Кинмилл-хаус, графство Пертшир,5 декабря 1564 года

Когда он забрал у меня Китти, я поняла, что он собирается меня убить.

Моя маленькая Китти. Ее полное имя было Кэтрин Хэмилтон, но я не хотела так ее называть. Ей не было еще и года, но точного ее возраста я не знала – с тех пор как меня заперли в башне Кинмилл-хауса, я потеряла счет времени. Мне было известно лишь примерное время ее рождения – где-то в начале марта, а сейчас была уже зима. Моя вторая зима в Кинмилле.

Я знала, что, рожая мою девочку, я чуть не умерла. Когда мы прибыли в Кинмилл в сентябре 1563 года, я была женою Рэннока Хэмилтона, как бы сильно мы друг друга ни ненавидели. Без особой охоты – желал ли он от меня ребенка или нет, но рождение сына стало бы свидетельством его мужской силы, – он предоставил мне теплый кров, пищу, чистую воду для мытья, услуги прачки и чистое постельное белье. В моем распоряжении была служанка, в компании которой я коротала свои дни. Ее звали Нэн, а фамилии она не имела, во всяком случае, выяснить ее мне так и не удалось. Вдвоем мы шили пеленки и одежду для ребенка. Я научила Нэн ткать простые гобелены. Частенько, выглядывая из окна, я видела, как юный Джилл выгуливает лошадей. Он скакал на Лилид взад и вперед под моим окном, и я знала: он знает, что я за ним наблюдаю.

Всю эту первую зиму я жила в относительном комфорте, но меня невыносимо мучили печаль и тоска. Я так тосковала по Грэнмьюару, по Майри, по моим близким, что мне казалось, это меня убьет. Плохо же я тогда знала, что в самом деле может убить меня.

Ранней весною, когда у меня начались схватки, рожать мне помогала только старая травница. Я не могла не вспомнить ученого врача королевы, который принимал у меня роды, когда я рожала Майри; я помнила его лицо, но совершенно забыла его имя. От старухи травницы с ее сушеными листьями, припарками и горькими отварами мне было больше вреда, чем пользы, но мне все-таки удалось не потерять головы и начать кормить и нянчить Китти, едва она родилась. Крестить ее было некому – к ней не пришел ни католический священник, ни даже протестантский пастор, и я сама дала ей имя и помолилась Зеленой Даме, чтобы та благословила ее.

К этому времени Рэннок Хэмилтон совсем спился и погрузился в черную меланхолию. Неужели я ранила его так же сильно, как он ранил меня? Иногда я гадала, каким бы он был, если бы ему не случилось вломиться в часовню Святого Ниниана, чтобы прервать мое венчание. Если бы я не призвала на его голову проклятие Зеленой Дамы. Было похоже, что после рождения Китти это проклятие обрело над ним сокрушительную силу, и, когда он попытался овладеть мною, у него ничего не получилось. Он попробовал дважды, и когда во второй раз его тоже постигла неудача, запер нас с Китти в этих двух скудно обставленных комнатах, словно пленниц.

Он попытался сделать Нэн своей любовницей, но, как видно, опять оконфузился – на следующий день она пришла к моей двери и через зарешеченное задвижное окошко в ней принялась бранить меня и требовать, чтобы я сняла с него заклятие Зеленой Дамы. После этого он стал напиваться до бесчувствия каждую ночь. Теперь уже другая девушка приносила мне еду и уносила помои и нечистоты – все через то же задвижное окошко. Я поняла, что она глухонемая – она ни разу ничего не сказала и не подавала никаких признаков понимания того, что говорила я. Про себя я называла ее Мышкой за робость и подрагивающий розовый носик.

Не сошла ли я немного с ума, сидя вот так, взаперти? Наверное, да. У меня было только одно окно, выходившее на болотистую пустошь. Вдалеке виднелись воды озера. Джилла я видела нечасто, хотя иногда ему удавалось проехаться на Лилид по тропинке, что огибала предательскую трясину. Мне грезились Грэнмьюар и море, Майри и Александр, и Дженет, и тетушка Мар, и Уот. Мне грезился Сейли, и я молилась, чтобы кто-нибудь пригрел его. Иногда я грезила о Никола де Клераке. Я слышала, как он говорит: «Если ты ударишь ее, я тебя убью». И еще: «Je t’aime, ma mie».

Вначале я надеялась, что он придет и спасет меня. Я молилась, чтобы он пришел.

Но он все не приходил. И я перестала молиться.

Они все были как призраки. И сам Нико. И королева, и четыре Марии: Мэри Ливингстон, Мэри Ситон, Мэри Битон и Мэри Флеминг. Морэй и леди Маргарет Эрскин, Хантли и Босуэл, Мэйтленд и Роутс. Наемные убийцы из Летучего отряда – но кто? Блез Лорентен, Пьер де Шастеляр, Давид Риччо? Ричард Уэдерел… Были ли там и другие призрачные фигуры, имен которых я так и не узнала? В самом ли деле я держала в руках серебряный ларец Марии де Гиз?

Все это было лишь сном.

