Хищницы

Лурье Лев Яковлевич

Глава 2

Петербургская «Золотая ручка»

 

 

Хая Сегалович, она же Ольга Цабель, она же генеральша фон Штейн, она же баронесса Остен-Сакен. Ее называли «Петербургской Золотой ручкой». Самая знаменитая в России аферистка занималась своим промыслом при старом режиме, во времена Керенского, при военном коммунизме и в годы НЭПа. Ее не остановили даже сталинские пятилетки.

 

Арфа как средство продвижения

Почтенный ювелир Сегалович приехал в Петербург из белорусского местечка и стал первогильдийным купцом в маленьком дворцовом городке Стрельна. Рядом, в Петергофе, находилась императорская резиденция. Каждое лето поблизости, в Красном Селе, происходили маневры гвардейского корпуса. У купца росли две хорошенькие дочери, на которых заглядывались молодые поручики и корнеты. Особенно бойкой считалась старшая – Хая. Она родилась в 1869-м, на год раньше Владимира Ленина. Рассчитывать на брак с гвардейским офицером купцы Сегаловичи не могли, гвардейцы женились только на дворянках хорошего рода. Почтенный отец семейства пребывал в постоянном волнении, как бы легкомысленная дочь не «принесла в подоле».

Газеты окрестили преступницу «петербургской Эмбер», по имени знаменитой французской мошенницы и немецкой шпионки

Сегаловичи – евреи. По законам Российской империи, иудеи могли жить в черте оседлости: на территории нынешних Белоруссии, Украины и Литвы. Но коммерческий талант Зельда Сегаловича позволил сколотить ему капитал и стать купцом первой гильдии, а первогильдийным купцам разрешалось жить даже в столице. Еврейский мир замкнут, иудейка может выйти замуж только за иудея. А Хая Зельдовна Сегалович мечтала вырваться из купеческой лавки, жаждала жить в Петербурге, вести светскую жизнь, с детства она наблюдала за веселыми гвардейцами и их подругами.

Рядом с домом Сегаловичей ежегодно снимал на лето дачу профессор Петербургской консерватории, крупнейший в Европе арфист, обрусевший немец Альберт Цабель.

Ему 60 лет, он – вдовец. Хая брала у него уроки игры на арфе. Когда профессор Цабель неожиданно сделал ей предложение, она, ни минуты не раздумывая, ответила согласием. Лучше жить в столице, быть лютеранкой, как муж, не подвергаться никаким ограничениям и стать частью праздной, беспечной и нарядной столичной публики. Ее не смущало, что жених на 40 лет старше, что ей придется порвать с верой предков.

Сегаловичи были «на седьмом небе» от предложения Цабеля. Профессор консерватории, солист оркестра…

Никаких чувств к жениху Хая Сегалович, ставшая после крещения Ольгой Григорьевной Цабель, не испытывала, – это был классический брак по расчету. С того времени она никогда не выходила замуж по любви.

Ольга вертела арфистом, как хотела. Она вселилась в его роскошную профессорскую квартиру и тут же распушила хвост.

При императорском дворе существовали арапы, чернокожие лакеи. Однажды на прогулке по Стрельне Ольга встретила африканца с тюком. Это был проворовавшийся арап, изгнанный великим князем Константином Константиновичем за пьянство и амуры с горничными. Они познакомились. Вскоре Рауль, так звали арапа, устроился танцором в Петербурге, и когда Ольга стала госпожой Цабель и перебралась в столицу, они возобновили знакомство.

Ольга редко удостаивала супруга своим вниманием. У нее было множество ухажеров. Но скандал разразился только тогда, когда неожиданно рано вернувшийся с концерта муж обнаружил Ольгу в супружеской постели с чернокожим чечеточником.

Альберт Генрихович потребовал развод. Ольга об этом и мечтала, только игра должна была происходить по ее правилам. Ей было выгодно предстать в глазах общества не хищницей, а жертвой. По всему городу она распространяла слухи, что старый сладострастник Цабель имеет множество любовниц – студенток консерватории, и ей с этим мириться невозможно. Ее жалели. Она была прирожденная актриса и могла с равным успехом имитировать как пылкие страсти, так и скромную набожность, о таких говорят: «Она лгала, как пела».

Петербург – город строгий. Если в измене обвинят мужа, Ольга сможет продолжать светскую жизнь, если же выяснится ее неверность, – путь в общество будет закрыт. Надо было хлопотать об устраивающих ее условиях развода.

Профессор Петербургской консерватории Альберт Цабель

Ольга прожила с Цабелем пять лет. Пообвыклась в Петербурге и приобрела множество связей во всех слоях общества, она знала, к кому обратиться. Ольга заручилась рекомендательными письмами и пошла на прием к всемогущему Константину Победоносцеву, обер-прокурору Синода. Все дела о разводах решались в Синоде, ее будущая жизнь находилась в руках обер-прокурора. Константин Победоносцев был известным юдофобом, но случилось невероятное: 75-летний сановник страстно влюбился в Ольгу Цабель.

Цабелю объяснили, что если он хочет остаться профессором консерватории, то лучше пойти на уступки. Пока шел бракоразводный процесс, Ольга поселилась отдельно.

 

Королева «доминиканцев»

На 11-й линии Васильевского острова до сих пор высится роскошный барский особняк (дом № 18). В этом доме и жила Ольга Григорьевна Цабель.

Особенно нарядно и богато выглядел особняк в 1902 году. На зеркальных цельных окнах не было никогда ни песчинки. Бронзовые ручки блестели, как золото, лестницу покрывали персидские ковры. Сквозь окна любопытный прохожий мог видеть дорогие занавесы, тропические растения.

Весело и привольно жили обитатели этого дома. Каждый вечер у подъезда останавливались богатые ландо, кареты, зимой часто подъезжали тройки. И посетители, по большей части, были все люди знатные, виднелись генеральские эполеты, придворные мундиры. Здесь случалось бывать и Константину Победоносцеву, и петербургскому градоначальнику, мздоимцу и селадону Николаю фон Клейгельсу, и его предшественнику Виктору фон Валю.

Для «соломенной вдовы» Ольга Цабель жила очень даже неплохо. Можно было только гадать, откуда такое благополучие. Ее муж, конечно, был прочно устроенный человек, но не богач.

У Ольги Григорьевны собиралось самое пестрое общество – почтенные сановники, молодые актрисы частных и императорских театров, гвардейские офицеры, промышленники. Салон Ольги Цабель стал негласным деловым центром Петербурга. Ольга Григорьевна одевалась всегда в самое модное и дорогое. У нее был свой французский парикмахер, ее шляпы славились размером и экстравагантностью. У титулованной знати она слыла дамой с дурным вкусом, как тогда говорили, «мовешкой». Но биржевым маклерам, столоначальникам и провинциальным купцам она казалась шикарной.

А по утрам в особняк на Васильевском приходили люди совершенно иного сорта, бедно одетые, скромные. Нерешительно поднимались они по роскошной лестнице и робко докладывали о себе чернокожему лакею. Чудаки! Они тогда не знали еще, что являются фактическими собственниками и этого особняка, и его роскошной обстановки, что на их кровные трудовые деньги пируют по вечерам гости этого дома.

Напротив Казанского собора на Невском проспекте находился ресторан «Доминик». Скорей даже не ресторан, а закусочная. Публика там была не то чтобы высокого пошиба. Завсегдатаев называли «доминиканцами». Все знали, что они, в общем, жулики, Бог весть чем промышляющие. Какие-то дела обстряпывающие. И Ольга стала их королевой.

