Калевала

Лённрот Элиас

Калевала — один из немногих величайших памятников человеческого Знания, дошедших до наших дней. Это сконцентрированная мудрость северных народов, воплощённая в эпосе. Читать её и понимать — значит познавать код бытия наших предков. Лённротовской Калевале всего 150 лет. За эти годы она была переведена на 45 языков. Но, по утверждению исследователей, этому произведению не менее 4000 лет и оно существовало задолго до образования карельского и финского народа. Именно земле Карелии мы благодарны за сохранение этого величайшего наследия предков.

Данное издание представляет собой новый перевод поистине бессмертного произведения, выполненный на современном русском литературном языке. В отличие от предыдущих переводов, сохраняющих свое значение и сегодня, этот более точно передает содержание эпоса и ближе к оригиналу по звучанию поэтической строки.

Издание приурочено к 150-летию первого выхода в свет окончательной версии эпоса. В связи с повышенным интересом к книге и многочисленными заявками на нее издательство приняло решение выпустить второе издание сборника.

 

Калевала

[1]

 

Перевод: Эйно Киуру и Армаса Мишина

Вступительная статья: Армас Мишин

Художник: Т.Г. Юфа, М.М. Юфа

 

«Калевала» — поэма Лённрота

Ежегодно, двадцать восьмого февраля, отмечается День «Калевалы». Именно в тот день в 1835 году Элиас Лённрот, создатель этой не просто замечательной, а уникальной поэмы, скромно подписал инициалами «E.L.» предисловие к ней, после чего рукопись передал в типографию. В 1835–1836 годах она вышла двумя книгами и очень скромным тиражом — 500 экземпляров. Однако Лённрот продолжал работать над поэмой еще четырнадцать лет. Окончательная версия эпоса была опубликована в 1849 году. К этому времени «Калевала» приобрела европейскую известность. В XX веке ее слава стала всемирной.

I

Элиас Лённрот (09.04.1802 — 19.03.1884) родился в местечке Самматти на юго-западе Финляндии в большой семье сельского портного. Читать он научился уже в шестилетнем возрасте. Но в школу начал ходить с двенадцати лет и учился с перерывами, поскольку вместе с отцом вынужден был добывать средства на жизнь. В основном это было портновское мастерство, но благодаря хорошему слуху и голосу Элиас зарабатывал еще и в качестве бродячего певца и псалмопевца. Впрочем, это не мешало ему заниматься самообразованием. Обладая прекрасной памятью и усидчивостью, он изучил латынь настолько, что смог стать учеником аптекаря в Хямеенлинна. В 1822 году поступил в Туркуский университет, однако, будучи студентом-филологом, продолжал подрабатывать домашним учителем в богатых семьях.

В 1824–1828 годах он жил в семье профессора медицины Й. А. Тёрнгрена. Тёрнгрены проводили лето в своем имении Лаукко недалеко от г. Тампере. Здесь-то Элиас Лённрот и увлекся народной поэзией. В окрестностях Лаукко он записал несколько вариантов народной баллады «Гибель Элины» и на их основе создал свой вариант — целую поэму о любви, верности и коварстве. Здесь же, в имении профессора Тёрнгрена, Лённрот познакомился с профессором-историком Рейнгольдом фон Беккером. Под его руководством он стал читать труды ученого-историка Х. Г. Портана и его соратника К. Ганандера о народной мифологии и поэзии, сборники С. Топелиуса-старшего.

Первым шагом Лённрота к «Калевале» была его диссертация «Вяйнямёйнен, божество древних финнов», которую он защитил в 1827 году.

Создание «Калевалы» потребовало от Лённрота многих лет собирательской и «составительской» деятельности. С 1828 по 1845 годы Лённрот совершил одиннадцать путешествий в поисках народных песен. Он познакомился с десятками, если не с сотнями рунопевцев Финляндии, Карелии, Ингерманландии (территория Ленинградской области). Наиболее известные из них — Ю. Кайнулайнен, А. Перттунен, О. Малинен, В. Киелевяйнен, С. Трохкимайнен, М. Карьялайнен и др. Мысль о возможности составления из карельских и финских народных песен некой целостности (свода, эпоса) имеет длительную историю. Пожалуй, первым ее выразил финский просветитель X. Г. Портан в конце XVIII века. Он предположил, что все народные песни происходят из единого источника, что они согласуются между собой по главному содержанию и основным сюжетам и что, сравнивая их варианты друг с другом, можно возвращать их к более цельной и подходящей форме .

Он же пришел к заключению, что финские народные песни можно издать так же, как «Песни Оссиана» шотландского поэта Д. Макферсона (1736–1796). Портан не знал, что Макферсон издал свои собственные стихи под видом песен древнего слепого певца Оссиана.

Идея Портана в начале XIX века приобрела форму социального заказа, выражающего потребности финского общества.

Известный языковед, фольклорист, поэт К. А. Готтлунд, еще будучи студентом, в 1817 году писал о необходимости развития «отечественной литературы». Он был уверен в том, что если бы из народных песен пожелали сформировать упорядоченную целостность, будь то эпос, драма или что-нибудь другое, то родился бы новый Гомер, Оссиан или «Песнь о Нибелунгах».

Один из друзей Лённрота, К. И. Кеккман, читая сборник С. Топелиуса-старшего из серии «Древние, а также более современные песни финского народа», в 1825 году писал А. Шегрену: «Если бы для начала… удалось напечатать все, что было собрано и что еще можно собрать, то наверняка — хотя бы разок в этой жизни! — какой-нибудь Аристарх сумел бы создать из всего этого кое-что».

Совсем не случайно Кеккманом был назван Аристарх Самофракийский (217–145 гг. до н. э.), филолог, живший в Александрии, работавший с текстами Гомера, комментировавший их.

Поэмы Гомера «Илиада» и «Одиссея» были хорошо известны Лённроту уже в юности. Имя Гомера он называет в своих дневниках, запечатлевших его первое путешествие в 1828 году. Несомненно, он был знаком и с теорией немецкого ученого Ф. А. Вольфа, согласно которой гомеровские поэмы — это результат позднейшей работы составителя или составителей над песнями, до этого существовавшими в устной традиции.

Потребность в произведении, подобном «Илиаде» или «Песне о Нибелунгах», вызывалась несколькими причинами. В Финляндии начала XIX века происходит подъем финского национального самосознания. Толчком к этому послужило отторжение Финляндии от Швеции и присоединение к России в 1809 г., когда многовековое владычество «великой державы» закончилось. Появились возможности для самостоятельного развития нации, ее культуры и языка. Ведь до этого финская литература в основном создавалась на шведском языке. Лишь некоторые поэты (Я. Ютейни, Каллио) писали финно-язычные стихи, используя метрику финской народной поэзии.

Интерес к фольклору в эти годы значительно возрастает. Наряду с Э. Лённротом. народную поэзию собирают М. Кастрен, Й. Каян, Д. Эвропеус, Г. Рейн, Р. Полен. А. Шёгрен, А. Алквист и многие другие. Делаются все новые и новые открытия. Позднее становятся известными целые рунопевческие династии, как в Финляндии, так и в соседней Карелии (Сиссонены, Шемейкки, Перттунены, Малинены). Все это вдохновляло Лённрота в его стремлении воссоздать народный эпос.

Кроме того, складывающаяся финская нация нуждалась в произведении, которое рассказывало бы о великом прошлом народа, показывало бы его столь же великое будущее. Народная поэзия в той или иной форме отражала эти моменты.

Элиас Лённрот приходит к идее создания единого эпоса постепенно. Сперва он издает сборник «Кантеле» (1829–1831), песни которого представляют собой его собственные варианты, скомпонованные из фольклорного материала. Потом он создает несколько поэм об отдельных героях («Лемминкяйнен», «Вяйнямёйнен», «Свадебные песни», «Собрание песен о Вяйнямёйнене»).

«Собрание песен о Вяйнямёйнене» (5052 строки) получило в науке название «Перво-Калевалы». Оно состояло из шестнадцати «песней» (laulanto), связанных между собой. В нем уже были и главные эпизоды и герои будущей «Калевалы». В предисловии к «Собранию» Лённрот показал читателю методику своей работы: «Едва ли прочтешь хотя бы одну из опубликованных здесь песен, которая не была бы составлена из рун, взятых по крайней мере от пяти-шести рунопевцев и соединенных между собой!.

Конечно, нельзя принимать слова «составлена из рун» прямолинейно, механически. Лённрот брал из отдельных народных песен лишь фрагменты и строки, которые удовлетворяли его эстетический вкус и ложились в сюжет поэмы о Вяйнямёйнене.

Но это «Собрание», переданное Лённротом в 1834 году для публикации, было напечатано отдельной книжкой лишь в 1928 году. Сам Лённрот остановил публикацию поэмы, поскольку весной 1834 года записал в беломорской Карелии еще 13 200 строк песен от А. Перттунена, М. Карьялайнена, Ю. Кеттунена, С. Мийхкалинена, В. Сиркейнена и Матро (фамилия сказительницы осталась неизвестной). Этот материал побудил его к новым размышлениям и поискам более четкого и сложного сюжета.

По свидетельству финского ученого Вяйно Кауконена, исследовавшего буквально построчно обе версии «Калевалы», 1835 и 1849 годов, Лённрот вносил в текст «Собрания песен о Вяйнямёйнене» так много дополнений и изменений во все его части, что вряд ли найдется хотя бы пять — десять строк подряд, взятых из конкретной народной песни и сохранившихся в первоначальном виде» .

Лённротовская методика создания уже первой версии «Калевалы» имела творческий характер. Подлинной творческой свободы он достигает позднее. Убедившись в том, что механическим соединением народных песен и сюжетов ничего не добиться, Лённрот начинает писать поэму народными строками, редактируя их, обогащая, в частности, аллитерацией. Прекрасно зная особенности народной поэзии, помня разного рода готовые строки — клише, формулы, выработанные веками народной традицией, он создавал эпизоды и конфликты, которых в народной поэзии не было.

