в Русалочьей башне, думая о нем, о том, как мы любили друг друга, о том, как он предал меня и как все, что приключилось со мною потом, выросло из этого одного-единственного предательства, подобно тому, как из одного-единственного семени вырастает и распространяется во все стороны ядовитый вьюнок. Интересно, пожалел ли он о том, что сделал, в тот краткий миг, что пролетел между ударом кинжала наемного убийцы и небытием смерти?

Я вынула из кладки под окном камень и заглянула в свой тайник. Не знаю, что я надеялась там увидеть. Единственное, что оставалось в углублении под камнем, был написанный и разрисованный от руки моей матерью сборник сказок, как книжных, так и народных, которые ей когда-то рассказывала ее (собственная) мать. Серебряного ларца в тайнике не было, как не было его и в потайном подвале под часовней Святой Маргариты. Куда же он подевался и кто владеет им сейчас? Кто мог знать про потайной подвал, кроме самой Марии де Гиз? Кому еще она о нем рассказала?

Не могу сказать, будто я забыла про цветки вьющегося паслена в шкатулке Майри. Но всякий раз, когда мои мысли натыкались на Нико де Клерака, я обрывала их и принималась думать о чем-нибудь еще. Я начала сызнова читать сборник сказок моей матери, свернувшись калачиком на нашей с Александром кровати в Русалочьей башне. В этих волшебных историях говорилось о феях и ведьмах, о единорогах и львах, о королевах и принцах. Моя мать нарисовала к ним картинки, используя тушь различных цветов, краски и даже немного сусального золота. Страницы книги уже начали крошиться от времени. Мне очень хотелось прочитать сказки Майри и показать ей картинки, но она непременно схватила бы книгу, а та была слишком хрупкой.

– Скоро ты меня увидишь. И я скажу тебе то, что ты даже не предполагаешь услышать.

 

Глава тридцать третья

В двадцатый день февраля, когда солнце ярко светило с голубого, холодного, как лед, неба, из леса, что на большом острове, рысью выехал одинокий всадник и поскакал по скалистому перешейку в сторону моего замка. Старый Робине Лури поднял тревогу, и мы все высыпали во двор, завернутые в пледы, как простые сельские жители, каковыми мы, собственно, и являлись.

– Это король, Maman? – спросила Майри. В дни, последовавшие за Крещением, я рассказала ей о трех великих царях-волхвах, которые пришли к младенцу-Христу с дарами: золотом, ладаном и смирной, и с тех пор она ожидала, что и в Грэнмьюар приедут короли.

– Не думаю, Майри-роза. По-моему, я знаю, кто это.

«Скоро ты меня увидишь. И я скажу тебе то, что ты даже не предполагаешь услышать».

Норман Мор и Уот Кэрни отворили ворота, и, как я и ожидала, во двор въехал Никола де Клерак – на черном фризском жеребце с пышными щетками над копытами и завитыми гривою и хвостом, похожими на гофрированный шелк. Он был одет в коричневую кожу и темно-зеленый бархат. Несмотря на холод, голова его была непокрыта, и с блестящими в лучах солнца волосами цвета пламени он и впрямь походил на короля в короне. На первый взгляд мне показалось, что он ничуть не изменился за полтора года, минувшие с тех пор, как я видела его в последний раз, когда он набросился на Рэннока Хэмилтона в покоях королевы.

Я же, напротив, очень изменилась – хотя мне только что исполнился двадцать один год, в моих волосах уже появились серебряные нити. За рождение Китти и последовавшие затем лишения мне пришлось поплатиться двумя из четырех самых задних зубов – тетушка Мар называла их les dents de sagesse – зубами мудрости. Я не могла находиться в комнате, если в ней были закрыты все окна и двери. Я подумала: что почувствует Нико де Клерак, когда приглядится ко мне? И еще подумала: почему, почему он не спас меня, почему оставил страдать в Кинмилле все эти долгие год и три месяца?

Рядом с крупным черным конем вприпрыжку бежал длинноногий бело-рыжий гончий пес с черным пятном на спине и крапчатыми лапами…

– Сейли!

Он бросился в мои объятия, словно щенок; он был выше и тяжелее, чем я его помнила, и едва не сбил меня с ног. Я обхватила его руками, смеясь и плача, а он, повизгивая в экстазе, принялся лизать мое лицо. Мой Сейли, моя удача, мой счастливый талисман.

– Собачка! – радостно подпрыгивая, закричала Майри. – Собачка для maman!

– Вот именно, собачка для твоей maman.

Поначалу мне показалось, что Нико сказал это как-то неестественно, слишком четко выговаривая слова; потом я с изумлением поняла, что он говорил так всегда. Что изменилось, так это мое восприятие речи, после стольких месяцев, проведенных в сельской местности, среди простонародья.

Интересно, изменилась ли также и моя речь?

– Фу, Сейли, перестань лизаться! – приказала я. – Рядом, малыш, рядом!

Сейли снова встал на все свои четыре лапы, но крепко прижался к моим ногам, дрожа от восторга.

– Добро пожаловать в Грэнмьюар, месье де Клерак, – промолвила я, стараясь придать своему тону официальность, что было нелегко, если учесть, что волосы мои были распущены, плед сполз набок, а щеки были мокры от поцелуев Сейли. – Я не могу найти слов, чтобы выразить, как я благодарна вам за то, что вы вернули Сейли домой.

Он церемонно поклонился.

– Для меня большая честь посетить ваш дом, мистрис Ринетт, и служить вам всем, чем только могу. – Он еще раз поклонился – на этот раз тетушке Мар. – Мадам Лури. Уот. Дженет. Для меня большое удовольствие увидеть вас всех снова.

Майри широко открыла глаза.

– Maman, – проговорила она громким шепотом, – а ты точно знаешь, что он не король?

Нико рассмеялся.

– Нет, я не король, ma petite. Мы с тобою уже встречались, но, быть может, ты была слишком мала, чтобы запомнить.

Она насупилась и гордо выпрямилась во весь рост.

– Я уже большая, – сказала она. – Я помню.

Я не смогла удержаться от улыбки.

– Тогда я только немножко освежу твою память, – сказала я своей маленькой гордой дочурке. – Это месье де Клерак, Майри, и ты должна показать ему, какая ты благовоспитанная девочка.

Она сделала такой милый, изящный реверанс, что у меня защемило сердце. Как многому научила ее без меня тетушка Мар!

– Здравствуйте, масье Деклак, – сказала она. – Как вы поживаете?

Нико поклонился ей, прижав одну руку к сердцу.

– У меня все очень хорошо, мадемуазель Майри, – серьезно ответил он. – Благодарю за интерес к моей особе.

– Пойдем, милая, – бодро сказала тетушка Мар. – Дженет, поможешь мне с обедом. Уот, будь добр, позаботься о коне месье де Клерака. До скорого свидания, месье де Клерак. Мы сейчас удалимся, чтобы вы могли поговорить с хозяйкой Грэнмьюара наедине.

И, прежде чем я успела остановить их, они все ушли.

– Зайдите в дом, не стойте на холоде, – сказала я. Я чувствовала себя неловко и не знала, что еще сказать. – Не желаете ли вина?

– Мне бы лучше горячей воды, чтобы привести себя в порядок после трехдневной скачки из Уэмисса.

– Трехдневной скачки? Из Уэмисса? В феврале?! Но что вы там делали и ради какого важного дела вдруг отправились зимой сюда? Что за срочность?

– Я был в Уэмиссе, потому что там сейчас находится королева, и у нее к вам важное, срочное дело. У меня для вас письмо, а также послание, которое королева не захотела доверить бумаге и велела передать на словах. Пойдемте в дом. Там я вам все скажу.

Мы зашли в дом, и я позвала Эннис Кэрни, чтобы она приготовила горячую воду, мыло и полотенца для Нико, а сама побежала в Русалочью башню, где торопливо сполоснула лицо, заплела волосы и надела свежий чепчик. В старом серебряном зеркале моя кожа казалась сине-зеленой, словно я и впрямь была русалкой, выловленной из моря. Прошло полтора года с тех пор, как я видела его в последний раз. А я выглядела постаревшей на десять лет. Без придворного наряда, без украшений, без косметики, с сединой в волосах, я казалась себе совершенно другой женщиной.

Собственно, я и была совершенно другой.

Полчаса спустя мы с Нико расположились в небольшой выходящей окнами на юг комнате рядом с большим залом замка. Дженет налила нам два кубка вина и удалилась. Выражение ее лица было красноречивее всяких слов: «Ты знаешь, зачем он здесь, он тебя любит, он хочет, чтобы ты вернулась ко двору, он найдет способ избавить тебя от этого чудовища – твоего мужа». Ее взгляд и мимика выразили все это как нельзя более ясно, хотя вслух она не произнесла ничего. Мы остались вдвоем.

Он вручил мне письмо, запечатанное красным воском, на котором был оттиснут лев – герб шотландского королевского дома.

– Прочти его, – сказал он.

Я была не уверена, хочется ли мне его читать. Медленно, очень медленно я сломала печать и развернула бумагу. Письмо состояло всего из нескольких строк и, насколько я могла судить, было написано рукою Мэри Битон – ее почерк был очень схож с почерком самой королевы, и та часто диктовала Битон письма – таким ловким способом она ухитрялась делать свои послании более личными, чем если бы они были написаны секретарем, и в то же время не утруждала себя, водя пером по бумаге.

«Ваш муж, мастер Рэннок Хэмилтон, написал письмо мастеру Джону Ноксу, настоятелю Церкви Святого Джайлса, в коем пожаловался, что вы покинули его, увезя с собою его дочь. Мастер Нокс настаивает, чтобы я поддержала вашего мужа в его требовании и вернула вашу дочь под его опеку. Я приказываю вам немедля вернуться в Эдинбург, дабы вы могли ответить на вышепоименованное требование.

MARIE R».

– Он хочет заполучить ее только лишь потому, что она сонаследница Грэнмьюара, – проговорила я. Мой голос дрожал от ужаса и ярости, и листок бумаги затрепетал в моей руке. – Я никому ее не отдам. Никогда. И я не вернусь в Эдинбург.

Нико откинулся на спинку своего кресла и пригубил вино. Наверняка он нашел его слабым и кислым по сравнению с теми тонкими винами, к которым он привык.

– А сейчас позвольте передать вам то, что королева не пожелала доверить бумаге.

Я почувствовала себя еще более неуютно.

– Хорошо, – вымолвила я. – Я вас слушаю.

– Во-первых, королева поможет вам получить развод. Тогда уже ни Хэмилтон, ни Нокс не будут иметь над вами никакой власти.

– Развод? – Ничего подобного я не ожидала.

Он улыбнулся.

– Мы живем в новой, протестантской Шотландии, – сказал он. – Любой гражданский судья может теперь развести вас при соответствующих обстоятельствах. Королева пообещала все устроить – с помощью Морэя она уладит этот вопрос с Ноксом.

– Должна ли я непременно с ним встретиться? Я имею в виду – с Рэнноком Хэмилтоном?

– Нет. Королева – по ее словам – настоятельно посоветовала ему не появляться в Эдинбурге лично. Он должен прислать своего представителя.

Я еще раз взглянула на письмо. Подпись точно была выполнена самой королевой, стало быть, она все-таки приложила к этому посланию свою руку.

– С какой стати королеве утруждать себя ради меня? – спросила я.

– Это подводит меня ко второму вопросу, который королева не пожелала доверить бумаге. Вы, разумеется, помните тот день, когда она заехала к вам по дороге в Эбердин, где она собиралась подавить мятеж графа Хантли. Тот день, когда вы предсказали ей будущее, читая по цветам.

Я помнила тот день. Она тогда долго ходила по саду, точно серебристая цапля, такая же длинноногая, длинношеяя, изящная. Я попросила ее выбрать цветок, и она выбрала желтый петуший гребень.

«Вам следует быть осторожной, если вы встретите высокого, стройного человека со светлыми волосами. Я не уверена, мужчина это или женщина, но в любом случае петуший гребень – это цветок человека, который кормится за счет других людей, отнимая у них жизненную силу, и этот цветок позвал вас, мадам».

– Стало быть, она встретила человека, появление которого предсказал желтый петуший гребень, – сказала я.

Нико не удивился моей догадливости.

– Вот именно, – ответил он.

– И кто это?

– Генри Стюарт, сын Леннокса. Его еще из учтивости называют лордом Дарнли.

– И он здесь, в Шотландии?

Как легко оказалось вновь втянуться в интриги и козни шотландского двора. Я помнила, что имя Дарнли время от времени упоминали среди претендентов на руку королевы – правда, он был моложе ее, зато его бабушка, как и ее собственная, происходила из династии Тюдоров. Собственно, у них была одна бабушка.

– Меня удивляет, что королева Елизавета позволила ему покинуть Англию.

– Возможно, она послала его в Шотландию намеренно. Как бы то ни было, наша королева дала ему аудиенцию три дня тому назад и тотчас же в него влюбилась.

– А какое отношение все это имеет ко мне?

– Вы предсказали, что от высокого, светловолосого человека, которого королеве суждено встретить, произойдет беда. Она же хочет слышать о Дарнли только хорошее и посему желает, чтобы вы незамедлительно приехали к ней и сделали другое предсказание.

Я изумленно воззрилась на него.

– Цветы говорят недвусмысленно, – сказала я. – Я не могу изменить их предсказание только потому, что этого хочет королева.

Он поставил свой кубок на стол и впервые с нашей последней встречи посмотрел мне прямо в глаза. Я вздрогнула и отпрянула, словно он коснулся меня.

– Даже ради развода с Рэнноком Хэмилтоном и единоличного опекунства над вашими двумя дочерьми? – спросил он.

Я опустила взгляд и взглянула на свои руки. Они тоже изменились – они сделались красными и мозолистыми, а ногти на пальцах были пострижены коротко и прямо, вместо того чтобы быть длинными, овальными и отполированными до блеска, как у придворных дам. Я думала, что ложь и интриги двора меня больше не коснутся. Но, как видно, это было не так.

– Ради Майри и Китти я сделаю все, что угодно, – сказала я. – И вы это знаете. Хорошо, я поеду туда, куда велит королева, встречусь с лордом Дарнли и доложу ей, что он самый лучший из мужчин. Но на этот раз я возьму с собою всех своих чад и домочадцев. Либо мы поедем все, либо ни один из нас не сдвинется с места.

– Все будет устроено так, как вы пожелаете. Одолжите мне на время в качестве гонца этого вашего расторопного паренька Дэйви Мора – я пошлю его с письмом к лорду Ситону в Холируд. Через несколько дней королева возвратится из Уэмисса в Эдинбург, и лорд Дарнли приедет туда тоже. Она желает поселить вас в Холируде, чтобы вы всегда были у нее под рукой.

– А сами вы не вернетесь в Уэмисс?

Он встал и подошел к окну.

– Если вы позволите, – проговорил он, не глядя на меня, – я бы хотел несколько дней пожить здесь, а затем поехать в Эдинбург вместе с вами.

– Пожить здесь? – Это показалось мне какой-то бессмыслицей, и первой моей догадкой было: королева приказала ему остаться в Грэнмьюаре, чтобы проследить, что я не сбегу. Но зачем?

– Вы никогда не задавались вопросом, – промолвил он, по-прежнему не глядя на меня, – почему я не явился в Кинмилл, не разрушил его до основания и не избавил вас от Рэннока Хэмилтона?

Поначалу я была слишком ошеломлена, чтобы ответить. Потом вымолвила:

– Нет. – Затем кровь бросилась мне в лицо, хотя никто не мог этого видеть. На мгновение я вновь оказалась в башне в Кинмилле, одинокая, голодная и наполовину обезумевшая от страха. Я прошептала: – Да. Я об этом думала. Я надеялась. Я молилась. Потом… вы так и не пришли. Никто не пришел.

Он стоял совершенно неподвижно, и его темный силуэт четко вырисовывался на фоне солнечного света и затянутого светлою дымкой моря. Я не видела ни его рук, ни лица и потому не могла понять, что он чувствует.

– В ту ночь я был арестован и заключен в тюрьму, – сказал он. Его голос был лишен всякого выражения. – Официально объявленной причиной моего ареста было то, что я обнажил свой кинжал в присутствии королевы, чем подверг ее жизнь опасности. Настоящей же причиной явилось то, что я открыто выказал свое… восхищение… не королевой, а другой дамой.

– Мною, – промолвила я.

– Тобою, ma mie.

Я не знала, что на это сказать. Спустя мгновение он продолжил:

– Через несколько дней меня отвезли в гавань в Лите и в сопровождении стражи посадили на французский корабль. Когда мы прибыли во Францию, меня препроводили в Жуанвиль. Это была роскошная тюрьма, но все-таки тюрьма.

– Жуанвиль, – повторила я. Мне никогда не приходило в голову, что его вообще не было в Шотландии, пока я мучилась в Кинмилле. – Это родовое гнездо Гизов. Там живет бабушка королевы – герцогиня Антуанетта.

– Верно.

– Но почему вас доставили именно туда?

– Потому что я об этом попросил.

– Но почему?

Он повернулся, и прежде чем я сообразила, что он собирается сделать, он был уже подле стола и, обхватив ладонями мои руки между локтями и плечами, поднял меня на ноги. Как он умудрялся держать мои руки так крепко и вместе с тем так бережно? Вблизи я разглядела, что он все-таки изменился – в его блестящих золотисто-рыжих волосах, как и в моих, появились серебряные нити, а в уголках губ, словно прорезанные ножом, пролегли тонкие, похожие формой на полумесяцы, морщины. В его ушах больше не было драгоценных серег, а на лице не осталось ни следа бросающегося в глаза макияжа, который он прежде так любил.

Мне показалось, что он хочет поцеловать меня, и я отвернула лицо в сторону. Мне пришлось вытерпеть слишком много ужасных, омерзительных поцелуев. Мгновение он колебался, потом просто наклонил голову и уткнулся лбом в мое плечо. Я чувствовала, как дрожат его руки.

– Расскажи мне, – сказала я.

– Ты когда-нибудь задавалась вопросом, отчего я так похож на королеву? – по-прежнему не глядя на меня, проговорил он. – Ростом, цветом волос, глаз?

Я не знала, что ответить. Конечно же, я удивлялась их сходству. Все удивлялись.

– Да, – сказала я.

– Я рассказал тебе о моей матери, о том, как ее насильно выдали замуж, и о том, как она умерла.

– Да.

– Моим отцом был герцог Франсуа де Гиз, дядя королевы. Мне, как и ей, герцогиня Антуанетта де Гиз приходится бабушкой.

Если я и удивилась, то не очень – знатные герцоги, вроде моего собственного деда, герцога де Лонгвиля, были сами себе законом. Я подняла руку и легко, очень легко, коснулась волос Нико. Они были упругими, как взъерошенные перья ловчего сокола.

– Когда ты об этом узнал?

– Герцогиня Антуанетта рассказала мне, когда я ездил во Францию в 1562 году, перед тем, как Хантли поднял свой мятеж. Мой… отец… тогда только что возвратился домой из Васси, где он велел сжечь временную деревянную церковь с находившимися в ней несколькими сотнями гугенотов. Для него это был пустяк – он был воинствующим католиком и свято верил, что так он защитил истинную церковь. Для всего остального мира то, что он совершил, было преступлением. Для меня… В той церкви были женщины и дети, Ринетт. И в тот же день я узнал, что он – мой отец.

– И тебе сказала об этом герцогиня Антуанетта? Не сам герцог?

– Я не желал с ним говорить. А он не желал говорить со мною.

Я снова погладила его волосы. Он поднял голову с моего плеча и немного отстранил меня от себя, держа на расстоянии вытянутой руки.

– Ринетт, – сказал он, – это герцогиня Антуанетта послала меня ко двору Марии де Гиз, и она же рекомендовала меня молодой королеве, когда та готовилась возвратиться в Шотландию. Она моя бабушка и единственная настоящая семья, которая у меня есть, – она взяла меня к себе, когда монахи-бенедиктинцы отказались принять меня обратно, она дала мне образование и место в этом мире. Она подарила мне одно из своих небольших поместий – Клерак, чтобы у меня была фамилия и кое-какой доход и положение при дворе. У герцога Франсуа было семеро законных детей от его жены, дочери герцога Феррары, и один Бог знает, сколько незаконных. Я ничего для него не значил. Теперь он мертв – до тебя наверняка дошло известие о его убийстве. Мы так и не сказали друг другу ни единого слова.

Я на мгновение задумалась, переваривая то, что он мне сказал.

– Стало быть, ты все это время был агентом герцогини Антуанетты при шотландском дворе. И даже сама королева не знала, что ты – ее двоюродный брат?

– Даже она не знала. А если и подозревала, то ничего никому не сказала. Герцогиня Антуанетта в конце концов разрешила мне сказать ей правду, когда я вернулся в Шотландию две недели назад. Гизы верят в силу уз крови, а сейчас у герцогини Антуанетты появилась причина опасаться за свою внучку, которая оказалась зажата между Дарнли, с одной стороны, и Морэем – с другой, и которой сейчас как никогда нужен беспристрастный советчик.

Я нахмурилась.

– Причина? Какая причина?

Он отвел взгляд. Он знал какую-то ужасную тайну. Это и посеребрило его волосы сединой.

– Я не могу тебе этого сказать, ma miе. Помнишь, как я сказал тебе, что связан с королевой узами священного обета? Обет был дан герцогине Антуанетте, моей ближайшей из ныне живущих кровной родственнице, и он еще не исполнен.

– И все-таки ты хочешь пожить несколько дней в Грэнмьюаре. Скажи, Нико, ты здесь для того, чтобы шпионить за мной?

– Нет. Мне хочется побыть здесь, потому что здесь я чувствую мир и покой.

Я посмотрела в его глаза и поняла, что он сейчас скажет; я хотела, чтобы он это сказал, и в то же время эти слова меня страшили.

– И потому что я люблю тебя, – нежно промолвил он. – Да ты и сама это знаешь. Мне хочется провести с тобою несколько дней здесь, в Грэнмьюаре: быть может, больше такой возможности у меня не будет.

Мое сердце замерло.

– О нет, – вымолвила я. – О нет, Нико, нет. Пожалуйста, не надо.

Он отпустил мои руки.

– Неужели ты думаешь, будто я тебя о чем-то прошу? Я ничего не прошу, разве что возможности быть рядом с тобою, смотреть вместе с тобою на море и иногда разговаривать. И даже это тебе не придется делать, если тебе не хочется. Жизнь моя, любовь моя, мне достаточно будет и просто дышать с тобою одним воздухом.

Я заплакала, как малое дитя, как Майри или Китти. Я была не в силах сдержать рыдания и закрыла лицо руками, чтобы он не увидел, как оно искажено.

– Мне хочется, – проговорила я между всхлипами. – Я рада, что ты здесь, и хочу, чтобы ты остался, если мы можем… если мы можем… не сближаться. Просто смотреть вместе с тобою на море и разговаривать – это было бы райским блаженством.

– Значит, так мы и поступим. Пожалуйста, не плачь, ma mie. Неужели ты и в самом деле думала, будто я причиню тебе боль или стану тебя понуждать?

– Нет. Прости меня, просто… я думала, что ты собираешься поцеловать меня. Я бы этого не вынесла.

Он чуть заметно улыбнулся только одной половинкой рта.

– Что ж, может, и собирался. Это было бы тебе так противно?

Я продолжала закрывать лицо руками. Меня бросило в жар, как будто у меня была лихорадка.

– Да, – сказала я. – Нет. Я не знаю. О Нико, дело в том, что… Поцелуев было так много. И у меня не было выбора – я не могла отказаться. У меня не было выбора снова и снова и снова.

– Сейчас у тебя есть выбор. И всегда будет.

Я посмотрела на него сквозь пальцы. Потом отняла руки от лица.

– Ты будешь… сидеть неподвижно… если я тебя поцелую?

– Конечно буду.

Я коснулась ладонью его щеки. Она была шершавая. Во время своей скачки из Уэмисса он не останавливался, чтобы побриться. Это едва не остановило меня. Рэннок Хэмилтон часто не брился по многу дней. Но щетина Нико отливала на солнце золотисто-рыжим. Она была другой. И овал лица под моими пальцами тоже был другой.

Он не сделал ни единого движения.

Я наклонилась. И почувствовала тепло его дыхания. Я дрожала – от страха, стыда и в то же время крошечной искры… чего? Я не знала, как это назвать.

Нет, я не могла этого сделать. Я отпрянула.

Его глаза смотрели неподвижно. Их зрачки были расширены, но золотисто-карие ободки радужки все-таки были видны. В них не было черной пустоты. Я чувствовала в них вьющийся паслен, сильный, живой. Прекрасные цветы и сладко-горькие ягоды.

Я закрыла глаза. Так мне было легче. Это был другой запах, от Нико исходил аромат мирриса и померанца, а от Рэннока Хэмилтона всегда несло потом и железом.

– Нико, – тихо вымолвила я.

Он по-прежнему не двигался.

– Да, – проговорил он. – Ш-ш, что бы ты ни делала, все будет хорошо.

Я снова наклонилась и легко коснулась губами его губ.

Он не шелохнулся. Не обнял меня, не куснул мои губы, не заставил меня раскрыть рот или…

Я вновь отпрянула. Меня трясло.

– Я не могу дать тебе большего, – сказала я.

– И не надо. И тебе никогда не надо будет давать мне больше, если только тебе самой не захочется.

– Может быть… позже.

Он серьезно кивнул

– Может быть, позже, – согласился он.

 

Глава тридцать четвертая

Если я превратилась в поселянку за полтора месяца в Грэнмьюаре, то Никола де Клерак превратился в сельского жителя всего лишь за одну ночь – с небольшой помощью со стороны Уота Кэрни и Нормана Мора. Наутро он появился передо мною в зашнурованной на груди рубахе из грубой полушерстяной ткани, кожаных коричневых штанах до колен, в которых он приехал, и с надетым через плечо пледом – ни дать ни взять пастух. Эта способность меняться подобно хамелеону – что ж, теперь я знала, почему он так походил в этом на королеву. Но в отличие от нее в его натуре было непоколебимое внутреннее постоянство, воспитанное в нем монахами-бенедиктинцами и выражавшееся хотя бы в его неукоснительной верности данному им таинственному обету. Интересно, какой была бы королева, если бы и ее воспитали в условиях столь же строгой дисциплины?

Мне хотелось дотронуться до грубой материи его рубашки, прильнуть щекой к клетчатому шерстяному пледу. Он будет пахнуть овечьей шерстью, мылом и вереском, а еще я почувствую аромат кожи Нико, теплой и чистой…

«Нет. Я не хочу об этом думать, во всяком случае, пока». Я еще была не готова.

Бесси Мор поставила на стол овсяные лепешки и пахту, и Нико съел свою долю, не жалуясь. Я представила себе, как он завтракает с королевой, запивая мягкий белый хлеб дорогим сладким вином, и невольно улыбнулась. Мы с ним, словно хозяин и хозяйка замка, сидели на противоположных концах длинного стола, глядя на наших чад и домочадцев. С одной стороны сидели женщины: Бесси Мор и Дженет и Либбет, которая расцвела почти так же заметно, как Китти; Эннис Кэрни, держащая Китти на коленях, и тетушка Мар, кладущая ложку меда на овсяную лепешку Майри. На мужской половине сидели Норман Мор и Уот Кэрни и юный Джилл; отец Гийом и Робине Лури сидели рядышком и разговаривали о добрых старых временах. Дэйви Мор уехал в Эдинбург с письмом Нико королеве накануне вечером.

Нет, в Грэнмьюаре не было отдельных столов для слуг, и Нико смеялся и говорил с ними всеми, как будто прожил в Грэнмьюаре всю жизнь. Впервые после смерти Александра я чувствовала себя в безопасности. В самой глубине души я могла представить себе, что Нико и я – и впрямь хозяин и хозяйка замка. Мы могли вместе сидеть в маленькой комнате, выходящей окнами на юг, смотреть на море, разговаривать, и я фантазировала, будто мы уже никогда не покинем Грэнмьюар. Еще один тайный пузырь времени и пространства, подобный древнему подвалу под часовней Святой Маргариты. Еще один, похожий на давний каменный пузырь в глубинах моего сердца. Неужто тайные пузыри в сердце – это все, что у меня когда-либо будет?

«Я не стану об этом думать».

– Нико, – сказала я. Почему-то здесь, в Грэнмьюаре, где мы все сидели за одним столом, мне было легко называть его по имени. – Поскольку ты пробудешь в Грэнмьюаре несколько дней, у меня к тебе есть одна просьба.

– Нико! – закричала Майри. – Нико, Нико, Нико!

– Тише, ma petite, – сказала тетушка Мар. – Ты должна обращаться к нему «месье де Клерак».

– Я сделаю все, что ты пожелаешь, – ответил Нико. Он улыбался. – Что надо делать? Таскать воду? Колоть дрова? Чистить конюшни?

Я невольно улыбнулась тоже.