Столица манила предпринимателей со всей России. Многие мечтали получить казенный подряд. Известно было: главное – попасть к чиновнику, распределяющему подряды, и заинтересовать его материально. Прийти в министерство с улицы было невозможно, нужен был посредник. Недорогой ресторан «Доминик», в самом центре столицы, стал неформальным клубом тех, кто сводил вместе коммерсантов и чиновников. Сама Ольга в «Доминике» не появлялась, но там всегда дежурил ее человек. Найти его было несложно, это бывший танцор – управляющий делами Ольги Григорьевны.

Среди «доминиканцев» знали: самые выгодные подряды можно достать через госпожу Цабель, которая пользуется особым расположением самого Константина Победоносцева. О ее высоких связях, возможности устроить на службу, в «Доминике» ходили легенды. Говорили: она любовница то ли градоначальника, то ли обер-прокурора Святейшего синода. Чиновники не отваживались отказать приятельнице обер-прокурора ни в одной просьбе и не смели требовать за это ничего взамен. Коммерсанты платили прямо Ольге Цабель, ставки ее были высоки. За короткий срок Ольга сказочно обогатилась.

Но главным ее промыслом было не коммерческое посредничество, а обыкновенное мошенничество.

 

Несостоявшиеся управляющие

В старой России было так: поступал на работу – вносил залог. Если что-то напортачишь, например испортишь вещь, то убыток покрывали из залога. Даже половой в трактире, прежде чем начать обслуживать посетителей, обязан был внести в буфет 5–10 рублей. Вдруг разобьет посуду, а платить будет нечем. То есть, если ты не можешь внести залог, то и на работу не поступишь. И для многих людей это было большой проблемой. Ну а уж если соискатель планировал распоряжаться действительно дорогим имуществом, и залог должен был вноситься соответствующий. Когда человек уходил со службы, залог возвращался.

Гавриил Романович Свешников – человек экономный, разумный, потомственный почетный гражданин. 17 сентября 1902 года он прочел газетное объявление: «Ищут дачного секретаря и управляющего делами и домами на жалование 150 рублей в месяц. Приходить только людям знающим, требуется залог до 8 тысяч рублей».

Отправившись по указанному адресу, он был встречен очень любезно самой Ольгой Григорьевной. Она показала ему свою квартиру, обратила его внимание на роскошную обстановку, а затем заявила, что ввиду большого количества дел решила нанять двух человек: управляющего и секретаря. Если же Свешников желает совместить обе должности, то должен увеличить залог с 8 до 25 тысяч рублей. После некоторого колебания Свешников согласился, и на другой день вручил Ольге Цабель деньги. Она запечатала их в конверт и на его глазах поместила в несгораемый шкаф.

Обязанности Свешникова должны были заключаться в управлении домами Цабель и ведении ее личных дел, которые она рисовала грандиозными. И золотые прииски были у нее в Сибири, и лежали деньги в разных акционерных предприятиях, и кредитором она являлась многих лиц по весьма крупным суммам. Словом, как говорила она, у Свешникова при заведовании ее делами всегда будет лежать в письменном столе минимум 20 тысяч рублей.

Но время шло, а никаких дел Свешникову она не передавала, оттягивая встречи с ним под разными предлогами, и наконец заявила, что уезжает за границу, и тот должен съездить в Москву за получением 120 тысяч рублей по закладной. А ввиду этого, госпожа Цабель потребовала, чтобы Свешников увеличил свой залог еще хотя бы на 25 тысяч. И не смевший подозревать в мошенничестве богатую даму, у которой бывали сильные мира сего, Свешников отдал ей последние деньги – еще 20 тысяч рублей.

Никакой закладной в Москве не было, Цабель находилась за границей и вскоре прислала ему телеграмму с просьбой выслать еще 2 тысячи рублей. Этого Свешников при всей своей доверчивости сделать не мог, так как не имел ни гроша. Когда, по возвращении нанимательницы из-за границы, поняв, что он обманут, Свешников обратился в суд, Ольга стала уплачивать ему время от времени небольшие суммы. Ее операции были в это время в самом разгаре, и она боялась огласки.

В это же время она приняла к себе на службу в качестве управляющего домом № 13 по Воскресенскому проспекту надворного советника Семена Зелинского, у которого взяла залог в 9 тысяч рублей. Убедившись, что в этом доме управлять нечем (он был заложен и перезаложен), а квартирная плата с большинства жильцов взята за много времени вперед, Зелинский предъявил Цабель иск и, получив исполнительный лист, описал ее обстановку. По описи судебного пристава вещей набралось на 15 249 рублей. Ольге приходилось худо, но она и тут вывернулась.

Упрашивая Зелинского отсрочить продажу обстановки, она выдала ему срочный вексель от имени своей сестры Марии Григорьевны Амбургер, оказавшийся впоследствии подложным. А когда все сроки и этого векселя прошли, она передала Зелинскому квитанцию государственного банка в приеме от нее 100 тысяч рублей. Но напрасно обрадованный Зелинский пошел с судебным приставом в банк получать свои деньги; на счете Цабель оказалось только 100 рублей, а три других ноля были приписаны в квитанции ею самой. В довершение всего, описанное у Цабель имущество оказалось растраченным. Большинство вещей было или продано, или заложено.

 

Генеральша фон Штейн

21 сентября 1902 года Ольга Цабель вышла второй раз замуж за старшего делопроизводителя 6-го класса Главного управления кораблестроения и снабжения флота Морского ведомства Георгия Федоровича Штейна, опрятного старичка. И хотя чин Георгия Федоровича соответствовал полковничьему, и муж был просто Штейн (без «фон»), Ольга Григорьевна стала называть себя генеральшей Ольгой фон Штейн.

Старичок старичку рознь. Это был старичок – очень хороший. Россия готовилась к войне с Японией, траты на судостроение многократно возросли.

Георгий Штейн распределял заказы на строительство крейсеров и береговых батарей. Ольга Григорьевна начала активно пользоваться именем своего влиятельного мужа. Директора верфей, управляющие судостроительными заводами приглашались все в тот же «Доминик». Чернокожий управляющий Ольги Григорьевны Рауль за 2 процента от суммы контракта обещал выигрыш в конкурсе на любой заказ Адмиралтейства. Но деньги вперед, – таковы условия. Морское ведомство в это время возглавлял любимый дядя Николая II генерал-адмирал Алексей Александрович. Общеизвестно: личные траты его были непомерны. Он был холостяк, содержал знаменитую петербургскую красавицу актрису Балетта. Говорили, что ее бриллианты стоят столько же, сколько броненосец. При великом князе воровство в Морском ведомстве процветало, поэтому предложения фон Штейн не вызывали у подрядчиков ни малейшего сомнения.

После «Доминика», заплатив задаток, заинтересованные в сделке отправлялись к самой Ольге Григорьевне, они понимали – дело надежное. Великолепная обстановка особняка, а главное, обворожительная хозяйка, принимавшая их, как какая-нибудь французская маркиза XVIII века, – все это внушало полное доверие.

Ольгу в какой-то момент, что называется, понесло. Как лошадь. Она совсем перестала разбирать, где право, где лево. Неслась, не разбирая дороги. Все ей было мало. Особняк, экипаж, негр в прислугах, бриллианты, туалеты. Многие брали взятки. Но компенсировали их какими-то услугами. А у Ольги все пошло в одном направлении. Брать она брала. Но делать уже ничего не успевала. И главное, она была ненасытна.

