(фуга)

Фуга — многоголосная музыкальная пьеса, в которой разные голоса повторяют одну и ту же тему, передразнивая друг друга, каждый — на свой лад.

— Слушай!

— Ну?

— И что, ты был… прямо в Лондоне?

— Ну да. В Лондоне был, и в Париже, и в Берлине…

— Врешь!

— Не вру… хотя — все равно. Можешь не верить: я ведь знаю, что я не вру.

Такой ответ озадачил Рэя-первого: он даже остановился на миг, — но тут же кинулся догонять Рэя-второго.

Они сбегали с корявых улочек городской окраины — вниз, к морю и зелени.

— И что, мама с папой вот так брали тебя с собой?..

— Ну да. А как еще?

— Нну… А что в Лондоне?

— То есть?

— Ну, как там?.. Туман, кэбы, да?

— Не помню. Я же маленький был.

— А по-моему, ты просто врешь!

Рэй-второй не ответил, и Рэй-первый заговорил снова:

— А я видел твою маму в театре. Это точно твоя мама?

— Откуда же я знаю, кого ты видел…

— Ну как, Женни Лин… она такая тоненькая, да? И танцует одна, и голая? Меня отец водил.

— Сам ты голый! Это костюм такой.

— Костю-юм? Эй, слушай, а чего ее Женни зовут? Как девчонку? И чего ты — Геллерт, а мама у тебя — Лин? Так не бывает!

— Очень бывает. У мамы — сценический псевдоним. Это имя такое, специальное — для зрителей. Евгения Геллерт — не балеринское имя, оно толстое и в капоре. А Женни Лин — совсем другое дело: красивое и легкое, как девочка из воздуха. Так интереснее. И вообще — ее так раньше звали…

— А ты тоже с ней танцуешь?

— Меня мама учила — совсем немного…

— Слушай, а твой папа — кто?

— Как это? Мой папа — это мой папа.

— Да ну… ты дурак, что ли? Кто он, — как он называется? Что делает?

— Он… много чего делает. Сразу и не расскажешь… А называется — Нэд Геллерт.

— Да ну!.. я не о том. А правду говорят, что он бывший король?

— Король? Это кто ж такое говорит?

— Да говорят… А кто он? То ли король, то ли герцог, я не… Слу-у-ушай, так ты тоже выходишь герцог?!

— Я не герцог. Я Рэй.

— Вот дурак! Я тоже Рэй, да еще первый! А ты — второй!

— Будь первым, будь хоть нулевым, если хочешь. А я — не второй и никакой, а единственный. Рэй Геллерт.

— Ты — Рэй Дурак! Рэй Брехун!..

Рэй-второй остановился, посмотрел на кривляющего Рэя-первого и сказал ему:

— Если я дурак — почему ты увязался за мной? Я не звал тебя.

И побежал дальше.

Рэй-первый стоял некоторое время, хлопая глазами, затем — побежал вдогонку:

— Слу-у-ушай! А он что, пират?

— Кто?!

— Да папа твой!..

— Это кто ж тебе такое сказал?

— Так пират, да?

— Он не пират, он капитан. Только бывший. Он раньше и воевал, сражался с врагами на корабле. У него и сейчас корабль есть.

— Кора-а-абль?! Обалдеть! И вы что… плаваете?

— Плаваем. Все вместе. Он только маленький, яхта называется…

— А меня возьмете?

— Какой ты… разнообразный! То дураком ругаешься, то «возьмете?»

— Дак я ж шутил, я ж это…

— И сейчас шутишь? Про «возьмете?»

— Сейчас — нет… Так возьмете?

— А что? Будешь вторым юнгой…

— Урррра!!!.. Слушай, а он тебя сильно лупит?

— Кто-о?!

— Да папка твой?

— Лупит? Ты что? Он же мой папа!

— Ну… мой знаешь как лупит меня! Так надо. Чтоб я рос честным.

— А почему ты не можешь… просто расти честным?

— Ну… папка так говорит. Он знаешь кто? Он заместитель прест… престу… пред-се-да-теля правления банка, во! Он все знает, как надо. Мне вообще нельзя тут с тобой бегать…

— Почему это?

— Потому что! Я его сын. Я должен… ну, ездить и все такое. Так папа говорит.

— Кому должен?

— Что-о?!

— Кому должен, говорю?

— Не, ну ты дур… не понимаешь, что ли?

— Нет.