– Нет, никакого тяжелого физического труда, – сказала я. – У меня есть старая книга, написанная от руки моей матерью, а у отца Гийома – я уверена – найдется запас хорошей бумаги, чернил и красок.

– У меня действительно все это есть, дочь моя, – сказал отец Гийом. Он явно был заинтригован. – Я хранил бумагу, дабы сделать для тебя часослов.

– Моя книга – это всего лишь сборник contes de fées, – сказала я. – Отец Гийом, я куплю вам еще бумаги, чернил и красок в Эдинбурге. Нико, я помню, как искусно ты нарисовал… как искусно ты рисуешь. Я бы хотела попросить тебя заново переписать книгу моей матери и, если возможно, воспроизвести ее иллюстрации. Книга моей матери слишком хрупка, чтобы читать ее каждый день, а мне бы хотелось начать читать ее сказки Майри, как моя мать читала их мне.

Отец Гийом посмотрел на Нико.

– Не хочу вас обидеть, месье, – учтиво промолвил он, – но бумага очень хорошего качества, а чернила и краски дороги. Достанет ли вам опыта и мастерства, чтобы красиво переписать и проиллюстрировать рукописную книгу?

– Я вовсе не так никчемен, как выгляжу, – ответствовал Нико. В глазах его плясали веселые искорки. – Собственно говоря, я был воспитан и обучен бенедиктинцами в аббатстве Мон-Сен-Мишель во Франции и был бы сейчас монахом-бенедиктинцем, если бы… если бы не одна юношеская неосторожность. Но как бы то ни было, я буду очень осторожен с вашей бумагой и чернилами, mon père, и приложу все старания, чтобы мадам Ринетт была довольна.

Во второй половине этого дня я принесла книгу моей матери из Русалочьей башни в маленькую комнату, выходящую окнами на юг. Отец Гийом принес стопку бумаги, несколько баночек чернил, линейку, заостренную палочку для выцарапывания линий для строк и разных размеров перья. Но нас прямо-таки ошеломил ящик с красками – то был настоящий клад. Кошениль и киноварь для всех оттенков красного, шафран для желтых и оранжевых тонов, порошки из малахита и лазурита для зеленой и синей красок, свинцовые белила в форме хлопьев, мел, черная краска из ламповой сажи и даже тоненькие полоски сусального золота и серебра.

– Я и представить себе не могла, что у вас есть такие прекрасные вещи, mon père, – сказала я.

– Мне дала их твоя дорогая матушка, – промолвил он, и глаза его наполнились слезами. – С тех пор я их тщательно хранил.

Нико очень осторожно листал страницы сборника сказок моей матери.

– Некоторые из этих сказок я слышал, – сказал он, – а некоторые – нет. Твоя матушка написала их сама?

– Она записала их по памяти, как их рассказывала ей ее собственная мать. И сама нарисовала картинки. Ты только посмотри на выражение мордочки этой белки. Я обожала эту белочку, когда была в возрасте Майри.

– Я все скопирую так точно, как только смогу, – сказал он. – Я вложу в этот труд всю свою страсть.

Услышав его последнее слово, я невольно отшатнулась. Я ничего не могла с собой поделать.

– Это будет труд, исполненный с любовью, посвященный твоей дочери, твоей матери и тебе, – мягко промолвил он. – Вот что я хотел сказать.

И он действительно работал со страстью. Я могла видеть, каким усердным и искусным переписчиком он был, пока не сбежал из монастыря, – это было видно по почти незаметным линиям на бумаге, которые он проводил по линейке заостренной палочкой, оставляя места для иллюстраций, а затем выводил буквы, копируя почерк моей матери почти с идеальной точностью. Мы сидели рядом в маленькой комнате, выходящей окнами на юг, и смотрели на море, и я читала вслух сказки моей матери, пока он работал. В каждой сказке была героиня – иногда крестьянка, иногда принцесса. Ей всегда противостояли препятствия и чудовища. И она всегда выходила победительницей – благодаря уму, честности и добродетели и в конце сказки обретала счастье. Иногда – становясь королевой, иногда – женою крестьянина. Иногда – вообще без мужа.

Обрету ли я когда-нибудь счастье? Стану ли я женою – мне было страшно даже в мыслях назвать его имя – или останусь одна?

Каждый день в маленькую комнату приходила Майри и любовалась исписанными страницами. Я предупредила ее, чтобы она их не трогала – пока, и каждый день рассказывала ей какую-нибудь сказку.

А себе я велела не дотрагиваться до Нико. Но меня охватывала такая радость от того, что он рядом, радость незнакомая и зыбкая, и, несмотря ни на что, я ловила себя на том, что нарушаю свой запрет и моя ладонь как бы случайно касается его плеча или руки.

Иногда я рассказывала ему о своем детстве, о том, как я росла в Грэнмьюаре, делая то, что хочу. Я рассказала ему о моем отце, сэре Патрике Лесли из Грэнмьюара, и матери, прекрасной леди Бланш, и о том, что они были для меня словно сказочные принц и принцесса, живущие при дворе короля Иакова V и королевы Марии де Гиз и наезжающие в Грэнмьюар в праздники и дни квартальных платежей наших арендаторов, привозя с собою подарки: сласти и красивые платья. Я рассказала ему о моей любимой строгой бабушке и о моей милой двоюродной бабуле, наполовину колдунье, которая и научила меня понимать язык цветов. Я рассказала ему о том годе, когда мне исполнилось восемь лет, когда Мария де Гиз поехала с визитом во Францию, и мои отец, мать и я поехали вместе с нею, и о том, что этот год расколол мою жизнь надвое, потому что мой отец умер, а мать стала монахиней и затворилась во французском монастыре. Я рассказала ему о тетушке Мар, законной единоутробной сестре моей матери, которая смело оставила свою ферму во Франции и отправилась со мною в Грэнмьюар.

Я рассказала ему об Александре Гордоне, моем прекрасном юном архангеле с золотыми волосами, который проезжал через земли Грэнмьюара с охотниками, как он упал с лошади и сломал руку. О том, как его оставили в Грэнмьюаре, покуда он не поправится. О том, как я, двенадцатилетняя девочка, не по годам взрослая и целеустремленная, так сильно влюбилась в него, шестнадцатилетнего, что уже не могла думать ни о чем другом.

– И он остался в Грэнмьюаре, даже после того как его рука срослась? – спросил Нико. Он как раз копировал иллюстрацию, изображающую принца и принцессу в саду; он разложил на страничке книги моей матери нитки крест-накрест, так что образовалось подобие сетки, и начертил такую же сетку на новой странице, с помощью линейки и заостренной палочки. Было очевидно – оригинал легче перерисовать по нацарапанным квадратам и таким образом скопировать страницу в целом. Хотя рисунок Нико был идентичен рисунку моей матери до последней детали, отчего-то между принцем и принцессою на его картинке было больше чувства, больше любви, больше подавляемого желания.

А может быть, я просто видела то, что чувствовала сама.

– Да, остался, – сказала я. – Его отец и мать умерли, а у его опекуна, графа Хантли, было полно прочих забот. Tante Mar сбилась с ног, стараясь, чтобы мы с Александром не остались наедине. Думаю, Мария де Гиз для того и увезла меня в Эдинбург, чтобы разлучить нас, пока мы оба были так молоды.

Нико нарисовал древесный лист и раскрасил его разведенным порошком малахита. Когда он отложил кисточку, чтобы взять другую, его пальцы коснулись моих – легко, так легко.

– А потом Летучий отряд разлучил вас навсегда.

– Они попытались убить и тебя.

– Наверное, я задавал слишком много вопросов. Впрочем, я и так многое узнал о Летучем отряде от герцогини Антуанетты. Ходят слухи, что ее belle fille, дочь герцога Феррары, наняла их убить Колиньи, чтобы отомстить за убийство герцога Франсуа де Гиза. Толкуют даже, что Польтро, человек, убивший герцога Франсуа, тоже состоял в Летучем отряде.

Я наклонилась ближе к нему, чтобы лучше рассмотреть рисунок. Наши лица оказались так близки, что я ощутила его дыхание у себя на щеке. Я сказала:

– Он как плеть переступня, этот Летучий отряд, такой же разросшийся и ядовитый.

Нико закончил раскрашивать лист и принялся рисовать прожилки. Его рука еле заметно дрожала.

– Le navet du diable, – перевел он. – Хорошее сравнение.

Он наложил на лист световое пятно, использовав кусочек сусального золота. Листок получился бы таким же, как на рисунке моей матери, если бы кисть Нико чуть-чуть не дрогнула, вырисовывая прожилки. Я подумала, глядя на эту покривившуюся линию: «Я всегда буду вспоминать этот миг».

Он начал прорисовывать голову принца.

– Каким бы ужасным ни был конец, – сказал Нико, – и какие бы муки ты потом ни претерпела, Ринетт, тебе повезло, что ты познала такую любовь.

До этого мы с ним не говорили о любви, и его слова застали меня врасплох.

– Разве у тебя никогда… – произнесла я и остановилась. – Разве у тебя никогда не было такой любви?

– Только однажды, – тихо проговорил он. – Только теперь.

– Нико. – Я сделала глубокий вдох и положила ладонь на его руку, придерживающую листок бумаги. Сейчас я впервые сознательно дотронулась до него после того странного, похожего на грезу поцелуя, когда я едва коснулась его губ в день, когда он приехал. Его кожа была теплой, и я ощутила под рукой изящные очертания его пальцев.

– Что, ma mie?

– Хочешь пойти со мною в Русалочью башню?

Рука под моею ладонью не сдвинулась с места. Я почувствовала только легкую дрожь и подумала: «Какого же усилия ему стоит сейчас не шевелиться, ожидая моего окончательного решения».

– Хочу, очень хочу, – вымолвил он. – О ma mie, ты и сама знаешь, как сильно я этого желаю. Но только если таково и твое желание.

– Я думаю, оно именно таково.

Я хотела, чтобы с Нико у меня все было по-другому. Если это произойдет по-другому, быть может, я освобожусь от той черной пустоты, которую оставил во мне Рэннок Хэмилтон. Но если все не будет совершенно по-другому, я этого не вынесу.

– Обними меня, – сказала я, стоя спиной к двери и держа руку на щеколде. – Просто обними меня.

Сначала он опустил ладони на мои плечи, легко, очень легко, потом провел ими вниз, до моих запястий. Я вздрогнула, и он тотчас убрал руки.

– Ринетт, – проговорил он, – тебе вовсе нет нужды…

– Я этого хочу. Я хочу… уничтожить, истребить всю память о том, что со мною было.

Он обнял меня. Я ощущала жар его тела, хотя поначалу между нами еще оставалось расстояние. Медленно, очень медленно, давая мне возможность в любой момент отстраниться, он прижался ко мне. Я один раз судорожно вздохнула, потом сама обняла его за талию. Мы долго стояли так, неподвижно, просто держа друг друга в объятиях. Я вдыхала его запах, чистый и горько-сладкий.

– Сейчас, – произнесла я наконец. – Давай разденемся. Нико, ты первый.

Он отступил на шаг и широко развел руки, как бы говоря:

– Я всецело в твоем распоряжении. – Потом снял свой плед и аккуратно сложил его. Я вспомнила, как попыталась сложить свой плащ… Нет, нет. Я не позволю себе вспоминать.

Он положил сложенный плед на стул и расшнуровал свою рубашку. Все его движения были медленными, предсказуемыми, понятными. Он стянул с себя рубашку через голову. Там, где его не касалось солнце, его кожа, как у всех рыжих, была молочно-белой; шея и руки до плеч были загорелыми. Волос на его мускулистой груди опытного фехтовальщика и плоском животе было совсем немного – сквозь них виднелась кожа. На горле, под левым ухом, белел шрам от кинжала наемного убийцы из Летучего отряда.

Другой. Он был совершенно другой. Это был Нико, а не Рэннок Хэмилтон. Он по-другому выглядел, и у него был совсем другой запах. Глядя на него, я повторяла себе это снова и снова.

Он распустил шнуровку своих кожаных бриджей и снял их. Под ними на нем были надеты полотняные подштанники. Дорогое, тонкое полотно, стянутое на талии шелковым шнуром и расшитое черной нитью. Единственный предмет одежды, который принадлежал другому Нико, Нико, который блистал при дворах и знался с королевами.

Я сжала в руке дверную щеколду.

Он снял подштанники.

Он был не похож на Александра – тело Александра было совершенным, словно вылепленным скульптором, чувственным, тело ангела, изваянного из мрамора. На плоть Нико наложила отпечаток аскеза, он был более сухощав. Но он нисколько, нисколько не походил на Рэннока Хэмилтона. В его глазах не было темной пустоты, в его теле и волосах не было ничего от дикого зверя. Он весь был полон жизни – и его сердце, и ум, и душа, и тело – не животное, не зверь, а человек со своими тайнами, горестями и радостями, сожалениями и желаниями.

Желаниями…

Он стоял, не говоря ни слова, не скрывая своего тела.

– Позволь мне, – промолвила я, – позволь мне… делать то, что хочу я. Позволь мне остановиться, если я того пожелаю. Пожалуйста, Нико.

– Неужели ты думаешь, что я мог бы вести себя как-то иначе, ma mie?

Я почувствовала себя более уверенной.

– Я скажу тебе, что делать, – сказала я.

Это заняло много времени, и я дважды останавливала его в самый последний момент. Один Бог знает, чего ему стоило сдерживаться. В конце концов мы все таки соединились, очень медленно и очень нежно. Я обвила его руками и долго плакала, пока не выплакала все свои горести, весь свой стыд.

Мы заснули, а потом меня разбудила луна, и когда я открыла глаза, то обнаружила, что он тоже не спит.

– Когда мы покончим с делами в Эдинбурге и королева уверится, что человек, которого олицетворяет желтый петуший гребень, – это как раз и есть воплощение всех ее желаний, и когда судья объявит, что дает мне развод…

Я остановилась. Почему мне так трудно выразить то, что хочется сказать более всего?

Он погладил мои волосы.

– Что? – произнес он.

– Когда все это закончится, ты поедешь со мною в Грэнмьюар? Ты женишься на мне в часовне Святого Ниниана и останешься жить со мною, и Майри, и Китти на всю оставшуюся жизнь?

Он взял меня за руку и очень нежно поцеловал мои покрасневшие от сельской жизни пальцы. Этот поцелуй пронизал меня до мозга костей. Мое сердце было холодным и пустым, как выжженная дотла поляна анемонов, а сейчас, точно маленькие ножи, сквозь пепел начали пробиваться крохотные молодые листочки. Это было больно, и я подумала: «А что, если новые побеги будут бледными и чахлыми?»

– Я желаю этого всем сердцем, – отвечал он.

– Я не знаю, смогу ли я… почувствовать к тебе все то… чего ты от меня хочешь. То, что я чувствовала к… То, что я чувствовала, когда была молода.

– А сейчас ты такая старая, – с добродушной насмешкой произнес он. – Твои чувства будут другими, ma mie, и это естественно. Мы отыщем свой собственный путь.

– А как же двор? Королева? Герцогиня Антуанетта во Франции? Готов ли ты от всего этого отказаться?

– Я должен исполнить свой обет, – сказал он. – В Эдинбурге. Когда же он будет исполнен – действительно ли ты хочешь отказаться от всего этого навсегда, ma mie? Ведь ты как-никак внучка знатного французского герцога и хозяйка Грэнмьюара. А у меня есть герцогиня Антуанетта и мое поместье в Клераке.

– Мне бы хотелось увидеть его, – сказала я и удивилась своему желанию.

– Возможно, со временем тебе захочется снова посетить двор: и шотландский, и французский. Быть может, со временем тебе захочется навестить твою матушку в ее монастыре на Монмартре.

Я слегка отпрянула.

– Я никогда не поеду в монастырь на Монмартре, – сказала я. – Я могу захотеть поехать в Эдинбург. Или в Жуанвиль, или в Клерак. Но не на Монмартр.

Он убрал волосы, упавшие мне на лоб, и погладил меня по голове.

– Значит, Монмартр отпадает.

– Посещать, – сказала я. – И ненадолго. Мои отец и мать жили при дворе и посещали Грэнмьюар лишь по временам. Мне бы хотелось поступать как раз наоборот.

Он улыбнулся.

– Значит, мы будем поступать наоборот.

Через три дня он закончил копировать книгу, и после этого мы все вместе отправились в Эдинбург.

 

Глава тридцать пятая

2 марта 1565 года, Дворец Холируд

– Рэннок Хэмилтон в Эдинбурге.

Щетка, которой тетушка Мар расчесывала мои волосы, замерла. У меня во рту пересохло.

– Где ты это слышала? – спросила я.

Дженет вошла в спальню, на ходу снимая шаль.

– На Хай-стрит, – ответила она. – Об этом толкуют везде и всюду. Этот англичанин Дарнли, итальянец Риччо, француз Лорентен и Рэннок Хэмилтон. Эта четверка каждую ночь бражничает и бесчинствует в городских кабаках и публичных домах.

– Ты уверена, что он здесь, Дженет? – спросила тетушка Мар и отложила щетку. Я знала, о чем она сейчас думает: «Нам не следовало привозить с собой детей».

– Он не должен был приезжать сам, – сказала она вслух. – Чтобы уладить дело с разводом, ему надлежало послать в Эдинбург своего представителя.

– Сама я его не видала, но остановила на улице парочку пригожих парней и спросила, не Рэннока ли Хэмилтона из Кинмилла они видели вместе со всей этой троицей чужеземцев. И они сказали, что видели именно его.

Я повернулась и посмотрела на тетушку Мар.

– Иди к Майри и Китти и посиди с ними. Пусть с вами побудут Уот и Джилл. Я уже почти одета и закончу одеваться сама, а если понадобится, мне поможет Дженет.

Мы прибыли в Эдинбург накануне вечером во время сильной грозы, и Нико сразу же отправился в покои королевы. Я не ожидала увидеть его снова, пока королева не призовет к себе также и меня. Хотя это и огорчило нас до глубины души, мы с ним договорились: пока меня не разведут с Рэнноком Хэмилтоном и пока не будет официально оформлено мое опекунство над Майри и Китти, мы не станем видеться наедине. Наверняка это продлится всего лишь несколько недель. Мы подождем, как бы мы ни тосковали по друг другу, покуда не сможем сочетаться законным браком.

Все мы, остальные, кое-как втиснулись в две комнаты под крышею Холируда, и не успели мы уложить детей под раскаты грома и сверкание молний, как к нам явилась фрейлина, передавшая мне повеление королевы отобедать с нею на следующий день. Нынче утром тетушка Мар тщилась привести меня в подобающий вид, облачив меня в платье из потертого черного бархата с корсажем и рукавами из атласа в черную и белую полоску. Дженет тем временем отправилась на Хай-стрит, чтобы послушать, что народ толкует о лорде Дарнли. Назад она вернулась с такими новостями, которые ни одна из нас не предполагала услышать.

– У тебя вид такой, что краше в гроб кладут, – сказала Дженет, когда тетушка Мар вышла. – И ты тощая, как жердь. Эти черные тряпки тебе не идут – они только делают тебя еще более бледной, так что тебе не худо бы малость нарумяниться.

– Румян у меня нет, – отрезала я. – Так что королеве придется принять меня такой, какая я есть. И если я выгляжу так, что краше в гроб кладут, что ж, ничего не поделаешь – королеве придется принять меня такой, какая я есть.

Дженет заколола мои волосы шпильками и втиснула их в украшенную вышивкой шапочку. К ее верху она прикрепила накрахмаленное покрывало из белого полотняного газа, так что оно ниспадало двумя волнами, образуя вокруг моего лица белый силуэт в форме сердца и окутывало спину и плечи.

– Слава Богу, что хоть воротник у тебя высокий, – сказала она, – и скрывает твои просвечивающие шейные позвонки. О своих малышках не беспокойся – с нами им ничего не грозит. Я провожу тебя до башни королевы – тебе, Ринетт, тоже надо поостеречься.

Мы сошли вниз по лестнице, прошли мимо парадного входа по огромному вестибюлю, затем по коридору, ведущему в северо-восточную башню, где жила королева, и, наконец, снова взобрались вверх по ступеням и оказались перед дверями ее покоев. Когда мы поднялись на верхнюю ступеньку, Дженет сказала:

– Ничего не бойся. Там будет мастер Нико, он не даст тебя в обиду.

Крепко поцеловав меня, она стала спускаться обратно. Стоящий у дверей церемониймейстер улыбнулся мне и спросил мое имя. Я колебалась лишь мгновение, потом твердо сказала:

– Марина Лесли из Грэнмьюара.

Он объявил меня.

Я сделала глубокий вдох. Сколько раз королева прогоняла меня с глаз долой, а потом звала обратно? Пора бы уже привыкнуть. Вскинув голову и расправив плечи, я вошла в покои королевы.

– Марианетта! – воскликнула королева, точно мы с нею снова были во Франции, нам снова было по восемь лет и мы были лучшими подругами – как это бывало, пожалуй, где-то раз в четыре дня. – Входите, входите и сядьте рядом со мною. Vite, vite, ma chère! Я хочу познакомить вас с лордом Дарнли.

Я подошла к ней. Она была еще ярче и привлекательнее, чем прежде; на ней было надето платье из серебряной парчи, расшитое жемчугами и бриллиантами, в ее прекрасные золотисто-рыжие волосы по итальянской моде тоже был вплетен жемчуг. В комнате было так много знакомых лиц – Мэри Ливингстон и Мэри Флеминг, граф Морэй и граф Роутс, единокровная сестра королевы графиня Аргайл и моя всегдашняя злобная недоброжелательница леди Маргарет Эрскин, как всегда высматривающая случай приблизить своего сына хоть на шаг к трону. Я не удивилась, увидев здесь представителя английской королевы Томаса Рэндольфа, но была удивлена, обнаружив в свите французского посла месье де Кастельно моего старого знакомца Блеза Лорентена. Возможно, его статус собутыльника лорда Дарнли сделал его своим человеком в ближнем круге королевы.

Мне оставалось только благодарить святого Ниниана, что Рэннок Хэмилтон не удостоился такой чести.

Рядом с королевой на стоящем на возвышении столом, откинувшись на спинку кресла, восседал элегантно одетый длинноногий светловолосый мужчина с лицом греческого полубога, носившем явные следы злоупотребления спиртным. С другой стороны от лорда Дарнли сидел черноволосый, смуглый, похожий лицом на обезьянку пьемонтский музыкант Давид Риччо, а рядом с Риччо – Никола де Клерак.

Нико улыбнулся мне.

На мгновение у меня перехватило дыхание, но я тут же овладела собой. Ни в коем случае нельзя открыто проявлять свою любовь. Королева поглощена своей собственной любовью, и ей бы хотелось, чтобы это была единственная любовь на свете.

Я присела в низком реверансе.

– Добрый день, мадам, – сказала я. – Для меня большое удовольствие видеть вас снова после столь долгого отсутствия.

Я не сказала: «После того как надо мною долго издевался мужчина, за которого вы насильно выдали меня замуж, после того, как меня держали в заточении, чуть не отравили, и после того, как я едва-едва спасла свою жизнь и жизнь своей драгоценной дочери».

– Мы позаботимся о том, чтобы вы более не отсутствовали, – сказала королева так беспечно, как будто меня так долго не было при дворе по моей собственной воле. – Гарри, mon cher, позволь представить тебе Марину Лесли из Грэнмьюара. Я знаю ее с тех пор, как я была маленькой девочкой во Франции, где я всегда звала ее Марианеттой. Марианетта, это Генри Стюарт, лорд Дарнли, сын графа Леннокса. Он мой двоюродный брат, но только наполовину – у нас была одна бабушка, но разные дедушки, так что это очень отдаленное родство.

Она склонила голову набок и искоса взглянула на лорда Дарнли, чувственно улыбаясь. Он подался к ней, глаза его были полузакрыты, губы полуоткрыты.

Хотя он не смотрел на меня, а во все глаза глядел на королеву, я снова присела в реверансе.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, милорд, – тихо проговорила я.

А про себя подумала: «И что же мне сказать о тебе королеве, когда я чувствую: как бы красив ты ни был, ты, как и желтый петуший гребень, выпьешь из нее все соки и в конце концов погубишь ее?»

– Мы как раз вовсю готовимся к свадьбе, – сказала королева. – Нет, не к моей собственной, во всяком случае, пока, – и она снова бросила томный взгляд на Дарнли. – И не вашей, Марианетта, хотя сьёр Нико и намекнул мне, что как только вы получите развод, вы быстро станете еще одной моей кузиной. Она перевела взгляд на Нико, потом опять взглянула на меня, и ее глаза блеснули. Так стоило ли мне пытаться скрывать свою любовь? Было ясно, как день, что раз она сама сейчас влюблена, ей было бы приятно, чтобы все вокруг нее тоже были влюблены…

Все присутствующие воззрились на меня. Леди Маргарет Эрскин шепнула что-то Морэю. При этом оба они смотрели на Нико. Было очевидно, что весть о том, что он приходится королеве двоюродным братом по линии Гизов, порадовала далеко не всех. И весть о том, что он собирается жениться на мне, тоже.

– И чья же это свадьба, мадам? – как ни в чем не бывало спросила я.

– Мэри Ливингстон выходит замуж за Джона Семпилла из Белтриза в последний день масленицы, то есть через четыре дня, и, по-моему, они еще слишком долго мешкали.

Все фрейлины разразились восклицаниями притворного протеста, причем Мэри Ливингстон негодовала громче всех. Молодой мастер Семпилл, который так забавно танцевал в роли Тепрсихоры в маскарадном представлении об Аполлоне и музах столько времени назад – неужели с тех пор прошло уже почти три года? – взял свою возлюбленную за руки и прижал их к сердцу.

– Я не смог бы мешкать долее, – с чувством произнес он, – потому что люблю ее так сильно.

Дамы зааплодировали ему. Мэри Ливингстон вознаградила его поцелуем в губы. Трое или четверо наиболее дерзких джентльменов расценили этот поцелуй как знак того, что и им можно поцеловать ближайшую к ним даму, желает она того или нет. Послышался звонкий смех и одна не менее звонкая пощечина.

Они были, как дети, играющие во взрослую жизнь, словно это было всего лишь маскарадное представление. Хоть один из них когда-нибудь страдал, или голодал, или горько плакал, или выдержал десятидневную поездку верхом по декабрьскому морозу? Неужели и я когда-то была частью их беззаботного мирка? Да, была, но это было как будто в другой жизни. Но я все же подошла к Мэри Ливингстон и обняла ее. Она была моей первой подругой при дворе, и я от всей души желала ей счастья.

– Я так рада, что королева пригласила меня обратно ко двору как раз перед твоей свадьбой, – сказала я. – Но даже если бы она не сказала мне, что ты выходишь замуж, я бы все равно догадалась – ты буквально светишься от счастья.

Она тоже обняла меня и поцеловала в обе щеки.

– Я действительно очень счастлива – спасибо тебе на добром слове, душечка. Ты приехала как раз вовремя, чтобы поспеть на свадьбу. Королева подарила мене на свадьбу видимо-невидимо локтей розового атласа и несколько сотен жемчужин и еще много серебряного шитья для головных уборов. Я скажу своим швеям, чтобы послали тебе материи и жемчуга на новое платье.

– Спасибо тебе, – я наклонилась к ней и шепотом попросила: – Расскажи мне про лорда Дарнли.

Она округлила глаза.

– Королева от него без ума. Если не считать сьёра Нико, он единственный мужчина, достаточно высокий и достаточно сильный, чтобы как следует поднять и крутануть ее в танце.

– Он и впрямь высокий.

Мэри обернулась через плечо, чтобы увериться, что нас более никто не слышит.

– По-моему, сьёру Нико он не нравится. Но скажи мне, это правда? Правда, что вы со сьёром Нико поженитесь, как только тебя разведут с Рэнноком Хэмилтоном?

Я заколебалась. Мне все еще было странно – ведь меня воспитали католичкой – как это – я разведусь, да потом еще сразу же выйду замуж за другого. Но мой брак с Рэнноком Хэмилтоном был заключен по протестантскому обряду в соответствии с гражданским правом, и по гражданскому праву мог быть расторгнут. Я жила в новом мире, и мне не оставалось ничего другого, как подчиняться его законам.

– Я бы предпочла поговорить о твоей свадьбе, – честно сказала я. – Или о свадьбе королевы. Не могу поверить, что она и в самом деле вознамерилась выйти за лорда Дарнли. Что скажут о таком браке Морэй и Мэйтленд? И как отреагирует королева Англии – ведь Дарнли – английский подданный, не так ли?

Мэри Ливингстон насмешливо рассмеялась.

– Он не по душе никому из нас, кроме разве что Риччо, который ему друг-приятель. Но королева не желает слышать о нем ни одного дурного слова. Постарайся сказать ей, что он самый лучший и самый красивый мужчина из всех, которых тебе доводилось видеть. И…

– Марианетта, – сказала королева. Когда она того желала, ее нежный голос мог быть резким и властным. – Хватит вам шептаться с Ливингстон. Подите сюда и предскажите мне будущее по цветам.