 

Новые жертвы Ольги Григорьевны

А между тем операции Штейн с залогами продолжались. Крестьянин Иван Трофимов нанят управляющим дома № 15 по Конной улице с залогом в 5 тысяч рублей. Но выяснилось, что дом по этому адресу принадлежит другому лицу, а Штейн – за границей. Залог получить не удалось.

Взят в качестве секретаря по судебным делам тайный советник Николай Карпеченко. С него аферистке, впрочем, удалось сорвать только 1 300 рублей.

Зато хорошо поживилась Штейн за счет мещанина Тимофея Иванова, которого, опять-таки, благодаря своей роскошной обстановке и обширным связям, убедила отдать на хранение по одной расписке 10 тысяч рублей, а по другой – 31 тысячу (а отдать ей деньги на хранение значило забыть о них навсегда).

Осенью 1904 года к Штейн обратилась жена инженера София Сарен, женщина опытная и неглупая, с просьбой выпросить в Первом страховом обществе ссуду ее мужу в размере 30 тысяч рублей. А шурин Штейн, Амбургер, состоял в этом обществе директором-распорядителем. Штейн попросила за услугу 2 тысячи рублей, 700 – авансом. Через несколько дней она заявила жене инженера, что дело устроено, и в подтверждение показала письмо одного из инспекторов общества. Сарен выдала Штейн остальные 1 300 рублей, но письмо, естественно, оказалось подложным.

Особняк на Васильевском вскоре продали с публичных торгов, но Штейн переехала в не менее роскошную квартиру на Марсовом поле. Сюда 19 февраля 1905 года пригласили для переговоров с генеральшей фон Штейн Иосифа Пржетульского. Получив с него 1 100 рублей залога, Штейн, по обыкновению, никаких дел «работнику» не поручила, а когда поляк стал упрашивать отдать его залог, отправила беднягу в полицейский участок.

Через два дня жертвой Штейн стал дворянин Игнатий Карназевич. С него удалось сорвать всего-навсего 700 рублей, а когда он подал жалобу прокурору, она возвратила только 100.

В марте 1905-го крестьянин Константин Марков узнал в «Доминике», что гофмейстрина (старшая фрейлина) высочайшего двора фон Штейн ищет заведующего хозяйством и, по совместительству, делопроизводителя. Ольга Григорьевна приняла Маркова и поставила перед ним непростые задачи. Она хочет построить дом на ставшей остро модной Петербургской стороне, участок хотелось бы приобрести рядом с особняком Матильды Кшесинской. Но еще прежде Марков должен съездить в Австрию и там, на берегу Дуная, подобрать ей приличное шале. Как только выбор будет сделан, Ольга Григорьевна приедет в Вену и оценит все на месте. Залог с Маркова Штейн взяла «божеский» – всего 3 тысячи.

Константин Марков отправляется в Австро-Венгрию, находит несколько подходящих шале. На оставшиеся деньги берет заграничный паспорт, покупает билеты, оставляет на расходы 100 рублей. И уже через неделю отчитывается перед нанимательницей: высылает планы и фотографии потенциальных домовладений.

В ответ приходят телеграммы: «Высылаю 5 тысяч рублей», «Приезжаю завтра», «Отъезд откладывается на четыре недели». Но ни деньги, ни генеральша в Вене не появляются. Несчастный уже не может заплатить за гостиницу, живет в ночлежке, просит милостыню на церковной паперти. На выручку ему приходит прихожанин, консул Российского посольства. Маркова за казенный счет отправляют обратно в Петербург. Не имея возможности найти Штейн, несчастный обращается за деньгами к Густаву Амбургеру, мужу сестры Ольги. И тот, будучи законопослушным немцем, возвращает просителю искомые 3 тысячи рублей.

Тогда же, летом 1905 года, Штейн облапошила отставного полковника Петра Арсеньева, передавшего ей в залог 4 тысячи рублей, которые она по обыкновению запечатала сургучной печатью и положила в сейф. Вскоре, узнав о репутации Ольги Григорьевны, Арсеньев потребовал деньги назад, угрожая прокурором. Ольга Григорьевна сказала, что немедленно отдать сможет только тысячу, которую и вытащила из портмоне. Убедившись, что конверт его давно распечатан, Арсеньев обратился в полицию.

Еще один способ заработка придумал светский приятель и любовник Ольги, дантист, выдававший себя за присяжного поверенного, Абрам фон Дейч. При помощи своего «юрисконсульта» она совершила весьма хитроумную операцию. 8 июля 1905 года Дейч явился к богатому коммерсанту, имевшему оптовый суконный склад на Думской улице, прусскому подданному Бенно Беккеру и попросил его одолжить госпоже Штейн 3 тысячи рублей. В подтверждение платежеспособности он предъявил Беккеру официальную бумагу из министерства иностранных дел за подписью вице-директора Бентковского, где сообщалось, что Ольга Штейн должна получить 9 июля наследство в размере 635 тысяч рублей из-за границы через государственный банк. Беккерс не устоял и дал 3 тысячи рублей, тем более что Дейч утверждал, что деньги нужны лишь на три дня, для уплаты пошлины. Вскоре пошли уверения в связи с задержкой, а через несколько недель Дейч сознался в содеянном, в подложности документов. Как потом оказалось, под это же «наследство» были взяты деньги и у других.

 

Благотворительница

В России издавна была развита частная и церковная благотворительность. Особенно щедрыми жертвователями были купцы. В 1904 году фон Штейн становится членом правления Санкт-Петербургского благотворительного тюремного комитета и Санкт-Петербургского совета детских приютов.

Она объезжает дорогие магазины Невского проспекта и просит дать ей товары для благотворительных аукционов в пользу детей и заключенных. Называет дату предстоящего события, адрес зала, уверяет, что аукцион пройдет в присутствии высочайших особ. И купцы боятся ей отказать.

К этому времени Штейн переехала в роскошную квартиру на Сергиевской улице, в дом № 23. Она разъезжала по столице в блестящем экипаже с кавказцем-лакеем. В Петербурге не было ни одного крупного магазина, где ей не открыли бы солидный кредит. Штейн приезжала, выбирала вещи, отдавала распоряжение доставить их на дом со счетами. Покупки доставлялись на квартиру, а со счетами она предлагала прийти завтра. Не было причин сомневаться в этой роскошной даме, однако «завтра» тянулось годы…

11 апреля 1905 года в магазин братьев Елисеевых Штейн обратилась по телефону. У нее «по комитету» собирается много членов, нужны хорошие закуски и вина. Она просила выдать заборную книжку. В тот же день в магазин явился служащий Штейн и предъявил на официальном бланке директора правления, состоящего под Высочайшим покровительством санкт-петербургского дамского благотворительного тюремного комитета, следующее заявление: «Прошу выдать управляющему книжку на забор из вашего магазина на Невском. Жена статского советника О. Г. фон Штейн». Книжку выдали, и только за две недели по ней было забрано вин и закусок на 668 рублей 65 копеек.

15 октября Штейн приобрела 4 ковра из магазина А. Саркисбекянца на Вознесенском проспекте, а в уплату дала ордер в 1 тысячу рублей на свою, в действительности несуществующую контору. Следующим был магазин мехов фирмы «Ф. Л. Мертенс» в доме № 21 по Невскому проспекту. Роскошные горностаевые боа из магазина мошенница вскоре заложила в ломбард.

Самой популярной у купечества газетой был ежедневный «Петербургский листок». Его репортеры освещали все, даже совсем незначительные события столичной жизни.