— Так просто говорят: я должен то-то и то-то. Так надо. Слушай!.. И что, мама не волнуется, когда ты тут бегаешь?

— Она и сама бы побегала со мной. Ей нельзя сейчас…

— Что?!

— Нельзя. Она раньше, как была свободна, бегала со мной, и мы играли — так здорово…

— Как это — мама бегала? Мамы не бегают! Ты… ты… ты врешь! — даже задохнулся Рэй-первый.

— Пойдем спросим у нее, — улыбнулся Рэй-второй. — Сейчас она не может играть: ей покой нужен.

— А что она — заболела?

— Нет. Она делает мне братика.

— Чего?!

— Братика делает, — терпеливо разъяснял Рэй-второй. — Или сестричку. Она еще не знает, кто получится.

— И как она его делает? В кастрюле?

— Нет. В животе. Он у нее большой-пребольшой, и там братик сидит.

— В животе?!

Рэй-первый, в который уже раз крепко озадаченный, замедлил ход, пытаясь представить братика в животе. Затем побежал догонять:

— Слу-ушай! А как это — играть с мамой?

— Очень здорово! — крикнул Рэй-второй, тренируясь в прыжках через канаву — с одного берега на другой. — У меня мама что надо! Ее нипочем не догонишь! Я ее повалил! Давно уже…

— Повали-и-ил? Как это?

— На лопатки! Без жуликов! Мы боролись с ней. Сейчас-то ей нельзя: братику больно будет…

— Боро-о-олись? — Рэй-первый пытался увязать несовместные для него вещи: «мама», «играть» и «боролись». — А… мама у тебя очень знаменитая?

— До ужаса! Ее все узнают, прохода не дают… Она или усы клеит, или в маске ходит…

— А… можно будет ее потрогать?

— Потрогать?! Зачем?

— Ну… она же знаменитая!..

— А ты глазами потрогай. И умом.

— Умом? Как это?

— А вот так. Посмотри на нее, запомни хорошенько…

Они выбежали в нижнюю часть города — зеленую, мощеную, людную, — и умерили бег, согласуя его с потоком пешеходов.

— А… покажи мне своих маму и папу!

— Идем! Я как раз к ним.

— Они… дома?

— Нет. Они в городском саду.

— Здорово! Мой папа тоже там гуляет. С мамой. И с Дизраэли. Он их выгуливает.

— С кем?..

— С мамой и Дизраэли. И иногда еще с Элоизой.

— А кто это — Дизраэли, Элоиза?

— Дизраэли — это пес, чистокровный сэр… сэн… сэр-бенар! А Элоиза — это просто такая птичка, мама иногда привязывает ее к руке и гуляет с ней… Это хорошо, что твои мама и папа в городском саду. Папа говорит, что туда пускают только настоящих людей.

— Это как?

— Ну так. Настоящих, понимаешь?

— Нет. А что, бывают ненастоящие люди?

— Ну что ты такой!.. ничего не понимаешь! Папа так говорит. Слушай!..

— Ну?

— А что, папа с тобой тоже… играет?

— О-о! Папа с мной и играет чаще всего. И с мамой…

— Что?!

— Ну, маме некогда — она все время тренируется, или выступает…

— Да нет, я не… А как это — играет с мамой?

— Мы все вместе играем. Мы вообще все время почти играем.

— Как это?

— Ну так. Чтоб веселее было… Сегодня вот в дикарей играли. Что мы — племя Геллерумбо…

— Нич-ч-чего себе!.. Слушай, — а ты точно в Лондоне был?

— Был, я ж говорил тебе.

— Папа говорит, что это самый главный город. Там — Финансовый Олимп…

— Не знаю, не видел…

Они подошли к калитке городского сада. Швейцар преградил им дорогу, но Рэй-второй шепнул ему что-то — и тот вытянулся во фрунт. Рэй-первый уважительно заморгал.

В саду было пестро и нарядно. Клумбы, женские платья, вывески, карусели, солнечные зайчики слились в пестром калейдоскопе, как краски, если их смешать руками. Посреди плыли, как пузатые грибы, темные мужские силуэты.

Главная аллея сада была центральным проспектом, по которому двигались сюртуки под руку с цветастыми оборками и кружевами. Движение здесь носило плавный, ритуальный характер. Периферия сада была совсем другой: там задавали тон парочки, скрытые друг от друга в густой тени. Их близость к центральной аллее соответствовала их позерству: сидящие у аллеи изображали эффектную интимность, а отдаленные уголки были отданы тем, кто не желал видеть никого, кроме друг друга.