При таком подходе к народному материалу видоизменялись не только сюжеты, но и портреты персонажей. Они все более индивидуализировались, за ними закреплялись определенные деяния. Вяйнямёйнен в «Калевале» — искусный певец, смастеривший кантеле, сперваиз щучьихкостей, потом из ствола березы. Илмаринен — умелый кузнец, сковавший чудесную мельницу сампо «из конца пера лебедки, молока коровы ялой, из зерниночки ячменной, из пушинки летней ярки». Лемминкяйнен — беспечный вояка, любимец женщин, приходящий на чужие пиры без приглашения, Ловхи — умная и хитрая хозяйка страны, куда ездят герои за невестами и откуда похищают сампо. Трагической фигурой в поэме Лённрота становится Куллерво — раб-мститель, натравивший на жену Илмаринена стаю медведей и волков и кончающий жизнь самоубийством за свой тяжкий грех (связь с девушкой, которая оказывается его сестрой). Не менее трагична судьба Айно — девушка настолько глубоко переживает решение родителей отдать ее замуж за старого Вяйно, что уходит к морю и там гибнет, возможно, не желая этого.

Доплыла до камня дева, взобралась она на камень, на скале морской уселась, на блестящей луде пестрой — камень в море погрузился, в глубину ушел морскую, с ним на дно ушла девица, со скалою вместе — Айно.

(Песнь 4, 319–325)

Айно, пожалуй, самый поэтичный образ в лённротовской поэме. Он во многом — плод фантазии создателя «Калевалы». Само имя Айно («единственная») придумано Лённротом. Толчком для создания образа стали варианты народной баллады, записанные в деревнях северной Карелии (Ухта, Вуоккиниеми, Келловаара). В них рассказывается о девушке Анни, которую мать обнаруживает мертвой в амбаре после того, как к ней посватался Осмойнен. Лённрот делает Айно сестрой Йовкахайнена, который проигрывает состязание в пении с Вяйнямёйненом, и чтобы спасти свою жизнь, обещает в жены Вяйнямёйнену свою сестру Айно. На гибели Айно сюжет о ней не кончается. Он переводится в мифологический план. Народный сюжет о рыбе-девушке, попавшей на удочку одного из эпических героев (Илмаринена, Лемминкяйнена, Вяйнямёйнена), подсказывает Лённроту продолжение истории об Айно. Вяйнямёйнен, почувствовав вину перед девушкой, выезжает на лодке с удочкой в море, ловит рыбу, но не узнает в ней утонувшей по его вине Айно. Все эти драматические коллизии дают завязку сюжета поэмы, образуют первоначальную пружину ее напряженности. Айно, ставшая, по воле Лённрота, сестрой Йовкахайнена и погубленная Вяйнямёйненом, дает повод ее брату мстить Вяйнямёйнену. В свою очередь будущий «король» Карелии упрекает его в том, что Вяйнямёйнен заставлял девиц топиться.

Вообще у героев «Калевалы» появляется прошлое, настоящее и будущее. Но у «Калевалы» есть и главный, «сквозной» конфликт, который также разработан Лённротом: это противостояние двух родов, двух стран. Похьелы и Калевалы, борьба между ними за обладание сампо.

Разумеется, и в народной поэзии карелов и финнов существуют «свой» и «чужой» миры. Но их взаимоотношения изображаются в пределах конкретной песни: герой едет в «тот» мир, чаще за невестами или без приглашения на свадьбу, отрубает голову хозяину и т. д. В песнях нет никакой истории длительных взаимоотношений. Нет в народных песнях и конкретных очертаний «этого» мира, той лённротовской страны Калевалы, главными представителями которой были Вяйнямёйнен, Лемминкяйнен, Илмаринен и, надо думать, Куллерво. Да и Похьела (Пяйвела, Пиментола, Луотола, Хийтола, Сариола, Юмалисто) все-таки в народных песнях не совсем та «страна», которая появляется в поэме Лённрота и в которой владычествует хозяйка Ловхи.

II

Сюжетный характер своей «Калевалы» Элиас Лённрот подчеркивал уже тем, что перед каждой главой давал краткое ее содержание, как это утвердилось в традициях западно-европейского романа. Переходы от главы к главе, от события к событию, от героя к герою тщательно готовились предыдущими событиями, намечались самим автором-повествователем, присутствие которого неназойливо ощущается в тексте. Оно состоит не только в том, что в нескольких концовках и началах глав звучат слова и голос повествователя, но и в том, что он проявляет сочувствие и к противоположной Калевале стороне (погибшей супруге Илмаринена, дочери Ловхи) и даже выражает понимание поступков Ловхи, защищающей свой род, иронизирует над Илмариненом и Лемминкяйненом. Вообще в «Калевале» нет прямолинейного противопоставления Калевалы и Похьелы: есть свои достоинства у Ловхи и свои недостатки и грехи у Вяйнямёйнена, Илмаринена, а тем более — у Лемминкяйнена.

Выбивающимися из сюжета обычно называют главы о Куллерво. Но, во-первых, дочь Ловхи, ставшая женой Илмаринена. продолжает историю взаимоотношений Похьелы и Калевалы (в свое время она содействовала Илмаринену при выполнении им трудных заданий, а теперь в доме Илмаринена у нее возникают сложные отношения с Куллерво), во-вторых, Лённроту необходимо было продолжить сюжет. Это сделано главами о Куллерво, который жестоко мстит хозяйке, жене Илмаринена. Гибель жены побуждает кузнеца выковать себе в жены Золотую деву, а потом и отправиться снова в Похьелу за новой невестой: дева из золота не могла заменить ему живую жену.

Образ Куллерво нужен был Лённроту еще и потому, что, будучи человеком XIX века, знающим о социальных противоречиях и конфликтах в мире, в том числе и в Финляндии, он не мог не отразить жгучие проблемы времени, проблемы «отверженных» в своей огромной эпической поэме, не мог не думать о будущем социальном устройстве общества. В эпизодах о Куллерво перекрещиваются время мифологическое и время историческое. Если в первом времени действуют люди-боги, то во втором — реальные рабы и господа. Эпическая жизнь героев явно нарушалась вторжением в нее социальной истории в лице взбунтовавшегося раба. Он приносит горе и чужим, и своим. Поэтому Лённрот и выводит его из сюжета: Куллерво кончает жизнь самоубийством. Если Айно обрела вторую жизнь в облике рыбы, а Лемминкяйнена к действительности возвращает мать, то Куллерво уходит бесследно. Не зная, как решать социальные проблемы, Лённрот устами Вяйнямёйнена, получившего весть о гибели Куллерво, говорит:

Никогда, народ грядущий, не давай детей родимых глупому на попеченье, чужаку на воспитанье! Тот, кто дурно был воспитан, был неверно убаюкан, тот вовек не поумнеет, мудрость мужа не постигнет, даже если возмужает, если телом и окрепнет!

(Песнь 36, 351–360)

Автор-повествователь, таким образом, не только рассказывает о деяниях мифологических героев в придуманном им сюжетном порядке, но и выражает свои взгляды на проблемы эпохи.

Поэмность «Калевалы» подчеркивается и ее композицией, архитектоникой. «Калевала» во всем симметрична. Начальным словам певца в ней соответствуют его заключительные слова, появлению Вяйнямёйнена — его уход, эпизодам о рождении Вяйнямёйнена — эпизоды о рождении сменившего его «короля» Карелии.

«Калевала» состоит из двух частей, в каждой по двадцать пять глав (песней), имеющих постоянную перекличку между собой. И в той, и другой частях вначале рассказывается о поездках за невестой, а потом — за сампо. В симметричных местах употребляются те же самые строчки-клише. Так, в 8-й песне Вяйнямёйнен просит сесть в свои сани деву Похьелы («Сядь со мною, дева, в сани, опустись в мою кошевку») — в 35-й Куллерво просит об этом же девушку, встреченную им на дороге, правда, несколько другими словами. Лемминкяйнен в 11-й песне похитил деву острова Кюлликки, Илмаринен похитил вторую дочь хозяйки Похьелы в 38-й. (И в том, и другом случаях девушки одинаковыми словами просят отпустить их на волю.) «Измена» Кюлликки (она пошла без разрешения на деревенские игрища) привела к тому, что Лемминкяйнен отправляется в Похьелу за второй женой. «Измена» второй дочери Ловхи Илмаринену (она смеялась с чужим мужчиной, когда кузнец спал) побуждает Илмаринена отомстить ей, а затем отправиться вместе с Вяйнямёйненом отбирать у хозяйки Похьелы сампо. Можно привести еще немало примеров композиционной стройности «Калевалы».

Композиционная симметрия поэмы не мешает отходу в сторону от основного сюжета или даже остановке сюжетного движения. Главы, в которых повествуется о свадьбе Илмаринена и девы Похьи (21–25), развитию сюжета никак не помогают. Но именно через эти главы наиболее ярко дается лённротовское представление о народной жизни. Свадебные главы (приезд жениха, свадьба, советы невесте, советы жениху, встреча молодых в доме жениха) имеют внутреннее напряжение, поскольку они построены по законам драматургии, на контрастах эпизодических героев.

На уровне сюжета и композиции Лённрот добился той свободы, которой не было, да и не могло быть у народных певцов: они и не стремились к связному изложению всех известных им сюжетов, лежащих в основе карельских и финских эпических песен. Лённрот с большой свободой пользовался и материалом лирических свадебных, пастушьих, охотничьих песен и заклинаний. Он ставил строки и фрагменты из них в монологи и диалоги, тем самым углубляя психологию поступков героев, показывая их чувства, их душевное состояние.

Мастерство Лённрота-поэта лучше всего показать на уровне отдельных строк. Создатель «Калевалы» прекрасно знал народную поэзию, ее художественные особенности, своеобразие ее поэтики. Ведя сюжет, он пользовался всем арсеналом поэтических приемов (параллелизмами, аллитерацией, гиперболами, сравнениями, эпитетами, метонимиями). Строки народной поэзии под его пером обретали новый смысл, новую звукопись. Любой фрагмент народной песни, попадая в текст «Калевалы», изменялся сам и изменял соседние с ним строки.

В 1834 году Элиас Лённрот записал от Архиппы Перттунена такие заключительные строки певца:

Vaan ei laulaja hyväne Laula syyten virsiänsä, Eikä koski vuolaskana Lase vettänsä loputin. Siitä sinne tie menevi, Rata uusi urkenevi Paremmille laulajille.
Даже лучший песнопевец Песен всех не выпевает. Даже водопад проворный Всей воды не изливает. Тут стезя певцам открыта, Дальше новый путь продолжен Для хороших рунопевцев [8] .

(Перевод Э. Киуру и А. Мишина)

В версию «Калевалы» 1835 года последние три строки песни А. Перттунена вошли без изменений, но в иное словесное окружение:

Vaan kuitenki, kaikitenki Virren laulon, laulun taiton, Oksat karsin, tien osasin. Siitä sinne tie menevi, Rata uusi urkenevi Paremmille laulajille, Taitavammille runoille Nuorisossa nousevassa, Polvessa ylenevässä.
Только все-таки, но все же спел я руну, песнь исполнил, срезал ветки, путь наметил. Тут стезя певцам открыта. Дальше новый путь продолжен для хороших рунопевцев, для певцов еще искусней средь растущей молодежи, восходящих поколений.