Я еще раз обняла Мэри Ливингстон и покорно подошла к столу королевы.

– Я вся в вашем распоряжении, мадам, – сказала я. – Но сейчас еще слишком рано. Возможно, через несколько недель, когда распустятся первые цветы, я смогу…

– Мы не хотим ждать до весны, – промолвила королева, сдвинув свои тонкие брови. – Наверняка какие-то травы и сейчас растут в огородах, защищенных от морозов. Во Франции у нас были оранжереи, где даже в самое холодное время года было полно роз и лилий.

– Возможно, это знак, ниспосланный свыше, любовь моя, – Дарнли повернул голову и лениво посмотрел на меня. Он был одет очень богато, но на его камзоле виднелось пятно от вина, а кружева на одной из манжет были порваны. – Мистрис Марианетта может демонстрировать свое искусство, только когда есть цветы, а сейчас их нет. Ergo, как сказал бы Аристотель, тебе не суждено заглянуть в будущее через ее чтение по цветам.

– В данном случае, mon cher, Аристотель был бы неправ. Талант Марианетты не имеет себе равных – она предсказала, чем закончится мятеж графа Хантли всего лишь по нескольким листьям и цветам. Есть один цветок…

Она замолчала и со значением посмотрела на меня.

Я ясно, как будто это случилось только вчера, увидела ее в обнесенном стеною саду в Грэнмьюаре.

Она повернулась ко мне и вытянула руку с цветком. У него был длинный, покрытый черно-фиолетовыми крапинками стебель, продолговатые листья с глубокими зазубринами и на конце – кисть желтых цветков.

– …один цветок, – продолжила она, – на который Марианетта непременно должна взглянуть еще раз – я этого требую – дабы проверить, правильно ли она прочла его значение.

– Ну, если это касается брака, – с бесцеремонной грубостью сказал Дарнли, – то я не поверил бы ни единому ее слову. Как-никак, мистрис Марианетта интересуется не заключением браков, а, напротив, их расторжением.

Когда-то, в далеком прошлом я бы ответила ударом на удар: «Быть может, милорд, по поводу заключения браков и их нюансов мне лучше обратиться к содержателям кабаков на Хай-стрит?» – но я хорошо усвоила уроки жизни при дворе и проглотила свой язвительный вопрос. Вместо этого я спокойно сказала:

– Брак, заключаемый королевой, выше и важнее брака, заключаемого подданным, настолько выше и важнее, что к нему следует отнестись совершенно иначе, не правда ли, милорд?

Королеве, это, разумеется, понравилось. Дарнли посмотрел на нее, потом на меня, потом опять на нее, и уголки его изогнутых, как у херувима, губ капризно опустились.

– Вся эта возня с цветами – не что иное, как колдовство, – брюзгливо сказал он. – Подозреваю, что ваша драгоценная Марианетта знает много больше, чем она вам сказала.

Королева засмеялась и погладила его по щеке, словно раскапризничавшегося ребенка.

– Я с нетерпением жду момента, когда она расскажет все, что знает, mon cher, и вы должны тоже сгорать от нетерпения.

Королева позволила мне удалиться лишь через несколько часов после ужина. Когда я вернулась в наши покои под южной частью крыши дворца, и Майри, и Китти спали, а Дженет и тетушка Мар колдовали над рулоном розового атласа, коробкой жемчуга и головным убором из серебряной парчи, которые явно были посланы мне швеями Мэри Ливингстон. Я чувствовала себя усталой и одинокой, и мне совершенно не хотелось стоять как столб перед камином и ждать, пока Дженет и тетя Мар станут обертывать меня эти розовым атласом и выбирать фасон будущего наряда.

Я скучала по Нико. Я невероятно по нему тосковала.

В дверь кто-то осторожно поскребся. Я вздрогнула. Тетушка Мар как раз закалывала складку, и булавка глубоко вонзилась в мое плечо.

Но это был не Нико, а Джилл.

– У меня есть послание для вас, хозяйка, – сказал он. – От хозяина.

На одно ужасное мгновение я подумала, что он имеет в виду Рэннока Хэмилтона. Должно быть, он увидел, как вся кровь отхлынула от моего лица, потому что он быстро сделал шаг вперед, встал передо мною на одно колено и сказал:

– От мастера Нико, а не от того, прежнего.

– Спасибо святому Ниниану, – крестясь, сказала тетушка Мар. – Ринетт, вытяни руку, у тебя идет кровь – так можно испачкать этот прекрасный атлас.

Я вытянула руку.

– Где послание? – спросила я. – Где ты его видел, Джилл? И почему он не пришел сам?

– Я его видел в конюшне, хозяйка, я туда ходил, чтобы, значит, удостовериться, что Лилид и Диаманта хорошо кормят. Он сказал что-то вроде того, что ему не вынести, коли он разок свидится с вами и тут же вас покинет, так что лучше не видаться вовсе. Только он это сказал как-то по-другому – вроде как стихами.

Я невольно улыбнулась, представив себе, как Нико цитирует поэзию ничего не понимающему Джиллу.

– А где его послание? – спросила я.

– Он наказал мне запомнить его и все время повторять, пока не будет отлетать от зубов. И, значит, сказал, что не осмеливается его записать, потому что боится, как бы его у меня не отняли.

Я испугалась. Что в послании от Нико могло быть опасного?

Тетушка Мар стащила с меня заколотый рукав. На голой коже руки я ощутила жар, исходящий от камина, и холод, царящий в остальной части комнаты.

– Говори, – велела я.

Джилл глубоко вдохнул и заученно оттарабанил, как будто это было одно предложение:

– Ходят слухи, что Рэннок Хэмилтон и француз Лорентен строят против тебя какие-то козни, береги детей, никуда не ходи одна, жо тэм ма ми.

Он так смешно произнес французские слова «Je t’aime, ma mie», что от смеха я согнулась в три погибели. Смех, страх и снова смех. Думаю, в моем смехе было что-то от истерики. Я смеялась, смеялась, пока в конце концов из глаз у меня не потекли слезы.

– Полно, не плачь, – сказала Дженет, вытирая платком кровь с моего плеча. – Мы с Уотом присмотрим и за тобою, и за детьми. Ты только скажи королеве то, что она хочет услышать про этот страховидный желтоволосый цветок, который ей так полюбился, и она освободит тебя от этого дьявола Хэмилтона, и мы все уедем домой, и как раз поспеем в Грэнмьюар к Троице.

– Я думала, что увижу его хоть ненадолго. – Я проглотила ком в горле и постаралась перевести дух. – Не представляю, как я смогу не встречаться с ним наедине еще столько недель!

– Время пролетит быстро, ma douce, вот увидишь, – промолвила тетушка Мар, складывая атлас. – Это правильно, что ты не будешь встречаться с ним наедине, пока… пока ты вновь не станешь незамужней.

Бедная тетушка Мар. Она не смогла даже произнести слово «развод».

– А теперь тебе надо постараться поспать, – сказала она. – Джилл, иди в другую комнату, где спят дети, и помоги Уоту и Дэйви присматривать за ними в течение ночи. А мы с Дженет останемся здесь с твоей хозяйкой.

– Я никогда не доверяла этому французу Лорентену, – заметила Дженет. – Он и этот поэт, Шастеляр, по-моему, они тоже что-то такое замышляли. Пусть только попробует меня провести!

– У нас тут есть две крепкие, тяжелые табуретки, – подыграла я ей. – Мы сможем огреть его с обеих сторон.

Мы обе хохотали, покуда у нас не заболели животы. Потом мы приготовили себе возле камина горячий напиток из вина, яиц и сахара и долго говорили о том, как мы возвратимся домой, в Грэнмьюар.

Той ночью я спала крепко.

 

Глава тридцать шестая

Свадьба Мэри Ливингстон состоялась в последний день масленой недели. Тетушка Мар и Дженет облачили меня в мой розовый корсаж, такие же рукава и юбку снаружи накинули верхнее темно-зеленое придворное платье моей матери. Я подумала обо всех тех платьях и плащах, которые я носила при дворе королевы- регентши, еще до моей свадьбы с Александром, и потом, когда я приехала ко двору молодой королевы, и потом, после смерти Александра. Кто знает, куда они все подевались? Какие-то из них остались в моих прежних покоях, когда Рэннок Хэмилтон насильно увез меня в Кинмилл, остальные остались в самом Кинмилле и теперь уже наверняка заношены до дыр тамошними служанками и судомойками.

– Я привезла с собою золотую цепочку с золотым футляром для ароматического шарика, которые принадлежали твоей матушке, – сказала тетушка Мар. Она застегнула цепочку на моей талии, и футляр легко повис. Он был сделан в форме двустворчатой раковины, со створками, соединенными шарниром и усыпанными драгоценными камнями. Я почувствовала запах сушеной лаванды и тимьяна, которыми тетушка Мар наполнила его.

– И еще я привезла с собою ее бирюзу, – продолжила тетушка Мар. – Regarde-toi, она идеально подходит к твоим волосам – каштаново-золотистый цвет твоих волос в сочетании с зелено-голубым цветом камней. Они также оттеняют твои глаза, и делают твои щеки розовее. О, ma douce, прости меня, но ты иногда бываешь так на нее похожа.

Я чувствовала себя такой счастливой, что даже мое ожесточение против матери потеряло свою остроту. В моей душе снова зазвучал голос Нико: «Со временем тебе, возможно, захочется навестить твою матушку на Монмартре». – И мой собственный упрямый ответ: «Я никогда не поеду в монастырь на Монмартре».

Но может быть, я и поеду. С Нико и детьми.

Я крепко обняла тетушку Мар.

– Спасибо тебе за то, что привезла их, – сказала я.

С помощью Дженет она вплела бирюзу в мои волосы и сверху надела на них то же белое газовое покрывало, которое я надевала на свою аудиенцию у королевы, свежевыстиранное и накрахмаленное.

– А теперь все ждите меня здесь, – сказала я. – Среди гостей на свадьбе Мэри Ливингстон я буду в полной безопасности, а Нико будет прислуживать королеве. Я уверена, что мне и ему ничего не грозит, но я беспокоюсь за Майри и Китти – ведь Рэннок Хэмилтон сейчас в Эдинбурге.

– Дэйви пойдет с тобой, – сказал Уот Кэрни. – Нет, Ринетт, не спорь со мной. Он крепкий парнишка. Джилл, Дженет и я будем присматривать за детишками, и готов поспорить, что Мадам Лури и Сейли тоже не подкачают, если возникнет какая-нибудь угроза.

– Закрой дверь на засов, – попросила я. – Пожалуйста.

– Непременно.

Я поцеловала своих девочек и отправилась в королевскую часовню в Холирудском аббатстве, сопровождаемая Дэйви Мором и церемониймейстером, у которого от всех наших предосторожностей глаза округлились, как плошки.

В день своей свадьбы Мэри Ливингстон была одета в серебряную и золотую парчу, и в волосах ее блестел жемчуг. Перед ее юбки из серебряной парчи, расшитый завитой серебряной нитью, и нижняя юбка из серого атласа, отделанная по краю золотым галуном, были подарены ей королевой. Щеки ее разрумянились, глаза сияли; как счастлива она была с простым, нетитулованным Джоном Семпиллом, всего лишь младшим сыном лорда.

– Королева подарила им огромную кровать, у которой балдахин сделан из алого бархата с черной бархатной вышитой каймой по краям и занавесками из алой тафты, – шепнул мне на ухо голос, говорящий по-английски. – Вы представляете, как она и молодой Джон Семпилл будут резвиться голые посреди всех этих черных и алых тонов?

Это был Генри Стюарт, лорд Дарнли. Как обычно, он выглядел как ангел, был одет как принц и разговаривал как кабацкий пьянчуга. Я удивилась: отчего он сейчас не в свите королевы, расположившейся на противоположной стороне часовни?

– Невеста прекрасна, милорд, – ответила я. – А королева сделала молодым очень щедрый подарок. Что же до всего остального, то это не касается ни меня, ни вас.

– Странно слышать намеки о святости брака от вас, мистрис Марианетта.

Я ничего не ответила.

– Ваш муж – отличный малый. Он отменно сложен, и плечи у него, как у вола, ходящего под ярмом. Должно быть, в супружеской постели он был настоящим жеребцом, хотя у вас двоих и не было занавесок из алой тафты.

Я стиснула зубы. Нет, я не позволю ему меня спровоцировать.

– Он рассказал мне, – Дарнли наклонился еще ближе. От него разило перегаром. – Он рассказал мне о некоем серебряном ларце, который очень интересовал королеву. Собственно, он интересовал сразу трех королев – нашу собственную красотку Марию Стюарт с ее сладкими устами и золотистыми глазами, кузину моей матушки Елизавету Тюдор и эту маленькую, вечно мрачную итальянскую колдунью и отравительницу Екатерину Медичи.

О Господи.

Неужели все это начинается снова?

– Если он что-то и сказал, – сказала я, выведенная из себя, – то он должен был сказать вам также, что он уничтожил содержимое ларца в припадке пьяной злобы.

Это, разумеется, было неправдой. В действительности серебряный ларец со всеми своими тайнами растворился без следа в древнем воздухе подвала под часовней Святой Маргариты. Все это время я надеялась, что о нем наконец забудут, и молилась об этом.

– Вовсе нет, – сладко-ядовитым голосом возразил Дарнли. – Рэннок Хэмилтон говорит, что он тогда сказал королеве неправду. По его словам, он никогда не держал ларец в руках и никогда не уничтожал никаких бумаг.

Я не сразу осмыслила его слова. Как раз в эту минуту Джон Семпилл надевал золотое кольцо на палец Мэри Ливингстон, и в часовне раздавался оценивающий шепоток, похожий на ропот моря. Когда значение слов Дарнли, наконец, дошло до моего сознания, я переспросила, слишком громко:

– Он сказал что?

Дарнли ухмыльнулся, явно довольный тем, что ему наконец удалось заставить меня утратить самообладание.

– Тише, – проговорил он. – Все смотрят в вашу сторону. Давайте на минутку выйдем, мистрис Марианетта. Вам следует узнать, что еще говорит о вас ваш муж в тавернах на Хай-стрит.

Священник как раз благословлял новобрачных; сейчас он начнет служить мессу. Протестанты зашевелились, готовясь направиться к выходу, чтобы не присутствовать на идолопоклонническом обряде католиков. Я сделала Дэйви знак держаться рядом и, протиснувшись сквозь толпу придворных, прошла в огромный сумрачный главный неф церкви аббатства. Именно здесь, на восточной стороне, перед алтарем, стоял катафалк с телом Александра, и именно здесь, в церкви, я нашла рубин, засевший в его запекшейся крови…

Но сейчас я не стану об этом думать.

Я отошла от входа в часовню всего на шаг или два. Хотя меня и сопровождал Дэйви, я решила остаться там, где в случае чего мне будет легко позвать на помощь.

– Итак, милорд, начинайте, – сказала я Дарнли. – Дальше я не пойду. Расскажите, что говорит обо мне Рэннок Хэмилтон.

Он, улыбаясь, начал раскачиваться с пяток на носки и опять на пятки. Его светлые вьющиеся волосы образовали вокруг головы подобие нимба, и я почти воочию увидела, как его высокую, стройную фигуру заслоняет гигантский желтый петуший гребень. Я ощутила головокружение и гадливость.

– Он говорит, что серебряный ларец старухи де Гиз все еще у вас, спрятанный где-то в Грэнмьюаре, и что вы просто ждете, кто предложит вам за него самую высокую цену.

– Это ложь.

– Еще он говорит, что согласится на развод, только если вы отдадите ларец ему. Он считает, что это сделает его самым богатым и важным человеком в Европе.

– Выслушайте меня, милорд, – сказала я. Я была так потрясена и разгневана, что сумрак аббатства словно сгустился вокруг меня, а лорд Дарнли и его зеркальное отражение – желтый петуший гребень, оказались где-то далеко, в крошечном пятнышке света. – У меня нет серебряного ларца. Я не знаю, у кого он сейчас. Я не видела этот серебряный ларец с того дня, как оставила его в подвале под часовней Святой Маргариты.

– И все это чистая правда. – Это произнес совсем близко, прямо за моей спиной, другой голос, с французским акцентом, от которого в жилах у меня застыла кровь. – И все же к серебряному ларцу меня приведете именно вы.

Блез Лорентен как будто материализовался из самих холодных камней аббатства, словно вдруг ожившее серое изваяние. Дарнли рассмеялся высоким, как у девушки, смехом, быстро сказал что-то Лорентену на вульгарном французском и направился обратно в часовню. Я тоже не собиралась стоять в безлюдном сумрачном нефе наедине с Блезом Лорентеном, пусть даже меня и охранял Дэйви Мор.

– Не уходите, – приятным голосом, словно продолжая светскую беседу, произнес Лорентен. – Если вы сейчас уйдете, я задушу ваших маленьких дочек, как ненужных котят.

Я остановилась как вкопанная.

Он протянул мне маленький полотняный белый чепчик, расшитый розами. Вокруг пуговички блестели две или три прядки золотистых волос.

Чепчик Майри.

Поначалу я застыла, словно окаменев, не желая верить увиденному. Потом из глаз моих хлынули слезы ужаса и ярости, а сердце в груди забилось так, словно готово было разорваться на тысячу кусков. Я вырвала из его руки чепчик Майри и сказала:

– За это я убью тебя!

Он улыбнулся. Глаза у него были как камни, холодные, бесцветные.

– Не советую, – ответил он, – во всяком случае, пока. Или вы их никогда больше не увидите. Идемте со мной, мадам. И идите, как будто ничего не случилось, никаких слез, если хотите, чтобы ваши дочери остались в живых. Пошлите вашего мальчика обратно в часовню и велите ему никому ничего не говорить. Особенно месье де Клераку.

– Дэйви, – сказала я, крепко сжимая в руке чепчик Майри, – возвращайся, пожалуйста, в церковь. Ничего не случилось – я просто хочу немного поговорить с месье де Лорентеном.

– Уот велел мне ни на шаг не отходить от вас, хозяйка. Даже на одну минуточку.

– Я понимаю. Потом я Уоту все объясню. Возвращайся в часовню, и никому ни слова, особенно месье де Клераку.

Он посмотрел на меня озадаченно и обеспокоенно, но все-таки ответил:

– Да, хозяйка.

И вернулся в часовню.

– Чего вы хотите? – спросила я Блеза Лорентена.

– Мне нужен серебряный ларец.

– Клянусь Богом, его у меня нет!

– Я знаю. – Он взял меня под руку. – Но мне известно, у кого он есть. Идемте со мной, и идите спокойно. Я отведу вас к вашим детям.

Я пошла рядом с ним, сжимая в руках чепчик Майри. Мои колени подгибались.

– Вы знаете, у кого сейчас ларец, – повторила я за ним. Я была твердо намерена сама разгадать эту загадку. – Вы считаете, что если у вас будут пленники – мои дети и я, – это поможет вам получить ларец.

– Совершенно верно.

– Рэннок Хэмилтон как-то во всем этом замешан.

– Возможно.

– Он хотел бы, чтобы мы с Майри были мертвы. Тогда он сможет заполучить Грэнмьюар от имени Китти.

Лорентен только рассмеялся и ничего более не сказал. Я не могла себе представить, у кого, по его разумению, был сейчас ларец – ведь прошло столько времени – и каков был его нынешний план.

– Как вы проникли в наши покои? – Мне так сильно хотелось закричать, позвать на помощь, что голос мой задрожал. Я не смела, не смела позвать на помощь. Я прижала чепчик Майри к сердцу. – Детей охраняли. Мои люди должны были их защитить.

– Ваши люди так же легко поддаются на обман, как и любые другие.

– К какому бы обману вы ни прибегли, они бы скорее умерли, чем отдали вам детей.

– Верно, – беспечно сказал Блез Лорентен. – Тут вы совершенно правы. Они все мертвы.

 

Глава тридцать седьмая

В грязном сарае пахло, как в конюшне. Майри сидела в углу, сжавшись и держа на руках Китти, точно крошечная львица, прижимающая к себе единственного детеныша. Китти свернулась калачиком, крепко зажмурив глазки. Глаза Майри округлились от ужаса и вызова; ее золотые волосы, волосы Александра Гордона, распустились и спутались. Ее верхняя юбка была испачкана кровью.

– Майри! – крикнула я. Я бросилась бежать по утоптанному земляному полу и упала перед ними на колени. – Китти! Девочки, мои родные, вы целы? Майри, ты не ранена? Покажи maman, где.

– Maman. – Она сглотнула. – Они ранили Уота и Дженет. Сейли плакал. А Tante Mar упала.

– О Боже! О нет! Благословенный святой Ниниан, нет! – Я не могла об этом думать, не могла этого вынести. Я стиснула их обеих в объятиях. – Дай посмотреть, моя Майри-роза. Ты точно не ранена?

– Tante Mar упала, – пискнула она опять. Затем бросилась ко мне на грудь и душераздирающе зарыдала.

Я прижала их обеих к сердцу и посмотрела на Блеза Лорентена.

– Подлый ублюдок, – выдавила я сквозь стиснутые зубы. – Сын дьявола. Что ты наделал?!

– Это не он.

Я в ужасе обернулась. Словно демон из самых глубин ада, на меня из дальнего угла глядел, ухмыляясь, Рэннок Хэмилтон.

– Это был я, – сказал он.

Я бы набросилась на него и изодрала его лицо в клочья, но я не могла оставить без защиты моих малышек.

– Я убил их всех, – проговорил он, – а сейчас убью и тебя, жена, а вместе с тобой и это отродье Александра Гордона, а потом, когда я сам получу Грэнмьюар во владение, я и вторую девку сброшу со скалы в море вниз головой. Отойди, француз.

– Ну нет, – сказал Блез Лорентен, выхватывая свой кинжал. – Вы уже сделали свое дело, месье Рэннок, к тому же пока что мистрис Ринетт и ее дети нужны мне живыми.

Мой муж выхватил из ножен свой собственный кинжал. Он все еще ухмылялся. Он спятил – как еще можно было объяснить его поведение?

– Хочешь меня надуть, да? – прохрипел он. – Тогда я и тебя тоже убью.

Они оба взмахнули кинжалами. Я наклонила голову и прижала девочек к груди, чтобы они не смотрели. Пусть они убьют друг друга, молила я святого Ниниана и Зеленую Даму Грэнмьюара, сделайте так, чтобы они убили друг друга. Майри и Китти рыдали, крепко прижавшись ко мне.

Двое мужчин боролись, шумно дыша и ругая друг друга по-французски и по-шотландски. Потом один из них вскрикнул. Я почуяла запах свежей, горячей крови.

– Убейте друг друга! – произнесла я сквозь стиснутые зубы.

Послышался стон боли, омерзительно грязное шотландское ругательство, скрип дверных петель. Звук шагов, сначала медленный, неуверенный, потом быстрее. Дверь с грохотом захлопнулась.

Я подняла голову.

Блез Лорентен стоял спиной к двери, в правом его кулаке был зажат кинжал, по левой руке текла кровь.

– Я найду и убью его потом, – сказала он. – Мертвые вы мне ни к чему.

Он двинулся ко мне. Я бросилась вниз, загораживая своим телом детей. Он схватил меня за волосы сзади, сгреб их вместе с покрывалом и бирюзой моей матери, вырвал их из державших их шпилек и, к моему ужасу и потрясению, начал кромсать их своим кинжалом. Я невольно вскинула руки – какая женщина не вскинет рук, пытаясь защитить свои волосы? – и почувствовала, как лезвие безжалостно режет мои пальцы и ладони. Я изо всех сил старалась перехватить кинжал. Что за беда, если он порежет мои пальцы до костей? Если я сумею выхватить у него клинок, я изрежу его на куски, дюйм за дюймом.

– Готово, – произнес он. Он отошел на несколько шагов назад, подняв мои каштановые с розовым отливом волосы, словно Персей, держащий в руках голову Горгоны Медузы. И волосы, и покрывало были испачканы кровью – моей собственной – а в локонах и косах блестела зелено-голубая бирюза моей матери. Моя голова вдруг сделалась слишком легкой, и ей стало непривычно холодно.

– Maman, – еще пуще зарыдала Майри, – плохой дядя отрезал твои красивые волосы!

Я сжала кулаки, чтобы унять кровотечение, и еще крепче прижала к груди ее и Китти. Я должна была оставаться спокойной. Если я дам волю своему страху, то напугаю девочек еще больше.

– И что же вы собираетесь делать теперь, месье Лорентен? – спросила я со всем презрением, на какое была способна.

– Дайте мне детский чепчик, – сказал он.

Я подняла с пола чепчик Майри. Поначалу я не хотела пачкать его кровью, но потом решила: кто бы его ни увидит, пусть знает, что это чудовище способно поранить ребенка, лишь бы получить то, что ему нужно. И я медленно сжала чепчик в кулаке, чтобы он пропитался кровью, а затем швырнула его к ногам Блеза Лорентена.

Он мрачно рассмеялся и поднял его.

– Отлично, – сказал он. – Наслаждайтесь временем, которое вам осталось провести с вашими детьми, мадам.

Он вышел. Я услышала скрежет металла – значит, снаружи он закрыл нас на засов и висячий замок. Мы были заперты, но зато и Рэннок Хэмилтон не сможет добраться до нас, если ему придет охота вернуться. Здесь не было окон, а в деревянных стенах не было щелей – как же спастись? В маленькой каморке была кромешная тьма, если не считать тонкого, как лезвие ножа, светлого ободка по бокам и сверху двери.

– Maman, – прошептала Майри. Голос ее дрожал, – Китти боится темноты.

Моя храбрая, храбрая девочка. Она сама до слез боялась темноты, но она никогда в этом не признается.

– Все будет хорошо, моя Майри-роза, – сказала я. – Месье Лорентен скоро за нами вернется. Мы с тобой должны быть храбрыми – ради Китти. Спой мне песенку.

– Песенку про счет?

– Bon. По-английски и по-французски, мое сокровище.

Майри запела по-английски, голосок у нее был тоненький, чистый, и она ни капельки не фальшивила. Спустя мгновение к ней присоединилась Китти, распевая свою младенческую бессмыслицу. Я пела вместе с ними, пытаясь сохранять спокойствие и успокаивать их и все это время отчаянно стараясь придумать какой-нибудь способ спасти их.

Мне помог запах, запах растений и конюшни – лошадей и овса и затхлой соломы. Даже разлагаясь, зерна овса и ячменя и соломинки заговорили со мною.

«Вспомни. Вспомни. Вспомни утро после того дня, когда тебя выдали за него замуж, вспомни прикрытую соломой ямку в земле, и как ты споткнулась и упала».

В сарае действительно был земляной пол. Если я сумею выкопать яму в том месте, куда Лорентен наступит, когда вернется, выкопать яму и прикрыть ее сверху соломой, то он споткнется и упадет. Если это застанет его врасплох, а я буду начеку, у меня появится одно мгновение, когда я смогу напасть на него, выхватить его кинжал и заколоть его.

Одно мгновение. Если я начну колебаться, если не сразу ухвачу рукоять кинжала, если немедля не всажу острие в уязвимое место, у меня ничего не выйдет.

Я должна попытаться. У меня все получится. Мысль о том, как я вонзаю собственный кинжал Лорентена в пульсирующую жилку на его горле, наполнила меня мстительной радостью

Пока мои малышки пели все те песенки, которым научила их тетушка Мар, – «Tante Mar упала; нет, я не стану думать об этом сейчас», – я встала, подошла к двери, прислонилась к ней спиной и сделала шаг в комнату. Надо было правильно рассчитать, где рыть яму – поскольку дверные петли были справа, она должна располагаться немного левее середины двери. Поскольку Лорентен будет стоять снаружи, когда станет отпирать замок и сделает первый шаг внутрь, пожалуй, надо начать копать примерно в двух третях шага, считая от порога. Итак, я выбрала место и начала копать.

Мои изрезанные руки невыносимо болели, ногти ломались и рвались. Мне еле-еле удалось вырыть в утоптанной земле ямку глубиной в дюйм.

Я, задыхаясь, села на землю. Прядь неровно отрезанных волос упала мне на щеку и прилипла к лицу, мокрому от пота и слез. Мои дети перестали петь и заснули, измученные страхом и потрясением. Футляр для ароматического шарика, принадлежавший моей матери, тихо звякнув, соскользнул с моей талии на землю.

Футляр для ароматических трав моей матери.

«Матушка, – подумала я, – ты бросила меня ради монахинь в монастыре на Монмартре, и я так и не простила тебя за все те годы, что я росла. Помоги мне сейчас. Я прощаю тебя – только помоги мне».

Трясущимися руками я раскрыла футляр и начала копать его острыми зубчатыми створками. Ароматы лаванды и тимьяна успокаивали меня, а створки футляра легко вгрызались в землю. У меня ушло совсем немного времени, чтобы выкопать овальное углубление размером с мужскую ступню и глубиною в добрый фут. Если он, ничего не подозревая, провалится в эту яму, то наверняка потеряет равновесие и упадет.

