«Александр Гордон из Глентлити, – прошептала леди Маргарет, обдавая мое лицо жаром своего зловонного, пахнущего пятнистым аронником дыхания – лежит сейчас перед алтарем в главном нефе аббатства Холируд с горлом, рассеченным до самого хребта».

Значит, я отправлюсь в главный неф аббатства Холируд, как только смогу стоять на ногах.

Леди Маргарет думала, что я решила жить дальше из-за Грэнмьюара и моей дочери. Что ж, в какой-то мере она была права; пусть продолжает так думать и впредь – я не стану ее разубеждать. Я даже, не противясь, дала ей приложить несчастную исходящую криком малютку к моей груди, хотя мне и было больно, когда она сосала, да и молока у меня, по всей видимости, было очень мало. Но все же, пососав, малышка перестала плакать и заснула.

Затем я позволила служанкам дать мне мясного бульона и вина с размоченными в нем кусочками хлеба. И продолжала клясться, будто ничего не знаю ни о каком ларце. Конечно, леди Маргарет знала, что я лгу, но что она могла поделать? По крайней мере, я старалась выжить, а стало быть, знание о том, где спрятан ларец, не умрет вместе со мной.

Час или два спустя она ушла, сказав, что еще вернется, чтобы поговорить со мною, когда я немного окрепну. Я ничего не ответила, и она удалилась. Со мною остались три женщины. Одна была одета в богатое черное платье, с жемчужными сережками в ушах, и отдавала приказания по-шотландски с сильным французским акцентом; двое остальных были полноватые эдинбургские девушки, молча исполнявшие, что им велят.

– Я Мэри Ливингстон, – сказала француженка. – Я состою в личном штате королевы, и она сама поручила мне заботу о вас. Я выросла вместе с нею во Франции, и теперь, когда вернулась обратно в Шотландию, мне все кажется чужим – я почти ничего здесь не помню и едва говорю по-шотландски.

– Меня зовут Марина, – сказала я. Я не смогла заставить себя произнести ни «Гордон», ни «Лесли». – Меня окрестили так в честь моря, на котором стоит мой дом. Все называют меня Ринетт.

Мэри Ливингстон улыбнулась; улыбка подходила ее круглому веснушчатому лицу куда больше, чем выражение серьезности и печали. Но тут она вспомнила, что я только что овдовела, и снова приняла печальный вид.

– Вы должны отдыхать и поправляться, – сказала она. – Это Элисаун, а это Элспет. Если вам будет что-нибудь нужно, только скажите нам – мы все сделаем.

– Мне бы хотелось еще бульона и хлеба. И, пожалуйста, помогите мне сесть.

На самом деле я вовсе не хотела есть, но понимала, что должна. Девушки подложили мне под спину несколько подушек. Когда я села, у меня закружилась голова, но я поела хлеба, размоченного в наваристом мясном бульоне, и головокружение прошло.

– Какой нынче день? – спросила я.

– Пятница, – ответила Мэри Ливингстон. – Ваш ребенок родился поздно ночью в среду, а сейчас вечер пятницы. Скоро начнется вечерня.

Королева прибыла во дворец утром во вторник. Был вечер вторника, когда…

Я не могла об этом думать.

Вместо этого я спросила:

– Где мы? Как я сюда попала?

– Мы во дворце Холируд. Королева пока поселилась здесь – ее покои расположены в северо-западной башне, на том конце галереи. – Мэри Ливингстон махнула рукой в сторону двери крошечной комнатки, где мы находились. – Она поручила заботу о вас своему личному врачу – и, разумеется, нам: мне, Элисаун и Элспет. Сюда вас принес месье Никола де Клерак – он проходил по Хай-стрит, когда вы упали, и спас вас из-под ног толпы.

– Никола де Клерак, – повторила я. – Он был французским секретарем старой королевы.

– Он вернулся в Шотландию из Франции вместе с нами. Он большой ami молодой королевы, которая любит его в память о своей матушке.

– А ребенок? – Я все еще не могла назвать ее по имени или произнести слово дочь. – Ее окрестили?

– О да. Королева решила, что после таких родов лучше окрестить ее немедля. Она держала твою прекрасную дочурку на руках и отвечала на ритуальные вопросы отца Рене, пока он проводил церемонию крещения.