В окончательной версии «Калевалы» 1849 года строки сложились в таком виде:

Vaan kuitenki, kaikitenki Laun hiihin laulajoille. Laun hiihin, latvan taitoin, Oksat karsin, tien osoitin, Siitäpä nyt tie menevi, Ura uusi urkenevi Laajemmille laulajoille, Runsahammille runoille Nuorisossa nousevassa Kansassa kasuavassa.
Только все-таки, но все же я певцам лыжню оставил, путь пробил, пригнул вершину, обрубил вдоль тропок ветки. Здесь теперь прошла дорога, новая стезя открылась для певцов, что поспособней, рунопевцев, что получше, средь растущей молодежи, восходящего народа.

(Песнь 50, 611–620)

Строки Перттунена в окончательном варианте зазвучали сильнее. Сравните: Rata uusi urkenevi. Paremmille laulajille — Ura uusi urkenevi, Laajemmille laulajille.

Сопоставляя строки двух версий «Калевалы», можно увидеть, какому тщательному отбору подвергались отдельные строки и слова, как заменялись они на более точные, звучные, чтобы придать тексту более глубокий смысл. В окончательном варианте певец-повествователь не просто «сумел» найти дорогу (osasin), но указал ее будущим певцам (osoitin).

Процитированная выше семистрочная заключительная песня А. Перттунена дала толчок для заключительной песни «Калевалы» (107 строк), где Лённротом были использованы многие строки других рунопевцев и сконструированы свои собственные. Так вырастали и все другие эпизоды «Калевалы». Как верно заметил исследователь «Калевалы» Вяйно Кауконен, изучивший ее строку за строкой, «калевальским» в «Калевале» является не то, что сходно с народной поэзией, а то, что ее отличает от нее» .

Интересно, что Лённрот, издавая «Калевалу» 1849 года, отказался от подзаголовка, который он дал «Калевале» 1835 года: «Старинные руны Карелии о древних временах народа Суоми». Во-первых, «Калевала» является поэмой, а не сборником народных песен. Во-вторых, не такие уж они древние, эти песни, если созданы Лённротом, человеком XIX века.

III

Русскому читателю так называемая полная «Калевала» (22 795 строк), то есть ее окончательная версия, опубликованная в 1849 году, широко известна по переводу Леонида Петровича Бельского. Впервые перевод был опубликовал в 1888 году в журнале «Пантеон литературы». С тех пор он много раз переиздавался в России. В 1989 году издательство «Карелия» напечатало этот перевод в том виде, в каком он появился в последний раз при жизни переводчика в 1915 году. Это издание подготовил и написал к нему предисловие член-корреспондент Российской Академии наук К. В. Чистов.

Сам факт многочисленных переизданий перевода Л. Бельского говорит о его высоких достоинствах. Однако с течением времени стареют даже хорошие переводы. Уже при жизни Бельского Э. Г. Гранстрем перевел всю «Калевалу» заново. Его стихотворный перевод (а Гранстрем в 1881 году напечатал еще и первое прозаическое изложение эпоса) увидел свет дважды, в 1898 и 1910 годах, а потом, вплоть до конца 70-х годов был забыт .

Что касается текста перевода Бельского, то он постоянно редактировался. Наибольшую редакторскую работу провели М. Шагинян и поэт В. Казин (Москва, 1949). Отредактированный ими (правда, не всегда удачно) текст издавался неоднократно (1956, Петрозаводск; 1977, Москва; др. издания). Были и попытки нового перевода.

В 1915 году «Калевалу» для юношества изложил в прозе, вкрапливая в текст отдельные стихотворные строки, поэт Николай Асеев. Пользовался он при этом размером, близким русским былинам.

Переводчиком полной «Калевалы» мог стать С. Маршак, который для пробы перевел три больших фрагмента из поэмы «Калевала»: «Рождение Кантеле», «Золотая дева», «Айно». Отдельные места его переводов звучат адекватно оригиналу и удивительно просто:

Чуть кукушка закукует — Сердце матери забьется, По щекам польются слезы, Капли слез крупней гороха, Тяжелей бобовых зерен…

(Песнь 4, 509–514)

Однако переводческие пробы поэта-мастера не устроили О. В. Куусинена, известного государственного и общественного деятеля, по заданию которого эти пробы выполнялись. О. В. Куусинен искал переводчиков для так называемой сокращенной композиции «Калевалы», им самим и подготовленной. Переводчики этой композиции оказались в плену данного принципа: поэма превратилась в сборник мифологических, эпических, лирических, охотничьих, пастушьих песен. Перевод получился разностильным, в нем появилось много новых ошибок. Слог «Калевалы» то нарочито заземлялся, то перегружался поэтизмами и красивостями, а подчас становился просто пародией на великое произведение: «Муж в кольчуге будет крепче в рубашонке из железа», «ходят грабли вдоль теченья, рыщут поперек потока», «волк доярку опрокинул, на нее медведь свалился», «где бы мне найти погибель, где, проклятому, издохнуть», «острие на грудь наводит, падает на меч с размаху», «выбери скалу такую, чтоб качались в небе сосны». Очень много в переводе неблагозвучных строк: «Мал, чтоб быть о битве вестью, но велик, чтоб быть рыбацким», «некому обнять пришельца, никого, кто б подал руку» и т. д.

Надо сказать, что любой русский переводчик «Калевалы» вступает в соревнование прежде всего с переводом Бельского. Да и у читателей сложилось впечатление о «Калевале» по этому переводу. Между тем реальная «Калевала» не во всем совпадает с представлениями Бельского. Он переводил ее как «финскую народную эпопею» героического характера, поэтому и принято у нас в России говорить о «Калевале» как о героическом эпосе. На самом же деле это далеко не так. Огромное количество строк, взятых Лённротом из лирической и заклинательной поэзии, заметно изменяли тональность произведения. Эпическое и лирическое в нем органически слилось.

Авторами нового русского перевода «Капевалы» двигало прежде всего желание дать более близкий к оригиналу перевод. За десятки лет существования «Калеваны» ученые уточнили многие неясные места в ней, особенно касающиеся ее фольклорного и этнографического содержания, мифологических мотивов. А главное, стало досконально известно, как рождалась «Калевала» под рукой Элиаса Лённрота.

Бельский, изучавший финский язык только попутно с работой над переводом, многого не зналда и не мог знать. Иногдапросто непонимал, о чем идет речь воригинале. Дева Похьи, сидящая на радуге, говорит у Бельского Вяйнямёйнену:

Я к тебе усядусь в сани, если ты обточишь камень, изо льда жердины срежешь.

(Песнь 8, 108–110)

«Калевана», герои которой ездят в Похьелу за невестами, насыщена этой поэзией трудных заданий. Но что же трудного в том, чтобы обточить камень? В новом переводе это место, надеемся, передано адекватно: «За тебя, быть может, выйду, коль сдерешь ты с камня лыко, изо льда жердей наколешь».

Авторы нового перевода стремились точно передать этнографические детали, названия предметов материальной культуры. Ведь зачастую неверно воспроизведенная деталь искажала общую картину события, деяния. Предлагаем для сравнения два фрагмента переводов 5-й песни (строки 45–52):

Приготовился к уженью, Леску длинную расправил, Повернул уду рукою. Вот крючок закинул в воду, Стал удить, таща за леску. Медь удилища дрожала, Серебро шуршало в леске, И в шнурке шумело злато.

(Перевод Л. Бельского)

Это рыболов искусный, ловко лескою владевший, рыбу сеткой поднимавший, опускает лавню в воду, поджидает, подсекает. Медная уда трясется, нить серебряная свищет, золотой звенит шнурочек.

(Новый перевод)

Вяйнямёйнен ловит рыбу не просто удочкой, но рыболовным (и охотничьим) приспособлением, в котором вместо крючка внутрь наживки вводилась заостренная с обоих концов сигарообразная палочка или кость, поворачивающаяся при заглатывании рыбой поперек ее горла или пищевода (лавня — Iavnis). Мы считали необходимым сохранить этот предмет в переводе, тем более что лавня — лишь одно из приспособлений для ловли рыбы, перечисленных в оригинале. У Бельского речь идет только об удочке.

Большой осторожности требуют при переводе строки, в которых отражены разного рода древние поверья, магические действия. Такими моментами особенно богата 46-я песнь, где рассказывается об охоте на медведя. Древние охотники не должны были произносить название зверя, а пользовались эвфемизмами — словами или выражениями, дающими описание зверя, на которого они шли охотиться, и действий, которые им приходилось совершать. Даже принеся добычу домой, охотники избегают слов, могущих повредить отношениям охотника и зверя. Совершенно недопустимы в переводе такие строки:

Помоги добыть удачу, пособи убить медведя!
Не помешкал Вяйнямёйнен, он содрал с медведя шубу и на жердь повесил в клети, мясо он в котел отправил…

(Перевод Н. Лайне и М. Тарасова)

Л. Бельский перевел эти строки ближе к оригиналу:

Помоги, пошли мне счастье. Чтоб красу лесов поймал я!

(Песнь 46, 55–56)

Тотчас старый Вейнемейнен Шубу снял с того медведя, Тут же спрятал в кладовую, Положил в котел он мясо…

(Песнь 46, 298–302)

Однако в оригинале первые две цитируемые строки не столь описательны. Обращаемся к новому переводу:

Дай, судьба, мне взять добычу, завалить красавца леса! Тут уж старый Вяйнямёйнен шубу снять велел с любимца, вынес на поветь амбара, положил вариться мясо.

Как видите, в данном случае медведь сам становится гостем в доме охотника. Для него ставят вариться мясо, а потом его же садят с почетом за стол.

Поэтическая структура «Калевалы» — это цепь параллелизмов (прием, при котором последующая строка повторяет другими словами то, что сказано в предыдущей). Строки довольно часто аналогичны и синтаксически, и морфологически («Лисьи коготки — в кармане, в пазухе — медвежьи крючья», «В панцире мужчина крепче, муж уверенней в кольчуге», «Дева бурного порога, дочка быстрого потока». «Лодку к луде направляет, к берегу челнок подводит»). Такая структура придает тексту «Калевалы» зримую красоту и благозвучие. Мы стремились к более адекватной передаче этой калевальской формы:

Как у нашей свахи славной в золотых кружочках шея, в золотых тесемках кудри, в золотых браслетах руки, в золотых колечках пальцы, в золотых сережках уши, в золотых подвесках брови, в скатном жемчуге реснички.