К своему удивлению, ни Елисеевы, ни Саркисбекянц, ни Мертенс не обнаружили никаких сведений об аукционе в пользу Совета детских приютов.

Еще одно начинание Ольги Штейн – лазарет для раненых воинов на Царицынской улице (на квартире Ольги Григорьевны). Шла русско-японская война, и многие светские дамы отдавали часть своих особняков под больницы.

Хитрость заключалась в том, что в квартире на Царицынской никакого лазарета не было. Зато на помощь изувеченным солдатам охотно давали деньги. Собственно, эта затея и погубила Ольгу Григорьевну.

Вначале все шло, как обычно. Артельщиком в лазарете стал крестьянин Марк Монахов; ему было обещано 500 рублей в месяц при готовой квартире. Сумма баснословная, на месте Монахова следовало бы задуматься. Но он отдал Ольге Григорьевне 600 рублей залога и пополнил ряды несчастных потерпевших.

В январе 1905 года Штейн пригласила заведовать хозяйством лазарета еще одного человека, отставного фельдфебеля Григория Десятова, человека заслуженного и немолодого.

Десятов служил вахтером в престижнейшем Училище правоведения. Ольга Григорьевна не приняла этот факт во внимание. Училище было перворазрядным закрытым учебным заведением, вроде Лицея. В него принимались юноши из потомственных дворян. В городе воспитанники училища получили прозвище «» (они носили желто-зеленый и треугольную шляпу, зимой – шапку). Училище готовило чиновников, прежде всего для министерства юстиции. Правоведы держались вместе, были дружной семьей. К 1905 году они имели огромное влияние при дворе, в столице и в России.

Предложила генеральша Десятову жалование 100 рублей в месяц и обещала устроить его единственную дочь сестрой милосердия в одну из петербургских больниц. Ну и, естественно, взяла залог. Это были все сбережения отставного фельдфебеля – 3 тысячи рублей. Дальнейшее понятно: старик обивал пороги Штейн, ничего не получил, заболел, слег и умер 16 марта 1905 года, оставив семью без всяких средств существования.

 

Падение

Всему городу было известно: Штейн покровительствует всемогущий Константин Победоносцев, ссориться с ним себе дороже. В суд никто из коммерсантов не подавал. Но в 1905-м Константин Победоносцев был отправлен в отставку и вскоре умер.

Еще один покровитель Ольги Григорьевны, Николай фон Клейгельс – петербургский градоначальник. С ним, по общему мнению, Ольга Григорьевна находилась в связи.

Как писал о Клейгельсе Сергей Витте, «Клейгельс полюбился государю, вероятно, за свою наружность бравого кавалериста. Николай Васильевич был весьма ограниченным и малокультурным человеком, и более знал природу жеребцов, нежели природу людей. От него выходят бумаги только с двумя резолюциями: “к исполнению” и “поступить по закону”».

Зато в деньгах он разбирался прекрасно и через подставные фирмы снабжал город сеном, овсом и дровами из своих имений; дрова для отопления полицейских зданий также доставлялись из его имений. Герой другого нашего очерка, генерал Сухомлинов, сам не дурак по части взяток, писал о Клейгельсе: «При утверждении постройки Троицкого моста за фирмой Батиньоль много миллионов пришлось на его долю. Крупная, импозантная фигура Клейгельса не соответствовала его внутренним качествам – мелкого, тщеславного человека».

Но в 1904 году Клейгельса перевели в Киев генерал-губернатором, и там он допустил такую позорную нераспорядительность, что вскоре вынужден был выйти в отставку. Защитить свою подругу Ольгу Григорьевну он больше не мог.

Российские люди и сейчас, и в те времена в суд идти боялись. Без адвоката там не разберешься, а на адвоката нужны деньги. Это не каждый мог себе позволить. Да к тому же они видели: на стороне Штейн власти, полиция. И Ольга, конечно, построила все свои дела на том, что люди не пойдут с ней судиться. А они взяли, да пошли…

Толчком стала, как уже говорилось, смерть вахтера Училища правоведения Григория Десятова. На его похоронах правоведы, помнившие Григория Ивановича с детства, собрали деньги для того, чтобы восполнить траурные расходы и помочь семье. Но, в конце концов, они были юристы, прекрасно понимали, почему Штейн так долго оставалась неуязвимой, и им было известно: сейчас, в конце 1905 года, ее бывшие покровители не помогут.

Немедленно возбудили уголовное дело. Начали вызывать свидетелей и потерпевших. Поступили десятки исков от обманутых Штейн простаков. И перед прокуратурой постепенно нарисовался колоссальный объем ее афер. Ольга Григорьевна считала, что ей ничто не угрожает. Да ей было и не до суда. Впервые в жизни у 36-летней авантюристки появилось сильное любовное чувство – капитан-лейтенант Шульц, офицер гвардейского экипажа, пылко влюбился в нее. Штейн не расставалась со своим любовником, он готов был выйти в отставку, чтобы на ней жениться.

Февраль 1906 года. Газета «Петербургский листок» торжествует: «Госпожа фон Штейн, наконец, попалась! В течение нескольких лет она не только безнаказанно совершала в Петербурге самые разнообразные деяния, предусмотренные 15-м томом Свода законов, но еще и терроризировала своих жертв. Газеты окрестили ее «петербургской Эмбер», по имени знаменитой французской мошенницы и немецкой шпионки, ставшей героиней шумного судебного процесса в Париже на рубеже веков.

Имущество Ольги Григорьевны описали, но саму ее не арестовывали. На время следствия и суда она находилась под подпиской о невыезде и внесла залог в 10 тысяч рублей.

Она, как всегда, не унывала и находила способы оказаться то в театральной ложе, то у модистки, то гуляющей на островах. Ее всюду сопровождал блестящий военный офицер Евгений Шульц.

Осенью 1907 года начался суд. От процесса многие ждали оглашения имен высокопоставленных покровителей Ольги Григорьевны. Пресса смаковала возможные варианты. «В нем пройдет интересная галерея субъектов простых, наивных, доверчивых – с одной стороны, а с другой появятся люди, эксплуатировавшие самым беззастенчивым образом то бесправие русского человека, которому теперь, слава Богу, приходит конец», – предполагал «Петербургский листок».

 

Из России в Америку

Защищала аферистку целая бригада адвокатов во главе с известнейшим юристом, депутатом Государственной думы Осипом Яковлевичем Пергаментом. Шепотом говорили об огромных гонорарах, полученных ими от Штейн.

В свидетели обвинения выстроилась целая очередь. Выяснялись подробности одна другой любопытнее, пикантнее. Защита выбрала, в свою очередь, необычную тактику. Родные Штейн стали доказывать, что она психически ненормальна. Пресса, обвинители, публика, – все были возмущены, видя, что это подлог, единственный шанс для Штейн уйти от заслуженного наказания.

Но психиатрическая экспертиза дала неутешительные для защиты результаты. Знаменитый профессор Бехтерев подытожил мнение столичных психиатров: Штейн абсолютно нормальна, никаких отклонений.

Штейн сознавала: последняя зацепка для оправдательного решения отпала. На первых двух заседаниях она смиренно занимала еще непривычную ей скамью подсудимых. К третьему, 4 декабря 1907 года, исчезла.

Полиция понимала, с кем имеет дело. За Штейн круглосуточно следили городовые и шпики. Так было в вечер 3 декабря, когда Штейн вместе со своим возлюбленным капитан-лейтенантом Шульцем отправилась на Пушкинскую улицу в квартиру одного из адвокатов, Леонтия Базунова, где собрались все ее защитники. На следующий день ожидается оглашение приговора, он почти наверняка будет обвинительным, и Штейн арестуют прямо в зале суда. Адвокаты обещают подать кассационную жалобу, но в любом случае ей придется посидеть в тюрьме.