Туда-то Рэй-второй и повел недоумевающего Рэя-первого.

— Стой! Ты куда? Вот же все… — Рэй-первый тянул за рукав своего тезку, показывая на центральную аллею. Его взгляд напряженно скользил по прохожим, выискивая среди сюртуков и шляп знаменитую балерину и бывшего герцога. — А там ведь — парочки одни… — Рэй-первый стыдливо хихикнул.

— Не хочешь — не иди, — ответствовал тезка, и Рэй-первый молча пошел за ним.

По правде говоря, его томило любопытство. Кроме желания увидеть легендарных родителей Рэя-первого, в нем елозил еще и тайный интерес к парочкам: отец никогда не выпускал его за пределы центральной аллеи.

Они шли довольно долго, и Рэй-первый чем далее, тем более беззастенчиво присматривался к сидящим. Тайна поцелуя давно занимала его, и он дрожал от прикосновения к запретному знанию. По мере продвижения в глубь сада он, переполненный впечатлениями, начал дергать Рэя-второго за рукав и кивать ему на влюбленных:

— Глянь, а эти-то как… Лижутся! — и стыдливо хихикал.

Особенно его впечатлила пара, увиденная в дальнем уголке аллеи:

— Погляди, а вот… Девчонка совсем еще… как школьница, — и дядька седенький… Глянь, как он ее!.. А красивая какая!!! Умереть можно!!! Да глянь же!.. Ты…

Он замолк, потому что Рэй-второй направился прямо к этой парочке, подпрыгивая козликом; по мере приближения подскоки усилились — и он буквально врезался в целующихся, как таран.

— Мамумба! Папумба! Ффффух!.. — и повис на них, расположившись сразу на четырех коленях.

— Здрасьте! Явление!.. Ты откуда явился, чужеземец? Откуда свалился? С неба или с дерева? А где же змей? Осторожней, братика не забодай! — весело зашумела парочка, ероша ему волосы и не прекращая обниматься.

— Я — с Горки. А змей — улетел… Совсем улетел! Но я не расстроился, честно-честно!

— Змеям тоже свобода нужна! А то он все привязанный у тебя… Пусть полетает, подышит… Так, а это что за бледнолицый? Стоит на заднем плане, изучая узор тротуара?

— Это Рэй. Тоже Рэй! Рэй-первый.

— Ого! А чем Рэй-первый первее других Рэев?

— А он сказал, что он в этих краях первый был Рэй, и больше Рэев не было. Ну, а мне все равно — первый, второй, двадцать девятый. Я же все равно один такой?

— О да, единственный. Узнаю, узнаю фирменный способ драть коленки, — девушка, лизнув ладонь, вытерла царапину на колене у Рэя. — На тебя йода не напасешься, единственный ты змеелов! А в каких это краях Рэй первее всех Рэев?

— Да здесь недалеко. Я его по дороге встретил. Родители его ушли, ну, он со мной и убежал — змея пускать.

— Рэй Первый! Ваше вашество! Чего же ты не подходишь? На лавочке всем места хватит, — девушка подвинулась, но Рэй-первый не шевелился, глядя на нее во все глаза.

— Рэй! Что с тобой? Тебя заколдовали?

— Да нет, мам, просто он тебя умом трогает, — объяснил Рэй-второй.

— Как?

— Ну… Он просил тебя потрогать, а я сказал, что лучше умом…

Женни, распахнув блестящие глаза, смотрела на него, потом на Рэя Первого; потом — фыркнула, да так весело, что заулыбался и Рэй-первый, наморщив горящие щеки.

Он никогда не видел таких красивых девушек, никогда не видел, чтобы взрослые так говорили с детьми, и смотрел на тонколицую Женни, как на заморское чудо, разинув рот.

Нэд сказал ему:

— Так, еще одним поклонником больше… Садись, бледнолицый, со мной: Женни тебя застесняет и заулыбает. Мы, мужчины, поймем друг друга. Садись, — и он улыбнулся Рэю так, что тот не смог не подойти и не присесть, глядя на Нэда и Женни во все глаза.

С ним никто еще так не говорил. Ему вдруг показалось, что он попал в веселую, захватывающую книжку с картинками, где все стремительно искрится и кружится, как карусель на празднике; ему захотелось остаться в этой книжке навсегда, и он схватил Нэда за рукав и сжал его…