(Песнь 25, 635–647)

Гораздо труднее было соблюдать внутристрочные параллелизмы. Но во многих случаях, как нам кажется, мы добивались адекватности и здесь: «Сделал ноги, руки сделал», «слово молвил, так заметил», «спрашивает, вопрошает», «думу думает, гадает».

Другая особенность «Калевалы» — аллитерации (повторение первых звуков слов в строке). В связи с тем, что в финском языке ударение силовое и падает оно на первый и далее на каждый непарный слог, аллитерация является своего рода рифмой, но не в конце слов, а в начале. В русском языке такая передача аллитерации привела бы к искусственности звучания. Поэтому мы так же, как и другие переводчики, пользовались такого рода озвучиванием строк редко, чаше же всего прибегали к звукописи, свойственной русскому стиху: «песню племени поведать», «рода древнего преданье», «вековечный Вяйнямёйнен по морским плывет просторам», «Есть ли в доме, кто излечит злую рану от железа», «на песок ступил сыпучий».

Точно так же мы старались передать другие особенности стиля «Калевалы» (точные и зримые эпитеты, развернутые сравнения, гиперболы, метонимии). Если Лённрот обнаруживал в народной поэзии такие удачные с его точки зрения приемы, он оставлял эти строки почти без редактуры:

Лыжею скользнул по снегу, словно быстрою гадюкой, полозом сосны болотной — как живучею змеею…

(Песнь 13, 197–200)

Но у Лённрота встречаются и такие сравнения, которые сочинены им самим:

Сам орел низвергся с мачты, в лодку с высоты сорвался, как с березы кополуха, как с еловой ветки белка.

(Песнь 43, 255–258)

Основа метрики «Калевалы» — четырехстопный хорей, который звучит довольно разнообразно, поскольку в устной традиции рунопевцы нарушали ударения в словах в угоду мелодии и музыкальному ритму. Попытка передать это ритмометрическое разнообразие привела бы в переводе к мешанине стихотворных размеров. Авторы нового перевода не отходят от четырехстопного хорея, использованного впервые при переводе карельских рун еще Федором Глинкой, переложившим на русский язык две народные песни «Рождение арфы» и «Вейнамена и Юковайна» в 1827–1828 годах.

Общая тональность нашего перевода, однако, отличается от перевода Бельского, который намеренно героизировал лённротовский эпос, усиливал его героическое начало.

Мы исходили из того, что в «Калевале» отразилось в основном крестьянское миросозерцание. Герои чаще воздействовали на противоположную сторону не мечом, а магическим словом. Лённрот брал в диалоги и монологи огромное количество строк из заклинаний, а также из лирических песен.

Все это придавало оригиналу несколько иную интонацию, чем в переводе Л. Бельского.

Чтобы подчеркнуть поэмный характер «Калевалы», мы изменили и название каждой из ее пятидесяти частей: вместо слова «руна» в нашем переводе сказано слово «песнь» (песнь первая, песнь вторая и т. д.). Напоминаем, что и сам Лённрот пользовался в своей «Перво-Калевале» этим же словом.

Некоторую сложность для русского произношения представляют имена с дифтонгами и долгими гласными. Прежние переводчики писали: Лоухи, Кауко, Кауппи. Между тем, такого рода имена — двуслоговые. Поэтому в нашем переводе эти имена записываются так: Ловхи, Кавко, Кавппи. Название страны, где живет Ловхи, мы записываем также несколько по-другому, а именно Похьела.

* * *

Лённротовской полной «Калевале» в 1999 году исполняется 150 лет. За эти годы она была переведена на 45 языков. Сокращенных переводов существует около 150.

Во многих странах учеными и критиками написаны о «Калевале» горы литературы. В поисках вдохновения к ней во всем мире обращаются поэты, художники, композиторы. Под влиянием «Калевалы» Э. Леннрота в период национального пробуждения народов мира на романтической волне XIX века родились «Калевипоэг» эстонца Ф. Крейцвальда и «Песнь о Гайавате» американца Г. Лонгфелло. «Калевала» оказала свое воздействие и на латышский эпос «Лачплесис» А. Пумпура.

Финский и карельский народы, гордясь лённротовской «Калевалой», воспринимают ее как национальное достояние, но каждый народ по-своему. Для финнов — это национальный эпос, который выполнил свою главную роль: пробуждение национального самосознания, формирования нации. Финляндия в 1917 году стала суверенным государством. И когда возникала опасность утраты этой суверенности в двух войнах с Советским Союзом, «Калевала» снова поддерживала национальный дух славным прошлым.

Для карелов «Калевала» остается «народным эпосом». Ведь именно материал великих карельских рунопевцев — а это Архиппа Перттунен, Онтрей Малинен, Воассила Киелевяйнен и многие другие — стал основным эпическим материалом для лённротовского эпоса.

«Калевала» и сегодня — произведение-шедевр, прекрасный образец как для молодых, так и развитых литератур. Она привлекает внимание своей совершенной формой и гуманистическим содержанием. Каждая ее страница — высочайшая поэзия.

Будущие поколения читателей найдут в ней источник эстетической радости и вдохновения.

Армас Мишин

* * *

Переводчики выражают глубокую благодарность директору Института ЯЛИ Карельского научного центра РАН доктору исторических наук Савватееву Ю. А., содействовавшему включению в план работы Института перевода «Калевалы» и научного аппарата к эпосу, коллективам секторов литературы и фольклора, Ученому совету Института, Союзу писателей Республики Карелии, принимавшим участие в обсуждении и рецензировании перевода, комментариев и вступительной статьи. Свою признательность они выражают редколлегии журнала «Север», в течение двух с половиной лет публиковавшего в трудных для себя условиях «русскую» «Калевалу».

Переводчики признательны доктору филологических наук, члену-корреспонденту Академии РАН Чистову К. В., вдохновившему их своим добрым напутственным словом к переводу на страницах журнала «Север» и постоянно поддерживавшему их в дальнейшем, доктору философии, исследователю Хельсинкского университета Лаури Харвилахти и доценту Петрозаводского университета Старшовой Т. И. за компетентные замечания по работе.

* * *

Перевод поэмы Э. Лённрота выполнен в Институте языка, литературы и истории Карельского научного центра Российской Академии наук в 1992–1995 гг. Развернутые предисловие и научный комментарий к эпосу (их предполагается издать отдельной книгой) подготовлены в 1995–1996 гг. при финансовой поддержке Российского гуманитарного научного фонда. В процессе работы переводчики были удостоены также стипендий финляндских гуманитарных фондов: в 1955 и 1996 гг. стипендии Фонда общего развития и просвещения Альфреда Корделина, в 1997 г. — финляндского фонда культуры. Первоначальный вариант данного перевода был напечатан в журнале «Север» в 1995-1997 гг.

 

Песнь первая

Зачин песни, стихи 1-102. — Дева воздуха опускается на хребет морской волны, где, забеременев от ветра и воды, становится матерью воды, с. 103–176. — Утка устраивает гнездо на колене матери воды и откладывает яйца, с. 177–212. — Яйца выкатываются из гнезда и разбиваются, кусочки превращаются в землю, небо, солнце, луну, тучи, с. 213–244. — Мать воды созидает заливы, мысы, и прочие берега, мелкие и глубокие места в море, с. 245–280. — Вяйнямёйнен рождается от матери воды. Его долго носит по волнам. Наконец он останавливается и выходит на берег, с. 281–344.