Они не знали, что у Ольги Григорьевны был свой план на случай неминуемого ареста. Через некоторое время из квартиры вышел офицер в морской форме и сел на извозчика. «Это Шульц», – решили сыщики. А часа три спустя из парадной вышел… настоящий Шульц, правда, в штатском.

Полицейские поняли, что их обманули. Шульц был доволен, фон Штейн в его мундире уже пересекла границу Великого княжества Финляндского. Пока она не арестована, оставался единственный шанс – побег за границу. Российские коммерсанты нередко так и решали свой конфликт с прокуратурой. Но полиция не была склонна шутить, городовые немедленно арестовали капитан-лейтенанта.

План Штейн и Шульца сорван. Задумывая аферу с переодеванием и побегом, они рассчитывали, что Шульц будет вне опасности. После удачного исчезновения Штейн, он через неделю-другую последует за ней за границу. Там сообщники смогут пожениться, сменить фамилию и зажить спокойной праздной жизнью.

Побег авантюристки вызвал страшный скандал у публики и в судебных кругах. Русская прокуратура готова была достать Штейн из любой точки земного шара.

Казалось бы, Америке не привыкать к мошенникам. Но молодая страна обожала европейскую аристократию. Иметь знакомство с русской графиней – мечта любого янки. Это Ольга Григорьевна сразу почувствовала своим звериным чутьем и, поселившись в знаменитой гостинице «Уолдорф Астория», стала выдавать себя за русскую аристократку, ожидающую со дня на день миллионное наследство. Когда Штейн сошла на американский берег, у нее было всего 168 долларов, но русской графине одалживали столько, сколько она просила. Однако в Америке «стареющая львица», как красиво называли ее на суде, узнала об аресте любимого. В Нью-Йорке он в ближайшие годы не появится. Неожиданно она затосковала и совершила серьезную ошибку.

Она послала в Россию душераздирающие письма и телеграммы: «Срочно. Петербург, угол Сергиевской и Воскресенской, дом Чижовой, Пергаменту. Теряю последнее самообладание. Умоляю, прикажите телеграфировать: станция Бреславль, до востребования пассажиру первого класса, литеры три “В”. Если не получу – приеду обратно. Друг».

Американский адрес Штейн выяснили, перлюстрируя письма из Нью-Йорка, приходившие для сидевшего в предварительном заключении Евгения Шульца, – их получал парикмахер Самойлов, который должен был передавать письма арестанту. «Приезжай, все будет по-твоему, и деньги всегда будут, и все сделаю, что нужно… без тебя мне не надо свободы». В этих посланиях оказался обратный адрес: Нью-Йорк, д-р Чарльз Ягер, Южный центральный парк, 24.

Адвокат Пергамент получил письма из Нью-Йорка за подписью Амалии Шульц и телеграмму: «Опасно. По телеграфу 500 долларов. Адрес: Бродвей, 302, адвокату Дробчинскому».

Как только депутат исполнил просьбу, русская полиция через консульство потребовала от американского правительства ареста получательницы этих денег, подозреваемой в побеге от суда.

10 марта 1908 года нью-йоркская газета «Сан» напечатала сенсационный материал: «Мошенничество на 100 тысяч рублей – обвинение выдвинуто против Ольги Штейн, арестованной в «Шорхэме».

«Ее отправили в Манхэттенскую тюрьму Томбс прямо в черной котиковой шубе и шапке по настоянию шефа российской криминальной полиции, расположенной в Петербурге».

«Ольга Штейн, которую Россия пытается экстрадировать по обвинению в мошенничестве и воровстве, совершенным в Петербурге, предстала перед уполномоченным Шилдзом вчера. Это крупная женщина в шубе и шапке из черного морского котика.

Русские власти уже некоторое время разыскивали ее и обнаружили недавно, что она живет в гостинице “Шорхэм”, где она и была задержана комиссаром Хенкелем вчера вечером.

Обвинение, от лица которого выступил князь Николай Лодыженский, генеральный консул России, утверждает, что миссис Штейн набрала займов на 100 тысяч рублей под 100-рублевый вексель государственного банка Петербурга и обналичила их. Утверждается, что все это она проделала в 1905 году. Между 11 мая 1904-го и 31 января 1906-го миссис Штейн присвоила различную собственность на сумму 100 790 рублей.

Джон Мюррей из адвокатского бюро братьев Кудерт, представлявший интересы российского консульства, заявил, что пока не получил бумаги о деле из России, поэтому детали ему неизвестны. Миссис Штейн около 40 лет, ее считают очень одаренной, она бегло говорит по-немецки, по-английски, по-французски и по-русски. Арест, кажется, не произвел на нее большого впечатления. Ее направили в Манхэттенскую тюрьму, допрос назначен на следующий понедельник».

«Миссис Штейн приехала в отель “Шорхэм” 24 января и зарегистрировалась под именем миссис Шульц. Она заявила менеджеру отеля Флойду, что приехала из Милана и что ее муж, русский морской офицер, должен приплыть к ней в мае на борту русского крейсера, а вместе они намерены вести в Нью-Йорке оживленную светскую жизнь. О себе она рассказала, что страдает от нервного расстройства, но проходит лечение и надеется поправиться к моменту возвращения мужа.

Управляющий отелем также рассказал, что миссис Штейн приехала на машине в сопровождении еще одной дамы и представила рекомендательное письмо от парижского терапевта, подтвержденное доктором Ягером с Южного центрального парка, 24. После допроса в доме доктора Ягера выяснилось, что парижского терапевта зовут доктор Жорж Петрович, он лечил когда-то одного из родственников доктора Ягера в Париже. Как выяснилось, доктор Петрович знал эту женщину только как особу, живущую в одном из лучших отелей французской столицы, и ничего об ее прошлом ему известно не было. В Париже она останавливалась под именем мадам Рихтор в отеле “Бреслин”.

В отеле “Шорхэм” Штейн привлекала внимание, тратя непомерные суммы на телефонные звонки, телеграммы и экипажи. Она никогда не покидала отель пешком. Менеджер Флойд заявил, что она должна отелю 300 долларов, и что ее счет до 6 марта обеспечен поручительством Исаака Доброжинского, адвоката с Бродвея, 302. Она часто отсылала телеграммы сестре в Милан, где, как она рассказывала, недавно умер их брат, оставив большое состояние, из которого она должна была получить 5 миллионов долларов. Она говорила, что ее ежемесячный доход – тысяча долларов и требовала особую горничную, которая говорила бы по-французски и по-русски.

Вчера Доброжинский заявил, что не брал поручительства за счета этой женщины, однако сообщил, что он принял ее за представительницу богатой русской семьи из Петербурга. Штейн рассказывала, что у ее сестры, которая живет в Петербурге, состояние в 20 миллионов долларов. Она никогда не платила Доброжинскому за услуги, однако он заявил, что будет защищать ее в Федеральном суде в следующий понедельник».

«Нью-Йорк Трибюн» писала об аресте Штейн так: «Задержана русская женщина, утверждают, что она мошенничала по схеме Терезы Гумберт в Санкт-Петербурге.

Миссис Ольга Штейн, русская, была арестована вчера в отеле «Шорхэм» приставом Хенкелем по ордеру об экстрадиции, содержащему обвинения в хищении, растрате и мошенничестве на сумму, превышающую 100 тысяч рублей.