Китти не знала, что она пленница. Она научилась держать головку и переворачиваться и садиться. Она хватала крохотными ручками свои дрыгающиеся ножки, а летом играла с проходящими через окно солнечными лучами. Мышка была ею очарована и даже стала мне иногда улыбаться; часто она подолгу стояла у запертой двери и смотрела на Китти через решетку задвижного оконца. Китти научилась ползать и даже вставать, держась за мое колено, когда я сидела на своем единственном стуле.

А потом пришел день, когда ко мне явилась Нэн с двумя мужчинами и забрала ее. Я кричала и боролась, но мужчины крепко держали меня, и Нэн вырвала мою рыдающую малютку из моих объятий и унесла ее.

С этого дня вся приносимая мне еда стала горчить. Вскоре я почувствовала дурноту и недомогание.

Рэннок Хэмилтон медленно отравлял меня – я была в этом уверена. На что я ему теперь? Китти он оставит в живых, поскольку она была сонаследницей Грэнмьюара. Но я ему была точно не нужна – возможно, он даже полагал, что если я умру, он снова обретет свою мужскую силу.

Если б я была одна, наверное, я бы ела отравленные овсяные лепешки и хаггис, и хрящеватые блюда из мяса и овощей, и выпивала бы все отравленное кислое молоко и эль – и так бы избавилась от мук. Но я не могла покинуть Китти, крошечную и беспомощную, и оставить ее на милость ее отца.

Поэтому я старалась есть как можно меньше, тщательно пробуя каждый кусок, который брала в рот, выплевывая все, что казалось мне горьким или подозрительным. Я решительно отбросила прочь свои темные, безысходные грезы и начала обдумывать план побега.

В Кинмилле был один человек, который согласился бы мне помочь, и этим человеком был Джилл. Я была уверена, что он не случайно то и дело проезжает под моим окном верхом на Лилид; он знал, как я ее люблю, и хотел показать мне, что с нею все хорошо и что он о ней заботится. Если он готов был для меня на это, то, может быть, он рискнет и большим – может быть, он не побоится ярости своего жестокого вечно пьяного хозяина, рискнет своим местом и даже жизнью – чтобы помочь спасти Китти и сбежать вместе со мною в Грэнмьюар?

Однако даже если он готов помочь мне, как дать ему знать, что мне нужна его помощь? Я не знала, умеет ли он читать, и в любом случае у меня не было ни пера, ни бумаги. А даже если бы и были, как мне дать понять Мышке, что мне нужен Джилл?

И я придумала, как.

Когда поутру она принесла мне еду, я уже была готова. Я знала, что она принесет кислое молоко – в нем было полно свернувшихся комочков. Я вылила его на пол. Это озадачило Мышку, и она жестами показала мне: «Ешь, ты же голодная». Я покачала головой и пальцем размазала свернувшиеся комочки по полу, придав им форму лошади. Красивой кобылы с узкой головой, гордо изогнутой шеей, длинными ногами и откинутым хвостом. Я изобразила ее с помощью белых комочков свернувшегося молока.

Лилид.

По выражению лица Мышки я поняла – она узнала белую лошадь.

Я разорвала овсяную лепешку на куски и, используя их, изобразила рядом с белой лошадью схематичную фигуру мальчика.

Мышка нахмурила брови.

Тогда я с помощью рук изобразила два рта, один напротив другого. Я много раз делала это, когда играла с Китти – одна рука-рот пела ей колыбельную, в то время как вторая крякала, как утка. На сей раз я сделала вид, будто обе они разговаривают, сначала одна, потом другая. Затем я показала на себя и на фигурку мальчика, выложенную из кусочков овсяной лепешки, рядом с лошадью, выложенной из комков свернувшегося молока.

Мышка посмотрела на меня. Хотела бы я знать, о чем она думает. Как бы узнать, видит ли она иногда мою Китти? Поглядев на меня, она закрыла задвижное окошко в двери и ушла прочь.

Я сгребла кислое молоко обратно в миску и собрала кусочки овсяной лепешки, потом обгрызла края лепешки и выпила чуть-чуть эля – я была очень голодна и просто умирала от жажды.

Пожалуйста, Мышка, пожалуйста!

Было уже темно, когда она принесла мне еду для моей вечерней трапезы. Она открыла окошко в двери и пододвинула ко мне миску. Комнату наполнило зловоние тухлой баранины, и на этот раз у мяса были покрытые отвратительной плесенью края – какой-то новый яд, что-то вроде грибка, но я настолько утратила свою связь с цветами и растениями, что не смогла бы с уверенностью сказать, что это. Я взяла миску, дрожа от надежды. Мышка посмотрела на меня и отвернулась.

Мне захотелось плакать. И бросить миску с протухшей, отравленной бараниной наземь.

И тут за решеткой задвижного оконца появилось лицо Джилла. На мгновение мне показалось, что сейчас я упаду в обморок.

– Держитесь, хозяйка, – сказал он. – Вы что, захворали? А где маленькая?

– Он забрал ее, – выдохнула я. – О Джилл, он забрал Китти и пытается убить меня. Вся еда, все питье, которые он присылает, отравлены.

Я поднесла к зарешеченному оконцу миску с тухлой, покрытой плесенью бараниной. От ее смрада Джилл сморщился.