Я сделала яму еще глубже и прокопала ее так, что ее край был скошен в сторону двери, чтобы нога вошедшего точно в нее скользнула. Затем я небрежно накидала сверху соломинок, так, чтобы это не выглядело кучей соломы, а всего лишь ровной поверхностью, которая не привлечет внимания человека, входящего в темную комнату, ни о чем не подозревая.

Теперь мне оставалось одно – ждать. Я должна была бодрствовать и быть начеку, готовая к прыжку. Сколько времени прошло? Было чуть меньше полудня, когда Блез Лорентен заговорил со мною около входа в королевскую часовню, и тогда как раз начиналась свадебная месса в честь новобрачных: Мэри Ливингстон и Джона Семпилла. Сколько часов миновало с тех пор – два, три, пять? Я была голодна, мне хотелось пить, все тело ныло. Руки болели, точно их жгло огнем. Я осторожно несколько раз сжала и разжала кулаки – нельзя было допустить, чтобы мои пальцы задеревенели, не то я не смогу выхватить из ножен кинжал Лорентена, даже если у меня будет такая возможность.

«Tante Mar упала. Тут вы совершенно правы. Они все мертвы».

Я помолилась святому Ниниану, чтобы все это было неправдой, но в глубине души я понимала – так оно и есть. Они наверняка все сражались за Майри и Китти до последнего – и Уот, и Дженет, и Джилл, хрупкая тетушка Мар и мой милый храбрый Сейли с его крапчатыми лапами. Я заплакала, сдерживая рыдания, чтобы не разбудить детей, и помолилась за их души. Потом я начала молиться добрым богиням полей и урожая, благодаря их за овес, солому, за их запахи, которые заговорили со мной. Я молилась за спасение жизней моих дочерей.

Я вознесла молитву Зеленой Даме Грэнмьюара, прося ее дать мне силу убить Блеза Лорентена его собственным кинжалом и омыть руки его кровью.

Светлый ободок по краям и сверху двери погас, стало быть, наступил вечер. Это хорошо. Значит, когда дверь наконец откроется, поток света не ослепит меня. Я продолжала сгибать и разгибать пальцы и ходить взад и вперед по сараю. Воздух был тяжелым и спертым.

Сначала до меня донеслись голоса – издалека. Затем шум приближающихся сапог, потом скрежет и лязг отпираемого замка, поднимаемого засова.

Дети все еще спали. Я притаилась рядом с ними, как будто просидела там весь день. В последний раз я согнула и разогнула пальцы. Кровь на порезах уже засохла, и я почувствовала, как ее корка трескается.

Дверь заскрипела и отворилась, сметя в сторону всю мою тщательно уложенную солому. Это не входило в мои планы. Но я все равно напрягла ноги и оперлась кончиками пальцев о землю, готовая к прыжку.

Блез Лорентен шагнул в комнату. Он был абсолютно уверен в себе и, глядя на меня, улыбался. Его левая нога резко провалилась в выкопанную мною яму, лодыжка громко хрустнула, и все тело завалилось вбок.

Я прыгнула на него с леденящим душу криком. Он стоял, опершись на правое колено, его левая нога была сломана, он почти потерял равновесие, и был застигнут врасплох, и я набросилась на него, как дикая кошка, кусаясь и царапаясь. Он что-то выкрикнул и потянулся за кинжалом. Я глубоко вонзила зубы в плоть над его локтем, и он, вопя, ударил меня второй рукой. Его кулак ударился о мою скулу, голова моя дернулась, но я только крепче стиснула зубы. В тот же самый миг мои пальцы сжались вокруг эфеса его кинжала.

…и я почувствовала, что сжимаю металлическую голову сокола…

Я не стала заносить руку для удара – он бы перехватил мое запястье, а его сила была куда больше моей. Вместо этого, едва выхватив кинжал из ножен на его боку, я вспорола им уязвимую складку между его животом и бедром, затем, держась за эфес обеими руками, дернула клинок вбок и вверх. Если бы в моих силах было кастрировать его одним ударом, я бы сделала это с радостью, но металлические концы шнуровки его коротких, до колен штанов, и гульфик защитили его мужское достоинство. Однако его кровь тугой струей брызнула вверх, горячая, красная, и он отпустил меня и, словно мокрица, свернулся в клубок, стараясь защитить свою мягкую плоть.

– Майри! – крикнула я, – Майри-роза, хватай Китти и беги, беги, беги!

Майри уже проснулась – мой первый крик разбудил их обеих. Она схватила Китти за талию и потащила ее к двери. Китти ревела как резаная, но Майри продолжала молча и решительно тащить ее к выходу. Я встала на колени рядом с Блезом Лорентеном и попыталась вонзить кинжал ему в горло. Но клинок только скользнул по его ключице, оставив длинный, неглубокий порез на его плече. На его рубашке расплылось еще одно кровавое пятно. Он крякнул и слабо махнул рукой.

«Tante Mar упала».

– Это ты упадешь! – завопила я и снова ударила его кинжалом. Он больше не издал ни звука.

– Проклятый трус! Ты больше не встанешь, и пусть твоя черная душа вечно горит в аду!

– Maman! – крикнула Майри. Ее тонкий голосок звучал тихо и жалобно. – Maman, выходи скорее!

Я, шатаясь, поднялась на ноги, все еще крепко сжимая в правой руке окровавленный кинжал, и выбежала наружу. Было прохладно и пасмурно, и я ощущала запах навоза, прелой соломы, нечистот и слабо доносящийся откуда-то издалека запах моря в заливе Ферт-оф-Форт. О, Зеленая Дама, святой Ниниан, о море, море, море, все отмывающее дочиста! Я подхватила ревущую Китти левой рукой и зажала ее под мышкой.

– Держись за мою юбку, Майри-роза, – бросила я. – А теперь бежим!

Мы побежали по переулку. Куда мы бежали? Я этого не знала, и мне было все равно. Я должна была убежать подальше от того сарая, я и мои малышки. Думаю, я добежала бы до Куинзферри, если бы в конце переулка путь мне не преградил мужчина в черном плаще, держащий в руке обнаженную шпагу, тускло поблескивающую в свете огней, что освещали ближайшую улицу.

Я поставила Китти на ноги и спрятала обеих девочек за моими юбками.

– У меня есть кинжал, – проговорила я, тяжело дыша от ужаса и муки. – Я только что убила человека и вас тоже убью, если вы…

И тут я поняла, кто это.

– Нико, – прошептала я.

Его лицо было бело, как кость, отполированная морем.

– Ринетт, – проговорил он. – Sainte-grâce, ты не ранена?

– Нет. Разве что немножко. Мои руки. Это не моя кровь, а его.

– И ты его убила? Ты уверена? Где ты взяла кинжал?

– Да, я уверена. Это его собственный кинжал. Я устроила ему ловушку. Нико, что ты здесь делаешь?

– Я пришел за тобою и детьми. – К его лицу прилило немного краски, и его губы скривились в горькой – почему горькой? – усмешке. – Но я вижу, что ты спаслась без посторонней помощи. Ринетт, нам надо скорее уходить. Нельзя, чтоб нас видели здесь в таком виде.

– Мне все равно! Пусть меня все видят! Он убил их всех: и тетушку Мар, и Дженет, и Уота, и Джилла, и Сейли. Я привезла их сюда из Грэнмьюара, потому что не могла больше жить с ними в разлуке, и Рэннок Хэмилтон их всех убил. Они вместе это замыслили: Рэннок Хэмилтон и Блез Лорентен.

Когда Китти услышала, как плачу я, она снова заплакала тоже. Майри молча смотрела на меня округлившимися глазами. Жаль, что я не могу взять свои слова обратно. Все ли она поняла?

Раздался звук металла, скребущего по металлу – Нико вложил свою шпагу в ножны.

– Он сам тебе это сказал? Он мог солгать?

Я проглотила подступивший к горлу ком. Мне не приходило в голову сомневаться в его словах. Я с трудом вымолвила:

– Да, он сказал мне сам. Но они никогда не отдали бы ему Майри и Китти просто так.

Нико сбросил с себя свой черный плащ и завернул в него меня, скрыв кровь на моем платье и мои откромсанные волосы. На нем был простой, ничем не украшенный темный камзол, шерстяные бриджи и сапоги для верховой езды. Через плечо у него была перекинута пара седельных сумок, так что он явно был готов к поспешному бегству. Он накрыл плащом также Майри и Китти. Рыдания Китти тотчас же прекратились. Майри же схватилась за мою ногу так крепко, что, казалось, никогда ее не отпустит.

– Я последнее время живу у сэра Уильяма Мэйтленда, из Летингтона, на Хай-стрит, – сказал Нико. – Похоже, мы: сэр Уильям и я – питаем к Дарнли куда большую неприязнь, чем друг к другу. Я отведу туда тебя и девочек – там вы будете в безопасности – а сам отправлюсь в Холируд.

– Нет, – возразила я. – Я пойду с тобой.

– Ринетт, ты же не можешь взять туда с собою детей. Неужели ты хочешь, чтобы они увидели, что натворил твой безумный муж?

– Наверняка в доме Мэйтленда найдутся люди, которые смогут за ними недолго присмотреть. А я пойду с тобою, Нико.

– Давай сначала дойдем до дома сэра Уильяма, Ринетт, а там посмотрим. И брось этот кинжал, ma mie. Ты храбрая, ты сумела спастись сама и защитить своих дочерей, и кинжал тебе больше не нужен. Оставь его здесь, в тупике; будет лучше, если тебя никто с ним не увидит – ведь его могут опознать, как кинжал, принадлежавший Блезу Лорентену.

Я посмотрела на свою правую руку и почувствовала… изумление, искреннее изумление и головокружение от боли – оттого, что я сжимала в кулаке кинжал так крепко, что костяшки моих пальцев побелели. И клинок, и моя рука, и запястье были покрыты кровью. В этом кинжале было что-то такое, что я узнала, но я не могла сразу сказать, что – в голове моей все так перепуталось…

– Я не могу разжать пальцы, – сказала я.

Майри захныкала.

– Просто глубоко вдохни, – сказал Нико, – и представь себе, что ты их разжала. Мне очень жаль, ma mie, что тебе пришлось совершить такую ужасную вещь. И я всем сердцем сожалею, что Майри и Китти пришлось это увидеть.

– Лучше бы им этого не видеть, но я ничуть не сожалею, что убила его.

Я медленно разжала пальцы. Это было больно, я чувствовала, как на руке вновь открываются порезы. Наконец кинжал упал на камни, которыми был замощен тупик.

Голова сокола подмигнула мне своим единственным рубиновым глазом в свете фонарей с ближайшей улицы.

Кинжал, который я отобрала у Блеза Лорентена, кинжал, которым я резала и колола его снова и снова в неистовой ярости и жажде мести, был тем самым кинжалом, которым был убит Александр Гордон.

 

Глава тридцать восьмая

Я взяла кинжал с собой. Нико попытался было уговорить меня оставить его лежать в переулке, но как я могла бросить его после того, как разыскивала его так долго и упорно? Я отрезала полоску материи от своего безнадежно испорченного верхнего платья, завернула в нее клинок и заткнула его за цепь на моей талии, на которой висел футляр для ароматического шарика, принадлежавший моей матери. Я взяла на руки Китти, а Нико – Майри, и полчаса спустя мы были уже у дома сэра Уильяма Мэйтленда из Летингтона. Сам сэр Уильям, разумеется, был в Холируде, на свадебных торжествах; что подумал его дворецкий, когда мы неожиданно свалились ему на голову с темной улицы, испачканные кровью, с безумными глазами, я так и не узнала. Как бы то ни было, он тотчас позвал служанок, которые в свою очередь принесли горячей воды, чистые ночные рубашки и сдобренную сахаром овсяную кашу для детей. Мне дали чепец, чтобы прикрыть мои обчекрыженные волосы, и один из плащей, принадлежавших жене дворецкого.

Мне не хотелось идти в Холируд. Там сейчас в разгаре бал-маскарад, все празднуют свадьбу Мэри Ливингстон. Там ярко горят свечи, играют королевские музыканты, и сто с лишним гостей смеются и выкрикивают в адрес новобрачных непристойные шутки. Среди всего этого веселья смогу ли я взять себя в руки и пройти в покои под крышей, которые оставила нынче утром – только лишь нынче утром! – как такое возможно? – и найти… и найти там… невообразимый ужас?

Мне не хотелось туда идти.

Но я была должна.

Нико оставил седельные сумки в доме сэра Уильяма Мэйтленда, снова завернулся в свой темный плащ, и мы вышли на темную улицу и зашагали к Холируду. До ворот Недербоу было примерно четверть мили по Хай-стрит; я увидела, как из руки Нико в руку ночного стражника перекочевала серебряная монета. От ворот мы пошли прямиком через Кэнонгейт. Мы двигались молча. С каждым шагом мой страх все нарастал. Когда мы дошли до дворца, один из стражников королевы остановил нас. Нико что-то тихо сказал ему и расстался с еще одной серебряной монетой. В это мгновение, пока внимание стражника было отвлечено, я нагнулась, проскользнула под его пикой и бегом бросилась во дворец.

Я бежала со всех ног. Я не могла ни на миг остановиться, чтобы подумать, потому что знала – стоит мне остановиться, и я упаду на каменные ступени и завою, как дикий зверь. Вверх, вверх, вверх по лестницам в юго-западном углу дворца, задыхаясь, терзаясь. Затем налево по коридору – здесь у двери – у моей двери – стоял еще один королевский стражник. Я ворвалась внутрь комнаты, прежде чем он успел пошевелиться или что-либо сказать.

Тетушка Мар сидела очень прямо в резном деревянном кресле – откуда взялось это кресло? Раньше в комнате не было никакого кресла. Ее голова была наклонена вбок и лежала на его полированной спинке. На ней не было чепца – немыслимо! Я еще никогда не видела ее без аккуратного, белоснежного полотняного вдовьего чепца. Она была седа, как лунь, и волосы ее были коротко пострижены. Глаза ее были закрыты, кожа посерела.

Дженет Мор лежала на кровати, ее корсаж и передник были коричневыми от засохшей крови. Ее черты заострились, лицо напоминало цветом только что наколотые дрова. Руки ее были скрещены на груди.

На полу виднелась кровь. Кто-то попытался ее вытереть.

Рядом с полувытертой лужей крови лежало мертвое тело. Кто-то положил его на спину, вытянул ноги и руки и прикрыл покойника одеялом. Рядом с ним, засунув морду под одеяло, вытянулся Сейли. Его шерсть была мокрой, как будто кто-то попытался ее отмыть. Его белые крапчатые лапы были забрызганы кровью.

Снизу лились звуки музыки и доносился веселый смех – маскарад в честь свадьбы Мэри Ливингстон был в разгаре.

Все вокруг меня вдруг сделалось очень маленьким и очень ярким. В ушах у меня зазвенело. Чьи-то руки взяли меня за плечи, сзади послышался голос, но все это было так далеко… Мой желудок свело, что-то жгучее подкатило к горлу.

Сейли поднял голову и тихо заскулил.

Мир вокруг вернулся к своим нормальным размерам, более того, все, наоборот, приблизилось – я вдруг увидела Сейли так, будто он находился прямо перед моими глазами. Я разобрала некоторые из слов, которые произносил человек, стоявший у меня за спиной.

– …Доктор Люзжери лечит Дженет, сейчас он на минутку вышел… У мадам Лури был апоплексический удар, но она поправится… Уот Кэрни погиб, ma mie, но он, слава Богу, сражался мужественно и тем спас остальных… Все остальные в порядке, даже Сейли – его порезы неглубоки…

Я согнулась в три погибели, и меня вырвало желчью, которая жгла мой рот, как огонь, и это было последнее, что я запомнила.

О том, что случилось, нам рассказал Джилл. Он был невредим, если не считать шишки на лбу размером со сливу.

– Это все Дженет, – сказал он. – Она кинулась на хозяина – на старого хозяина, мастера Рэннока – с табуреткой, и когда размахнулась, попала мне по лбу, так что я свалился без памяти.

Мои губы невольно тронула слабая улыбка – я вспомнила, как мы с Дженет смеялись над тем, что наше с ней лучшее оружие – это тяжелые крепкие табуретки. Милая моя Дженет. Слава Богу, она будет жить, несмотря на две тяжелые ножевые раны. Доктор Люзжери смазал их мазью из яичных желтков, розового масла и скипидара вместо того, чтобы прижечь кипящим маслом; по его словам, этому способу обработки ран, применяемому во Франции в военно-полевой хирургии, он научился у знаменитого хирурга Амбруаза Паре.

– Она спасла тебе жизнь, – сказал Джиллу Нико. – Должно быть, Рэннок Хэмилтон счел тебя мертвым.

– Он, по всему видать, совсем спятил с ума, все махал своим кинжалом и ругался на чем свет стоит. И он сразу нацелился на Уота, потому как смекнул, что пара женщин и пацан особых хлопот ему не доставят. Это из-за Дэйви я очухался – он, как вошел, так сразу завопил во все горло, зовя на помощь.

– Я вернулся к нам сюда, – сказал Дэйви. Он был невредим, но бледен, как привидение. – Я не знал, что еще можно сделать, после того как вы так и не воротились в королевскую часовню. Вот, значит, и пришел сюда и увидел… все это. Я сразу кликнул стражу, ну а они и привели этого самого француза – врача королевы.

Доктор Люзжери также промыл порезы на моих пальцах и ладонях и смазал их своей целебной мазью. Прежде чем перевязать их, он попросил меня согнуть и разогнуть пальцы и остался доволен. У меня останутся шрамы, сказал он, но руки будут действовать нормально. После этого он ушел, пообещав возвратиться утром.

Приставы лорда-провоста унесли тело Уота, чтобы осмотреть его и забальзамировать; потом мы отвезем его в Грэнмьюар, где и похороним. Нико каким-то образом сумел привести к нам священника королевы, отца Рене, тот прочел над Уотом молитвы, но отказал ему в помазании, сказав, что Уот уже умер, а помазание применяется только к больным и умирающим, но живым. Тогда Нико вывел священника в коридор, что-то ему сказал; когда святой отец вернулся в комнату, вид у него был испуганный, и он помазал Уота безо всяких условий. А затем поспешно удалился.

– Джилл, как… как мастер Рэннок… проник в покои? – спросила я. Я сидела на полу, держа на руках Сейли. Своими забинтованными руками я не могла ласкать его и ощущать под пальцами теплую шелковистость его ушей; вместо этого я терлась щекою о мягкую шерстку на его голове. – Уот обещал мне держать дверь на запоре.

– Из-за двери слышался женский голос, – ответил Джилл. – Женщина кричала, плакала и звала нас всех по именам. Все дело было в именах, хозяйка – она позвала Уота и Дженет и даже сказала «Tante Mar» ну, совсем на французский манер, точь-в-точь как говорите вы, когда обращаетесь к своей тетушке, и она плакала так, словно была ранена – ну, Уот и открыл дверь.

– Это моя вина.

Я обернулась. Глаза тетушки Мар были открыты. Нико договорился, чтобы в наши покои принесли и собрали несколько узких кроватей, и очень ласково и тактично помог уложить ее на одну из них. Она выглядела измученной, но чуть заметно улыбнулась мне, и сердце мое наполнилось облегчением.

– Думаю, это была какая-то девица с улицы, – сказала она. – Но он хорошо ее обучил. Она сказала «Tante Mar» совсем как ты и позвала на помощь. Вот я и велела Уоту открыть дверь.

Она подняла руку, словно хотела перекреститься, но рука бессильно упала обратно на грудь, и она снова закрыла глаза.

Я еще один раз потерлась лицом о шелковистую шерстку Сейли, потом встала с пола и подошла к ней.

– Это не твоя вина, Tante Mar, – сказала я. – Джилл тоже был введен в заблуждение, и Уот, я уверена, все равно бы открыл дверь. Смотри, доктор Люзжери оставил для тебя настойку ландыша – если хочешь, я смешаю ее с медом и вином, и ты сейчас выпьешь глоток.

– Нет, не сейчас, – ответила она, вновь открыв глаза. – Может быть, потом, когда я буду готова отойти ко сну. Я так рада, что ты и наши малышки спаслись, и мне хочется просто смотреть и смотреть на вас троих.

Я поправила ее подушки и спросила, удобно ли ей. Потом подошла к кровати, на которой лежала Дженет, и положила руку ей на лоб. Ее кожа была горячей и влажной, лицо покраснело. Доктор Люзжери сказал, что у нее будет небольшой жар.

Я пригладила ее волосы, затем через всю комнату прошла к окну и посмотрела в него. Оно выходило на южную сторону, где располагался дворцовый парк; низко над горизонтом блестели созвездия Ориона и Близнецов, и небесный свод делила надвое серебряная пелена Млечного Пути.

– Лорентен хотел получить ларец, – промолвила я. – Все всегда связано с ларцом. Мы бы сейчас были благополучны и счастливы в Грэнмьюаре, все, даже Александр, если бы той ночью я отказалась взять его у Марии де Гиз. Если бы я тогда незаметно ускользнула, и пусть бы они все перессорились из-за него. Прошло бы несколько недель, прежде чем граф Роутс вспомнил бы обо мне, и к тому времени мы с Александром были бы уже женаты.

– Если бы ты не взяла той ночью ларец, – сказал Нико, – им бы завладел Морэй. Им бы завладели лорды Протестантской Конгрегации и Джон Нокс. Они бы взяли секретные записи Марии де Гиз и использовали их против дворян-католиков, чтобы еще больше укрепить свою власть, а секреты, компрометирующие их самих, просто утаили бы. Мария Стюарт, разумеется, никогда бы не вернулась в Шотландию – ее вполне могли бы втихую отравить еще тогда, когда она была королевой Франции. Мир был бы другим, ma mie, если бы ты той ночью не взяла ларец.

Я обернулась и посмотрела на него. Его лицо было белым, как мел, а под глазами – темные круги… От чего – от утомления? от сердечной муки? от чувства неведомой мне вины? Это было одно из тех редких мгновений, когда я и впрямь могла представить его себе в роли монаха, отдавшего всю жизнь молитвам во искупление грехов мирян.

– Да, – ответила я. – Мир был бы другим. И я не уверена, что тот мир, который мы имеем сегодня, и в самом деле лучше.

Он прошел через комнату и обнял меня, так просто и безыскусно, как если бы мы оба были детьми.

– Мир таков, каков он есть, – промолвил он. – Твои дочери здоровы и находятся в безопасности. Грэнмьюар цел. Ринетт, я должен тебе кое-что рассказать.

– Что-то хорошее?

– Нет.

Я наклонила голову и прижалась лбом к его плечу.

– Тогда не рассказывай – я не хочу этого слышать. Только не сейчас, не нынче вечером, после того что случилось. Прошу тебя, Нико.

– Тогда завтра. Это важно, ma mie.

– Хорошо, завтра.

Он стянул с моей головы чужой чепец и легко провел рукою по моим волосам, вернее по тому, что от них осталось. Я всегда воспринимала их как нечто само собой разумеющееся, потому что они всегда у меня были – длинные, ниже пояса, блестящие и каштаново-золотистые, как отполированный панцирь морской черепахи, выпрямленные своим собственным весом, но немного волнистые на концах. Теперь у меня их больше не было. И бирюзового ожерелья моей матери тоже больше не было. Я потрогала обкорнанные концы на затылке – они были неровными и колючими.

– Я похожа на мальчика, – сказала я.

Он коснулся губами моего виска.

– Нет, – прошептал он, – не похожа.

Где-то в городе колокол зазвонил третью стражу. Полночь. Неужто только этим утром тетушка Мар и Дженет одевали меня на свадьбу Мэри Ливингстон? И, может быть, как раз сейчас Мэри Ливингстон и Джона Семпилла укладывают в роскошную, подаренную им королевой кровать с алыми занавесками?

А Уот Кэрни лежит мертвый.

Мертв и Блез Лорентен. Я убила его своими собственными руками.

Рэннок Хэмилтон сейчас где-то в городе. Жив он или мертв? Я этого не знала.

Как бы то ни было, Майри и Китти сейчас в безопасности, в доме сэра Уильяма Мэйтленда из Летингтона.

Я обняла Нико за талию и прижалась к его груди. От него пахло померанцем и миррисом и еще – лилово-золотистыми цветами паслена сладко-горького. И он был таким восхитительно теплым и сильным.

– Я так устала, – вымолвила я.

Он наклонился, взял меня под колени и поднял на руки.

– Джилл, Дэйви, – позвал он, – сложите вон то одеяло, мой плащ и накидку мистрис Ринетт. И пододвиньте одну из этих коек к окну. Давайте устроим на ней вашу госпожу как можно удобнее.

Я закрыла глаза, и до меня донеслось шуршание складываемой ткани. Потом меня опустили на узкую низкую кровать. Как видно, одеяло хранилось, переложенное веточками розмарина, и сохранило их терпкий аромат. Розмарин – чтобы помнить; трава любви и брака. В мой подбородок ткнулся холодный собачий нос – Сейли. Я услыхала, как он завертелся вокруг своей оси и плюхнулся рядом с кроватью. Вытянув руку, я положила ладонь ему на спину. Она была теплая, и я чувствовала, как бьется его сердце.

– Я буду спать прямо тут, под дверью, – словно откуда-то издалека послышался голос Джилла. – Если кто-нибудь попытается войти, ему придется топать прямо по мне.

– И по мне, – сказал Дэйви.

– Славные малые. – Голос Нико раздался где-то близко. Я почувствовала, как он укладывается рядом со мною, спиною к стене. Я повернулась, чтобы лежать к нему лицом, и ощутила под боком твердый продолговатый предмет – кинжал Блеза Лорентена, все еще заткнутый за золотую цепь от футляра для ароматических трав. Я опять перевернулась на спину.

– Этот кинжал, – капризно, точно малый ребенок, промолвила я. – Я не могу лечь, как мне удобно.

Он расстегнул цепь и отложил ее в сторону вместе с кинжалом.

– Вот, – сказал он. – Так лучше?

– Да. Спасибо.

– Жаль, что мы не оставили его там, в переулке. Можно, я завтра же избавлюсь от него?

– Нет. – Я открыла глаза. Его лицо было наполовину в тени, и я не могла понять, о чем он сейчас думает. – Я желаю, чтобы стало известно, что в Шотландии находился член Летучего отряда. Я хочу предупредить королеву.

Он развернул материю, которой был обернут клинок. Кинжал был идеально сбалансирован – Нико держал клинок плашмя, касаясь его лишь под гардой, одним кончиком пальца, и он не кренился, не падал. Одинокий рубиновый глаз головы сокола был не виден в темноте.

– Вероятно, Лорентена наняла Екатерина де Медичи, но мы не можем быть до конца в этом уверены. Мы ничем не сможем ей навредить, ma mie.

– Я могу, по крайней мере, показать этот кинжал королеве. Продемонстрировать ей, как рубин, который я вынула из раны на горле Александра, идеально входит в глазницу головы сокола на его рукояти. Я могу открыть миру глаза на целую сеть наемных убийц и тем самым очернить репутацию королевы Екатерины.

– Она и так чернее некуда, – сказал Нико. – И от грехов, совершенных ею самою, и от тех, которые совершались от ее имени. Я прошу тебя, Ринетт, оставь все, как есть.

Я снова закрыла глаза.

– Отдай мне кинжал, – упрямо проговорила я. – Я хочу, чтобы он был у меня.

Он взял мою руку, очень осторожно касаясь бинтов, и поцеловал кончики моих пальцев. Потом снова положил ее на теплую шерстку Сейли.

– Ты можешь пораниться им, ma mie, – тихо промолвил он. – Я отдам его тебе утром.

И действительно, утром кинжал лежал на столе. Я сидела за столом и с трудом, преодолевая боль в руке, писала письмо королеве; в нем я рассказывала о нападении Рэннока Хэмилтона на моих близких и о том, как Блез Лорентен меня похитил. Я не стала объяснять, откуда у Лорентена взялась такая убежденность, что серебряный ларец и его содержимое все-таки не были уничтожены; не упомянула я и причастность лорда Дарнли к козням Лорентена. Я не написала, ни что я собственноручно убила Лорентена, ни что его кинжал был тем оружием, которое убило Александра Гордона, ни что Никола де Клерак провел ночь здесь, в наших покоях. Такие вещи не стоило доверять бумаге, к тому же нелегко писать, когда у тебя забинтованы руки. Посыпая свежие чернила песком из песочницы, я с иронией подумала, что сказано в моем письме куда меньше, чем опущено.

Пока я писала, Нико договорился, чтобы нас охраняли двое вооруженных солдат, и нанял расторопную сиделку по имени Юна МакЭлпин, чтобы та помогала мне ухаживать за Дженет и тетушкой Мар. Затем он отправился к провосту, чтобы вызнать, не находили ли трупы в сараях при конюшнях; он хотел удостовериться, что в убийстве Блеза Лорентена не обвинят меня. Я дала Джиллу подробные инструкции, как отыскать башню королевы на другой стороне дворца Холируд, и послала его к ней с моим письмом. Я только-только успела одеться, как он уже вернулся. При виде его лица я не смогла сдержать улыбки – он был похож на мышонка, который только что встретился со львом.