В прошлом декабре миссис Штейн произвела сенсацию в Санкт-Петербурге, когда сбежала из страны, находясь под залогом. Она вращалась в высших кругах и считалась обладательницей состояния в миллион долларов. Утверждают, что она получала в долг крупные суммы под залог будущего наследства во Франции и якобы принадлежавшей ей в Петербурге недвижимости. Среди обвинений миссис Штейн есть обман определенных лиц на сумму в 30 тысяч долларов».

17 марта 1908 года новая статья в «Сан»: «Русская готова вернуться на родину – если Россия согласится предъявить ей только обвинение в подлоге.

Ольге Штейн надоело сидеть в тюрьме Томбс и она надеется уплыть в Россию на этой неделе. Нужно дождаться бумаг. Она утверждает, что невиновна.

Ольга Штейн, русская женщина, которая была арестована 9 марта по жалобе князя Николая Лодыженского, генерального консула России в Нью-Йорке, который озвучил обвинения в мошенничестве и хищениях собственности в России, заявила вчера уполномоченному Шилдзу через своего поверенного и нескольких переводчиков, что она желает ускорить процедуру экстрадиции и поехать прямо в Россию, при условии, что русский посол представит письменное обязательство, что в России ей будет предъявлено только обвинение в подлоге. Женщину отправили обратно в тюрьму в ожидании, пока прибудут документы из России, а также пока консул примет решение – отпускать ли ее на таких условиях».

После недели, проведенной в Манхэттенской тюрьме, она предстала перед комиссаром в крайнем волнении. На ней были дорогие меха и изрядное количество драгоценностей. Она возбужденно переговаривалась на французском, немецком и русском со своим адвокатом Исааком Доброжинским и явно не была настроена провести еще хоть сколько-нибудь времени в тюрьме.

Поверенный миссис Штейн наскоро поговорил с ней и обратился к комиссару Шилдзу:

«Моя клиентка заявляет, что она преисполнена желания…», – но комиссар Шилдз прервал его, чтобы удостовериться, что женщина осведомлена о своих правах, прежде, чем она сделает какое-либо заявление. Миссис Штейн немедленно отреагировала, торопливо заговорив по-французски, а затем перешла на английский и сказала, что ей придется общаться через переводчика, так как она недостаточно владеет языком, чтобы понимать детали юридического процесса. Марк Джейкобс, адвокат, владеющий русским, предложил свои услуги. И так, обращаясь по-русски к Джейкобсу и по-немецки к своему поверенному, миссис Штейн удалось передать заявление Суду.

«Моя клиентка желает заявить, – повторял Доброжинский за ней, – что она бы хотела, чтобы уполномоченный выписал ордер на ее возвращение в Россию, при условии, что она предстанет перед русским судом только по обвинению в подлоге, которое выдвигают против нее русские власти. И она выдвигает условие, что русский посол или генеральный консул в Нью-Йорке, тот, у кого есть на это полномочия, выдаст обвиняемой письменное соглашение, подтверждающее, что будет предъявлено только обвинение в подлоге, и, кроме того, в случае, если она будет оправдана, она сможет вернуться в Америку без риска, что ей будут предъявлены иные обвинения».

Мюррей заявил, что у него еще нет официальных обвинительных актов из России и попросил перенести решение вопроса до 1 апреля, среды.

«Но когда же я вернусь в Россию?» – внезапно вставила миссис Штейн на своем прекрасном английском.

«Ну, как только прибудут документы, я в два дня извещу вашего адвоката, и слушание будет назначено незамедлительно», – ответил Мюррей.

«Но человек из генерального консульства обещал мне, что я смогу уехать уже в субботу», – настаивала женщина.

«Это невозможно», – кратко отреагировал уполномоченный Шилдз, и комиссар Хенкель сопроводил ее обратно в Томбс.

Газета «Сан» от 10 апреля 1908 года: «Ольга Штейн возвращается в Россию. Она решила согласиться на экстрадицию и предстать перед обвинением.

Вчера Ольга Штейн предстала перед уполномоченным Шилдзом, одетая в шубу из морского котика и шляпку из белого каракуля, и заявила, что согласна немедленно вернуться в Россию. Она заявляет, что невиновна ни по одному из пунктов обвинения и хочет вернуться на родину, где у нее есть друзья и состояние. Она отправится в Россию, как только необходимые бумаги прибудут из Вашингтона».

 

Тюрьма и ссылка

Летом 1908 года Штейн этапировали из Нью-Йорка в Петербург. Второй суд над мошенницей в Петербурге состоялся в декабре 1908 года.

На этот раз ей грозила каторга, но Ольга Григорьевна решила купить снисхождение предательством соучастников: она передала в руки следствия записи, сделанные для нее Пергаментом при устройстве побега. Штейн показала, что о побеге знали и двое других адвокатов, а также дала показания в отношении присяжных поверенных Леонтия Базунова и Григория Аронсона. Против депутата Думы Осипа Пергамента по требованию руководства думских фракций начали парламентское расследование. Решался вопрос о привлечении депутата к уголовной ответственности за «попустительство» и «укрывательство». А это – позор.

16 мая 1909 года Осип Яковлевич Пергамент впрыснул себе в вену смертельную дозу морфия.

Ольгу Штейн приговорили к 16 месяцам тюремного заключения, с зачетом предварительного заключения. Ее родственники за это время успели выплатить большую часть долгов и, в результате, часть потерпевших отказалась свидетельствовать против нее.

Приговор Ольга восприняла гораздо спокойнее, чем другое известие: Шульц бросил ее. Он не отвечал на письма и, освободившись из тюрьмы, вышел в отставку и уехал во Владивосток капитаном торгового судна.

В марте 1910 года Штейн вышла из Царскосельской женской тюрьмы. К этому времени ее имя стало нарицательным. Взглянуть на знаменитую мошенницу приходили десятки любопытных. Штейн выслали из Петербурга в уездный город Остров.

Вскоре в городе появились афиши: «В непродолжительном времени в театре «Аркадия» состоится благотворительный концерт с участием проживающей в городе Острове Ольги Григорьевны Штейн, которая благосклонно изъявила согласие спеть несколько романсов». Учитывая ажиотаж, администрация театра просила заблаговременно записываться на билеты. Цены были баснословно высокими, до 50 рублей за место. Штейн, наверное, могла бы неплохо прокормиться музицированием. Но это было не для нее. В Острове она затосковала, постная была жизнь, а Штейн всегда питалась «живой кровью».

 

Второе дело

Ольга Штейн вновь взялась за старое. Остров – не Петербург; деньги – в столице. Но с фамилий Штейн в Петербурге лучше не появляться.

Газеты начала XX века пестрели объявлениями профессиональных свах и специальных брачных бюро. К услугам посредников прибегали в основном люди немолодые, одинокие, небогатые. Речь не шла о взаимной любви или эротике. Гвардейцы и сановники через газеты искали содержанок. «Средний класс» решал важные житейские задачи: обрести материальную опору, найти отчима или мачеху для осиротевших детей. Меняли города, хотели улучшить социальный статус.

Штейн обратилась к Остахову, комиссионеру по брачным делам. Она сказала, что нуждается в смене фамилии, так как ее преследуют. Она намекнула, что очень богата, продемонстрировав письма от влиятельных людей, одно из них от графа Будберга.