Мной желанье овладело, мне на ум явилась дума: дать начало песнопенью, повести за словом слово, 5 песню племени поведать, рода древнего преданье. На язык слова приходят, на уста мои стремятся, с языка слова слетают, 10 рассыпаются речами. Друг любезный, милый братец, детских лет моих товарищ, запоем-ка вместе песню, поведем с тобой сказанье, 15 раз теперь мы повстречались, с двух сторон сошлись с тобою. Мы встречаемся нечасто, редко видимся друг с другом на межах земли убогой, 20 на просторах скудной Похьи [11] . Подадим друг другу руки, крепко сцепим наши пальцы, песни лучшие исполним, славные споем сказанья. 25 Пусть любимцы наши слышат, пусть внимают наши дети — золотое поколенье, молодой народ растущий. Эти песни добывали, 30 заклинанья сберегали в опояске — Вяйнямёйнен [12] , в жарком горне [13] — Илмаринен [14] , в острой стали — Кавкомьели [15] , в самостреле [16] — Йовкахайнен [17] , 35 за полями дальней Похьи, в Калевале вересковой. Их отец мой пел когда-то, ручку топора строгая, этим песням мать учила, 40 нить льняную выпрядая, в дни, когда еще ребенком я у ног ее вертелся, сосуночек несмышленый, молоком грудным пропахший. 45 Много было слов у сампо [18] , много вещих слов — у Ловхи [19] . С песнями старело сампо, с заклинаниями — Ловхи, Випунен [20] почил в заклятьях, 50 Лемминкяйнен [21] — в хороводах. Есть других немало песен, мной заученных заклятий, собранных с межей, с обочин, взятых с веток вересковых, 55 сорванных с кусточков разных, вытянутых из побегов, из макушек трав натертых, поднятых с прогонов скотных в дни пастушеского детства, 60 в дни, когда ходил за стадом, по медовым бегал кочкам, золотым полянам детства вслед за Мурикки чернявой, рядышком с рябою Киммо. 65 Мне мороз поведал песни, дождик нашептал сказанья, ветер слов других навеял, волны моря накатили, птицы в ряд слова сложили, 70 в заклинания — деревья. Я смотал в клубочек песни, закрутил в моток сказанья, положил клубок на санки, поместил моток на дровни, 75 на санях привез к жилищу, к риге притащил на дровнях, положил в амба́р [22] на полку, спрятал в медное лукошко. Долго были на морозе, 80 долго в темноте лежали. Уж не взять ли их со стужи, не забрать ли их с мороза? Не внести ли в дом лукошко, положить ларец на лавку, 85 здесь под ма́тицею [23] славной, здесь под крышею красивой? Не открыть ли ларь словесный, со сказаньями шкатулку, узелок не распустить ли, 90 весь клубок не размотать ли? Лучшую спою вам песню, песнь прекрасную исполню, коль дадут ржаного хлеба, поднесут мне кружку пива. 95 Если пива не предложат, не нальют хотя бы квасу, натощак спою вам песню, песнь исполню всухомятку всем на диво в этот вечер, 100 дню ушедшему во славу, дню грядущему на радость, утру новому на счастье. Так, слыхал я, песни пели, складывали так сказанья: 105 по одной приходят ночи, дни по одному светают — так один родился Вяйно [24] , так певец явился вечный, юной Илматар [25] рожденный, 110 девой воздуха прекрасной. Дева юная природы, дочь воздушного простора, долго святость сохраняла, весь свой век блюла невинность 115 во дворах больших воздушных, средь полей небесных ровных. Жизнь наскучила такая, опостылела девице, стало скучно, одиноко 120 непорочной оставаться средь дворов больших  воздушных, средь полей небесных ровных. Вот спускается пониже, на морские волны сходит, 125 на морской хребет широкий, на открытое пространство. Налетел порыв свирепый, ветер яростный с востока, всколыхнул морскую пену, 130 раскачал морские волны. Ветер девушку баюкал, девицу волна носила по морским пространствам синим, по высоким гребням пенным, 135 понесла от ветра дева, от волны затяжелела. Бремя тяжкое носила, чрево твердое таскала, может, целых семь столетий, 140 девять жизней человечьих. Не родится плод чудесный, не выходит незачатый. Матерью воды металась на восток, на запад дева, 145 двигалась на юг, на север к самым берегам небесным в муках огненных рожденья, в беспощадных болях чрева. Не родится плод чудесный, 150 не выходит незачатый. Плачет девица тихонько, грустно жалуется, ропщет: «Ой, как тяжко мне, бедняжке, маяться тут, горемычной! 155 Как же вдруг я угодила на открытые просторы, чтоб меня баюкал ветер, чтоб меня гоняли волны по широкому пространству, 160 по бурлящему раздолью. Лучше было б оставаться девой воздуха, как раньше, чем по морю, как сегодня, матерью воды скитаться. 165 Зябко здесь мне, горемыке, холодно мне здесь, несчастной, жить на этих зыбких волнах, плавать по воде студеной. Ой ты, Укко [26] , бог верховный, 170 всей вселенной повелитель, поспеши в нужде на помощь, приходи на зов в несчастье, девушку спаси от болей, юную избавь от муки. 175 Торопись, иди скорее, побыстрей спеши на помощь!» Времени прошло немного, лишь мгновенье пробежало. Видит: утка подлетает, 180 крыльями усердно машет, ищет землю для гнездовья, смотрит место для жилища. На восток летит, на запад, движется на юг, на север, 185 все же места не находит, даже самого худого, чтобы гнездышко устроить, для себя жилище сделать. Вот кружится, вот летает, 190 долго думает, гадает: на ветру избу поставить, на волне жилье построить? Ветер дом на воду свалит, унесет волна жилище. 195 Вот тогда воды хозяйка, мать воды и дева неба, подняла из волн колено, из воды плечо явила для гнезда красивой утке, 200 для уютного жилища. Утка, стройное созданье, все летает, все кружится, видит среди волн колено на морском просторе синем, 205 приняла его за кочку, бугорочек травянистый, полетала, покружилась, на колено опустилась, сделала себе жилище, 210 чтобы в нем снести яички, шесть из золота яичек, к ним седьмое — из железа. Принялась яички парить, нагревать колено девы. 215 День сидела, два сидела, вот уже сидит и третий. Тут сама воды хозяйка, мать воды и дева неба, чувствует: горит колено, 220 кожа как огонь пылает, думает: сгорит колено, сухожилия спекутся. Дева дернула коленом, мощно вздрогнула всем телом — 225 яйца на воду скатились, на волну они упали, на осколки раскололись, на кусочки раскрошились. Не пропали яйца в тине, 230 в глубине воды — осколки, все куски преобразились, вид приобрели красивый: что в яйце являлось низом, стало матерью-землею, 235 что в яйце являлось верхом, верхним небом обернулось, что в желтке являлось верхом, в небе солнцем заблистало, что в белке являлось верхом, 240 то луною засияло, что в яйце пестрее было, стало звездами на небе, что в яйце темнее было, стало тучами на небе. 245 Времена идут все дальше, чередой проходят годы на земле под новым солнцем, новым месяцем полночным. Все плывет воды хозяйка, 250 мать воды и дева неба, по воде плывет спокойной, по волнам плывет туманным, перед нею — зыбь морская, небо ясное — за нею. 255 Девять лет уже проходит, год уже идет десятый — голову из волн высоких, из пучины поднимает, занялась она твореньем, 260 принялась за созиданье на морских просторах ясных, на пространствах вод открытых. Чуть протягивала руку — образовывала мысы, 265 ила донного касалась — вырывала рыбам ямы, глубоко вдыхала воздух — омуты рождала в море. Поворачивалась боком — 270 берега морей ровняла, трогала ногами сушу — делала лососьи тони, суши головой касалась — бухты вдавливала в берег. 275 Чуть подальше отплывала на морской простор широкий, луды делала на море, скалы скрытые творила, чтоб на мель суда садились, 280 мореходы погибали. Вот уж острова готовы, луды созданы на море, подняты опоры неба, названы края и земли, 285 знаки выбиты на камне, начертания на скалах — не рожден лишь Вяйнямёйнен, вековечный песнопевец. Вековечный Вяйнямёйнен 290 в чреве матери носился, тридцать лет скитался в море, столько же и зим метался по морским просторам ясным, по морским волнам туманным. 295 Думает себе, гадает, как тут быть и что тут делать в темном месте потаенном, в тесном маленьком жилище, где луны совсем не видел, 300 солнца не встречал ни разу. Он такое слово молвил, произнес он речь такую: «Солнце, месяц, помогите, посоветуй, Семизвездье, 305 как открыть мне эти двери, незнакомые ворота, как из гнездышка мне выйти, из моей избушки тесной! Покажите путь на берег, 310 выведите в мир прекрасный, чтоб луною любоваться, солнцем в небе восхищаться, чтоб с Медведицей встречаться, наблюдать на небе звезды!» 315 Раз луна не отпустила, солнце путь не указало, — потерпев еще немного, поскучав еще маленько, сам качнул он двери замка 320 цепким пальцем безымянным; костяной открыл замочек крепким пальцем левой ножки, на локтях скользнул с порожка, из сеней — на четвереньках. 325 В море он ничком свалился, на волну — вперед руками, оказался Вяйно в море, среди волн герой остался. Пять годов лежал он в море, 330 пять и шесть годов скитался, семь и восемь лет проплавал, наконец остановился у безвестного мысочка, у земли совсем безлесной. 335 На колени муж оперся, на руках герой поднялся, встал, чтоб солнцем восхищаться, чтоб луною любоваться, чтоб с Медведицей встречаться, 340 наблюдать на небе звезды. Так рожден был Вяйнямёйнен, рода славный песнопевец, выношенный девой стройной, матерью рожденный славной.

 

Песнь вторая

Вяйнямёйнен выходит на безлесную сушу и отправляет Сампсу Пеллервойнена засевать землю деревьями, стихи 1-42. — Не прорастает только дуб, но будучи посажен вновь, всходит и раскидывает ветви над всей землей, заслоняя своей листвой луну и солнце, с. 43–110. — Маленький мужчина выходит из моря и валит дуб; снова стали видны луна и солнце, с. 111–224. — Птички поют на деревьях; на земле растут травы, цветы и ягоды; только нет еще всходов ячменя, с. 225–236. — Вяйнямёйнен находит несколько семян ячменя на прибрежном песке, вырубает лес для пожога, но оставляет одну березу для того, чтобы на ней могли сидеть птицы, с. 237–264. — Орел в благодарность за это высекает для Вяйнямёйнена огонь, чтобы тот мог поджечь подсеку, с. 265–286. — Вяйнямёйнен сеет ячмень, молится, чтобы земля дала всходы и была всегда плодородной, с. 287–378.