– Леди Маргарет сказала… – проговорила я и осеклась. Я закрыла глаза. Легче было произнести это в темноте. – Она сказала, что моего мужа… что моего мужа перенесли в аббатство.

Мэри Ливингстон взяла мои руки в свои. Руки у нее были теплые и сильные. Я почувствовала в ней белые фиалки, простые и радостные, но с траурными фиолетовыми сердцевинками – предвестниками чего-то темного, что в будущем омрачит ее жизнь.

– Да, он покоится в аббатстве, – мягко промолвила она. – Его перенесли туда со всеми почестями. Королева позаботилась обо всем.

Итак, я знала, где нахожусь, и какой нынче день, и какое время суток. Я знала, куда они отнесли его. У меня были свитые воедино нити, крепко привязывавшие меня к жизни – Грэнмьюар и Мэри Гордон, вина и мщение. Теперь я хотела лишь одного – встать и пойти в аббатство, чтобы увидеть все собственными глазами и убедиться, что тот ужас, который запечатлелся в моей памяти – в самом деле правда.

Я открыла глаза. Я сделала глубокий вдох, повернулась на кровати, вытянула ноги, опустила их и поставила ступни на пол. Он был каменный, холодный. Я встала. Мои ноги дрожали, и я чувствовала, как из меня сочится кровь.

– Пожалуйста, помогите мне одеться, – сказала я. – Мои близкие из Грэнмьюара – за ними послали?

– Да, – отвечала Мэри Ливингстон. – Королева отправила к ним нарочного еще в ту ночь, когда ты родила. Они должны быть здесь уже через несколько дней. Ринетт, ma chere, пожалуйста, ляг. Ты еще слишком слаба, чтобы вставать с постели.

– Я хочу одеться. Хочу пойти в аббатство.

– О Ринетт. – Она обняла меня одной рукой за талию. – Ты туда не дойдешь, это слишком далеко. У тебя был жар, и ты потеряла много крови. Останься здесь, со своей малышкой и отдохни. Он поймет.

– Я хочу пойти в аббатство. Пожалуйста, помогите мне помыться и одеться.

Я перехватила взгляд, который Мэри Ливингстон бросила на двух остальных девушек. Они все думали, что от горя я лишилась рассудка. Что ж, пусть считают меня безумной. Я должна была увидеть его.

Нехотя они принесли мне теплой воды, и свежее белье, и чистое платье, которое я никогда раньше не видела. Оно было сшито из черного шелка, с жестким стоячим воротником по последней французской моде и с разрезами на рукавах, подбитыми белым полотном с черной вышивкой. Интересно, которую из придворных дам королевы сочли достаточно похожей на меня по росту и телосложению, чтобы приказать ей расстаться с одним из ее платьев? Во всяком случае, не Мэри Ливингстон – она была намного ниже и полнее меня.

Наконец, я была готова. Элспет велели остаться с ребенком; я оперлась на руку Мэри Ливингстон, Элисаун держалась рядом с другой стороны, и, хотя обе они встречали каждый мой шаг протестами, мы медленно проделали весь путь по галерее и, пройдя через отдельный выход из дворца, предназначенный только для личного штата королевы, вступили в главный неф старинного аббатства Холируд.

Длинный и узкий, он был отделен от боковых нефов колоннадами, напомнившими мне ряды цветочных стеблей. Высокие стрельчатые окна боковых нефов были темны; солнце давно уже село. На пересечении продольных нефов с поперечными стоял катафалк, на обоих концах его горели свечи: по одной на каждом. Да, на катафалке лежало тело – я его видела. Но я не могла опознать в нем Александра – для этого надо было подойти ближе.

– Я пойду туда одна, – сказала я. – Пожалуйста, подождите тут.

– Ты не сможешь столько пройти.

– Смогу. Мне надо остаться одной. Пожалуйста.

– Да поможет тебе Пресвятая Дева, – прошептала Мэри Ливингстон и отпустила мой локоть.