– Она взаправду сказала мне несколько слов, – с благоговением проговорил он. – Сама королева! Спросила, как меня зовут.

– Джилл, она прочла мое письмо?

– Да, прочла и дала мне ответ. И даже написала его, чтобы мне, значит, не пришлось запоминать.

И он вручил мне мое собственное письмо. В низу страницы кто-то – не сама королева, а, вероятно, Мэри Битон – нацарапал: «Приходите ко мне после обеда. MARIE R».

– Молодец, Джилл, – сказала я. – Теперь у меня есть для тебя еще одно поручение. Пожалуйста, сбегай в дом сэра Уильяма Мэйтленда из Летингтона – он стоит на Хай-стрит. Спроси про Майри и Китти и убедись, что они в добром здравии. Я не осмелюсь перевезти их сюда, пока Рэннока Хэмилтона не поймают, и мы также не можем перевезти в дом сэра Уильяма Tante Mar и Дженет – сейчас их лучше не трогать.

– Да, хозяйка, – ответил Джилл. Он повернулся, чтобы убежать, и налетел прямо на Никола де Клерака.

– Нико, – сказала я, – у меня письмо от королевы… – Увидев выражение на его лице, я спросила: – Что случилось?

– Лорентен. Ты не убила его, Ринетт.

Я ошеломленно воззрилась на Нико.

– Как это не убила? Я несколько раз ударила его его собственным кинжалом.

– Приставы лорда-провоста сказали, что за прошлую ночь не было найдено ни одного тела с признаками насильственной смерти. Я вернулся к сараю при конюшнях, где Лорентен держал тебя и девочек. Я хотел удостовериться, что он мертв.

У меня засосало под ложечкой.

– И ты нашел его живым?

– Нет. Я его вообще не нашел.

– Может быть, его тело кто-то унес?

– По всему переулку до самой улицы тянулся кровавый след. Он полз.

– Но я несколько раз ударила его кинжалом, – повторила я. Несмотря на повязку на руке, я взяла кинжал и с силой вонзила его в стол. Он, дрожа, застрял в деревянной столешнице. – Он был мертв.

– Думаю, он был тяжело ранен, но не мертв. По крайней мере, ты неповинна в его смерти. А что говорится в письме королевы? Она попросила тебя прийти к ней?

– Да.

– Тогда пойди и расскажи ей, что сделал Рэннок Хэмилтон. Она ненавидит насилие, и ей еще больше захочется помочь тебе получить развод. Или же приказать поймать Хэмилтона, чтобы повесить.

Я попыталась вытащить кинжал из столешницы, но мне все никак не удавалось как следует ухватить его за рукоять.

– Что ты сейчас собираешься делать? – спросила я.

– Найти Лорентена и собственноручно его прикончить.

Лишь после того, как он ушел, я вспомнила, что он обещал рассказать мне что-то важное. Что-то такое, чего я не хотела бы услышать.

 

Глава тридцать девятая

– Я непременно буду присутствовать, когда провост будет допрашивать этого месье Лорентена, – сказала королева. – Ведь этот субъект предъявляет обвинения даме из моего придворного штата, моей Марианетте!

– Тем более вам не стоит ходить туда, сестра. – После того как до небывалых высот возвысился лорд Дарнли и Мария Стюарт узнала, кто был отцом Никола де Клерака, граф Морэй стремительно впал в немилость – королеве стали не нужны советы брата-бастарда, когда у нее появились такие советчики, как ее высокий золотоволосый галантный кавалер, а в придачу к нему еще и двоюродный брат по линии Гизов.

– Вы не имеете никакого официального статуса в расследовании, проводимом провостом, – настаивал Морэй. – Ваше присутствие в доме хирурга, где оно будет проводиться, может быть истолковано как давление на следствие, дабы добиться оправдания мистрис Ринетт независимо от того, виновна она или нет.

– У меня нет ни малейшего намерения идти туда в качестве королевы. – И она сделала несколько пируэтов, по комнате демонстрируя свои идеальной формы ноги в темно-зеленых чулках, надетых вместе со сшитыми из материи разных цветов штанами до колен, таким же темно-зеленым, как чулки, бархатным камзолом и короткой светло-коричневой кожаной курткой без рукавов. С высоко заколотыми волосами, спрятанными под щегольскую шапочку с пером, она казалась самым красивым юношей, какого только могло нарисовать воображение. – Я пойду туда как приятель Гарри из Франции. Ты согласен, любовь моя?

– Согласен. – И лорд Дарнли ухмыльнулся, глядя на Морэя, точь-в-точь как избалованный шестилетка, торжествующий победу над взрослым дядей. – А уж я-то точно там буду – можете представить себе мое удивление, когда месье Лорентен притащился к порогу моего дома, истекая кровью, точно заколотый кабан, и заявил, что мистрис Ринетт без всякой причины напала на него.

– О да, – сказала я. – Могу представить себе, как вы были удивлены.

Я стояла у двери, одетая в скромное черное камлотовое платье с узкими белыми гофрированными кружевными манжетами и воротником. На голове у меня был белый полотняный головной убор, похожий на апостольник монахини. Мэри Ситон постаралась, как могла, подровнять мои обкорнанные волосы, но все равно с непокрытой головой я выглядела как преступница, остриженная перед обезглавливанием.

– Alors, Марианетта, мы все были удивлены! – Королева рассмеялась; она была полна решимости превратить всю эту историю в увлекательное приключение. – Месье Лорентен все извратил! Но мы-то знаем, что это он напал на вас, и ему не удастся отвертеться. Возможно, он станет утверждать, что он близкий друг Гарри, но это ему не поможет, не так ли, mon cher?

– Разумеется. Я и встречался-то с ним только раз или два в каких-то тавернах, да и то случайно.

– Вот видите? И месье де Кастельно, французский посол, тоже отрицает какую-либо связь с этим Лорентеном, так что он не может сослаться на то, что он-де французский агент. Сейчас мы утрясем это дело с провостом, Марианетта, а потом займемся вашим разводом. Впрочем, если Рэннока Хэмилтона поймают, то палач весьма быстро сделает вас вдовой.

– Чем быстрее, тем лучше, мадам.

– Что верно, то верно. Нико, mon cousin, где вы? И где синьор Дави? Мы четверо составим прелестную компанию молодых джентльменов и вместе встретим провоста в доме хирурга. Марианетта, идите, пожалуйста, первой. Братец, дайте ей в сопровождение двух королевских солдат. Кстати, если вам угодно, вы можете пойти с нами.

Лицо Морэя было мрачнее тучи.

– Мне не угодно, – бросил он.

Блез Лорентен картинно возлежал на кровати, поставленной в комнате в фасадной части дома мастера Роберта Хендерсона на Хай-стрит. Мастер Роберт, хирург, которого городской совет Эдинбурга время от времени нанимал для помощи в том или ином расследовании, был широко известен тем, что оживил женщину, два дня пролежавшую в могиле, после того как ее вроде бы задушили. После такого подвига спасение жизни Блеза Лорентена, несомненно, было для него плевым делом.

Вскоре после нас в дом мастера Роберта явился провост, сэр Арчибальд Дуглас из Килспинди, в сопровождении двух приставов. Королева лучезарно улыбнулась – она, разумеется, понимала, что провост ее узнал, однако благодаря ее мужскому костюму не посмел засвидетельствовать ей свое почтение как королеве. Было видно, что ей это чрезвычайно нравится – как будто на ней был надет плащ-невидимка из старой conte-de fée, и, стало быть, она могла делать все, что ей заблагорассудится.

Сэр Арчибальд сел на трехногий табурет за специально принесенный в комнату письменный стол. Приставы разложили на столе бумагу, чернильницу, песочницу и перо, дабы он мог делать записи. Когда все было готово, он обратил свой взор на человека, лежащего на кровати.

– Вы мастер Блез Лорентен? – спросил он, произнеся французское имя с выраженным шотландским акцентом.

– Да, – отвечал Лорентен. Он был бледен, и лицо его блестело от пота. Его небритые щеки покрывала седая щетина; взгляд его был немного рассеян – быть может, хирург дал ему макового сиропа или белладонны, чтобы облегчить боль?

– Мастер Роберт, – обратился сэр Арчибальд к хирургу, – не могли бы вы пояснить нам природу ран этого человека?

– У него три колото-резаных раны, – ответствовал Роберт Хендерсон. – Одна от бедра к паху, одна в верхней части груди и еще одна – в боку. Эти раны не могли быть нанесены им самим. Он сохранил жизнь по двум причинам – во-первых, потому, что у человека, нанесшего эти раны, недостало силы вонзить клинок до конца, и, во-вторых, потому, что по месторасположению эти раны не были смертельными.

– И какие вы сделали из этого выводы?

– Во-первых, нападавший был либо мужчиной небольшого роста и хрупкого телосложения, либо женщиной, и, во-вторых, этот человек не знал, куда бить кинжалом, чтобы убить.

Блез Лорентен улыбнулся – ни дать ни взять недобитый барсук.

– Ну, что я говорил? На меня напала мадам Марина Лесли, притом без всяких причин.

Провост повернулся ко мне.

– Что вы на это скажете, мистрис? Вы отвергаете обвинение, выдвинутое против вас?

Я сделала шаг вперед.

– Я не стану отвергать его, – сказала я, – однако хочу выдвинуть встречное обвинение. Месье Лорентен похитил меня с явной целью причинить мне зло. Я была не вооружена, меж тем если бы я собиралась напасть на месье Лорентена, я, конечно же, взяла бы с собою нож или кинжал. Однако вместо этого я сумела завладеть его собственным кинжалом и воспользовалась им лишь для того, чтобы защитить себя.

Королева шепнула что-то на ухо Дарнли. Он тотчас повернул голову, быстро поцеловал ее в губы – она при этом притворилась, будто страшно удивлена, – и прошептал что-то ей в ответ.

– Это правда, мастер Лорентен? – спросил провост. – Мистрис Ринетт действительно ранила вас вашим собственным кинжалом?

– Она отобрала его у меня хитростью, – ответил Лорентен. Его речь была слегка невнятной, однако понять, что он говорит, не составляло труда. – Этот кинжал имеет для меня особую ценность, и я желаю, чтобы она его мне вернула.

Я сделала еще один шаг вперед и сказала:

– Месье Лорентен, тот ли это кинжал, который я, по вашим словам, отобрала у вас хитростью?

Незабинтованными кончиками пальцев я вынула кинжал из вышитого кошеля, висящего у меня на поясе, и осторожно положила его на стол перед провостом. Его гарда в форме распростертых крыльев с выгравированными на них перьями заблестела золотом в утреннем свете. На эфесе, выкованном в виде головы сокола, не хватало одного рубинового глаза.

Заинтригованная, королева качнулась с каблуков своих изящных сапожек на носки и обратно на каблуки. Я не сводила взгляда с Блеза Лорентена. Достаточно ли он одурманен болеутоляющим, чтобы сознаться?

Провост нахмурился.

– Это ваш кинжал, мастер Лорентен? – резко спросил он.

– Да, – сказал Лорентен. У него явно кружилась голова, его одолевала дурнота, и ему было не до осторожности. – Он мой. Отдайте его мне.

Королева взвизгнула от восторга. Все обернулись к ней.

– Подождите отдавать его, – возразила я. – Сэр Арчибальд, вы заметили, что у сокола не хватает одного рубинового глазка?

– Да, – отвечал провост.

Я подняла руки и через голову сняла с шеи цепочку с моим серебряным медальоном. Медленно, одними только кончиками пальцев, я открыла медальон, чтобы все увидели находящийся в нем граненый рубин.

– Я вынула этот рубин из ужасной раны, которая убила моего мужа, Александра Гордона из Глентлити. Как видите, на этом камне все еще остается его кровь. Месье Никола де Клерак был свидетелем того, как я обнаружила находящийся перед вами рубин в ране на горле моего мужа.

– Свидетельствую, что это правда, – промолвил Нико.

– Вы спрятали этот кинжал, – сказала я, обращаясь к Блезу Лорентену. – Вы знали, что недостающий рубин у меня – ведь, когда я его нашла, вы прятались в церкви Холирудского аббатства, не так ли? Месье де Клерак видел следы, которые вы оставили на слое пыли.

Блез Лорентен молчал. Его взгляд был прикован к кинжалу.

– Вы знали, что по выпавшему рубину ваш кинжал можно будет опознать как оружие, использованное для убийства Александра Гордона. Поэтому вы прятали его, пока не получили от Летучего отряда задание совершить новое убийство, и притом тем же ритуальным кинжалом.

В комнате стало так тихо, что я смогла расслышать затрудненное дыхание Лорентена.

– Вы сказали месье де Шастеляру, что убили моего мужа. Он тоже был членом братства Летучего отряда, не правда ли? Вот откуда он знал, как выглядел кинжал и кто убил Александра.

Внезапно все в комнате разом заговорили.

Сэр Арчибальд ударил кулаком по столу.

– Замолчите! – вскричал он. – Мистрис Ринетт, убийство вашего мужа – это вопрос, не относящийся к сути рассматриваемого дела, и, чтобы по нему было начато следствие, вы должны будете выдвинуть против мастера Лорентена отдельное обвинение. А покамест…

– Вы не можете предъявить мне обвинение, даже если я и убил этого сопляка Гордона. – Выражение лица Блеза Лорентена стало осмысленным, взгляд – острым; он явно осознал свой промах. Теперь он смотрел прямо на королеву. Тут плащ-невидимка ей не поможет. – Я состою на службе королевы Екатерины де Медичи, – продолжал Лорентен. – И она потребует, чтобы меня отослали к ней, во Францию.

– Но вы сознаетесь в этом убийстве? – спросила королева. – В убийстве мужа Марианетты?

– Это случилось более трех лет назад, – отвечал он, – и это было всего лишь незначительное происшествие – Александр Гордон был никто, un insignifiant, вздумавший встрять в дела, в которых он ничего не смыслил.

– Незначительное происшествие, – повторила я. Я говорила негромко, однако все в комнате вдруг замолчали. Если бы я могла убить Лорентена голосом, он был бы уже мертв. – Un insignifiant.

– А Ричард Уэдерел? – вкрадчиво спросил Нико. – Он, по-вашему, тоже был ничтожным человечком? А я… – Он поднял руку и отвел в сторону воротник, обнажив шрам на горле под левым ухом. – А я, значит, тоже un insignifiant?

– Вы убийца, месье Лорентен! – вскричала королева. – Вы убили двух человек и пытались убить моего кузена, месье де Клерака – и все эти преступления вы совершили на шотландской земле.

Лицо Лорентена побагровело то ли от страха, то ли от ярости, то ли от негодования. Его глаза были как две выцветшие на солнце гальки.

– Если вы, мадам la reine, попытаетесь предъявить мне обвинение или задержать меня, то я обнародую такие секреты, что вы…

Раздался пистолетный выстрел.

Лицо Блеза Лорентена превратилось в кашу из крови, мозга и обломков костей.

Его бездыханное тело свалилось за кровать.

Королева истошно завопила.

– Теперь ты больше никого не обдуришь, француз. – Фигура человека в дверном проеме была похожа на вырезанный из черной бумаги силуэт, черты его были неразличимы, поскольку он стоял против света. Он отбросил ставший бесполезным пистолет и выхватил шпагу.

Не ждавшие ничего подобного приставы застыли, как изваяния. Вся комната походила на написанную красками картину, ибо она была так же неподвижна – сидящий за своим столом провост замер, держа в руке перо и раскрыв рот; Давид Риччо и лорд Дарнли, стоящие по обе стороны от королевы, один низенький, второй высокий, тоже словно окаменели: ни тот, ни другой даже не дотронулся до эфеса своего клинка. Я недвижно смотрела на то место, где только что находилось лицо Блеза Лорентена. Шпага Рэннока Хэмилтона – о да, это был именно Рэннок Хэмилтон; он шагнул в комнату, и теперь его можно было узнать, хотя его лицо было искажено ненавистью – так вот, только его шпага и двигалась. Она неслась прямо к моей шее – еще мгновение, и он одним ударом отрубит мне голову. Ничто более не двигалось. Ничто…

Другой клинок со звоном скрестился с клинком Рэннока Хэмилтона. Этот удар не полностью отбил лезвие, нацеленное на мою шею, однако отклонил его в сторону.

Картина в комнате вмиг ожила. Я, невредимая, поспешно отступила назад, а Нико де Клерак и Рэннок Хэмилтон остались в ее центре, со шпагами наголо.

– Я уже прикончил одного француза, – сквозь зубы произнес мой муж. – С удовольствием прикончу и другого. Так что лучше посторонись.

– Ты глупец, – сказал Нико тоном, каким обычно ведут легкую светскую беседу. – В этой комнате находится королева. Так что вложи шпагу в ножны.

Сверкнула и зазвенела сталь – Нико отбил стремительный рубящий удар Рэннока Хэмилтона. Я слышала, как он шумно выдохнул, парируя этот мощный выпад. Затем он сделал шаг в сторону, став спиной к двери, так, чтобы сосредоточить все внимание Хэмилтона на себе, отвлекая его от остальных, и направить солнечный свет в его глаза. Мой муж повернулся к своему противнику и прищурился.

– Ты имеешь в виду эту шлюху, нарядившуюся в мужское платье? – прорычал он. – Нокс прав насчет нее – она потаскуха и к тому же часть этого богомерзкого режима правления баб, которые не имеют никакого права повелевать мужчинами.

Хэмилтон бросился в атаку. Он рубил и колол с чудовищной силой. Нико де Клерак парировал – казалось, с легкостью, но я, в свое время не раз видевшая, как фехтуют для забавы, отлично знала, каким искусным фехтовальщиком надо быть, чтобы так изящно противостоять столь бешеному напору.

– Убейте его, mon cousin, – крикнула королева. Она сделала было шаг вперед, но лорд Дарнли обхватил ее руками и потянул назад.

– Здесь есть только одна женщина – Зеленая Дама! – взревел Рэннок Хэмилтон. – И я не успокоюсь, покуда не отрублю ей голову. Жаль, тут нет ее отродья, чтобы и их насадить на шпагу!

Он отскочил назад, едва успев отбить хитрый выпад Нико, направленный в его горло.

– Если кто здесь и будет насажен на шпагу, то это ты, – бросил Нико. – Дарнли, Риччо, ради Бога, уведите отсюда королеву! И ты, Ринетт, уходи вместе с ними.

Он переступил на другое место и пригнулся, уворачиваясь от размашистого рубящего удара Рэннока Хэмилтона, нанесенного на уровне его шеи. Ни Дарнли, ни Риччо не шелохнулись. Королева, прижавшись к Дарнли, во все глаза смотрела на поединок двух мужчин, губы ее были полуоткрыты, янтарные глаза сияли. Два стальных клинка то и дело скрещивались, звеня, и под эти звуки я столкнула лорда-провоста с его места за столом и схватила табурет, на котором он только что сидел. Подождав, пока Нико прижмет Хэмилтона спиной к столу – при этом их правые руки и плечи напряглись, а их шпаги столкнулись гарда к гарде – и, не обращая внимания на бинты и рубцы от кинжала Лорентена на моих ладонях, я размахнулась табуретом и изо всех своих сил, со всем ожесточением, накопившемся в моем сердце, треснула Рэннока Хэмилтона по голове.

Он рухнул как подкошенный. Королева взвизгнула от восторга.

– Проткни его, Нико! – сказала я, не узнавая собственного голоса. – Или дай мне свой клинок, и я проткну его сама!

Нико рассмеялся, со скрежетом и лязгом вкладывая свою шпагу в ножны и подбирая с пола упавшую шпагу Рэннока Хэмилтона.

– Давайте отдадим его в руки палача, и пусть его вздернут, – сказал он. – Думаю, королева согласится.

– Я согласна, – тут же промолвила королева. Теперь, когда поединок был окончен, она сочла, что не нуждается более в мужской защите, и выскользнула из объятий Дарнли. – Он обнажил клинок в присутствии нашей особы и при свидетелях угрожал нашей жизни. Так что в суде над ним нет нужды.

Я посмотрела на нее и прочитала ее мысли, которые были яснее ясного. Она вспомнила сэра Джона Гордона и как, глядя на его казнь, она лишилась чувств. Вспомнила она и Шастеляра и как он шел на смерть, декламируя Ронсара.

Обе казни состоялись по приказу ее брата-бастарда Джеймса Стюарта, данному от ее имени, нынче же она сама отдаст приказ.

– В суде нет никакой нужды, – повторила она. Несмотря на надетые на ней камзол и короткие, до колен, панталоны, она была вполне способна явить королевское величие, если сама того желала.

– Мы, Мария, королева Шотландии, объявляем наш приговор мастеру Рэнноку Хэмилтону здесь и сейчас – он будет повешен завтра на площади возле Рыночного креста.

 

Глава сороковая

К утру я поняла, что не хочу смотреть, как будут вешать Рэннока Хэмилтона. Вчера, в пылу боя, когда он грозился насадить на шпагу моих детей, я бы с радостью убила его своими собственными руками. Но с тех пор мой пыл остыл. Теперь я была в безопасности и мои драгоценные малютки – тоже. Блез Лорентен сознался в убийствах Александра и Ричарда Уэдерела и покушении на жизнь Нико и погиб, получив в лицо пулю из пистолета. Я бы с удовольствием нынче же утром покинула Эдинбург вместе с моими детьми и домочадцами и уехала бы домой, в Грэнмьюар. Нико мог бы остаться при дворе, пока не исполнит до конца свой таинственный обет, а затем последовать за нами.

«– Ринетт, я должен тебе кое-что рассказать.

– Что-то хорошее?

– Нет».

Он сможет рассказать мне это, когда мы все наконец окажемся в Грэнмьюаре. Высоко в Русалочьей башне, когда сквозь ставни в комнату будет задувать морской бриз, когда мы останемся наедине в окружении моих родных древних стен, он сможет рассказать мне все, что бы это ни было, и я все равно буду его любить.

Нет, я не хотела смотреть, как Рэннока Хэмилтона будут вешать, но в любом случае я не могла сейчас покинуть Эдинбург, потому что Дженет и тетушка Мар были еще нездоровы и не могли пуститься в путь. Нико оставался в свите королевы – теперь, после того как он, рискуя жизнью, защитил ее своей шпагой, он был у нее в большой милости, хотя, разумеется, и уступал лорду Дарнли. Я не видела его с той минуты, когда мы все высыпали на Хай-стрит из дома несчастного хирурга, предоставив коронеру разбираться с изуродованным трупом Блеза Лорентена. Рэннока Хэмилтона посадили в тюрьму при Ратуше. Интересно, не поместили ли его случайно в ту же комнату, в которой я провела ночь перед тем, как меня выдали за него замуж?

Дженет сидела на постели и уже достаточно пришла в себя, чтобы критиковать овсяную кашу, сваренную бедной Юной МакЭлпин, которая, по ее словам, была так густа, что больше походила на пудинг. Джилл и Дэйви бегали туда-сюда между Холирудом и домом сэра Уильяма Мэйтленда из Летингтона, принося нам новости о Майри и Китти. Я ничуть не удивилась, когда любимый паж королевы мастер Стэнден передал мне ее повеление явиться к ней после обеда и сопровождать ее к месту казни моего мужа, которая должна была состояться во второй половине дня. По словам мастера Стэндена, королева все еще была в ярости от слов, сказанных о ней Рэнноком Хэмилтоном, когда он вломился в дом хирурга, и была полна решимости предать его смерти.

– Она сказала, – процитировал ее мастер Стэнден, – что коли сэр Джон Гордон и месье де Шастеляр должны были умереть за свои преступления, то она повелевает, чтобы Рэннок Хэмилтон тоже был казнен за злодеяния, которые он совершил.

Стало быть, я была права.

У меня явно не было выбора, и я отослала мастера Стэндена обратно к королеве с уверениями, что я явлюсь к ней, как она того желает. Я помолилась, чтобы у нее не произошла очередная смена настроения и она не впала в истерику, как во время казни сэра Джона Гордона. Слава Богу, что Рэннок Хэмилтон не танцевал с нею и не флиртовал и не крикнет ей перед смертью, что умирает из-за своей любви к ней.

Юна МакЭлпин помогла мне одеться, вновь не избежав едкой критики со стороны Дженет, которую она перенесла стоически. Я не хотела одеваться ни в черное, ни в белое, ибо не желала, чтобы кто-нибудь подумал, будто я скорблю о смерти Рэннока Хэмилтона, но с другой стороны, все мои синие и зеленые одеяния были слишком яркими и легкомысленными, чтобы надевать их на казнь кого бы то ни было. В конце концов мы решили, что я облачусь в жемчужно-серый корсаж с такими же рукавами и юбку темно-красного цвета, почти такого же, как цвет запекшейся крови.

С каждой минутой мое настроение становилось все мрачнее и мрачнее. Пока Юна помогала мне надеть головной убор и покрывало, я продолжала, словно литанию, повторять про себя: «Он женился на мне против моей воли. Он жестоко со мной обращался. В Кинмилле он пытался отравить меня. Он собирался убить меня и Майри и даже Китти, свою собственную дочь, лишь бы помешать Блезу Лорентену добиться своего. Он убил Блеза Лорентена и прикончил бы всех, находившихся в той комнате в доме хирурга, даже саму королеву, если бы не шпага Нико. Он заслуживал смерти, дюжины смертей».

И все же я не хотела смотреть, как он будет умирать.

Королева и ее свита уже сошли вниз и ждали у парадной двери дворца, пока конюхи приведут оседланных лошадей. Мария Стюарт была одета с большой пышностью – на ней было платье из серебряной парчи и украшения из бриллиантов, и, поскольку ни такой наряд, ни такие драгоценности никак не подходили ни к дневному времени суток, ни к такому событию, как казнь, тем самым она явно опровергала слова Рэннока Хэмилтона о ее мужской одежде и о том, что она-де не имеет права повелевать. Так что умрет он не только за убийство Блеза Лорентена, но и за свою невоздержанность в речах.

Что ж, так тому и быть.

– Марианетта! – вскричала королева. – Пойдем! Уже пора.

Они собирались сделать из предстоящей казни развлечение. Лорд Дарнли, конечно же, находился рядом с королевой; сегодня он был бледен и казался раздражительным, и на его лбу красовались два или три гнойника. «Слишком много жирной, пряной пищи и вина, милорд», – подумала я. А еще козни, которые вы строили со своими кабацкими собутыльниками, и страх перед тем, что может рассказать Рэннок Хэмилтон в своем последнем слове, когда будет стоять на приставной лестнице с петлей на шее. Был здесь, разумеется, и Нико, одетый в черный бархатный камзол, с полосатым узором, богато вышитым золотой нитью, и обрамляющим его лицо высоким, узким гофрированным воротником; он был серьезен и молчалив и, хотя и улыбнулся мне, не покинул своего места подле королевы. Давид Риччо как всегда нарядился, как павлин; секретарь королевы сэр Уильям Мэйтленд из Летингтона и англичанин, агент Елизаветы Тюдор, Томас Рэндольф, были облачены более скромно, в коричневое и черное платье. Из дам королеву сопровождали ее единокровная сестра Джин Аргайл, все ее «четыре Марии» – даже только что вышедшая замуж Мэри Ливингстон, выглядящая сонной и счастливой – и леди Маргарет Эрскин. На мгновение ветер поднял ее покрывало и обнажил ее темные, с проседью волосы.

«Головки садовых гвоздик были пестрыми – сердцевина почти черная, а пурпурные зубчатые лепестки окаймлены белым. Несчастье. Злая доля. Зубчатая белая кайма – старость, старуха с сединой в волосах, сединой, которую она прячет под головными уборами, расшитыми золотом и драгоценными камнями».

Я помнила, что когда-то эти мысли уже приходили мне в голову, но не могла вспомнить, когда, где и по какому поводу.

Граф Морэй блистал своим отсутствием. Граф Роутс также не пришел.

Во главе с королевой и лордом Дарнли наша кавалькада проехала по Кэнонгейту и через ворота Недербоу выехала на Хай-стрит. Рыночный крест располагался между Хай-стрит и улицей Лонмаркет напротив здания Ратуши, включая и городскую тюрьму, и церковь Святого Джайлса. Рядом, на площади, была сооружена виселица с двумя прислоненными к ней длинными приставными лестницами. Площадь и прилегающая к ней улица Лонмаркет были запружены народом. Здесь же был поставлен задрапированный черной материей помост для королевы и ее свиты, высотой примерно в пять футов. Для королевы на помосте было поставлено дорогой работы кресло, покрытое гобеленом с вытканным на нем королевским гербом, за креслом были расставлены табуреты, на которые могли сесть члены свиты, если королева им это позволит. Капризное мартовское солнце решило в этот день сиять почти по-летнему, и над серым городом раскинулось ярко-синее небо.

– Мы готовы, – поднявшись на помост и усевшись, сказала королева. – Начинайте, мастер шериф.