Вот поднялся Вяйнямёйнен, стал на твердь двумя ногами там на острове средь моря, там на суше без деревьев. 5 Много лет и зим проходит, знай живет себе все дальше там на острове средь моря, там на суше без деревьев. Думает герой, гадает, 10 долго голову ломает: кто же мне засеет земли, семена положит в почву? Пеллервойнен [27] , сын поляны, Сампса, мальчик малорослый, 15 вот кто мне засеет землю, семена положит в почву. Сампса сеет, засевает все поляны, все болота, засевает все лощины, 20 каменистые долины. На горах сосняк посеял, на холмах посеял ельник, вересняк — на суходолах, поросль юную — в ложбинах. 25 Для берез отвел долины, для ольхи — сухие почвы, для черемухи — низины, для ракит — сырые земли, для рябин — места святые, 30 почву рыхлую — для ивы, твердую — для можжевела, для дубравы — берег речки. Принялись расти деревья, вверх побеги потянулись, 35 зацвели макушки елей, разрослись верхушки сосен, вырос березняк в долинах, ольхи на земле сыпучей, в долах — заросли черемух, 40 можжевел — на почве  твердой, чуден плод у можжевела, у черемухи — прекрасен. Вековечный Вяйнямёйнен осмотреть решил посевы, 45 Сампсы первые посадки, Пеллервойнена работу. Видит: выросли деревья, поднялась высо́ко поросль, только дуб еще не вырос, 50 божье дерево не встало. Посмотрел — расти оставил, без опеки, без надзора. Подождал еще три ночи, столько же деньков помедлил, 55 вновь пошел его проведать, переждал всего неделю, только дуб еще не вырос, божье дерево не встало. Четырех он дев увидел, 60 пятерых невест из моря. Девы на лугу косили, травы росные срезали на краю косы туманной, там на мглистом островочке. 65 Что накосят, то сгребают, собирают для просушки. Тут из моря вышел Турсас [28] , муж из волн морских поднялся, сено тотчас сунул в пламя, 70 в полыхающее пекло, обратил в золу все сено, всю траву сухую — в пепел. Лишь золы осталась кучка, ворох пепла получился. 75 Лист любви упал на пепел, лист любви и желудь дуба, из него дубочек вырос, поднялся побег зеленый, встал чудесной земляничкой, 80 разветвился, раздвоился. Ветви далеко расправил, широко раздвинул крону, до небес дорос вершиной, по свету раскинул ветви, 85 преградил дорогу тучам, облакам закрыл проходы, заслонил собою солнце, месяца затмил сиянье. Тут уж старый Вяйнямёйнен 90 думать стал, умом раскинул: кто бы дуб срубил могучий, дерево свалил большое? Тяжко в мире человеку, рыбам жутко в море плавать 95 без сиянья солнца в небе, блеска месяца ночного. В свете нет такого мужа, не найти героя в мире, кто бы дуб срубил могучий, 100 повалил бы стовершинный! Тут уж старый Вяйнямёйнен произнес слова такие: «Ой ты, Каве [29] , мать родная, дева милая природы! 105 Из воды пришли мне силу, ведь в воде мужей немало, кто бы дуб срубил могучий, дерево свалил дурное, заслоняющее солнце, 110 закрывающее месяц». Вот из моря муж явился, из волны герой поднялся, не был он большого роста, но и маленького — не был, 115 не длинней мужского пальца, бабьей пяди не короче. Мужичок был в медной шапке, был герой в сапожках медных, руки — в медных рукавицах, 120 рукавицы — в медных знаках, медный пояс на герое, в поясе топорик медный, с палец было топорище, с ноготь лезвие секиры. 125 Вековечный Вяйнямёйнен думу думает, гадает: с виду вроде бы мужчина, обликом герой как будто, высотой всего лишь с палец, 130 ростом с бычье лишь копыто. Вымолвил слова такие, произнес такие речи: «Что за человек ты будешь, что за муж ты, бедолага, 135 лишь слегка красивей смерти, мертвеца чуть-чуть пригожей». Мужичок из моря молвил, из волны герой ответил: «Я из тех героев буду, 140 муж из племени морского, что пришел твой дуб повергнуть, древо хрупкое порушить». Вековечный Вяйнямёйнен произнес слова такие: 145 «Вряд ли создан ты для дела, вряд ли создан, вряд ли скроен, чтобы дуб большой повергнуть, древо страшное порушить». Только вымолвил словечко, 150 посмотрел еще разочек, видит — муж преобразился, обновился, изменился — ноги в землю упирались, голова касалась тучи, 155 борода к коленям свисла, волосы до пят спустились, шириной в сажень межглазье, шириной в сажень штанина, полторы — в коленном сгибе, 160 в пояснице — две сажени. Оселком топор шлифует, лезвие секиры точит, жало трет шестью камнями, острие — семью брусками. 165 Он пружинисто шагает, легкой поступью ступает, хлопают порты от ветра, развеваются штанины. Сделал шаг, как будто прыгнул, 170 на песок ступил сыпучий, сделал два, поставил ногу на коричневую почву, в третий раз шагнул и тут же стал у огненного дуба. 175 Топором по дубу стукнул, острым лезвием ударил, раз ударил, два ударил, вот и в третий замахнулся: из железа хлещет пламя, 180 бьет огонь из корня дуба, от ударов дуб кренится, гнется чертова ракита. Вот от третьего удара дуб могучий повалился, 185 наземь рухнула ракита, стовершинная свалилась. Дуб упал к востоку комлем, к западу пролег вершиной, кроной к югу развернулся, 190 к северу — ветвями всеми. Тот, кто ветку взял у дуба, наделен был вечным счастьем, тот, кто отломил вершину, приобщился к вечным чарам, 195 кто у дуба лист отрезал, овладел любовью вечной. Щепки, что летели с дуба, крошки — с острия секиры на морскую гладь упали, 200 на широкие просторы, их качал на волнах ветер, зыбь морская колыхала на хребте морском ладьями, на волне крутой судами. 205 Щепки в Похьелу пригнало. Маленькая дева Похьи там свои платки стирала, полоскала одеянья в море на прибрежном камне, 210 на краю косы далекой. Увидала щепку в море, в короб щепку положила, принесла на двор в плетенке, к дому в кошеле закрытом, 215 чтобы стрел колдун наделал, острых копий наготовил. Лишь свалился дуб огромный, злое дерево упало, сразу солнце засветило, 220 заблестел на небе месяц, тучи в небе побежали, радуга дугой согнулась над далеким мглистым мысом, над туманным островочком. 225 Стали тут боры стройнее, начал лес расти быстрее, зашумели травы, листья, птицы в кронах зазвенели, на ветвях дрозды запели, 230 громче прочих птиц — кукушка. Ягодники появились, золотых цветов поляны, травы разные возникли, вышли разные растенья. 235 Лишь ячмень не прорастает, драгоценный злак не всходит. Вот уж старый Вяйнямёйнен, думу думая, шагает краем синего залива, 240 берегом воды обширной, здесь он шесть находит зерен, семь семян он поднимает, с берега того морского, с мелкого того песочка, 245 в кунью сумочку их прячет, в шкурку с ножки белки летней. Засевать принялся землю, рассыпать зерно на поле рядом с Калевы [30] колодцем, 250 на краю поляны Осмо [31] . Так протенькала синица: «Не взойдет ячмень у Осмо, Калевы овес не встанет, коли почву не расчистишь, 255 для пожога лес не свалишь, не спалишь огнем подсеку [32] ». Вековечный Вяйнямёйнен попросил сковать секиру, вырубил пожог просторный, 260 преогромную подсеку, свел красивые деревья. Лишь березоньку оставил, где бы птицы отдыхали, где б кукушка куковала. 265 Прилетел орел небесный — пересек простор воздушный, прилетел узнать, в чем дело: для чего стоять осталась эта стройная береза, 270 дерево породы славной? Молвил старый Вяйнямёйнен: «Для того стоять осталась, чтобы птицы отдыхали, чтобы мог орел садиться». 275 Так сказал орел небесный: «Хорошо ты это сделал, что березоньку оставил, дерево породы славной, где бы птички отдыхали, 280 где б сидеть удобно было». Тут пернатый выбил пламя, огненную искру высек. Си́верик [33] зажег подсеку, распалил восточный ветер, 285 всю дотла спалил подсеку, превратил деревья в пепел. Тут уж старый Вяйнямёйнен шесть отыскивает зерен, семь семян в своем кисете, 290 в сумочке из куньей шкурки, в кошельке из ножки белки, в горностаевом мешочке. Засевать пошел он землю, рассыпать на почву семя, 295 сам сказал слова такие: «Сею семя, рассеваю, сыплю через божьи пальцы, всемогущего ладони на удобренную почву, 300 плодородную поляну. Ты, владычица поляны [34] , почвы славная хозяйка, землю побуди работать, почвы мощь заставь трудиться, 305 у земли в достатке силы, что вовеки не иссякнет, если дочери природы добротой не оскудеют. Пробудись от сна, землица, 310 божий луг, очнись от дремы, поднимай из недр побеги, стебли укрепляй растений, тыщами гони побеги, сотнями толкай колосья 315 на моих полях, посевах, за мои труды-заботы! Ой ты, Укко, бог верховный, ты родитель наш небесный, облаков седых властитель, 320 повелитель туч небесных. Собери совет на тучах, сходку в солнечном сиянье, подними с востока тучу, с юго-запада вторую, 325 облаков гряду с заката, с юга много туч дождливых, дождь пролей из туч на землю, медом брызни на посевы, на зеленые побеги, 330 прорастающие шумно!» И тогда верховный Укко, облаков седых властитель, свой совет собрал на тучах, сходку в солнечном сиянье. 335 Поднял облако с востока, с юго-запада второе, облако привел с заката, с юга — много туч дождливых, облака сложил боками, 340 совместил краями тучи, пролил их дождем на землю, медом брызнул на посевы, на зеленые побеги, прорастающие шумно. 345 Вот поднялся всход остистый, вышел стебель серебристый из земли, из мягкой почвы, вспаханной искусно Вяйно. Через день ли, два денечка, 350 даже после третьей ночи, по прошествии недели вековечный Вяйнямёйнен свой посев пошел проведать, свою ниву, свою пашню, 355 осмотреть свою работу. Поднялся ячмень на славу — в шесть сторон торчат колосья, три узла на каждом стебле. Вековечный Вяйнямёйнен 360 смотрит, ниву озирает. Тут весенняя кукушка увидала ту березу: «Почему стоять осталась в поле стройная береза?» 365 Молвит старый Вяйнямёйнен: «Потому стоять осталась в поле стройная береза, чтоб на ней ты куковала. Покукуй ты нам, кукушка, 370 птица с грудью золотистой, с серебристой грудью птаха, с оловянною — певунья. Утром пой, кукуй под вечер, Позвени еще и в полдень, 375 чтобы стал наш край прекрасней, чтоб леса милее стали, берега — богаче дичью плодородней — наши нивы.»

 

Песнь третья

Вяйнямёйнен копит знания и становится известным, стихи 1-20. — Йовкахайнен отправляется в путь, чтобы победить его в знаниях, но, проиграв состязание, требует поединка на мечах. Вяйнямёйнен, разозленный, заклятьями загоняет Йовкахайнена в болото, с. 21–330. — Йовкахайнен перепугался и после многих обещаний предлагает Вяйнямёйнену в супруги свою сестру. Довольный Вяйнямёйнен вызволяет его из болота, с. 331–476. — Йовкахайнен, пригорюнившись, отправляется домой и рассказывает матери, какая неудача его постигла в пути, с. 477–524. — Мать приходит в восторг, узнав о том, что Вяйнямёйнен будет ее зятем. Однако дочь эта новость очень огорчает, и она начинает плакать, с. 525–580.