Я сделала первый шаг, потом второй. На каменном полу церкви виднелись сколы и трещины, а на колоннах – следы огня. Я, конечно же, знала эту историю: двадцать лет назад солдаты английского лорда-протектора Сомерсета разграбили и сожгли церковь и похитили большую латунную купель и листы свинца с крыши. Но главный придел остался стоять, безмолвный и намоленный, в этих стенах были погребены шотландские короли, и пахло древними камнями и веками воскурявшимся здесь ладаном. Каждый новый шаг приближал меня к катафалку. Наконец, я подошла туда, где начинались темные развалины поперечных нефов. Я остановилась.

«Александр, Александр…»

Он лежал меж двух свечей, горящих в изголовье и изножье катафалка, его руки были сложены на груди. На нем было незнакомое мне черное платье, как и мое, с чужого плеча; его собственные рубашка, камзол и рейтузы – о, его рубашка, которую я сшила своими руками! – должно быть, слишком пропитались кровью. Его непокрытое лицо, обращенное к сводчатому потолку храма, было спокойно и безмятежно. О Боже, каким мертвенно белым было оно! Одни только его волосы остались прежними, блестящими в свете свечей. Глядя на его золотые кудри, я мысленно увидела золотой ирис, его цветок. Я протянула руку и дотронулась до них. Они были шелковистыми и пружинистыми, такими же, как всегда.

Его глаза были закрыты.

Я коснулась его щеки.

Холодная. Мягкая и дряблая, меж тем как при жизни она всегда была теплой и упругой.

«Александр…»

Наверное, я выкрикнула его имя вслух. Я знаю, что бросилась ему на грудь, несмотря на надетое на нем чужое платье и разложение, уже тронувшее его плоть, и кричала, кричала, кричала. Я понимала, что кричу, потому что от крика у меня заболело горло. Как же, как же это могло случиться? Почему мы сейчас не в Грэнмьюаре, невредимые и счастливые, вместе с нашей дочерью, принадлежащей только нам двоим, и вовсе не крестницей королевы?

«Потому что ты настаивала на поездке в Эдинбург».

Это был голос Александра.

«Потому что ты хотела во что бы то ни стало передать серебряный ларец королеве».

 Я ощупала его лицо, его губы – он не мог говорить, не мог! Его голова мотнулась в сторону от меня. Рана на его горле была небрежно зашита черной ниткой. Вокруг нее все еще оставалась кровь, засохшая, почерневшая. Тот, кто обмывал его тело, сделал это кое-как. Когда его голова повернулась, несколько чешуек запекшейся крови отслоились и осыпались на катафалк.

«Я был бы сейчас жив, если бы не ты и не твой серебряный ларец».

– Нет! – проговорила я, вне себя от ужаса и чувства вины. – О нет. Прости меня, прости!

Я положила ладони по обе стороны от его головы, как часто делала при его жизни. Он был теперь как изваяние из холодной мягкой глины, но я нарушила его упокоение и должна была это исправить. Я повернула его голову – и внезапно свет траурных свечей высек малиновую искру под его ухом, там, где корка запекшейся крови треснула и осыпалась.

Я тронула ее – это был драгоценный камень. Рубин. Мысленно я вновь увидела, как кинжал самого Александра, украшенный драгоценными камнями и филигранью, падает на пол часовни Святого Ниниана в Грэнмьюаре. Этот драгоценный камень не был кабошоном, он был огранен и отшлифован так, чтобы его грани играли на свету; он не принадлежал Александру, и если он застрял в его страшной ране, то существовал только один предмет, от которого он мог отвалиться.

Кинжал убийцы. Рубин отскочил от его эфеса или гарды то ли от силы, с которой был нанесен удар, то ли от конвульсий забившегося в предсмертной агонии Александра…

– Мадам.

Я резко обернулась и едва не потеряла равновесие. За мною стоял мужчина, высокий, угловатый, с длинными руками и ногами, широкоплечий. Сначала я подумала, что это призрак, но потом до меня дошло, что он одет по последней моде, в черное, шитое серебром платье, и что волосы у него золотисто-рыжие, похожие на светящиеся в темноте угли костра. Глаза его были обведены сурьмой, а в левом ухе сверкал бриллиант. Откуда он взялся? И куда делись Мэри Ливингстон и Элисаун, почему они не пришли мне на помощь?