Остахов предложил Штейн познакомиться с бароном Остен-Сакеном, который нуждался в деньгах. Он изобрел верную систему выигрывать в рулетку и собирался ехать в Монте-Карло, а потому ему необходимы были средства – 10 тысяч рублей. Штейн воскликнула: «Ах, берите и больше, но дайте мне мужа посановнее». Остахов передал разговор барону, честно сообщив, что его невеста – знаменитая мошенница Ольга Штейн. Тот ответил: «Ничего, фамилию она переменит, а в Монте-Карло мне очень хочется». Состоялись смотрины, встреча, ужин, вино. Барону приглянулась невеста.

Комиссионер предупредил Штейн: она как лишенная дворянских титулов по суду, не сможет именоваться «баронессой». На это уверенная Ольга Григорьевна отвечала: «У меня большие связи, и я все устрою». Штейн обещала барону 6 тысяч рублей, а комиссионеру – 4 тысячи и выдала расписку на всю сумму.

На следующий день Остахов созвонился со Штейн. Она потребовала вернуть вексель: «Он мне не понравился, он слишком худ и плохо говорит по-английски». Когда Остахов отказался отдать расписку, Штейн пригрозила полицией.

А через некоторое время Остахов узнал, что Штейн вышла замуж за барона фон дер Остен-Сакена, но обещанные на Монте-Карло деньги не дала. Тогда Остахов решил отомстить новоявленной баронессе. Вначале он прорывался к ней, требуя денег, затем донес, что баронесса Ольга Остен-Сакен – скандально известная Ольга Штейн, живущая по поддельному паспорту. Но у баронессы снова оказались могущественные покровители.

Приобретя баронский титул, Штейн наняла приличествующую ее положению виллу на станции Александровской, рядом с Царским Селом. И вновь доверчивые управляющие, которые проникались обаянием Штейн, ее роскошью, работали в ожидании денег, да и горничным, и кухаркам она старалась не платить.

Однажды Ольга Штейн прочла в газете объявление слушателя политехнических курсов Сигаева, который искал место управляющего. Пригласила к себе, окружила роскошью и блеском, рассказала: она богата, у нее есть 2 миллиона наличных и ей ничего не стоит израсходовать полмиллиона. Она уже обладает двумя имениями и хочет купить особняк на Морской. Сигаеву она предложила место управляющего с жалованием 125 рублей в месяц. Взяла у него залог в 1 850 рублей. Просила, вообще говоря, больше, но у слушателя не было денег. Штейн морочила Сигаеву голову несколько месяцев, пока он сам не понял, что обманут.

Баронесса меняла квартиры по сезонам. В новую, на Николаевской улице, пришел студент Чуринский. Его встретил лакей в белых перчатках, управляющий баронессы. Хозяйка приняла гостя в будуаре. Штейн объяснила: она «патронесса» общества Синего Креста, много занимается благотворительностью, тратит десятки тысяч рублей в год. Чуринскому было предложено место секретаря общества. Он должен будет писать письма высокопоставленным лицам, заниматься раздачей денег другим благотворительным обществам. Естественно, попросила залог 2 тысячи рублей. У Чуринского было только 1 500. «Ну, что ж, – заметила баронесса, – в остальной сумме я за вас поручусь обществу, вы мне внушаете доверие». И какое-то время Чуринский, действительно, занимался тем, что раздавал свои деньги нуждавшимся. Потратил 20 рублей.

Вскоре Штейн попросила внести оставшиеся 500 рублей, в обществе-де недовольны малым размером залога. Студент, боясь потерять место, написал отцу, и тот, оторвав от себя последнее, выслал сыну необходимую сумму. Жалование Штейн секретарю, естественно, не платила. Обещала: когда удастся уладить дело с продажей богатого имения, она тут же все выплатит сполна.

Через 2 месяца Чуринский понял, что влип, и отправился в сыскную полицию. Там ему почему-то не поверили, предложили разрешить это дело мирно. Чуринский пошел к Штейн и был сражен наповал: та заявила, что знает о посещении им полиции. Испуганный Чуринский под диктовку баронессы написал заявление в сыскную полицию: произошло недоразумение. Однако это не помогло студенту вернуть свой залог.

Кроме Чуринского, появились еще два простака: Карнович и Астахов. Им она выдала себя за попечительницу детских приютов имени императрицы Марии Федоровны. Карнович и Астахов принесли в копилку Штейн еще порядка 3 тысяч рублей.

Штейн не гнушалась и «мелочевкой». В рамках следствия давала показания Иоганна Фидршпиль, у которой был свой «кабинет массажа» на Бассейной улице. У нее баронесса просто украла косметические препараты на тысячу рублей.

Незадолго до ареста Штейн заехала на авто в табачный магазин Шмеца и купила на несколько рублей сигар. В разговоре с хозяином магазина она заметила, что будет отныне закупать сигары только у него. В тот же день она заехала к торговцу, рассказала, что ее ограбили, похитили ридикюль с деньгами. «Дайте мне, пожалуйста, несколько десятков рублей до завтра, мне надо кое-что купить». Владелец сказал, что все товары могут доставить к ней домой, где она расплатится. Штейн вывернулась, объяснив, что в злополучном ридикюле лежал ключ от несгораемого шкафа. Тогда Шмец отдал ей под расписку 30 рублей. Штейн сделала «ошибку»: в расписке написала вместо 30 рублей 50, Шмецу пришлось дать ей на 20 рублей больше.

Вновь, как и в 1902–1905 годах, Штейн заказывала в лучших модных магазинах палантины, боа, горжетки. Счет рос, и баронесса объясняла: «У меня привычка платить сразу за весь заказ, 3–4 тысячи для богатых людей не страшны». Рассказывала о своих дачах, показывала план своего доходного дома на Каменноостровском проспекте. Случайно продавщица, ходившая к баронессе с закройщиком, узнала, что имеет дело со знаменитой Ольгой Штейн. Хозяин одного из магазинов предъявил счет на 4 500 рублей и потребовал деньги или вещи. Но ничего не получил. Оказалось, что сразу после получения нарядов, она тотчас же отправляла их в ломбард.

Никому из своих залогодателей баронесса не выдавала залоговых квитанций, а вручала векселя. Она уверяла: «Я беру залог, пока узнаю человека, а как узнаю, верну. По времени истечения срока векселя я определяю, что за человек». На самом деле, Штейн знала, что залоговая расписка – вещь опасная, а вексель – коммерческое дело. На суде Штейн признала себя виновной лишь в мелких растратах, об остальном она говорила: «Это ведь коммерческое дело… Я брала взаймы под векселя, а Сигаев, так тот прямо гонялся за мной: бери да бери деньги… Ну и взяла…»

Когда ее опознавали как Ольгу Штейн, она отвечала со вздохом: «Нет, я не Ольга Штейн; Ольга Штейн – гениальная женщина, и я хотела бы быть ею».

Шантаж во все времена был и остается очень доходным и относительно безопасным преступным промыслом.

Жертвам шантажа, как правило, есть что скрывать, и они готовы платить за то, чтобы тайное не стало явным. Для того чтобы получать компрометирующие сведения, нужно иметь много знакомых, живущих городскими слухами.

Бывший городской головой Иван Лихачев познакомился со Штейн еще в далеком 1903 году, у них были близкие, скорее всего интимные отношения. После возвращения из Острова Ольга Григорьевна часто звонила Лихачеву, но тот ее опасался и встреч избегал. Однажды авантюристка даже приехала в Городскую думу и пыталась проникнуть в его кабинет под видом жены, но Лихачев позорно бежал от нее через черный ход.