Вековечный Вяйнямёйнен время жизни коротает в Вяйнёле своей прекрасной, в Калевале вересковой, 5  песни Вяйно распевает, распевает, заклинает. Дни поет без перерыва, ночи все — без передышки, древние поет он песни, 10 изначальные заклятья, их не все герои знают, их не каждый понимает на исходе этой жизни, в убывающее время. 15 Далеко несутся вести, слух расходится повсюду о чудесном пенье мужа, о большом искусстве Вяйно. Донеслись до юга вести, 20 Похьелы молва достигла. Как-то юный Йовкахайнен, худощавый Лаппалайнен [35] , будучи в гостях однажды, странную услышал новость, 25 будто песни есть получше, заклинанья — поискусней в рощах Вяйнёлы прекрасной, в Калевале вересковой, лучше тех, что знал он раньше, 30 от отца когда-то слышал. В нем обида зародилась, злая зависть разгорелась, оттого, что Вяйнямёйнен был певцом намного лучше. 35 К матушке своей спешит он, к батюшке идет родному, говорит, что в путь собрался, что поехать он решился к избам Вяйнёлы суровой 40 с Вяйно в пенье состязаться. Запрещал отец сыночку, сыну мать не разрешала ехать к Вяйнёлы жилищам, с Вяйно в пенье состязаться: 45 «Там тебя заклятьем кинут, заклинанием забросят: лбом — в сугробы, ртом — в порошу, пальцами — в крутую стужу, так, что и рукой не двинешь, 50 шевельнуть ногой не сможешь». Молвил юный Йовкахайнен: «Знания отца прекрасны, мудрость матери прекрасней, лучше всех своя наука. 55 Если захочу сравняться, стать с мужами вровень в пенье, сам певца я очарую, сам словами околдую, первого певца на свете 60 сделаю певцом последним, обувь вырублю из камня, сотворю порты из теса, камень на груди повешу, положу плиту на плечи, 65 дам из камня рукавицы, на голову — шлем из камня». В путь собрался, не послушав. Мерина из стойла вывел, изрыгающего пламя, 70 высекающего искры. Огненного впряг он в сани, в расписные, золотые, в сани добрые уселся, разместился поудобней, 75 вицею коня ударил, хлыстиком хлестнул жемчужным. Потрусил неспешно мерин, побежал неторопливо. Едет, катит Йовкахайнен, 80 едет день, второй несется, едет он уже и третий. Вот на третий день поездки к Вяйнёлы межам приехал, к Калевале вересковой. 85 Старый вещий Вяйнямёйнен, вековечный заклинатель, сам в дороге находился, отмерял свой путь неспешно среди Вяйнёлы прекрасной, 90 Калевалы вересковой. Ехал юный Йовкахайнен, мчался он навстречу Вяйно. Тут с оглоблею оглобля, гуж с гужом перехлестнулись, 95 с хомутом хомут столкнулись, стукнулись концами дуги. Вот сидят мужи в раздумье, вот гадают, размышляют. Из дуги вода сочится, 100 пар струится из оглобли. Спрашивает старый Вяйно: «Ты такой откуда будешь, что неловко наезжаешь, налетаешь неуклюже? 105 Ты хомут мне разворотишь, ты мне дуги раскромсаешь, сани жалкие сломаешь, исковеркаешь кошёвку [36] ». Вот тогда-то Йовкахайнен 110 слово молвил, так ответил: «Пред тобою — юный Йовко. Сам ты из какого рода, из какого дома будешь, жалкий, из каких людишек?» 115 Вековечный Вяйнямёйнен тут уж имя называет, сам при этом добавляет: «Раз ты юный Йовкахайнен, должен ты посторониться. 120 Ты меня ведь помоложе!» Вот тогда-то Йовкахайнен слово молвил, так заметил: «Что там молодость мужчины, молодость ли, старость мужа! 125 У кого познаний больше, у кого получше память, тот останется на месте, пусть другой дает дорогу. Раз ты старый Вяйнямёйнен, 130 рунопевец вековечный, будем в слове состязаться, посоперничаем в пенье, испытаем-ка друг друга. Чья возьмет, давай посмотрим». 135 Вековечный Вяйнямёйнен так ответил, так промолвил: «Ну какой я песнопевец, ну какой я заклинатель, если жизнь свою я прожил 140 только на полянах здешних, на межах полей родимых, слушал песнь родной кукушки. Только все-таки, но все же дай моим ушам услышать, 145 что всего верней ты знаешь, лучше прочих понимаешь?» Молвил юный Йовкахайнен: «Кое-что, конечно, знаю. Вот что мне всего яснее, 150 что всего точней известно: дымоход есть в крыше дома, у печи чело над устьем. Хорошо в воде тюленю, псу барахтаться морскому: 155 семга вкусная — под боком, рядышком — сиги в избытке. У сигов поляны гладки, ровны потолки у семги. Нерестится щука в стужу, 160 пасть слюнявая — в морозы. Робок окунь крутогорбый — осенью живет в глубинах, летом на мели играет, плещется на мелководье. 165 Если этих знаний мало, знаю кое-что другое, ведаю дела важнее: Север на оленях пашет, пашет Юг на кобылицах, 170 Лаппи — на быках матерых. Бес-горы деревья знаю, сосны Чертова утеса. Высоки деревья эти, мощны сосны преисподней. 175 Есть три грозных водопада, есть три озера огромных, три вершины есть высоких под воздушным этим сводом, в Хяме есть падун Гремучий, 180 в Карьяле [37] порог есть Катра. Нет проплывших через Вуоксу [38] , Иматру [39] перешагнувших». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Детский опыт, память бабья, 185 но не мужа с бородою, не женатого героя! Изложи вещей истоки, изначальные познанья!» Молвил юный Йовкахайнен, 190 так сказал он, так ответил: «Знаю я синиц начало: из породы птиц — синица, из семейства змей — гадюка, ерш — из рыбьей родословной. 195 Знаю, что железо хрупко, черноземы Похьи — кислы, кипяток нещадно жжется и ожог огня опасен. Мазь первейшая — водица, 200 пена — лучшая примочка. Бог был первый заклинатель, Юмала был первый лекарь. Из горы — воды начало, в небе — пламени рожденье, 205 в ржавчине — исток железа, в скалах гор — начало меди. Кочка старше прочей суши, ива старше всех деревьев, первый дом — навес сосновый, 210 черепок — котла начало». Вековечный Вяйнямёйнен тут сказал слова такие: «Помнишь ли еще хоть что-то или вздор ты свой окончил?» 215 Молвил юный Йовкахайнен: «Я еще немало знаю. Времена такие помню, как распахивал я море, делал в море углубленья, 220 ямы вскапывал для рыбы, углублял глубины моря, наливал водой озера, складывал в холмы каменья, стаскивал утесы в горы. 225 Был шестым к тому ж героем, был седьмым я человеком среди тех, кто землю делал: строил этот мир прекрасный, кто опоры неба ставил, 230 свод небесный нес на место, месяц поднимал на небо, помогал поставить солнце, кто Медведицу развесил, звездами усыпал небо». 235 Молвил старый Вяйнямёйнен: «Говоришь ты здесь неправду. Не было тебя при этом, как распахивали море, вскапывали дно морское, 240 вырывали рыбам тони, бездну моря углубляли, воду в ламбушки вливали, воздвигали гор вершины, скалы складывали в горы. 245 О тебе совсем не знали, не слыхали, не видали среди тех, кто землю делал, строил этот мир прекрасный, кто опоры неба ставил, 250 нес на место свод небесный, месяц поднимал на небо, помогал поставить солнце, кто Медведицу развесил, звездами усыпал небо». 255 Вот тогда-то Йовкахайнен вымолвил слова такие: «Коль познаний маловато, призову свой меч на помощь. Ой ты, старый Вяйнямёйнен, 260 ты, хвастливый песнопевец, что ж, давай мечи померим, на длину клинков посмотрим». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Не страшны твои угрозы, 265 ни мечи твои, ни знанья, ни стремленья, ни хотенья. Только все-таки, но все же ни за что с тобой не стану измерять мечей, несчастный, 270 на клинки смотреть, ничтожный». Тут уж юный Йовкахайнен рот скривил, набычил шею, злобно бороду подергал, вымолвил слова такие: 275 «Я того, кто не согласен, кто мечей не хочет мерить, превращу в свинью заклятьем, в борова с поганым рылом. Расшвыряю всех героев, 280 тех налево, тех направо, загоню в навоз коровий, втисну в самый угол хлева!» Прогневился Вяйнямёйнен, прогневился, застыдился, 285 сам тогда он петь принялся, начал заклинать искусно. Это был не детский лепет, детский лепет, бабьи песни, это были песни мужа. 290 Дети не поют такого, юноши — лишь половина, женихи — лишь каждый третий на исходе этой жизни в убывающее время. 295 Пел заклятья Вяйнямёйнен: колыхались воды, земли, горы медные дрожали, лопались от пенья скалы, надвое рвались утесы, 300 камни трещины давали. Одолел лапландца песней: на дугу напел побеги, на хомут — кустарник ивы, на концы гужей — ракиту, 305 сани с бортом золоченым сделал в озере корягой, кнут с жемчужными узлами превратил в тростник прибрежный, обратил коня гнедого 310 в глыбу камня у порога, в молнию — клинок героя с золотою рукояткой, самострел с узором тонким — в радугу над водной гладью, 315 стрелы с ярким опереньем — в стаю ястребов летящих, вислоухую собаку — в камень, из земли торчащий, шапку с головы героя — 320 в грозовую тучу в небе. Превратил он рукавицы в листья лилий на озерке, обратил зипун суконный в облако на синем небе, 325 кушачок его туманный — в Млечный Путь на небосводе. Йовкахайнен сам был загнан аж до пояса в болото, до груди — в сырую пожню, 330 до подмышек — в грунт песчаный. Тут уж юный Йовкахайнен и почувствовал, и понял, что и вправду оказался, что на деле очутился 335 в состязании серьезном с Вяйнямёйненом могучим. Пробует ногою двинуть — вытащить ноги не может. Пробует поднять другую — 340 держит каменный ботинок. Тут уж юный Йовкахайнен чувствует: беда приходит, злое лихо наступает. Так сказал он, так промолвил: 345 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен, вековечный заклинатель, поверни слова святые, забери назад заклятья, вызволи меня из лиха, 350 выйти дай из затрудненья. Положу большую плату, дам тебе великий выкуп». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Что же мне пообещаешь, 355 коль верну свои заклятья, отменю слова святые, вызволю тебя из лиха, выйти дам из затрудненья?» Молвил юный Йовкахайнен: 360 «Два имею добрых лука, два прекрасных самострела, сильно бьет один по цели, лук другой стреляет метко. Взять из них любой ты можешь». 365 Молвил старый Вяйнямёйнен: «Что твои мне луки, жалкий? Для чего чужие дуги? Луки я свои имею, у стены стоят у каждой, 370 на колках висят по стенам, в лес уходят без хозяев, без героев — на охоту!» Йовкахайнена заклятьем погрузил еще поглубже. 375 Молвил юный Йовкахайнен: «Две имею добрых лодки, парусника два прекрасных, первый легок в состязанье, челн другой хорош для грузов. 380 Взять из них любой ты можешь». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Для чего твои мне лодки, для чего челны чужие? Лодки я свои имею, 385 корабли — у всех причалов, на любом заливе — лодки. Те устойчивы на волнах, эти ходят против ветра». Йовкахайнена заклятьем 390 погрузил еще поглубже. Молвил юный Йовкахайнен: «Двух коней имею добрых, двух жеребчиков отменных, первый конь прекрасен в беге, 395 конь другой хорош в упряжке. Взять из них любого можешь». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Для чего твои мне кони, белоногие созданья? 400 Я своих коней имею. Те привязаны у яслей, эти — без узды в загонах, спины гладкие лоснятся, словно ламбушки, — на крупах». 405 Йовкахайнена заклятьем погрузил еще поглубже. Молвил юный Йовкахайнен: «Ой ты, умный Вяйнямёйнен, отмени слова святые, 410 поверни назад заклятья, шапку золота отмерю, меру серебра отсыплю, то, что взял отец в сраженьях, на войне родитель до́был». 415 Молвил старый Вяйнямёйнен: «Что мне серебро чужое, золото твое, паршивец! Это все я сам имею, все наполнены амбары, 420 все загружены корзины золотом, как месяц, старым, серебром, как солнце, древним». Йовкахайнена заклятьем погрузил еще поглубже. 425 Молвил юный Йовкахайнен: «Ой ты, умный Вяйнямёйнен, вызволи меня отсюда, дай избавиться от лиха! Все свои отдам я скирды, 430 все распаханные нивы за одно свое спасенье, избавление от лиха». Молвил старый Вяйнямёйнен: «Не нужны твои ни скирды, 435 ни распаханные нивы. Я свои поля имею: в каждой стороне по полю, в каждом поле — скирды хлеба. Мне свои поля дороже, 440 скирды мне свои милее». Йовкахайнена заклятьем погрузил еще поглубже. Тут уж юный Йовкахайнен оробел вконец, несчастный, 445 в топь уйдя до подбородка, бородой — в гнилую тину, ртом — в болото, в моховину, за бревно держась зубами. Молвил юный Йовкахайнен: 450 «Ой ты, умный Вяйнямёйнен, вековечный заклинатель, поверни назад заклятье, сохрани мне жизнь, бедняге, отпусти скорей отсюда — 455 уж теченьем ногу тянет, уж глаза песчинки режут. Коль вернешь назад заклятья, коль свой заговор отменишь, дам тебе сестрицу Айно [40] , 460 милой матери дочурку, убирать твое жилище, подметать полы в хоромах, полоскать твою посуду, грязные стирать одежды, 465 ткать накидки золотые, выпекать медовый хлебец». То-то старый Вяйнямёйнен подобрел, развеселился, ведь девица Йовкахайнен 470 станет старому опорой. Сел на камень песнопенья, на скалу отрады вечной, пел мгновенье, пел другое, пел уже мгновенье третье: 475 повернул назад заклятья, взял обратно наважденье — вылез юный Йовкахайнен: скулы поднял из болота, подбородок — из трясины, 480 конь опять возник из камня, сани — из гнилой коряги, кнут — из тонкой камышинки. Сел в повозку Йовкахайнен, опустился на сиденье, 485 в путь отправился, нахмурясь, сильно сердцем опечалясь, едет к матушке родимой, едет к батюшке родному. Быстро едет, поспешает. 490 Подкатил чудно к жилищу: сани поломал о ригу, о крыльцо сломал оглобли. Мать сыночка порицала, упрекал отец родимый: 495 «Поломал нарочно сани, с умыслом разнес оглобли. Что же ты так глупо едешь, бестолково так несешься?» Тут уж юный Йовкахайнен 500 прослезился, опечалясь, пригорюнился, поникнул, шапку на глаза надвинул, губы стиснул от обиды, нос невесело повесил. 505 Мать ему тогда сказала, ласково его спросила: «Отчего, сыночек, плачешь, в юности рожденный, тужишь, губы стиснул от обиды, 510 нос невесело повесил?» Молвил юный Йовкахайнен: «Ой ты, матушка родная! Есть теперь на то причина, повод для того серьезный, 515 есть причина горько плакать, повод — сетовать печально. Буду целый век свой плакать, горевать всю жизнь я стану. Отдал я сестрицу Айно, 520 доченьку твою просватал Вяйнямёйнену в супруги, в суженые — песнопевцу, чтоб защитой стала старцу, мужу дряхлому — опорой». 525 Мать свела свои ладони, руку об руку потерла, молвила слова такие: «Не горюй ты, мой сыночек, сокрушаться нет причины, 530 нет предлога убиваться: я всю жизнь того хотела, весь свой век о том мечтала, чтоб иметь в роду героя, мужа славного в семействе, 535 чтобы зятем стал мне Вяйно, свойственником — рунопевец». Йовкахайнена сестрица обливается слезами, день рыдает, два рыдает, 540 на крыльце ничком стенает от большой своей печали, от кручинушки великой. Молвит мать такое слово: «Что, единственная, плачешь? 545 К знатному уходишь мужу, уезжаешь в дом высокий, знай сиди перед окошком, знай воркуй себе на лавке!» Молвит дочь слова такие: 550 «Ой ты, матушка родная, есть о чем мне сокрушаться: по косе красивой плачу, по кудрям своим прекрасным, по густым и мягким прядям. 555 Мне их в юности упрячут, в молодости их укроют. Стану век свой сокрушаться по теплу родного солнца, волшебству луны прекрасной, 560 красоте земли родимой, коль придется их оставить, в пору юную покинуть у окна отца родного, у ворот родного брата». 565 Так девице мать сказала, старшая проговорила: «Глупая, напрасно плачешь, зря, несчастная, стенаешь. Нет причины для печали, 570 нет предлога для заботы. Божье солнышко сияет и в других краях на свете — не у двери братца только, не у окон лишь отцовских. 575 Есть ведь ягодки на горках, на полянах — земляничка для тебя, моя бедняжка, и в других краях далеких — не на землях лишь отцовских, 580 не на братней боровине».