– Сопровождавшие вас дамы все еще ждут вас у входа в храм, – сказал он. У него был знакомый голос. – Клянусь, я не причиню вам зла. Мы с вами уже встречались, хотя вы, наверное, меня не помните – я Никола де Клерак, я состоял в придворном штате Марии де Гиз, как один из ее французских секретарей. Я вернулся в Шотландию вместе с ее дочерью, чтобы снова служить в том же качестве.

– Я вас помню, – ответила я. Я также помнила, что ассоциировала его с пасленом сладко-горьким, радующим глаз, но смертельно ядовитым. – Тогда вы не вызывали у меня ни симпатии, ни доверия. Что вам нужно от меня теперь?

Он улыбнулся – едва заметно.

– Вижу, мне не придется гадать, пытаясь узнать ваши истинные чувства. Мне ничего не нужно от вас, мадам. Я хочу лишь убедиться, что вы в безопасности, и выразить вам мои condoléances. Я зашел в комнату, где вы отдыхали после родов и обнаружил, что там никого нет.

Да, я помнила, как говорила с ним в ту ночь, когда умерла старая королева, но было что-то еще. Я помнила его голос, волосы, лицо с резкими аскетическими чертами – да, аскетическими, несмотря на всю его французскую косметику. Но было еще что-то, более недавнее. Его одежда – черная, как у всех в штате королевы, но особенно элегантная, туфли из дорогой, мягкой, блестящей кожи, его длинные ноги в шелковых чулках с подвязками из серебряного шитья…

«Сюда вас принес месье Никола де Клерак – он проходил по Хай-стрит, когда вы упали, и спас вас из-под ног толпы».

– Это были вы, – вымолвила я. – Там, на улице. Когда… – Слова застряли у меня в горле.

Он кивнул.

– Во время празднования мне повезло оказаться на улице как раз в ту минуту. Мне очень жаль, что я не подошел раньше и не смог спасти жизнь вашему мужу.

– Вы все видели? – я протянула руку и вцепилась в его камзол. Я наверняка изомну безукоризненно чистый черный травчатый шелк – но мне было все равно. – Вы видели, кто его убил?

Он взял меня за руку. Думаю, он сделал это, чтобы вовремя поддержать меня, если я лишусь чувств. А может быть, он просто беспокоился за свое изысканное платье.

– Нет, – мягко проговорил он. – Убийца был в темной одежде и плаще с капюшоном – но так же были одеты и сотни других. Все произошло очень быстро. Возможно, он намеревался убить и вас, мадам. Он не сделал никакой попытки украсть кошелек или кинжал вашего мужа, так что я не думаю, что им двигало простое желание поживиться.

Леди Маргарет Эрскин сказала то же самое. «Из-за этого серебряного ларца погиб твой Александр».

– Тогда что же? – спросила я.

Он на мгновение перевел взгляд на темнеющий за катафалком полуразрушенный клирос. Быть может, он видел там тени давно отошедших в мир иной отцов-августинцев? Мне показалось, будто я слышу невнятный шелест и тихие шаги проходящей мимо процессии монахов. При всей элегантности и роскоши его наряда и искусно наложенной косметике, в Никола де Клераке чувствовался какой-то не вяжущийся с этим аскетизм. Я могла легко представить его в рясе и клобуке.

Он ответил:

– Не знаю. Однако если вы мне позволите, постараюсь узнать.

У меня начинала кружиться голова, и я была не вполне уверена, что правильно его расслышала. Я вырвала свою ладонь из его руки.

– Зачем вам это нужно?

– Возможно, все дело в том, что когда произошло убийство, я был так близко, – сказал он. – А может быть, затем, что, на мой взгляд, раскрыть это преступление в интересах королевы.

– Я все равно узнаю правду.

– Мадам, возможно, вам самой все еще угрожает опасность. Пойдемте, позвольте мне проводить вас до вашей комнаты. С телом вашего мужа здесь ничего не случится, а ваше место рядом с вашим ребенком.