Шериф прошел в тюрьму при городском совете, за ним последовали его заместитель, провост – все еще выглядящий слегка ошалевшим после того, что произошло вчера, – палач с перекинутой через плечо веревкой, протестантский пастор и двое приставов. Спустя минуту они вернулись на площадь, ведя с собою Рэннока Хэмилтона. Руки у моего мужа были связаны за спиной, но в остальном он выглядел так же, как всегда – мрачным, злобным и опасным. Он воззрился на зрителей на помосте и сразу же отыскал взглядом меня; он уставился на меня с такой лютой ненавистью, что мне показалось, будто сам воздух между нами раскалился. У меня засосало под ложечкой, и я поспешно отвела глаза.

– Вот теперь мы и посмотрим, – вполголоса произнесла королева. – Вы по-прежнему полагаете, что я всего лишь шлюха, нарядившаяся в мужское платье, мастер Рэннок? И что я не имею права повелевать? Тогда поглядите на вашу королеву сейчас – ибо это будет последнее, что вы увидите на этом свете.

Палач вскарабкался наверх по одной из приставных лестниц и закинул один конец веревки на поперечный брус виселицы; на другом ее конце он уже завязал петлю, закрепив ее тринадцатью положенными по обычаю витками, так что она стала достаточно тяжелой и висела прямо, не раскачиваясь. Удовлетворенно кивнув, он привязал свободный конец веревки к столбу, на котором держалась перекладина, и затянул узел.

После этого Рэннок Хэмилтон, шагая легко, без помощи рук, взобрался по приставной лестнице наверх. Он не боролся, не сопротивлялся. Добравшись до свисающей с перекладины петли, он остановился.

Пастор начал во весь голос читать псалом из переплетенной в черную кожу Библии.

– Осужденный, – обратился к Рэнноку Хэмилтону шериф, – если желаете, вы можете сказать свое последнее слово.

– Я скажу свое последнее слово. – Хэмилтон произнес это громко, без тени страха, и его зычный голос разнесся над толпой. – Эй, пастор. Заткни пасть.

Пастор запнулся и перестал читать псалом, не дойдя и до половины.

– Я ни в чем не раскаиваюсь, – сказал мой муж. – Нет такого бога или человека, которого бы я испугался. И языческих духов я тоже не боюсь. Видите вон ту женщину за спиной королевы, ту, что напялила на голову апостольник и покрывало, словно какая-нибудь чертова монашка? Ее зовут Марина Лесли из Грэнмьюара, и она моя жена. Ее даже нельзя назвать доброй католичкой, ибо сердцем и душой она – Зеленая Дама Грэнмьюара, и она ждет не дождется, когда со мною покончат, чтобы выйти замуж за своего любовника.

По толпе пронесся ропот, и все, раскрыв рты, уставились на меня. Я чувствовала, как горит мое лицо. Мне хотелось крикнуть в ответ, что он пытался убить меня и моих детей, но я не смогла произнести ни звука, точно это на моей шее затягивалась петля.

– И королева тоже ничем не лучше, – продолжал меж тем Рэннок Хэмилтон. – Она именует себя Марией Стюарт, но она не настоящая Стюарт и не настоящая шотландка; по воспитанию она француженка, католическая Иезавель и к тому же потаскуха, как и моя жена.

– Молчать! – крикнул лорд Дарнли. Королева сидела в своем кресле, будто громом пораженная, губы ее широко раскрылись. Теперь, когда больше не требовалось пускать в ход шпагу, а довольно было трепать языком, Дарнли быстро бросился на ее защиту. – Хватит! Угомоните его!

– Палач! – взревел шериф. – Капюшон!

Палач протянул руку со своей лестницы и резким движением накинул на голову Рэннока Хэмилтона глухой, без отверстий, островерхий черный капюшон.

– Все дело в серебряном ларце! – закричал мой муж. Капюшон лишь немного приглушил его голос. – Серебряном ларце, полном колдовских французских прорицаний, – он был у моей жены, а потом пропал без следа, и мне велели силой добыть его у нее. Но потом он вдруг появился вновь, и я бы заполучил его, если бы меня не предал этот француз, которого я убил.

Я окаменела от ужаса. Я всегда мысленно представляла Рэннока Хэмилтона с черной пустотой на месте лица и глаз, потому что ему не соответствовал ни один цветок. Сейчас же я видела свой кошмар воочию – черный глухой капюшон вместо его лица и доносящийся из-под него неестественно громкий голос.

Палач набросил поверх капюшона петлю и затянул ее.

– Именем дьявола я проклинаю этот серебряный ларец – всякий, кто дотронется до него либо до его содержимого, будет…

Стоящие под виселицей приставы оттащили прочь приставную лестницу, на который стоял осужденный, и он упал в пустоту. Веревка натянулась с жутким звенящим звуком, и Рэннок Хэмилтон стал медленно кружиться, дергаясь и брыкаясь. Я видела, как напрягаются его могучие плечи в попытках разорвать веревку, что стягивала его запястья.

Королева истошно закричала.

Благословенный святой Ниниан, он словно лез вверх – пытался вскарабкаться, как будто находя под ногами ступени. Казалось, он словно отыскивал в воздухе что-то …что-то, на что мог ступить. Его тело изгибалось и напрягалось, кружась, кружась в воздухе, веревка содрогалась…

Несколько мгновений чернявый солдат смотрел на Александра. В маленькой церкви царила мертвая тишина. Потом чернявый звенящим, хорошо заученным привычным движением выхватил из ножен шпагу, простой, прочно выкованный клинок, без драгоценных камней на эфесе, никак не украшенный, и направил его острие прямо в сердце Александра. Тусклый свет заката, льющийся сквозь разломанную дверь, окрасил сверкающий клинок кроваво-красным.

Он был прав – если бы не ларец, если бы Роутс так и не послал его за мной, если бы мы с ним никогда не встретились, он бы не умирал сейчас в петле под синим-синим небом.

«Ты очень красивая женщина, этого у тебя не отнимешь. Как белая арабская кобыла с длинными ногами и шелковым ртом и каштаново-золотой гривой. Ты помнишь, что сказала мне в тот день в Грэнмьюаре?»

Это моя вина, моя.

«Я отыскал тайник, в котором моя жена прятала ваш ларец, мадам, и я все сжег – бумаги этого вашего французского колдуна, книжку заметок вашей матери – все! Теперь вы никогда не узнаете…»

Все это было ложью. Но зачем он солгал? Было ли его целью заставить меня покинуть двор, чтобы он мог принудить меня сказать ему, где ларец? Или же он действительно по-своему любил меня, извращенной, страшной и пустой любовью?

Мало-помалу Рэннок Хэмилтон перестал неистово дергаться и биться, и его движения стали больше похожи на движения человека, плывущего под водой. Затем у него начались судорожные подергивания мышц; и, наконец, его тело как будто начало… удлиняться. С ужасом я наблюдала, как оно в самом деле становилось длиннее по мере того, как его мышцы и сухожилия теряли упругость и вытягивались от его веса, и он терял последние остатки контроля над своей плотью.

С глухим черным капюшоном на голове, неподвижное – о, слава Богу, наконец-то неподвижное – тело Рэннока Хэмилтона медленно крутилось в петле, пока не застыло, лицом к помосту, где сидела королева.

Королева лишилась чувств.

Я отвернулась, и меня вырвало.

Дарнли подбросил в воздух свою шляпу.

– Королевское правосудие свершилось! – воскликнул он; на фоне рева толпы его голос прозвучал жалко. – Боже, храни королеву!

Нико обнимал меня. После казни Рэннока Хэмилтона, на улице Лонмаркет, он дал мне полотенце и вина, чтобы прополоскать рот от рвоты, затем заставил меня выпить еще кубок. Затем он посадил меня на Лилид и прошел весь путь до Холируда пешком, рядом с нею, шепча что-то успокаивающее и Лилид, и мне. Теперь мы все сидели в маленькой комнате, где королева обычно ужинала. Она уже переоделась из серебряного парчового наряда в свободное домашнее платье и спокойно ела рис с сахаром и миндальным молоком. Она пришла в себя намного раньше меня. После выпитого вина я чувствовала себя сонной, и ужас от того, что я видела, несколько притупился. В основном я думала о том, что золотая нить, которой был вышит камзол Нико, царапает мне щеку.

– Мы как следует спланируем вашу свадьбу, Марианетта, – сказала королева. – Правда, придется подождать до окончания Великого поста, но зато к тому времени цветы уже расцветут, и вы сможете предсказать по ним мое будущее. Вы сможете отыскать тот желтый цветок – как бишь он называется? – и сказать мне, что он значит на самом деле.

Только этого мне и не хватало – мыслей о моей предстоящей свадьбе. Я хотела побыть с Дженет и тетушкой Мар и моими драгоценными малютками, а когда Дженет и тетушка Мар поправятся, мы все вместе отправимся в Грэнмьюар. И я обвенчаюсь с Нико в маленькой церкви Святого Ниниана – тогда, когда буду готова, а не тогда, когда скажет королева. Королева думала, что все еще может мне диктовать, но это было не так.

– В качестве подарка на вашу свадьбу, – сказала королева, – я отошлю моей belle-mère, королеве-регентше Франции Екатерине де Медичи, кинжал месье Лорентена. Она поймет, что ее наемный убийца разоблачен.

– Может быть, свадьба будет, а может, и нет, – медленно произнесла леди Маргарет Эрскин, помешивая в кубке вино, подогретое с пряностями и сливками; поднимающийся над ним пар походил на испарения от зелья, варящегося в котле ведьмы. – Возможно, в конце концов, мистрис Лесли решит не выходить замуж за месье де Клерака.

Я закрыла глаза.

– Я выйду за него, – вымолвила я.

– Конечно выйдет, – сказала королева.

Медленное, спокойное дыхание Нико вдруг прервалось. Я почувствовала, как он напрягся, и вмиг насторожилась.

– Вы так думаете? – произнесла леди Маргарет. – В Лохлевене один слуга рассказал мне странную историю. Возможно, вы, месье де Клерак, сможете объяснить нам, как случилось, что вы тайно покинули Лохлевен в тот самый вечер, когда мистрис Лесли открыла нам, где был спрятан серебряный ларец Марии де Гиз. Возможно, вы скажете нам, какая причина побудила вас заплатить слуге, чтобы он солгал и сказал, будто вам нездоровится, так что вы не можете покинуть вашу комнату и поутру поехать со всеми нами в Эдинбург.

Я ясно услышала, как потрескивает огонь в камине и серебряная ложка в руке леди Маргарет бьется о стенки кубка, размешивая подогретое вино с пряностями.

Больше в комнате не было слышно ни звука.

«Садовые гвоздики… несчастье… старуха с сединой в волосах, сединой, которую она прячет под головными уборами, расшитыми золотом и драгоценными камнями…»

Я вспомнила.

Я положила садовые гвоздики вместе с серебряным ларцом в нишу в потайном подвале под часовней Святой Маргариты.

– Быть может, – неумолимо продолжала леди Маргарет, – Мария де Гиз рассказала своей матери, как отыскать потайной подвал под часовней Святой Маргариты, а ее мать, ваша бабушка, сообщила секрет вам? Быть может, вы ночью, втайне от всех нас, поехали в Эдинбург и забрали ларец из подвала? Быть может, все это время он находился у вас?

Я резко села. Голова у меня шла кругом. Конечно же это ложь. Все дело просто-напросто в том, что Нико сейчас в большом фаворе у королевы, а граф Морэй в немилости. Ради сына, которого прижил с нею король, леди Маргарет готова сказать все что угодно, выдумать любую небылицу.

– Я вам не верю, – сказала я.

– Ринетт, я должен тебе кое-что рассказать.

– Что-то хорошее?

– Нет.

Леди Маргарет промолвила:

– Мой слуга готов подтвердить свои слова под присягой.

– Месье де Клерак, – прервав молчание, произнесла наконец королева. Не mon cousin. Даже не «сьёр Нико». В ее голосе звучало искреннее потрясение. – Что вы скажете в ответ на это обвинение? Вы действительно взяли серебряный ларец моей матушки из потайного подвала? И он все это время был у вас?

Нико взял меня за плечи, мягко отстранил от себя и встал.

Нет, подумала я. Нет, нет!

– Да, – сказал он. Его голос прозвучал твердо и четко. – И нет. Да, это я забрал ларец из подвала под часовней Святой Маргариты. И сейчас он у меня. Но он не все это время был у меня – какое-то время он хранился во Франции, у вашей и моей бабушки, герцогини Антуанетты де Гиз.

– А она его открывала? – спросил Дарнли. – Она читала бумаги? А вы их читали?

– Когда я отослал ларец герцогине Антуанетте, он был закрыт на ключ, – ответил Нико; он не смотрел на Дарнли. – Когда она вернула его мне, он также был заперт. Я не знаю, видела ли она лежащие в нем бумаги, но сам я ларец не отпирал и бумаг не видел.

– Вы отдадите его мне сейчас же, – приказала королева. – Я жду возможности открыть этот ларец с того самого дня, когда ступила на шотландскую землю, и желаю получить его без промедления.

– Я не могу отдать его вам сейчас, мадам, – возразил Нико. – Только после того, как получу разрешение герцогини Антуанетты.

– Но мне не требуется ее разрешение. Ларец мой по праву.

– Я уже написал ей. Когда она ответит, я тотчас отдам его вам.

– В таком случае вы можете покинуть двор и не возвращаться, пока не получите это ваше разрешение. – Глаза королевы гневно блеснули. – И вот еще что – я запрещаю брак между вами и Марианеттой.

– Это, – с вспыхнувшим гневом взором ответил Нико, – должна решать сама Ринетт.

Я потеряла ощущение реальности. От вина меня слегка подташнивало и кружилась голова. Из покоев королевы я вдруг перенеслась в церковь Святого Джайлса, и меня снова окружали Морэй, и Роутс, и Рэннок Хэмилтон, и полдюжины воинов со шпагами наголо.

– Ринетт, прости меня.

– Ты ни в чем не виноват.

– Нет, виноват.

Я и не догадывалась, что он тогда нисколько не преувеличивал и его следовало понимать буквально.

– Ринетт, – проговорил он опять, и звук моего имени вернул меня к действительности. – Я не мог нарушить обет, данный мною герцогине Антуанетте. Прости меня, ma mie.

Я встала. Действие вина прошло, а вместе с ним и смешанный с отвращением ужас, вызванный казнью Рэннока Хэмилтона. Мой рассудок снова был ясен и холоден, и я была совершенно одинока в моем непроницаемом каменном пузыре.

– Я не ваша mie, – вымолвила я. Мой голос дрожал. – И я никогда вас не прощу.

 

Глава сорок первая

– Ты должна простить его, ma douce, – сказала тетушка Мар. – Ты не сможешь жить с такой болью и таким ожесточением в сердце.

Недавно она во второй раз лишилась чувств, и если Дженет выздоравливала и постепенно восстанавливала силы, то тетушка Мар слабела. Меня охватывал ужас при мысли о том, что она уже никогда не поправится и не сможет поехать с нами домой, в Грэнмьюар. Трудно оказалось даже перевезти ее в милый маленький домик в Кэнонгейте, который я сняла после того ужасного дня, когда казнили Рэннока Хэмилтона, а потом, в покоях королевы, леди Маргарет Эрскин открыла так потрясшую меня правду о том, кто взял ларец из подвала под часовней Святой Маргариты. После этого я больше не могла оставаться в Холируде. Я не знала, куда из дворца съехал Нико, но знала, что тетушке Мар это известно. Она все время обменивалась с ним записками, которые носили Джилл и Юна МакЭлпин.

– В моем сердце нет ни боли, ни ожесточения, – сказала я. – У меня все прекрасно.

Тетушка Мар улыбнулась.

– Ты заботишься о нас всех. Однако я слышу, как ты плачешь по ночам.

– Я вовсе не плачу по ночам. – Это была неправда. – Это скулит Сейли.

– А! Может быть, и так.

Мы с ней немного посидели, и я посмотрела в окно, выходящее в садик на задворках дома. Там росло сливовое дерево, молодое, стройное, и оно вовсю цвело. Мне вдруг вспомнилась старая искривленная слива, стоявшая на кладбище при церкви Пресвятой Девы Марии в Стоунвуде, где я спасла Сейли из лап ведьм леди Хантли. Цветы сливы означали верность. Но чью? И кому?

– Я прошу тебя лишь об одном, ma douce. – Тетушка Мар положила свою исхудалую, с набухшими венами руку на мою. Я уже сняла бинты, но шрамы от порезов на моих ладонях и пальцах все еще были красными, и к ним больно было прикасаться. – Представь себе, что тебя воспитали в большом монастыре, где тебе каждый день все напоминало об огромном значении святых обетов. Представь, что ты на святых мощах дала такой обет человеку, которого ты любишь и которому обязана всем. Представь, что этот обет послужит во благо целому королевству и молодой королеве, которая еще только ищет свой путь.

– Зачем ты все это…

– Ш-ш. – Тетушка Мар погладила мою руку. – Дай мне закончить. А потом представь себе… что ты вынуждена выбирать: либо ты нарушишь этот обет, который стал делом всей твоей жизни, либо причинишь огромный вред кому-то, кого ты всем сердцем любишь. Это был тяжкий выбор, Ринетт.

– Почему ты его защищаешь?

– Он мой племянник, Ринетт, точно так же, как ты моя племянница – тебе это когда-нибудь приходило в голову? Я думала об этом с тех самых пор, когда после Крещения мы все жили в Грэнмьюаре и он рассказал нам, кто его отец. Твоя матушка, как ты знаешь, – моя единоутробная сестра, а герцог де Лонгвиль был единокровным братом твоей матушки. Он женился на Марии де Гиз, сестре герцога Франсуа де Гиза. Следовательно, если принимать в расчет брачные узы, то герцог Франсуа в каком-то смысле приходился мне братом, а месье Нико – мой племянник.

– Я – твоя кровная племянница. Это не одно и то же.

Она снова улыбнулась.

– Ну, конечно, ma douce, это не одно и то же. Но ведь именно старухи должны помнить, кто кому приходится родней, не так ли? Собственно говоря, ты и месье Нико – родственники во втором колене и, стало быть, не можете вступить в брак без разрешения Святого отца в Риме.

– Значит, хорошо, что мы никогда не поженимся.

– Может быть, и так. Я и не прошу тебя непременно выходить за него замуж. Только встретиться и поговорить с ним, и, если сможешь, простить его.

– Он знал! – воскликнула я, точно обиженный ребенок. – Tante Mar, он все время знал. Я доверяла ему. Я так доверяла ему, что…

Нет, я не могла этого сказать. Тетушка Мар была бы шокирована, узнай она, чем мы с Нико занимались в Русалочьей башне.

– Что пустила его в свою кровать? – безмятежно промолвила она. – Я не такая уж чопорная старая дева, как ты могла подумать, Ринетт, и у меня есть глаза. Если ты так доверяла ему тогда, то, может быть, тебе достанет доверия и сейчас, чтобы, по крайней мере, поговорить с ним?

– Нет, – сказала я. – Я не могу.

Сливовое дерево отцвело, и на нем начали распускаться листья. Весь Эдинбург говорил о том, что лорд Дарнли заболел оспой и лежит больной в замке Стерлинг и что королева собственноручно ухаживает за ним. Такая откровенная забота не в правилах поведения для королевы. Значит ли это, что она намерена выйти за него замуж? Получил ли Нико письмо из Франции от герцогини Антуанетты с разрешением отдать, наконец, серебряный ларец королеве, и прочитала ли она уже пророчества мастера Нострадамуса о quatre maris? И был ли среди них Дарнли?

Мои волосы немного отросли. Теперь они были мягче на ощупь, не такими колючими. Мое ожесточение, как я за него ни цеплялась, тоже понемногу смягчалось. Мои пальцы и ладони продолжали заживать, и я начала работать в маленьком, огороженном стенами саду, надевая на руки перчатки. Это был городской сад с истощенной почвой; те, кто жил здесь до меня, нисколько о нем не заботились. С помощью Джилла я удобрила грядки и клумбы навозом из конюшен, рубленой соломой и очистками овощей из кухни и посеяла майоран и бурачник, фенхель и тимьян. Еще я посадила ландыши для тетушки Мар, шиповник для Майри и травяную гвоздику для Китти. Сад постепенно ожил. Попробовала я посадить и свои собственные цветы – анемоны, но они увяли. Так я поняла, что мне не суждено задержаться в Эдинбурге надолго.

Потом появился Нико.

Он нашел меня в саду – я стояла на коленях под сливовым деревом возле грядки с розмарином. Мой фартук был весь в травяных пятнах, а перчатки перепачканы землей. Рядом со мною рыл землю Сейли, охотясь на мышей-полевок.

– Дженет и мадам Лури позволили мне войти, – сказал Нико. Его голос звучал устало, словно истомленный объяснениями и признаниями. – Но если ты велишь мне уйти, я уйду.

Я села на пятки и подняла голову. Потом открыла рот, чтобы сказать: «Я не желаю тебя видеть». Но сад опередил меня, маленький садик, только что вернувшийся к жизни, и я к своему собственному удивлению выпалила:

– Ты пытался сказать мне.

– Мне следовало сказать тебе раньше. Пока мы еще были в Грэнмьюаре.

– Вот именно.

Мгновение мы глядели друг на друга, молча.

– Мне следовало сказать тебе, когда ты сбежала от Лорентена, – сказал он. – И я попытался. Но ты тогда такого натерпелась и была так измотана. Я подумал… что скажу тебе утром. Но потом – потом уже не было возможности.

Он не назвал меня своей mie. И даже не произнес моего имени.

Я вспомнила тот день, и как я изрезала кинжалом Блеза Лорентена, а потом бежала по переулку со своими малютками. Я вспомнила все и… Внезапно я все поняла.

– Ты был там, – промолвила я. – В том переулке. Это не было случайностью. Блез Лорентен как-то узнал, что ларец у тебя. Вот почему ему нужны были я и Майри и Китти. Он собирался обменяться с тобой – отдать тебе нас в обмен на серебряный ларец.

– Да, – сказал он.

– У тебя на плече висела седельная сумка – значит, ларец был при тебе. Ты собирался отдать его ему.

– Да.

– Невзирая на твой священный обет.

Он чуть заметно улыбнулся – и я ощутила прилив чувства, которое уже не чаяла испытать снова.

– Да. Невзирая на мой священный обет. Кстати, у меня для тебя кое-что есть.

Он приподнял клапан висящей у него на поясе сумки и достал оттуда ожерелье из драгоценных камней – из бирюзы! Бирюзы моей матушки!

Я моргнула и снова, словно воочию, увидела Блеза Лорентена, увидела, как он держит в руках мои отрезанные волосы вместе с окровавленным покрывалом и цепью из вплетенных в косы зелено-голубых камней.

– Он отдал мне твои волосы, – сказал Нико. – И чепчик Майри. Как доказательство того, что вы у него. Я хотел сразу же убить его, но я не знал, где он вас держит.

Я взяла у него ожерелье с бирюзой.

– А что ты сделал с моими волосами? – прошептала я. Это был глупый вопрос, но я чувствовала настоятельную потребность задать его. – И где чепчик Майри?

– Я сохранил их, – ответил он. – Я боялся… боялся, что больше у меня ничего от вас не останется… боялся, что он что-то с вами сделал или сделает.

По какой-то непонятной причине меня утешило сознание того, что мои бедные волосы не потерялись. Я пропустила ожерелье с бирюзой между пальцев.

– Я простила ее, – сказала я. – Мою мать. Думаю, теперь я стала лучше понимать, что она чувствовала, когда умер мой отец, и почему решила уйти в тот бенедиктинский монастырь на Монмартре.

Он кивнул. Сейли подошел к его ногам, сел, задрал голову и стал смотреть на него с собачьей улыбкой – то есть высунув язык. Сейли всегда любил Нико. Нико наклонился и потрепал Сейли по шелковистым ушам.

Немного помолчав, он промолвил:

– Я расскажу тебе все с самого начала, если ты позволишь.

Я встала с колен и стряхнула землю, травинки и листочки розмарина со своего фартука. Аромат смятого розмарина был резким, терпким, очищающим. Я глубоко его вдохнула и сказала:

– Хорошо. Я тебя выслушаю.

– После того, как Мария де Гиз умерла, упокой, Господи, ее душу… – Он перекрестился. Я тоже. – …я почти сразу понял, что ее серебряный ларец исчез. Никто не знал, что с ним сталось. Позже, в октябре того же года, я перевез ее тело во Францию и отправился в Жуанвиль, чтобы рассказать герцогине Антуанетте, как обстоят дела в Шотландии.

– И она попросила молодую королеву дать тебе место в ее придворном штате.

– Да. Она знала секрет подвала под часовней Святой Маргариты – дочь написала ей в зашифрованном письме, как туда попасть, и сообщила, что этот подвал является ее тайником для хранения важных бумаг. Герцогиня также знала, что ее дочь состоит в переписке с Нострадамусом. Однако она и не подозревала, что в ларце кроме секретных бумаг хранится еще и запечатанное послание от Нострадамуса – не подозревала, пока не получила письмо.

Он сделал паузу.

– От Александра? – спросила я.

– Да.

– Думаю, я должна простить и его тоже. – Это вырвалось у меня само собой. Tante Mar говорит, что я не смогу жить с такой болью и таким ожесточением в сердце.

Он шагнул ко мне, словно собирался коснуться меня или даже обнять. Но сделав один шаг, остановился. Он так и не дотронулся до меня.

– Ринетт, – вымолвил он. – Нет таких слов, которые могли бы выразить, как мне жаль, что все так случилось. Нет такой епитимьи, которая могла бы искупить это.

– Ты не виноват в том, что сделал Александр. Продолжай, Нико.

– Мы узнали, что Александр Гордон из Глентлити женат на Марине Гордон из Грэнмьюара. Я знал тебя, еще когда ты была воспитанницей старой королевы, и сразу понял, что она отдала ларец тебе. Поначалу я думал, будто ты знаешь, что твой муж предлагает его на продажу и в этом деле вы вместе.

– Я ничего не знала. Я просто показала ему ларец и тайник. Я так его любила. Мне бы и в страшном сне не приснилось… – К горлу у меня подкатил ком, к глазам подступили слезы. А я-то думала, что выплакала все свои слезы по Александру давным-давно.

– Мы знали, что он предложил ларец нескольким персонам, чтобы набить цену. И герцогиня Антуанетта потребовала, чтобы я на честных мощах святого Людовика дал ей клятву, что разыщу ларец и что всеми силами буду поддерживать королеву Марию и, если будет надо, отдам за нее жизнь.

– И ты все еще в достаточной мере монах, чтобы чувствовать себя связанным этим обетом.

На его лице отразилось удивление.

– Да, конечно. Мы полагали, что ты прячешь ларец в Грэнмьюаре.

– Так вот почему ты помогал мне. И предложил мне помочь найти убийцу Александра.

– Да, – ответил он. – Вначале.

– И именно поэтому ты придумал предлог для поездки в Грэнмьюар, когда королева и ее войско отправились на север, чтобы подавить мятеж графа Хантли. Ты надеялся, что тебе представится возможность поискать ларец?

– Нет! – Я видела, что с каждым вопросом делаю ему все больнее, но я должна была задать эти вопросы и получить на них внятные ответы. – Да, я надеялся, что ты скажешь мне, где он. Но клянусь, я никогда не стал бы искать сам.

– Ты надеялся, что я сама расскажу тебе, где он.

– Да, и я просил тебя рассказать, помнишь? В булочной.

Я опустила глаза, взглянула на свои руки в перчатках и почти почувствовала, как он легко-легко проводит подушечкой большого пальца по моим пальцам. «Вы будете в наибольшей безопасности, если отдадите ей ларец сейчас, без всяких условий».

– Но я отказалась.

– Но ты отказалась. Мне и в голову не приходило, что старая королева рассказала тебе, как попасть в потайной подвал, или что ты спрятала там ее ларец. Я не догадывался, где он, до того самого вечера в Лохлевене, когда ты призналась, что оставила его именно там.

– До того вечера, когда мне пригрозили, что насильно выдадут меня замуж за Рэннока Хэмилтона, если я не скажу, где ларец.

– Да.

– И даже зная, что они со мною сделают, ты все равно ночью уехал из Лохлевена и вернулся в Эдинбург раньше нас. Ты спустился в подвал и забрал ларец. Что ты сделал с ним, Нико? Скажи, он был спрятан в твоих покоях в Холируде, когда ты пришел в церковь Святого Джайлса, чтобы посмотреть, как меня против моей воли отдадут Рэнноку Хэмилтону?

– Нет. – Все его тело страшно напряглось, как будто с него живого сдирали кожу. – К тому времени я уже отослал его с нарочным во Францию, герцогине Антуанетте. Она не хотела, чтобы молодая королева увидела хранящиеся в нем бумаги, по крайней мере, до тех пор, пока их не просмотрит она сама – она боялась, что королева Мария просто отдаст их Морэю.