Однажды Штейн дозвонилась до Лихачева, сказала, что вышла замуж за барона из немцев, и ей известно, что брат городского головы застрял в Германии (уже шла Первая мировая война), и она может помочь выручить его из плена. Штейн назначила Лихачеву встречу в гостинице «Москва». Лихачев пошел на свидание, ради брата. Зная, что бывший друг быстро пьянеет, Штейн напоила его и заставила подписать вексель на 500 рублей.

После встречи у Лихачева исчез дорогой золотой портсигар. С тех пор Ольга Григорьевна стала шантажировать Лихачева. Писала письма, где уверяла, что он подарил ей портсигар сам, клялся развестись и жениться. Грозила застрелиться, оставив письмо на имя его жены, разоблачающее его в любовных похождениях. Лихачев откупался от нее.

За баронессой накопилось немало грехов. Но все это были дела мелкие, они направлялись к мировому судье. Однако, в конце концов, Штейн перешла грань дозволенного, и ее дело попало в сферу компетенции окружного суда. В 1915 году Ольга Штейн была вновь арестована.

По распоряжению прокурора петроградского окружного суда ее дело было передано судебному следователю по важнейшим делам Павлу Александрову (в 1917 году он вел дело по обвинению Владимира Ленина в шпионаже, в 1940-м расстрелян). К следователю Штейн явилась шикарно одетой: в модном пальто, большой шляпе с пером, с золотыми украшениями, кольцами и браслетами на руках.

Штейн просила допросить ее побыстрее, она спешит на прием к одному из великих князей. Допрос занял два часа, по его итогам Штейн была арестована и отправлена в тюрьму.

Прокурору петроградского окружного суда поступило 80 заявлений пострадавших от мошеннических проделок Штейн. Были и те, кто увлекся ею как женщиной, несмотря на то, что ей на тот момент было почти 50 лет.

Находясь в заключении, Штейн изводила всех своими жалобами – ей жарко, мучают сквозняки, ей скучно, она привыкла к обществу. На все обвинения отвечала: страдает невинно, а считала бы себя виновной, то отравилась. Она пыталась освободиться на поруки, заявляла, что беременна и скоро должна родить. У нее вдруг проявлялись признаки нервной болезни, но тюремные медики разоблачали ее каждый раз. Из заключения она писала письма знакомым, мужу, заявляла, что стала жертвой ошибки.

4 мая 1915 года в Окружном суде Петрограда начало слушаться дело Штейн. Как отмечала пресса, это была уже не та Штейн. Прежней осталась лишь ее развязность. Она сильно постарела, конвойные водили ее под руки. К публике она сидела спиной, закрыв лицо густой вуалью. Со слезами на глазах утверждала, что ее гнетет прошлое, что и здесь, на скамье подсудимых она из-за того, что ее знают как Ольгу Штейн.

Процесс вызвал ажиотаж. В зале суда было не протолкнуться. Преобладали женщины. За места приходилось биться. Когда на второй день, после обеденного перерыва, публика ворвалась в зал, послышались возгласы: «Задавили!» Одну даму сильно прижали к стене.

Штейн никто из адвокатов не согласился защищать: все помнили судьбу Пергамента. Присяжный поверенный Пржесмыцкий был назначен судом в ее защитники. Ему категорически не нравилось поведение подопечной, и он не раз просил освободить его от защиты и предупредить обвиняемую, чтобы она вела себя приличнее.

Штейн вела себя вызывающе. Уверяла: хотела открыть коммерческое предприятие и впоследствии отдать все долги, но арест вызвал крах ее предприятия.

Потянулись свидетели. Прислуга утверждала, что им Штейн должна деньги, должна даже священнику за венчание с бароном. Горничной она задолжала 400 рублей. По словам прислуги, если они переставали настаивать на возврате жалования, баронесса делала им хороший подарок. Баронесса всюду, где только могла, не платила: мясникам она задолжала сотни рублей; за лошадей, которых она держала, и автомобиль не платила; за наем меблированных комнат, стоивших 2 тысячи рублей в год, также.

Дворянин Карпович рассказывал, что по объявлению в газете был на приеме у Штейн. Баронесса представилась председательницей Мариинских детских приютов. Залог – 2 тысячи рублей. Когда Карпович предложил положить деньги в банк, Штейн заявила: «Вы не знаете, с кем имеете дело. Деньги будут переданы фрейлине Нарышкиной». Вскоре раздался телефонный звонок, к Штейн подошел управляющий и объявил, что ее просят к телефону из Мраморного дворца. Был допрошен и барон Остен-Сакен; он утверждал, что не знал о проделках жены.

Штейн заявляла: кредиторы навязывали ей деньги, утверждая, что с нее дорого не возьмут и сделают скидку 20 %. «Я предупредила, что сразу не плачу, но продавщица ответила, что я могу заплатить когда и как угодно. За такую любезность я подарила ей страусовое перо». Штейн утверждала, что платила и некоторым обвинителям, и сыскной полиции, дабы те не доносили и не арестовывали ее. Штейн рассказала о домогательствах со стороны Лихачева, как он стрелялся из-за нее, но она осталась верна мужу. Вызвало смех заявление Штейн о том, что ее муж был в ресторане с ней, так как оберегал ее нравственность.

Штейн говорила, сбиваясь и путаясь. Она пускала слезу, говорила сдавленным голосом, просила прощения у потерпевших.

Присяжные заседатели после часового совещания на все 15 вопросов ответили, что она виновна. Окружной суд приговорил лишенную прав Ольгу Штейн, баронессу Остен-Сакен к заключению в тюрьме на 5 лет.

 

Эпилог

В 1917-м, после того как из тюрем освободили всех заключенных: и политических, и уголовников, – в стране пролетарской диктатуры Ольга Штейн продолжила заниматься излюбленным промыслом – мошенничеством.

Ее главным занятием теперь стал обман тех, кто собирался бежать из Советской России и хотел переправить в Финляндию ценности. Утверждая, что у нее есть знакомые контрабандисты и финские пограничники, она брала драгоценности, произведения искусства. Понятно, что она ничего никуда не переправляла. А жаловаться потерпевшие боялись. Все же в августе 1919 года ее арестовали, но оправдали за недостаточностью улик.

В январе 1920 года она арестована снова и на этот раз приговорена к пожизненному заключению. Впрочем, и среди комиссаров у нее были покровители. По амнистии 7 ноября 1920 года срок Штейн сократили до 5 лет, а к следующей годовщине Октября снизили еще на год. Последним местом заключения была трудовая колония в Костромской губернии. Но в начале 1923 года, когда ей оставалось сидеть еще год, милиция задержала ее в Москве, где она, разъезжая на автомобиле с водителем, выдавала себя за представителя Пролетарского общества помощи голодающим и вымогала пожертвования у нэпманов, угрожая им ЧК. Ее возвратили в колонию, откуда она вышла в августе 1924 года.

Уже в сентябре 1924 года Штейн задержала ленинградская милиция: родственники мошенницы пожаловались прокурору, что она выманила у них вещей на 20 рублей. Вещи продала, но денег не отдавала.

На суде Штейн кокетничала с народными заседателями и выглядела значительно моложе своих 55 лет. Новый срок, вынесенный 24 ноября 1924 года, – 1 год колонии.

Как закончила Штейн, неизвестно, скорее всего, в ее жизни были и Соловки, и Беломорканал. 30 июля 1937 года был принят приказ НКВД № 00447. Согласно этому приказу, арестовывались все уголовники-рецидивисты. Большинство из них расстреляли, и если Ольга Григорьевна дожила до 1937 года, то прах ее покоится на Левашовской пустоши, под Петербургом.