– Когда это началось?

– Два дня тому назад. Джилл, ты не мог бы принести мне немного эля? Или хотя бы воды? Все что угодно, лишь бы можно было пить без опаски – у меня во рту пересохло от жажды.

– Сейчас что-нибудь принесу. Не отчаивайтесь, хозяйка, я вам помогу.

И он исчез.

Немного погодя он вернулся. Вместе с ним вернулась и Мышка. Она показала ему, как открыть задвижное окошко, и он подал мне деревянную кружку слабого эля. Я жадно выпила его – я никогда не пила ничего прекраснее. Даже вино, которым Дженет напоила меня после того, как я очнулась от горячки, вызванной Новым Знакомым, было не таким чудесным. Я протянула ему кружку обратно.

– А еще есть?

– Надо малость погодить, хозяйка, не то вас вырвет. Вот, поешьте хлеба.

И он подал мне четверть каравая грубого овсяного хлеба. Я тут же его умяла.

– Джилл, надо найти Китти. Эта девка, эта Нэн, забрала ее. Я знаю, она ему нужна, потому что она сонаследница Грэнмьюара. Он хотел отравить меня и использовать мою бедную малышку, чтобы завладеть моим домом и землями и… – Я расплакалась. Я не могла больше сдерживаться. – Надо ее найти.

– Хозяйка, вам надо глубоко вздохнуть и успокоиться. Вот, возьмите еще эля.

Он вновь подал мне полную кружку, и я выпила ее, уже медленнее.

– У Либбет нету ключа от этой двери, – сказал Джилл. «Стало быть, вот как зовут Мышку – Либбет». – Мне придется выкрасть его у хозяина. Но он кажную ночь здорово надирается, так что это будет проще простого.

– Китти, – повторила я. – Нам надо найти Китти.

– Найдем. – Он дал мне еще один ломоть хлеба и последнюю кружку эля. Хотя эль и был слабым, я слегка опьянела. – Поешьте и постарайтесь чуток отдохнуть. Лилид скучала по вам, хозяйка, и будет страшно рада увидеть вас снова.

Я невольно улыбнулась, несмотря на одолевающую меня тревогу.

– Мы все вместе поедем в Грэнмьюар – ты согласен, Джилл? Мы должны будем взять с собою Либбет. Если мы сбежим и заберем Китти, он… то есть хозяин… обвинит в этом ее.

– Да, хозяйка, мы поедем все вместе.

Он и Мышка – то есть Либбет – ушли. Я села на стул и начала есть хлеб и пить эль, медленно, осторожно, чтобы мой бедный желудок не исторг их обратно. Я попыталась вспомнить свое давнее ужасное путешествие в Кинмилл – сколько с тех пор прошло времени? Год и три месяца? Неужели с тех пор миновало больше года? И как доехать от Кинмилла до Грэнмьюара? Надо ехать на восток, вокруг озера, и потом прямо к морю, а затем по побережью на север. О как бы мне хотелось вновь увидеть море, пусть даже теперь, в декабре! Нам понадобятся толстые пледы и самая теплая одежда, которую только можно раздобыть. Конечно, сейчас не лучшее время, чтобы пускаться в путь, но лучше я замерзну насмерть, прижимая к себе мою ненаглядную Китти, чем оставлю ее на милость ее зверя-отца. К тому же по дороге в Грэнмьюар нам наверняка будут попадаться деревни, где за деньги можно будет найти и кров, и пищу, и дрова.

За деньги. Нам понадобится золото. В первые несколько недель моего пребывания в Кинмилле Рэннок Хэмилтон показал мне свой железный ящик с золотыми монетами, который он прятал под каменной плитой пола перед камином в главном зале. Он гордился своим золотым кладом. Я помолилась о том, чтобы в нем что-нибудь осталось – Господи Боже, сделай так, чтобы он не истратил все на бренди!

Ключ со скрежетом повернулся в замке, и дверь отворилась.

– Джилл! – я вскочила со стула. – О, спасибо тебе, спасибо! Нам надо найти…

Сзади него показалась Либбет с Китти на руках.

Мое сердце замерло.

– О Китти, – проговорила я. – О, моя родная!

Я крепко, неистово прижала ее к груди. Он обвила вокруг меня свои маленькие ручки и ножки, словно хотела прилепиться ко мне навсегда, и тоненьким, испуганным голоском сказала:

– Мам-мам.

– Да, я твоя мам-мам, моя хорошая. И я никогда больше никому тебя не отдам – клянусь!

– У нас еще есть чуток времени, – сказал Джилл. – Хозяин храпит в постели с Нэн, оба пьяные в доску. Я сейчас пойду в конюшню, чтобы, значит, оседлать лошадей и нагрузить на вьючную лошадь теплых одеял. Либбет… – Он начал делать руками знаки, каких я никогда прежде не видела. Было понятно, что он показывает, как люди едят и пьют. – Либбет упакует столько еды и эля, сколько сможет. Хозяйка, а вы знаете, где хозяин хранит свое золото?

– Знаю, – решительно ответила я. – И возьму его все, до последней монетки.