– В тот момент она бы так и поступила.

– Если бы в тот день ларец все еще был у меня, Ринетт, я бы отдал его им, невзирая ни на какой обет. Я бы сделал все, что угодно, лишь бы помешать им насильно выдать тебя замуж за Рэннока Хэмилтона.

Я вспомнила, как он рассказывал мне в садах Грэнмьюара, как его мать насильно выдали замуж. «Не прошло и года, как она умерла, замученная своим мужем», – сказал он тогда. Что же он чувствовал в тот день, стоя в церкви Святого Джайлса, видя, как история повторяется, и не имея возможности этому помешать?

Я вновь услышала голос тетушки Мар: «Это был тяжкий выбор, Ринетт».

Действительно, тяжкий. И он оставил на Нико свой след.

– Но я не умерла, – промолвила я. Что-то стронулось в моем сердце. Я сказала эти слова не для того, чтобы выплеснуть свой гнев, а для того, чтобы он успокоился.

– За это на коленях я возблагодарил Бога, когда мадам Лури написала мне из Грэнмьюара письмо и сообщила, что ты возвратилась домой.

– Она написала тебе?!

Он улыбнулся. Всякий раз, когда его губ касалась улыбка, он казался мне менее печальным и менее усталым. И всякий раз я чувствовала новый прилив возрождающейся в моей душе нежности.

– Да, написала. А иначе почему я, по-твоему, вернулся в Шотландию?

– Я думала, тебя послала герцогиня Антуанетта.

– Она собиралась кого-нибудь послать, потому что понимала – после возвращения в Шотландию графа Леннокса вскоре приедет и его сын – Дарнли. Для молодой королевы настало время узнать, что ей предсказал Нострадамус и что о шотландских вельможах написала ее мать. Я попросил герцогиню, чтобы она послала меня, и она решила, что мне также пора сказать королеве, что я ее двоюродный брат.

– Но ты не отдал королеве ларец ее матери сразу, как только приехал.

– Нет, не отдал. Герцогиня Антуанетта велела мне сначала оценить ситуацию с Дарнли – она не открывала пророчества про quatre maris и ей неизвестно, написал ли Нострадамус что-нибудь о Дарнли, но сама она имеет на его счет большие подозрения. Прежде чем, наконец, отдать ларец королеве, я должен был увериться, что она не допустит Дарнли до его содержимого.

– Она наверняка отдаст все ему. От любви к нему она совершенно потеряла голову – она собственноручно обихаживает его в Стерлинге, после того как он слег с оспой.

– Да, я слышал. И все равно, даже после того, как леди Маргарет вынудила меня раскрыть карты и сказать правду, я сначала написал герцогине Антуанетте. В своем письме я сообщил ей обо всем – что я хочу покинуть двор и не хочу более состоять у нее на службе. Что я либо отошлю ларец ей, либо оставлю его в подвале под часовней Святой Маргариты, либо отдам королеве. Сегодня я получил от нее ответ.

Я глубоко вздохнула.

– И что же она ответила?

Он нагнулся и снова погладил Сейли по голове.

– Я никогда не стану полностью свободен, – сказал он. – Я наполовину Гиз, и, кроме Гизов, кровных родственников у меня нет. Но герцогиня освободила меня от моего обета и попросила лишь об одном – позаботиться о том, чтобы ларец благополучно попал в руки королевы.

Я повернулась и стала обходить свой маленький сад, прислушиваясь к нему, удобренному, полному шепотов новой жизни. Я вдохнула аромат фенхеля и тимьяна, потом наступила на лазоревые цветы бурачника – и он, издавая запах меда и морской воды, пошептал: «Мужество, душевная сила и простота. И правда, режущая, как кинжал».

– А где ларец находится сейчас? – спросила я.

– Он стоит на маленьком столике рядом с кроватью мадам Лури здесь, в передней части этого дома, – ответил он. – Мария де Гиз отдала его тебе, и я его тебе возвращаю, чтобы ты могла исполнить данное тобою когда-то обещание и своими руками отдать его королеве. Я знаю, это не сотрет той боли и страданий, которые ты пережила, но ты жива и благополучно живешь со своими детьми, а ларец – это единственное, что я могу тебе дать.

Я склонила голову. Он меня обезоружил. Вся любовь, которую я когда-либо к нему питала, хлынула обратно в мое сердце с такой силой, что едва не сбила меня с ног. У меня так сжало горло, что вместо того, чтобы что-нибудь сказать, я просто сняла перчатки, уронила их на траву и протянула к нему мои покрытые шрамами руки.

Он взял их, сжал между своих рук и прижал к сердцу.

– Je t’aime, ma mie, – тихо-тихо сказал он.

Мы стояли в саду, под лучами апрельского солнца, окруженные ароматами розмарина, и бурачника, и тимьяна. Потом, немного так постояв, вошли в дом. В комнате, выходящей окнами на улицу, я опустилась на колени возле кровати тетушки Мар. На стоящий на столике ларец я даже не взглянула. Такая незначительная вещица, и тем не менее она вызвала столько боли и утрат.

– Ты была права, Tante Mar, – сказала я.

Она положила руку мне на голову и убрала с моего лба пряди волос, как делала, когда я была ребенком.

– Я напишу отцу Гийому, mes douces, – проговорила она, обращаясь сразу ко мне и к Нико, – и попрошу его отправить в Рим ходатайство, чтобы вам дали разрешение на брак.

 

Глава сорок вторая

Замок Стерлинг,17 апреля 1565 года

Я получила повеление явиться в замок Стерлинг в понедельник после Пасхи, чтобы вручить королеве серебряный ларец ее матери.

В огромном зале на помосте было поставлено ее самое красивое позолоченное кресло; над ним был сооружен специально привезенный из Холируда самый роскошный ее балдахин из золотой парчи, с вышитыми на ней красной и золотой нитями королевскими львами и коронами, с подкладкой из атласа. День выдался пасмурный, дождливый, необычно темный и холодный для середины апреля, и в зале ярко горели многие сотни свечей. В двух из пяти каминов был разожжен огонь, и его языки бросали пляшущие отблески на помост, на котором стояло королевское кресло с парчовым балдахином.

Заиграли шесть трубачей и шесть волынщиков, и королева прошествовала в зал; на ней было надето платье из золотой парчи и темно-красная атласная мантия со шлейфом и горностаевой оторочкой. На ее челе сверкала корона Шотландии, сделанная из шотландского золота, драгоценных камней и речного жемчуга, простой венец без перекрещенных вертикальных полукружий, без державы и креста. Я не видела королеву Марию Стюарт с того самого дня, когда был повешен Рэннок Хэмилтон. Она была прекрасна неземной красотою, и мне почудилось, что я совсем ее не знаю.

Лорд Дарнли вошел вместе с нею, идя рядом, точно он уже был ее принцем-консортом. По всей видимости, лихорадка у него прошла, однако его красивое белое лицо все еще портили красные струпья, оставшиеся после перенесенной им болезни. Весь Эдинбург судачил, что у него оспа, хотя он и называет свою хворь корью, чтобы не испугать королеву.

Она воссела в золоченое кресло под балдахином. Графиня Аргайл и Мэри Ливингстон красиво уложили шлейф ее мантии, так что он свешивался с возвышения, на котором она сидела, затем отошли в сторону и присоединились к остальным придворным. Дарнли уселся рядом с нею на такое же великолепное кресло, но, разумеется, без королевского балдахина. Вид у него был надутый.

Давид Риччо, недавно назначенный французский секретарь королевы, принес маленький золоченый столик и поставил его на край помоста, прямо перед королевой. Ее окружали члены ее совета – Морэй, Роутс, Мэйтленд и остальные. Присутствовал здесь и английский посол, мастер Трокмортон, вместе со своим агентом, мастером Томасом Рэндольфом. Месье де Кастельно в одиночестве стоял на другой стороне помоста.

– Мы готовы принять просительницу, – произнесла королева.

Трубачи и волынщики сыграли еще одну фанфару. Я выступила вперед, Нико зашагал рядом.

Да, Нико был подле меня. После его первого визита мы с ним разговаривали каждый день, и мало-помалу я излечилась от своей горечи и недоверия. Но мы еще не стали любовниками, во всяком случае, пока, хотя тетушка Мар невозмутимо продолжала свою переписку о получении для нас разрешения на родственный брак.

Сегодня Нико был одет в черный бархатный камзол, короткие, до колен штаны и чулки, расшитые серебром, но скромные по сравнению с нарядами, которые он носил, будучи придворным. Я также облачилась в черный бархат с узким белым кружевным гофрированным воротником на вороте-стойке и длинными верхними рукавами, прикрепленными к корсажу изумрудными застежками, так что видны были нижние рукава, из сине-зеленого шелка. Мои волосы покрывала украшенная драгоценными камнями сетка и расшитая жемчугом бархатная шапочка.

Все на мне было новым и свежим – от нижней сорочки до батистового покрывала, но за одним исключением. Вокруг моей шеи, ярко выделяясь на черном фоне, блестело ожерелье моей матушки из оправленной в золото бирюзы.

В руках я держала серебряный ларец, принадлежавший когда-то Марии де Гиз.

Свет сотен свечей отражался от его выпуклой, покрытой чеканкой крышки и от изображающих сцены охоты барельефов на его четырех боках. Кроме ларца я несла еще цветок – желтый петуший гребень, один-единственный длинный, покрытый черно-фиолетовыми крапинками стебель с длинными, зазубренными листьями и кистью желтых бутонов на конце. Бутоны только-только начали раскрываться – лорд Дарнли еще не обрел над королевой полную власть. Я не знала, удастся ли мне убедить ее отвергнуть его сейчас, пока его влияние еще не расцвело, но я должна была попытаться.

Пройдя половину расстояния до возвышения, на котором они сидели, я увидела, как он наклонился и прошептал ей что-то на ухо. Его руки дрожали – он боялся. Вот и хорошо. Так ему и надо.

Дойдя до помоста, я слегка согнула колени, словно приседая в одном из танцевальных па. Поскольку в руках у меня был тяжелый ларец, я не могла исполнить настоящий низкий придворный реверанс. Идущий рядом со мною Нико тоже остановился и отвесил церемонный поклон.

– Марианетта, – сказала королева и кивнула мне. Потом перевела глаза на Нико, и ее взгляд потеплел. При виде его она всегда будет испытывать нежность – внешне они были так похожи, что, видя его, она наверняка видела себя. – Mon cousin, – произнесла она.

– Мадам, я принесла вам серебряный ларец вашей матушки, – сказала я. – Убийца Александра Гордона сознался в своем преступлении и сейчас мертв. Вы отослали кинжал, принадлежавший ему как члену Летучего отряда, королеве Екатерине де Медичи, как напоминание о ее соучастии в этом убийстве, не так ли, мадам?

– Именно так.

– Вы, мадам, исполнили свою часть уговора, и я пришла, чтобы исполнить свою. Я также принесла с собою желтый петуший гребень и скажу вам, что он говорит мне, как вы и просили.

Королева приподняла белую руку с длинными пальцами и показала ею на золоченый столик.

– Вы можете поставить ларец на этот стол, – промолвила она. – И положить ключ. Ведь ключ у вас?

– Да, мадам.

Я прошла вперед и поставила ларец на столик. Серебро еще ярче заблестело в свете свечей и каминов. Я положила желтый цветок на крышку ларца и отстегнула от моего золотого, украшенного драгоценными камнями пояса короткую цепочку. На ее конце висел ключ. Я положила ключ рядом с ларцом и отступила.

– Мадам, – сказала я, – когда вы в Грэнмьюаре из всех цветов выбрали петуший гребень, я сказала вам, что вы встретите высокого, стройного белокурого человека.

Королева улыбнулась, посмотрела на лорда Дарнли, потом с любовью и вместе с тем по-хозяйски положила руку на его запястье.

– Я и встретила, – промурлыкала она.

Мгновение я молчала. Королева с нетерпением ждала, ее ладонь лежала на запястье Дарнли.

– Цветы говорят то, что говорят, мадам. Желтый петуший гребень представляет человека, который будет кормиться за счет вашей жизненной силы и власти, который высосет их из вас и в конце концов принесет вам смерть.

– Это колдовство!

Все в зале словно окаменели. Дарнли вырвал запястье из пожатия королевы, вскочил на ноги, подался вперед и схватил стебель петушьего гребня. Потом бросил его на пол и растоптал.

– Это колдовство! – повторил он, уже смеясь. – Мэри, любимая, ты позволила этой женщине, якобы читающей по цветам, воспользоваться твоей доверчивостью. Я бы никогда не причинил тебе вреда.

– Конечно, не причинил бы, – сказала королева. – Марианетта, вы ошибаетесь. Этот ваш петуший гребень, возможно, действительно представляет высокого, белокурого человека, но это может быть кто угодно. Очень может быть, что это король Швеции. Он – один из искателей мой руки, и у него наверняка светлые волосы.

Я склонила голову. Я предупредила ее – больше я ничего не могла сделать.

– Я прошу вас лишь об одном, мадам – будьте осторожны.

– Давай откроем ларец сейчас и посмотрим, упомянут ли король Швеции среди quatre maris. Гарри, будь добр, возьми ключ и открой ларец.

Дарнли снова шагнул вперед и взял со столика ларец и ключ. К подошве его сшитого из кожи и бархата башмака прилипли раздавленные бутоны желтого петушьего гребня. Он отпер ларец и откинул крышку.

– Voilà, моя Мэри, – сказал он. – Пророчества Нострадамуса в твоем распоряжении.

Королева взяла сверток, заключенный в аккуратную сетку из алых, связанных друг с другом шелковых шнуров и кроваво-красных восковых печатей. Ни одна из печатей не была сломана, сложный рисунок шнуров нигде не нарушен.

– Его не вскрывали, – промолвила она. – Значит, я первая их увижу.

Она просунула под шнуры свои длинные белые пальцы и дернула. Восковые печати громко треснули в тишине, и сетка из алых шнуров распустилась. Королева развернула сложенные листы пергамента. В зале было так тихо, что я услышала, как они зашуршали, даже несмотря на потрескивание дров в каминах.

– “Les quatre maris de Marie, reine d’Ecosse», – прочла она. – Ну что ж, давайте посмотрим, кто эти четверо мужей и что месье де Нострадам написал о каждом из них.

– Мадам. – Это заговорил Нико, доселе молчавший. – Пророчества предназначены только для вас и, возможно, для ваших самых доверенных советников. С тех пор как умерла ваша матушка, за ними охотится пол-Европы. Если бы здесь находилась герцогиня Антуанетта, она бы попросила вас не зачитывать их на людях, особенно в присутствии английского и французского послов.

– Вы сами могли бы вновь стать одним из этих доверенных советников, mon cousin. Я знаю, это бы порадовало бы мою бабушку.

Я затаила дыхание.

– Думаю, нет, мадам, – ровным голосом сказал Нико. Я закрыла глаза и снова начала дышать. – Но прошу вас, отложите пророчества, не зачитывайте их теперь и посовещайтесь с вашим советом по поводу их значения.

– Только скажи мне, моя Мэри, – промолвил Дарнли, – есть ли среди этих четырех мужей я. – Его руки опять затряслись. – Само собой, я должен там быть, ведь мы так любим друг друга.

Королева молчала, пробегая глазами пергамент. Я заметила, как сошлись к переносице ее брови – что-то в пророчествах ее рассердило. Четким, твердым, как алмаз, голосом она сказала:

– Если мне захочется, я зачитаю их все. Вот первое:

Островной король и король с юга Ведут спор за руку девочки-королевы, которая уплывает за море. В белом траурном наряде она выходит за принца-дельфина, В чье ухо чужеземец вливает яд.

– Речь идет о юном короле Франции, – сказал Дарнли. – Принц-дельфин – это le dauphin. Вряд ли это можно назвать предсказанием. Ведь ты с детства была предназначена ему в жены.

– Но меня смущает последняя строка, – заметила королева. – Яд в каком смысле: переносном или буквальном? И кто этот чужеземец?

– Не все ли теперь равно, моя Мэри? Прочти второе пророчество. Мы все горим желанием узнать, кто будет твоим вторым мужем.

– Оно длиннее. Я зачитаю его лишь частично.

Королева сотворит короля и победит бастарда. Произойдет смерть, рождение и снова смерть. В серебряном ларце найдут письма, И будут они без имени и подписи.

– Сотворит короля! – возликовал Дарнли. – Это про меня. А бастард – это вы, Морэй.

– В Шотландии много бастардов, – бросил Морэй. Лицо его побагровело от гнева. – Смерть, рождение и снова смерть – может статься, умереть суждено вам, Дарнли, а король, которого она сотворит, будет плотью от ее плоти, ее сыном от более подходящего ей мужа.

– Письма в ларце, – вмешалась я. – Без имени и без подписи – это могут быть зашифрованные заметки вашей матушки.

– Замолчите все! – Королева явно наслаждалась всем происходящим. – Я прочту одно двустишие из третьего пророчества, чтобы вы все помучились над разгадкой.

Явившийся с моря лорд увезет королеву, Она притворится, что он ей не мил.

Она улыбнулась.

– Это не все. Остальное я сохраню в своем сердце и обдумаю на досуге.

Дарнли попытался было выхватить у нее пророчества, но она, дразня его, встала и вытянула руку, так что пергамент оказался вне его досягаемости.

– У тебя не будет никаких других мужей – я буду последним, – сказал он. – Вероятно, Нострадамус был пьян, когда писал все это. Или нежился в постели со своей богатой женой. Не читай последнее пророчество даже про себя.

– Нет, как раз последнее я прочту. В нем только одно четверостишие.

В замке большом, где родился король, В руки четвертого ее предадут. Ранним утром она будет в красном, И после более не узнает скорбей.

Внезапно в комнате наступила гробовая тишина. В четвертом четверостишии было что-то такое, от чего в жилах стынет кровь. Королева стояла молча, будто пораженная громом, казалось, прочитав слова Нострадамуса, она подпала под его колдовские чары.

– Мэри, – промолвил Дарнли. – Мэри. У тебя не будет четырех мужей, будет только два – юный король Франции и я.

Королева подняла голову и вышла из оцепенения.

– Ты прав. – Она улыбнулась. – Хорошо. Мы не станем верить этим пророчествам или продолжать их обсуждение, будь то с нашим советом или без оного. Мы сделали свой собственный королевский выбор.

И она, размахнувшись, швырнула пергамент в огонь. Таинственные чернила, которые использовал месье де Нострадам, сопротивлялись огню дольше, чем сам пергамент; секунду казалось, что его слова плывут сами собой на языках пламени. Затем красные восковые печати начали взрываться, производя яркие вспышки, и пророчества исчезли в огне.

– Зашифрованные заметки, – сказал Дарнли. – Секреты твоей матушки. Сожги их тоже, моя Мэри. Освободись от прошлого, и мы вместе будем править в новом королевстве всеобщего благоденствия.

Королева колебалась. Ларец стоял открытый, и я видела лежащие в нем бумаги. Как тщательно Мария де Гиз накапливала и хранила сведения о позорных секретах и преступлениях шотландских вельмож, дабы ее дочь могла ими воспользоваться. Как раз эти самые вельможи и окружали сейчас ее дочь, от Дарнли и его отца графа Леннокса до Морэя, Роутса, Мэйтленда и дюжины прочих. Каждый из них готов бы был пойти на убийство, лишь бы самолично завладеть секретами старой королевы; никто из них не желал, чтобы его тайны стали известны остальным.

– Сожгите их, сестра, – сказал граф Морэй.

– Да, сожгите, – подхватил Леннокс. – Прямо сейчас.

Я была потрясена – неужто все страдания и все смерти, которые принес с собою серебряный ларец, были напрасны?

– Мадам, – сказала я, – я вас умоляю. Не сжигайте эти бумаги. Сохраните их. Поместите их в надежное место и прочтите позже, когда вы будете одна. Не показывайте их никому.

– Мэри, – произнес Дарнли. Он подошел к ней вплотную и взял ее за руку; голос его зазвучал хрипло и страстно. – Моя Мэри. Сожги их, не то мне придется покинуть тебя – ибо я не могу стерпеть, чтобы между нами были какие-либо секреты.

«Не слушайте его, – подумала я. – Иначе все изменится. О, мадам, все ваше будущее изменится, если вы сейчас послушаете его. Опустите глаза, посмотрите вниз, поглядите, как бутоны желтого петушьего гребня липнут к его башмаку, взгляните, они налипли уже на оба его башмака и даже на чулки…»

Королева вынула зашифрованные бумаги из ларца и бросила их в огонь.

Я вскрикнула от ужаса. Я бы подбежала к камину и своими изрезанными руками выхватила бы их из пламени, если бы Нико не удержал меня.

– Уже поздно, – сказал он. Все остальные громко кричали, и шум их голосов сливался с потрескиванием огня в каминах и стуком дождя по оконным стеклам.

Он произнес это вполголоса, для меня одной.

– Их больше нет.

– Значит, все было напрасно! – Я заплакала. Я старалась успокоиться, но не смогла. – Все было напрасно, Нико! Смерть Алесандра. Смерть Уота Кэрни. Рэннок Хэмилтон. Все это было зря!

– Нет, не зря. Ты выполнила свое обещание, данное старой королеве. А молодая королева сама выбрала свой путь и должна будет пройти по нему до конца.

– Этого недостаточно.

– А по-моему, достаточно. Возможно, мы еще услышим об этих пророчествах – ведь она так и не прочла вслух их все. Помнишь, как я сказал тебе, что мир бы изменился, если бы ты не взяла ларец?

– Помню.

– Быть может, мир снова изменился теперь, когда ларец, наконец, был открыт. Нам не всегда дано понять пути, которые выбирает судьба, ma mie.

– Ларец, – произнесла королева. Внезапно все разговоры снова стихли. – Сам ларец принадлежал моей матушке. Я сохраню его. Разумеется, его надо будет почистить. Возможно, когда-нибудь я положу в него свои собственные письма.

– Отличная мысль, моя Мэри, – одобрил Дарнли. – Он очень красивый – я буду посылать тебе письма и стихи, чтобы было что в него положить.

Они явно никого не замечали, кроме друг друга. Я присела в низком реверансе, стоявший подле меня Нико поклонился. Мы вместе вышли из зала, и никто не позвал нас обратно.

 

Глава сорок третья

Тетушка Мар по-прежнему не могла осилить долгую поездку в седле из Эдинбурга в Грэнмьюар, но мы больше не могли медлить. Нико договорился, чтобы мы все из гавани Лита отправились морем в Эбердин, со свинцовым гробом Уота Кэрни в твиндеке и лошадьми: Лилид и Диамантом – в трюме. Сейли остался в женской каюте с тетушкой Мар, Дженет, Юной МакЭлпин, мною и детьми, а Нико и мальчики: Дэйви и Джилл – отправились в путь на палубе, вместе с командой. Когда мы прибудем в Эбердин, оттуда можно будет медленно, часто отдыхая, двинуться в Грэнмьюар, везя тетушку Мар в паланкине. Дженет уже достаточно окрепла, чтобы ехать верхом, если мы будем продвигаться вперед, не спеша.

Мы проехали по скальному перешейку ясным июньским днем; небо было голубым-голубым, яркое солнце отражалось от спокойного моря. Замок Грэнмьюар по-прежнему стоял на своей огромной скале, как стоял уже четыре сотни лет. Над его воротами развевалось сине-золотое знамя Лесли из Грэнмьюара.

Мы дома. Наконец-то дома.

На этот раз мы не торопились в церковь, чтобы немедленно обвенчаться. Отец Гийом не мог поженить нас до получения разрешения от папы, а это может занять несколько месяцев или даже лет. Я не собиралась ждать так долго, и Нико тоже, но сначала надо было позаботиться о других вещах. Я видела, как отец Гийом и Нико о чем-то тихо беседовали по-французски, и мне показалось, что они близки к какой-то договоренности.

Я помогла тетушке Мар устроиться в ее солнечной комнате в юго-восточной башне и внятно втолковала Дженет, что ей ни в коем случае нельзя браться ни за какую тяжелую работу, покуда ее раны полностью не заживут. На следующий день после нашего приезда мы все собрались в церкви Святого Ниниана, и отец Гийом отслужил заупокойную мессу по Уоту Кэрни; Нико, Норман Мор и Робине Лури выкопали ему могилу на крошечном кладбище за церковью. Милый Уот, который был мне почти как брат и который умер, защищая моих маленьких дочерей. Я плакала по нему, пока у меня не осталось больше слез. По крайней мере, здесь, в Грэнмьюаре, где он родился, он будет спать спокойно, убаюканный неумолчным ропотом волн.

На третий день я спросила Нико:

– Что ты сказал отцу Гийому?

Мы были в саду и поверх огораживающей его древней стены смотрели на море. Миновало почти три года с того дня, когда мы стояли здесь в прошлый раз и он рассказал мне о своем детстве в бенедиктинском монастыре и о том, как умерла его мать. Все, что случилось с тех пор – неужели это случилось на самом деле? Неужели мы на самом деле снова здесь, в безопасности, после того как прошли через столько испытаний?

– Я предложил ему засвидетельствовать наше обручение de futuro, то есть мы пообещаем друг другу, что поженимся, как только получим разрешение от папы. В глазах церкви это не сделает нас мужем и женой, так что его совесть останется чиста, однако мы будем считаться обрученными.

Я положила руку на стену, он положил на нее свою ладонь.

– Стало быть, мы обручимся, – сказала я. – Пожалуй, это уже что-то.

Он негромко рассмеялся.

– Это куда больше, чем что-то. Если мы произнесем обеты de futuro перед священником, а затем станем жить вместе как муж и жена, то таким образом мы выразим свое согласие жить в браке и, по сути, поженим себя сами. Хотя это и будет отступлением от некоторых правил, но по каноническому праву такой брак будет совершенно законным и нерасторжимым, разве что ты впоследствии решишь потребовать его аннулирования на том основании, что между нами существует степень родства, при которой нельзя жениться.

– Тебе отлично известно, что я этого не сделаю!

Он снова рассмеялся.

– Когда разрешение папы придет, отец Гийом призовет нас к себе, исповедает нас и сочетает браком уже по всем правилам. Вот после этого, ma mie, ты уже не сможешь от меня отделаться.

– А я и не захочу. Когда эти обеты… de futuro… можно будет произнести?

– Во время вечерни – если ты того желаешь.

Он поднял к губам мою руку и нежно поцеловал костяшки пальцев, потом повернул ее и поцеловал ладонь. Порезы от кинжала Блеза Лорентена зажили, но шрамы от них останутся у меня на всю жизнь. Интересно, что королева Екатерина де Медичи сделала, когда получила кинжал? Скорее всего, пожала плечами, улыбнулась и отдала его обратно главарям Летучего отряда, чтобы его мог использовать другой наемный убийца.

– Уродство, – сказала я, сжимая руки в кулаки.

– Нет, боевые шрамы, знаки доблести.

– Они всегда будут напоминать мне о Лорентене и об Александре.

– Александр – отец Майри. Ты никогда его не забудешь, да и не должна забывать.

Я снова приложила руку к стене сада, к камням Грэнмьюара, нагретым солнцем.

– Какой будет наша жизнь, Нико? Мы будем просто жить здесь и станем сельскими жителями?

– А это именно то, чего ты хочешь?

– Думаю, да. Мне бы хотелось оставаться здесь еще долго-долго. Хотя…

– Хотя что?

– Помнишь, как ты спросил меня, не захочу ли я как-нибудь съездить в монастырь на Монмартре? Не захочу ли вновь увидеть свою мать?

Он устремил взгляд на море, туда, где был юг. В сторону Франции.

– Помню. Тогда ты сказала, что могла бы поехать в Эдинбург, в Жуанвиль, в Клерак – но только не на Монмартр.

– Я передумала.

– Стало быть, ты не хочешь быть женою простого эбердинширского фермера?

Представив себе Никола де Клерака в роли «простого эбердинширского фермера», я невольно улыбнулась.

– Быть может, я захочу жить как Персефона, – сказала я. – Полгода здесь и погода в большом и шумном мире.

– Если не считать того, что если ты будешь Персефоной, то мне придется играть роль Аида, то, по-моему, это отличный план, – ответствовал Нико. Он тоже улыбался. – Мы заживем здесь уединенной сельской жизнью с нашими посевами, овцами и твоими садами и время от времени будем куда-нибудь ездить. Ненадолго.

«Посещать, – когда-то сказала я. – Мои отец и мать жили при дворе и посещали Грэнмьюар по временам. Мне бы хотелось поступать как раз наоборот».

Он запомнил мои слова.

– Нико, – спросила я, – после того, как мы обручимся, ты пойдешь со мною в Русалочью башню?

– Конечно пойду, – отвечал он.

Нико отнес тетушку Мар в церковь Святого Ниниана и усадил ее в кресло, обложив для удобства полудюжиной подушек. Он хотел проделать то же самое с Дженет, но та гордо отказалась, заявив, что с нею «не надо так нянчиться». Рядом с ними на женской половине церкви встали Бесси Мор, Эннис Кэрни, Юна МакЭлпин и Либбет, а на мужской – Норман Мор Робине Лури, Дэйви и Джилл. Джилл держал на руках Сейли.