Его нравоучение рассердило меня. Не месье де Клераку говорить мне, где мое место. И у него не было никакой законной причины предлагать мне помощь. Ноги мои подгибались, и у меня снова появилось чувство чрезмерной легкости, но я достаточно хорошо соображала, чтобы притвориться, будто принимаю его предложение. Как сказала бы Дженет, лучше держать черта под дверью, чем выгонять его из дома вовсе. Я буду держать месье де Клерака под дверью, пока не дознаюсь, что им движет.

– Если вы желаете мне помочь, то посмотрите на это, – предложила я. – Те, кто обмывал и одевал его и положил его тело на этот катафалк, не обратили большого внимания… на его рану.

Никола де Клерак сдвинул брови.

– Что вы имеете в виду?

Я снова подошла к катафалку и кончиком пальца коснулась рубина, застрявшего в корке запекшейся крови моего мужа.

– Этот камень не его. Он так и не успел выхватить кинжал и при жизни, не будучи придворным, не носил ни драгоценностей на одежде, ни серег в ушах.

– И откуда, по-вашему, взялся этот рубин? – Никола де Клерак наклонился над камнем, чтобы лучше его разглядеть, и его собственная бриллиантовая серьга коротко блеснула, отразив свет свечей. – Для перстня он слишком мал.

– Он мог украшать кинжал убийцы.

– Тогда это был дорогой кинжал, он не мог принадлежать обычному наемному убийце. Камням такого размера редко придается подобная огранка. Можно, я его выну?

– Нет! – я оттолкнула его руку резче, чем хотела. Он немедля отступил назад. – Я выну его сама.

– Разумеется, мадам. – Его голос прозвучал тихо и сухо.

Я положила руку на лоб Александра и пригладила его золотые кудри. Последнее прикосновение, в последний раз. Затем вынула из раны рубин. Он вышел легко, оставив на моих пальцах несколько чешуек запекшейся крови.

«Я найду твоего убийцу, и правосудие свершится», – подумала я. Я не могу сейчас сказать это вслух, ибо не хочу, чтобы мой обет кто-либо услышал. Но правосудие свершится, в этом я клянусь.

– Возможно, когда-нибудь вы позволите мне рассмотреть его, – сказал Никола де Клерак.

– Возможно.

Мне казалось, что мой голос доносится до меня откуда-то издалека. И снова чудилось, будто я слышу шаги монахов августинцев, все бредущих, бредущих. Они слышались так явственно, что я рывком обернулась. Но никого не увидела.

– Мадам, прошу вас, позвольте мне подозвать сопровождающих вас женщин.

Высоко подняв голову, я решительно повернулась, чтобы направиться обратно, к выходу из главного нефа. Но после первого же шага ничком упала в его объятия.

Я слышала, как он зовет Мэри Ливингстон, слышала, как она разговаривает с ним по-французски, и как Элисаун что-то бормочет на эдинбургском диалекте шотландского. Я чувствовала ярость и унижение оттого, что он видит меня такой слабой и беспомощной. Но хуже всего было то, что, в конце концов, он поднял меня на руки, точно малого ребенка, и понес – понес! – к выходу из церкви аббатства.

От него исходил аромат померанца и мирры. Мне показалось, что от него также пахнет усыпляющими лилово-золотистыми цветками сладко-горького паслена. Я продолжала сжимать в кулаке рубин.

Я думала: «Для чего он явился в церковь аббатства, этот месье Никола де Клерак, царедворец и так называемый секретарь, выглядящий как модная картинка? Неужто в самом деле лишь для того, чтобы принести соболезнования горюющей вдове? Или же он тоже рассчитывал найти какие-то улики, связанные с убийством Александра?

Найти или, наоборот, скрыть?

Случайно ли он оказался поблизости, чтобы дать отпор убийце, но лишь после того, как все было кончено?

И почему он предложил помочь мне узнать правду?»

Мне не стоило показывать ему рубин. Если он был участником заговора с целью убить моего мужа, то он вполне может предупредить убийцу, чтобы тот спрятал свой украшенный драгоценными камнями кинжал или выбросил его в море. Правда, Мария де Гиз любила его и доверяла ему, и он был и умен, и хитер, несмотря на все его франтовство. Это было очевидно.

Между тем я с каждой минутой становилась все легче и подымалась все выше, пока не оставила их всех далеко внизу.