Мы оставили церковные двери открытыми. Под лучами послеполуденного солнца море блестело, точно полированное золото. Я сказала себе, что не стану думать о том, как венчалась здесь в прошлый раз, и о том, что из этого вышло. Единственное, что осталось неизменным, было ожерелье из бирюзы, когда-то принадлежавшее моей матери, у меня на шее. Если бы ни оно, я выглядела бы как обыкновенная деревенская женщина в полотняном платье и простом кисейном покрывале.

Отец Гийом поцеловал свою епитрахиль и надел ее на шею, затем открыл требник.

– В присутствии этих свидетелей, – возгласил он, – я готов выслушать изъявления вашего намерения пожениться.

Он кивнул Нико.

– Я, Никола де Клерак, – четко и торжественно произнес Нико, – обещаю взять тебя, Марина Лесли, в законные жены, как велит закон Святой Церкви, и хранить тебе верность.

Отец Гийом кивнул мне.

– Я, Марина Лесли, – сказала я, – обещаю взять тебя, Никола де Клерак, в законные мужья, как велит закон Святой Церкви, и хранить тебе верность.

Мы взяли друг друга за руки.

– Я обручаю вас, – сказал отец Гийом, – и свидетельствую ваш обет взять друг друга в законные супруги в тот день, когда Святая Церковь освободит вас от ограничений, налагаемых имеющимся между вами родством.

Дженет фыркнула. Она считала, что всякие там степени родства и разрешения Святого престола сочетаться браком, невзирая на таковые, есть не что иное, как сущие пустяки.

– Итак, mes enfants, – сказал отец Гийом, тщась соблюсти строгий вид, – вы теперь обручены. Постарайтесь не ложиться как муж с женою, ибо тогда вы будете уже не обручены, а женаты в полном соответствии с законом, нерасторжимо и на всю жизнь.

– Мы постараемся, mon père, – сказал Нико. Он не уточнил, что мы постараемся сделать.

– Очень постараемся, – добавила я.

На этом церемония закончилась. Мы вернулись в большой зал и сели за торжественный ужин в честь нашей помолвки, состоящий из пирогов с миногами, вымоченного в вине и посыпанного перцем хлеба, жаренного на вертеле мяса ягненка и супа из оленины с вином, гвоздикой и шелухой мускатного ореха. Потом мы ели пирожные, которые Бесси Мор испекла из доброй пшеничной муки, коровьего масла, сахара и заварного крема, перемешанного с лепестками фиалок. Весь стол был завален анемонами, цветами шиповника, травяными гвоздиками и венками из лиловых цветов вьюнков паслена сладко-горького.

Мы оставили пирующих и незаметно ускользнули на самый верхний этаж Русалочьей башни.

– Ты уверена? – спросил Нико. Он провел рукою по моему лбу и волосам и наполовину стянул с моей головы покрывало. – Если ты мне сейчас не откажешь, то мы будем уже не обручены, а женаты.

– Я уверена. – Я стянула покрывало совсем и уронила его на пол. – Смотри, мои волосы немного отросли.

Он улыбнулся.

– Да. Знаешь, на что они похожи на ощупь?

– На что?

Он закрыл глаза и снова погладил мои волосы.

– На мех спящего олененка. Шелковистый и послушный, но если погладить его против шерсти, олененок вмиг проснется и убежит.

– Ты никогда не гладил спящего олененка.

Он рассмеялся.

– Верно. Но я могу себе представить, на что это похоже.

Он начал расстегивать свой камзол. Я сняла пояс и развязала шнурок, которым на вороте стягивалось мое платье. Таково было преимущество женских деревенских нарядов – их легко было снимать и надевать без посторонней помощи. Я сняла платье через голову и осталась в нижней сорочке с голыми руками, плечами и большей частью груди. Я закрыла глаза и принялась ждать, вдыхая соленый аромат моря.

Мгновение спустя я почувствовала, как он тыльною стороной пальцев легко-легко проводит по моей щеке, потом он повернул кисть и кончиками пальцев провел от моего уха к подбородку, затем вниз по горлу к ямке между ключицами. Здесь он на миг остановился, потом очень медленно двинулся еще ниже – туда, где начинался свободный круглый ворот моей сорочки. Тут он остановился снова.

– Твоя кожа, – проговорил он, – подобна внутренней стороне морской раковины. Прозрачная, белая и словно бы светящаяся.

– Вы очень галантны сегодня, месье. Вы что же, воображаете, будто вы снова при дворе?

Он легко коснулся губами моего виска возле края глаза. Я чувствовала тепло его дыхания.

– Разве тебе не нравятся комплименты? – спросил он.

– Просто я так давно их не слышала.

– Отныне ты будешь выслушивать по сотне каждый день.

Он обхватил ладонями мое лицо и очень нежно поцеловал меня в губы. Мои руки сами собой поднялись, скользнули по его рукам, плечам и зарылись в волосы на его затылке. Что-то в глубине меня сжалось и распустилось, словно пружина, и с сильным жаром разлилось по всему телу.

– Я тоже люблю тебя, ma mie.

– Теперь тебе уже нет нужды быть со мною таким же осторожным, как в прошлый раз.

– В самом деле? Тогда тебе не будет неприятно, если я сделаю так?

Я вскрикнула – но не от боли или страха, а от чистого пронзительного наслаждения, и в сладостном свете луны сердце мое возликовало.

– О нет, – вымолвила я. – Вовсе нет. И я уверена, что тебе не будет неприятно, если я сделаю вот так.

Он с шумом вдохнул в себя воздух от наслаждения.

– Sainte-grace, ma mie, – задыхаясь, проговорил он. – Неужто эта бесстыжая морская ведьма – та самая Ринетт Лесли, которую я любил все это время?

– Та самая, – отвечала я. – И в то же время другая.

К утру мы более не были обручены. Мы были женаты – в полном соответствии с законом, нерасторжимо и на всю жизнь.

– Maman, – сказала Майри, – а почему у Лилид на лбу рог?

Я засмеялась и крепко ее обняла.

– Это не Лилид, моя Майри-роза, – сказала я. – Хотя я согласна, что месье Нико нарисовал это животное похожим на нее. Это единорог. Можешь произнести это слово? Е-ди-но-рог.

Мы читали сказку из сделанной Нико копии книги сказок моей матери. И Майри, и Китти обожали ее, и Майри уже знала большинство сказок наизусть. Она любила повторять их вслух и делать вид, что читает. У наших ног калачиком свернулся Сейли.

– Е-ди-но-рог, – повторила Майри. – А что он ест?

– Звезды, – отвечала я.

– И пьет вино из дягиля, – подхватил Нико. Он вошел в сад, держа в руке пачку бумаг. – Можно, я ненадолго украду у тебя твою maman, ma belle?

– Я пойду почитаю Китти, – сказала Майри. Она взяла книгу и выбежала из сада. – Китти! Китти! – кричала она. Ее голосок становился все тише по мере того, как она удалялась от сада и подбегала все ближе к главной башне замка. – Tante Mar, где Китти?

Я подняла глаза и улыбнулась Нико. У меня не было и тени дурного предчувствия, пока я не увидела его лицо.

– Ты получил письма? Бесси уже дала гонцу поесть и попить?

– «Да» на первый вопрос и «да» на второй. – Он сел рядом со мною на низкую древнюю стену сада. – Ринетт, она сделала его королем.

– Королева.

– Да. Она издала прокламацию, в которой объявила его королем. Посмотри на это.

Он вложил мне в руку серебряную монету. Я повернула ее, и она заблестела на солнце. Это был райал – монета, равняющаяся примерно тридцати шиллингам, и на ней были отчеканены профили Марии Стюарт и Генри Стюарта, лорда Дарнли – вернее, теперь уже короля Генриха, напротив друг друга, Дарнли слева, Мария справа. Вокруг них была выбита надпись: HENRICUS & MARIA D: GRA R & R SCOTORUM.

– Генрих и Мария, – сказала я. – Король и королева Шотландии. Причем его имя стоит первым. Она сошла с ума.

– Морэй и Роутс объявлены вне закона вместе со всеми их сторонниками. Она отбирает все их имущество.

Я вскочила.

– Но ведь Роутс – глава клана Лесли! – воскликнула я. – Я владею Кинмиллом как его вассал. – Смерть Рэннока Хэмилтона расстроила его план завладеть Грэнмьюаром от имени малютки Китти, и теперь я управляла Кинмиллом как ее мать и опекунша. – О Нико, как мне не хочется, чтобы все это начиналось снова! А я-то надеялась, что мы будем здесь в безопасности.

Он положил пачку писем на стену сада.

– Мы в безопасности, – сказал он. – Я съезжу в Эдинбург и повидаюсь с королевой. С королем и королевой. Она ищет поддержки везде, где только может. Она освободила молодого Джорджа Гордона из Данбара, помиловала его и вернула ему титул и земли графа Хантли. Она вернула свою милость Босуэлу и радушно приняла его при дворе. Она так же радушно примет и меня и с удовольствием выслушает мои уверения в нашей с тобою верности.

– Если ты уедешь, то ты вернешься? Ты уверен, что вернешься?

Он засмеялся.

– Конечно уверен, – сказал он. – Персефона.

Я невольно улыбнулась

– Аид, – промолвила я. – От кого пришли письма? И кто послал нарочного?

Он мгновение помолчал, обняв меня и положив подбородок мне на макушку.

– Новый французский посол месье де Крок, – ответил он наконец.

– С чего бы это ему отправлять тебе послания, Нико? О нет, не говори мне, что ты получил письмо еще и от герцогини Антуанетты.

– Я не стану тебе лгать.

Я отвернулась от него и начала смотреть на море, вдыхая морской воздух и ароматы сада. И запах Нико – от него как всегда пахло померанцем и миррисом. Я закрыла глаза и помолилась Богу, святому Ниниану и Зеленой даме Грэнмьюара.

– Чего она хочет?

– Она боится за молодую королеву, и это неудивительно.

Я ничего на это не сказала. Что я могла сказать?

– Помнишь, что я сказал тебе в замке Инверерэй? Что, по слухам, в Шотландии тогда находились трое убийц из Летучего отряда?

Как я ненавидела эти два слова – Летучий отряд!

– До герцогини Антуанетты дошла молва, что третий убийца и впрямь существует, и что он – или она – сейчас в Эдинбурге. Его – или ее – целью может быть сама королева Мария или ее муж, которого она провозгласила новым королем.

– Ты думаешь, это правда?

Не успела я произнести эти слова, как ветер с моря вдруг подхватил письма, и закружил их в воздухе. Они запорхали, словно кайры, белея на солнце, и слетев со скалы, унеслись в серо-зеленое море.

– Правда это или нет, она хочет, чтобы я отправился в Эдинбург и приглядел за королевой, – сказал Нико. – Но ее письмо улетело, ma mie, и я не смогу написать ей ответ.

Я вновь повернулась к нему, и мы посмотрели друг на друга. Мы могли бы столько всего друг другу сказать, но нам были не нужны слова.

Наконец я вытянула руку с лежащим на ней райалом.

– Я не хочу, чтобы он был здесь, в Грэнмьюаре, – сказала я. – Пион и желтый петуший гребень не уживутся. Они погубят друг друга.

– Меж тем как анемоны и паслен сладко-горький, – заметил Нико, – прекрасно растут вместе и благоденствуют.

И, правда, в саду Грэнмьюара над морем они росли и цвели рядом: белые и розовые анемоны с золотистыми нитями в сердцевинках буйно цвели, взбираясь по каменной стене; и, точно обнимая их, здесь же вились плети паслена сладко-горького с лилово- золотыми цветами. Все цвело в саду Грэнмьюара. Дикие розы и травяные гвоздики тоже здравствовали, как и неизвестно откуда появившаяся с тех пор, как мы приехали домой, поросль лазоревых цветов бурачника, предвещающая, что скоро здесь появится еще один ребенок – мальчик.

«Я не знаю, смогу ли почувствовать к тебе все то, чего ты от меня хочешь. – Слова, которые я произнесла в Русалочьей башне, когда мы с Нико сошлись в первый раз. – То, что я чувствовала, когда была молода».

Но сейчас я это чувствовала, и эти чувства переполняли меня, они вовсю цвели, как и мой сад.

– Я люблю тебя, Нико, – промолвила я. Я говорила эти слова и раньше, но сейчас все было по-другому. Это звучало просто, но, Боже мой, было так непросто! – Я думала, что никогда не смогу полюбить тебя всем сердцем после… после всего, что произошло. Но смогла. И все-таки люблю.

Он не улыбнулся, а только так же просто, как и я, сказал:

– И я люблю тебя, ma mie.

– Иди в дом и приготовься к отъезду. Помни, что все наши визиты в Эдинбург или куда бы то ни было должны быть краткими. Чем скорее ты уедешь, тем раньше вернешься. Возьми Лилид – она самая быстрая из наших лошадей.

Он поцеловал меня и вышел вон из сада. Мы с Сейли задержались среди цветов лишь затем, чтобы кинуть монету вслед за письмами. Она описала в воздухе сверкающую дугу и камнем упала в море.

 

Примечание автора

Ринетт Лесли, род Лесли из Грэнмьюара и сам Грэнмьюар являются вымыслом. Мать Ринетт, Бланш д’Орлеан, также выдумана мною. Прообразом Грэнмьюара, стоящего на высокой скале над морем, стал замок Даннотар в Эберденшире. Древняя часовня, якобы построенная святым Нинианом, как и языческое божество Зеленая Дама, также связаны с Даннотаром.

Никола де Клерак – еще один вымышленный персонаж. Нет сведений о том, что у герцога Франсуа де Гиза имелись внебрачные дети, вот почему я окутала рождение Нико такой таинственностью. Однако в то время наличие одного-двух внебрачных детей у вельможи, придворного и воина, каким был Франсуа де Гиз, не считалось чем-то предосудительным.

Александр Гордон из Глентлити и Рэннок Хэмилтон из Кинмилла также вымышлены. Мне было нетрудно придумать, что Рэннок Хэмилтон был незаконнорожденным братом Гризель Хэмилтон, жены Эндрю Лесли, пятого графа Роутса, поскольку известно, что отец Гризель, Джеймс Хэмилтон из Финнарта, имел целых десять внебрачных детей, по меньшей мере от трех любовниц. В подобном случае еще один роли не играет.

Мария Стюарт – одна из исторических фигур, вызывающих наиболее живой и стойкий интерес в литературе. Ее рисовали героиней и злодейкой, непонятой королевой и безжалостной убийцей. Я попыталась изобразить ее такой, какой она была в восемнадцать лет, когда вернулась из Франции в Шотландию, очаровательной, переменчивой и импульсивной. Все поступки, которые она совершает в романе, либо взяты из документов эпохи, либо являются экстраполяцией ее зафиксированных в истории поступков. Годы ее раннего самостоятельного правления: с 1561 по 1566 – часто не находили должного отражения в художественной литературе, поскольку авторы старались поскорее добраться до более драматического периода в ее жизни – убийств Риччо и Дарнли, брака с Босуэлом, вынужденного отречения королевы Марии от престола, заточения на острове Лохлевен и последующего бегства в Англию. Эти события действительно более драматичны, но в этот период королева уже была целиком во власти обстоятельств, во власти судьбы. Я же хотела показать Марию Стюарт, когда она правила Шотландией сама и еще не приняла тех решений, которые в конце концов ее погубили.

Что касается серебряного ларца, то он действительно существовал – и существует поныне, – если только ларец XVI века, который хранится в Леннокслав-хаусе в Восточном Лотиане, в самом деле принадлежал Марии Стюарт. Исторически он появляется в ее жизнеописании после того, как лорды Протестантской Конгрегации заточили ее в замке Лохлевен. Паж Босуэла, некто Джордж Далглиш, передал его лордам Конгрегации. Достоверно не известно, какие документы хранились в нем в то время и как он попал к Босуэлу, однако ларец сыграл центральную роль во время состоявшегося в Вестминстере суда над королевой, Марией, дипломатично названного «конференцией». К тому времени он содержал печально знаменитые постыдные «письма из ларца», предположительно свидетельствующие о причастности Марии к убийству Дарнли. Были ли они поддельными или подлинными, их содержание достаточно дискредитировало несчастную Марию Стюарт, чтобы продержать ее в заточении в Англии до конца жизни. Так что возможно, на красивом маленьком ларце действительно лежит проклятие.

Эдинбургский замок построен на скале, образовавшейся из вулканической лавы. До сих пор бытуют легенды об имеющихся под ним тайных подземных ходах, и хотя, насколько мне известно, в сердце скалы до сих пор не найдено лавовых пещер или трубок, вполне возможно, что они все-таки существуют где-то в глубинах вулканического базальта. То место внутри замка, которое известно в настоящее время как Площадь Короны, в 1430-х годах при королях Иакове I и Иакове II было застроено поверх уже существовавших выдолбленных в скале подвалов, и мой лабиринт из проложенных в лавовых трубках подземных ходов и похожая на пузырь лавовая пещера являются вымышленным продолжением этих реально существующих подвалов.

Считается, что леди Маргарет Эрскин, мать Джеймса Стюарта, графа Морэя, была самой любимой фавориткой Иакова V. Во время ее связи с королем она была замужем за сэром Робертом Дугласом из Лохлевена; ходили слухи, что король просил папу о разводе для нее, говорили даже, будто бы он на ней все-таки женился, однако в конце концов Иаков V женился на Мадлен де Валуа, а после ее безвременной кончины – на Марии де Гиз. Сэр Роберт Дуглас погиб в сражении при Пинки-Клю в 1547 году, и леди Маргарет больше не вышла замуж. В свое время она несомненно была очень красива – недаром она была королевской фавориткой, и считается, что именно ее сэр Дэйвид Линдсей сделал прообразом своей «Прекрасной леди Сладострастие» в пьесе «Веселая сатира на три сословия».

Что же она чувствовала, так близко подойдя к титулу королевы и все же оставшись в конечном итоге всего лишь хозяйкой Лохлевена? В романе я наделила ее амбициями – и в отношении ее сына, королевского бастарда и некоронованного короля Шотландии, и ее самой. По-моему, это не просто естественная реакция, но и соответствует тому немногому, что нам о ней известно. Хотя она и жила по большей части в замке Лохлевен, ее сын, граф Морэй, играл такую значительную роль при дворе, что и ее несомненно там привечали, после того как ее соперница Мария де Гиз умерла.

Escadron Volant, или Летучий отряд королевы Екатерины де Медичи, действительно существовал; в описываемое в романе время он находился на ранней стадии своего существования. Тайная подгруппа наемных убийц в Летучем отряде является вымыслом, хотя в тогдашних условиях такая группа вполне могла существовать. Блез Лорентен – вымышленный персонаж.

Нострадамус, разумеется, фигура историческая. Он в самом деле писал пророчества в форме четверостиший-катренов для тех, кто занимал достаточно высокое положение в обществе, и имел достаточные средства, чтобы оплатить их. Однако пророчества о quatre maris, якобы написанные для Марии де Гиз относительно будущего ее дочери Марии Стюарт, являются вымыслом.

В процессе работы над романом «Читающая по цветам» я прочитала множество книг, научных работ, статей и документов. Мне также любезно помогали замечательные историки, авторы книг и статей и библиотекари. Если в роман вкрались какие-либо неточности, то они целиком на моей совести.

Ссылки

[1] Маленькая королева (фр.).

[2] Девушка, читающая по цветам (фр.).

[3] Дикарку (фр.).

[4] Скорее (фр.).

[5] Вот малышка Лесли (фр.).

[6] Моя дорогая девочка (фр.).

[7] Малышка, моя девочка (фр.).

[8] Послушай (фр.).

[9] Имеется в виду Екатерина де Медичи (1519–1589) – французская королева, жена короля Генриха II, королева-регентша при своем старшем сыне – Франциске II, муже юной королевы Шотландии Марии Стюарт. В царствование своих сыновей Карла IX и Генриха III играла ключевую роль во французской политике. Была одним из организаторов Варфоломеевской ночи в 1572 году. Плела интриги, имела репутацию отравительницы.

[10] Хорошо (фр.).

[11] Господин. В современном английском языке вместо master (мастер) употребляется слово mister (мистер), сокращенно Мr.

[12] Мать Пресвятая Богородица (фр.).

[13] Да покоится она с миром (лат.).

[14] Гэльский язык – язык шотландцев кельтского происхождения.

[15] Моя душечка, моя голубка (фр.).

[16] Дети мои (фр.).

[17] Кабошон – драгоценный или полудрагоценный камень, отшлифованный без придания ему граней, в форме полусферы, сильно выпуклой с одной стороны.

[18] Пикты – группа кельтских племен, населявших Шотландию. Были завоеваны скоттами и смешались с ними.

[19] Дочь моя, дочь моя! (фр.)

[20] Кастелян – смотритель укрепленного замка.

[21] Рил – шотландский народный хороводный танец.

[22] Волшебные сказки (фр.).

[23] Время с 24 декабря (католический Сочельник) по 6 января.

[24] Очень устала (фр.).

[25] Лотарингский крестик (фр.).

[26] По преданию, св. апостола Андрея, считающегося покровителем Шотландии, распяли на кресте с перекладинами, расположенными в виде буквы «Х».

[27] Ребек – старинный струнный смычковый музыкальный инструмент.

[28] Неф – вытянутое помещение в христианском храме, разделенное колоннадой или аркадой на главный, обычно более широкий и высокий неф, боковые нефы, а также поперечные нефы, придающие всему зданию форму креста.

[29] Красноднев – растение, цветки которого распускаются только днем; отсюда – его название.

[30] Друг (фр.).

[31] Моя милая (фр.).

[32] Эдвард Сеймур, герцог Сомерсет (ок. 1506–1552) – английский политический и военный деятель, брат Джейн Сеймур, третьей жены короля Генриха VIII. В 1547–1549 гг. – лорд-протектор Англии при малолетнем короле Эдуарде VI. В 1544 году, когда он еще не был лордом-протектором, по приказу Генриха VIII в отместку за отказ шотландцев заключить брак между принцем Эдуардом и двухлетней шотландской королевой Марией Стюарт вторгся в Шотландию, захватил и разграбил Эдинбург.

[33] Соболезнования (фр.).

[34] Госпожа (устар. англ.).

[35] Включен в состав Эдинбурга в 1856 году.

[36] Т. е. графство Эбердиншир.

[37] Как это интригует (фр.).

[38] Намек на тонзуру – выбритое место на макушке католических духовных лиц.

[39] Траур (фр.).

[40] Эрато – в древнегреческой мифологии – муза любовной поэзии.

[41] Талия – муза комедии.

[42] Мой Бог (фр.).

[43] Великолепно (фр.).

[44] Модной, модно одетой (фр.).

[45] Смерть (фр.).

[46] Ронсар, Пьер де (1524–1585) – выдающийся французский поэт.

[47] По-шотландски, в шотландском стиле (фр.).

[48] Зал кариатид (фр.).

[49] Изукрашенные часы (фр.).

[50] В греческой мифологии морское божество, обладающее способностью принимать облик различных существ, стихий и предметов.

[51] Намек на то, что отец Елизаветы, король Генрих VIII, казнил ее мать, Анну Болейн, по обвинению в супружеской измене и объявил свой брак с нею недействительным, а саму Елизавету – внебрачным ребенком.

[52] Моя дорогая, моя душечка, моя голубка (фр.).

[53] Раздетый, не одетый (фр.).

[54] Вольт, поворот, оборот (фр.).

[55] Пионы (фр.).

[56] Сказку (фр.).

[57] Старинный французский танец.

[58] Долг (фр.).

[59] Ткань с клетками и полосками цветов того или иного шотландского клана.

[60] Я люблю тебя, моя голубка (фр.).

[61] Стража – часть ночи.

[62] Холм близ Эдинбурга.

[63] Боже упаси (фр.).

[64] Без страха и упрека (фр.)

[65] Силы небесные (фр.).

[66] Четырех мужей (фр.).

[67] Благослови и храни тебя Бог, моя голубка (фр.).

[68] Невесткой (фр.).

[69] Бриллиант (фр.).

[70] Вулкан – в римской мифологии бог огня.

[71] Гелиос – в греческой мифологии бог солнца.

[72] Ваше величество (ит.).

[73] Медовый месяц (фр.).

[74] Ну вот (фр.).

[75] Не так ли? (фр.)

[76] «Помилуй меня Боже» – католическая молитва на латыни.

[77] Графство Эбердин (англ., шотл.).

[78] Шутка (фр.).

[79] Слава Богу (фр.).

[80] «Тристан и Изольда» – французский рыцарский роман о трагической любви рыцаря Тристана и жены его дяди, корнуоллского короля, прекрасной Изольды, о конфликте между чувством и долгом. Известен с XII в. в многочисленных вариантах на основных западноевропейских языках.

[81] Моя госпожа (ит.).

[82] Ваше величество (ит.).

[83] Я люблю тебя, моя голубка (фр.).

[84] Мама, малышка (фр.).

[85] R – первая буква в латинском слове Regina – королева.

[86] Дедом и бабкой Дарнли по матери были Арчибальд Дуглас, 6-й граф Дуглас, и Маргарет Тюдор, дочь короля Англии Генриха VII и вдова Иакова IV, короля Шотландии, от которого она родила принца Иакова, впоследствии – короля Шотландии Иакова V, отца Марии Стюарт. Таким образом, Дарнли и королева Мария Стюарт были двоюродными братом и сестрою. Их сын, король Шотландии Иаков VI, стал наследником королевы Англии Елизаветы I и королем Англии Иаковом I.

[87] Моя голубка (фр.).

[88] Волшебных сказок (фр.).

[89] Отец мой (фр.).

[90] Сноха (фр.).

[91] Чертова репа (фр.).

[92] Cкорее, скорее, моя душенька! (фр.)

[93] Мой дорогой, душа моя (фр.).

[94] Следовательно (лат.).

[95] Мой дорогой, душа моя (фр.).

[96] Моя милая, моя голубушка (фр.).

[97] Смотри (фр.).

[98] Горгона Медуза – в греческой мифологии одна из трех сестер-горгон. На голове у нее вместо волос росли змеи, а прямой взгляд на нее обращал человека в камень. Обезглавлена Персеем.

[99] Хорошо. Здесь: Вот именно (фр.).

[100] 1 дюйм = 2,54 см.

[101] 1 фут = 30,48 см.

[102] В описываемое время – город, расположенный в десяти милях к северо-западу от центра Эдинбурга, на берегу залива Ферт-оф-Форт, в настоящее время – часть Эдинбурга.

[103] Силы небесные (фр.).

[104] Паре Амбруаз (ок. 1510–1590) – французский хирург. Разработал методы лечения огнестрельных ранений, ввел мазевую повязку вместо прижигания ран раскаленным железом или кипящим маслом и др. Сыграл значительную роль в превращении хирургии из ремесла в научную медицинскую дисциплину.

[105] Титул мэра Эдинбурга, Глазго, Эбердина и некоторых других городов в Шотландии.

[106] Ну как же (фр.).

[107] Мой дорогой (фр.).

[108] Мой кузен (фр.).

[109] Волшебной сказки (фр.).

[110] Здесь – ничтожный человечек (фр.).

[111] Королева (фр.).

[112] Чуть больше 150 см.

[113] Иезавель – в Ветхом Завете жена царя Ахава, покровительница языческих пророков, преследовавшая пророка Илию. Пользовалась румянами и гримом. В переносном смысле – бесстыдная или падшая женщина.

[114] Свекрови (фр.).

[115] Моя милая, душечка, голубушка, моя голубка (фр.).

[116] Мои дорогие, мои родные (фр.).

[117] Супруг царствующей королевы, не являющийся королем.

[118] Трубный сигнал торжественного или воинственного характера.

[119] Вот и все (фр.).

[120] Четверо мужей Марии, королевы Шотландии (фр.).

[121] Дофин (фр.) – наследный принц во Франции.

[122] Междупалобное пространство (англ.).

[123] На будущее, в будущем (лат.).

[124] Аид – в древнегреческой мифологии бог, владыка подземного царства мертвых. Персефона – его супруга, богиня царства мертвых, дочь верховного бога Зевса и богини плодородия Деметры. Когда Аид похитил Персефону и умчал ее в царство мертвых, горюющая Деметра наслала на землю засуху и неурожай, и Зевс был вынужден приказать Аиду вывести Персефону на свет, к матери, но перед этим он дал вкусить ей насильно зернышко граната, чтобы она не забыла царства смерти и снова вернулась к нему. С тех пор Персефона треть года проводит под землей, в царстве мертвых, а остальное время – на земле, с матерью.

[125] Дети мои (фр.).

[126] Отец мой (фр.).

[127] Силы небесные (фр.).

[128] Маму, моя красавица? (фр.)

[129] Генрих и Мария, милостью Божьей король и королева шотландцев (лат.).

[130] Графстве Эбердин.

Содержание