 

Песнь четвертая

Вяйнямёйнен встречается с сестрой Йовкахайнена, когда она ломает веники в лесу, и просит девушку стать его супругой, стихи 1-30. Та в слезах бежит домой и рассказывает матери о случившемся, с. 31–116. — Мать советует ей не печалиться, а наоборот, радоваться и носить красивые наряды, с. 117–188. — Девушка все плачет, говорит, что не желает стать супругой вековечного старца, с. 189–254. — Глубоко опечаленная, она оказалась в дремучем лесу, заблудилась и вышла на незнакомый берег моря, хотела искупаться и утонула, с. 255–370. — Дни и ночи плачет мать о своей утонувшей дочери, с. 371–518.

Айно, дева молодая, Йовкахайнена сестрица, в лес за вениками вышла, за пушистыми — в березник. 5  Батюшке связала веник, матушке второй связала, приготовила и третий своему красавцу брату. Путь домой уже держала, 10 сквозь ольшаник поспешала. Шел навстречу Вяйнямёйнен, девушку приметил в роще, юную в нарядной юбке. Так сказал он, так промолвил: 15 «Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая, надевай на шею бусы, надевай нательный крестик, заплетай красиво косу, 20 ленточку вплетай из шелка». Говорит ему девица: «Для тебя ли, для другого я носить не стану бусы, ленточку вплетать из шелка. 25 Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен! Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба у отца в родимом доме, 30 рядом с матушкой родною!» Сорвала с груди свой крестик, сдернула колечки с пальца, бросила на землю бусы, красную со лба повязку 35 отдала земле на пользу, бросила на благо роще. Поспешила к дому, плача, на отцовский двор — стеная. У окна отец трудился, 40 вырезая топорище: «Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?» «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. 45 Потому, отец мой, плачу, плачу я и сокрушаюсь: крест с груди моей сорвался, с опояски — украшенье, крест серебряный нагрудный, 50 медные мои подвески». У калитки брат трудился, для дуги тесал лесину: «Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?» 55 «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Потому, мой братец, плачу, плачу я и сокрушаюсь: с пальца сорвалось колечко, 60 с шеи бусы раскатились, то колечко золотое, те серебряные бусы». В уголке крыльца сестрица золотой вязала пояс: 65 «Что, сестра родная, плачешь, что рыдаешь, молодая?» «Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Потому, сестрица, плачу, 70 плачу я и сокрушаюсь: золото с бровей упало, серебро с кудрей скатилось, синий шелк скользнул с надлобья, красный — с головы сорвался». 75 Мать на лесенке амбара сливки с молока снимала: «Что ты плачешь, дочь родная, дочь родная, молодая?» «Ой ты, мать моя, старушка, 80 ой, пестунья дорогая! Есть причина деве плакать, повод — сокрушаться юной. Мать моя, затем я плачу, плачу я и сокрушаюсь: 85 в лес за вениками вышла, за пушистыми — в березник, батюшке связала веник, матушке второй связала, приготовила и третий 90 своему красавцу брату. Путь уже домой держала, сквозь ольшаник поспешала. Осмойнен в ложбинке встретил, Калевайнен — на пожоге: 95 «Не для каждого, девица, для меня лишь, молодая, надевай на шею бусы, надевай нательный крестик, заплетай красиво косу, 100 ленточку вплетай из шелка!» Сорвала с груди свой крестик, бусы с шеи раскатила, ленту синюю с височков, красную со лба повязку 105 отдала земле на пользу, сбросила на благо роще, молвила слова такие: «Для тебя ли, для другого я носить не стану бусы, 110 ленточку вплетать из шелка. Не хочу заморских платьев, мне пшеничный хлеб не нужен. Обойдусь простой одеждой, ломтиком ржаного хлеба 115 у отца в родимом доме, рядом с матушкой родною!» Мать слова такие молвит, дочке говорит родная: «Не горюй, моя дочурка, 120 первенец мой, не печалься! Год питайся чистым маслом — станешь ты других бойчее, на другой — свинину кушай, — станешь ты других проворней, 125 в третий — блинчики на сливках, — станешь ты других красивей. Ты пойди на холм к амбарам, отвори амбар получше. Там на коробе есть короб, 130 есть шкатулка на шкатулке. Распахни ты лучший короб, крышку подними с узором [41] , там найдешь семь синих юбок, шесть обвязок золоченых. 135 Соткала их дева Солнца, дева Месяца связала. Помню, в годы молодые, в дни далекие девичьи в лес по ягоды ходила, 140 за малиною под горку: там ткала их дева Солнца, там пряла Луны девица на опушке синей чащи, на краю любовной рощи. 145 Я приблизилась тихонько, подступила осторожно, стала спрашивать любезно, начала просить покорно: серебра у девы Солнца, 150 золота у девы Лунной для меня, никчемной девы, для просящего ребенка! Поднесла мне дева Солнца, дева Месяца дала мне 155 золота — на лоб навесить, серебра — украсить брови. Я домой пришла цветочком, радостью — на двор отцовский. День носила, два носила, 160 разбросала все на третий: золото со лба стряхнула, серебро — с бровей прекрасных, унесла в амбар на горку, положила их под крышку. 165 Там они лежать остались, с той поры их не видала. Лоб стяни ты этим шелком, золото возьми на брови, бусы звонкие — на шею, 170 золотой надень свой крестик, полотняную сорочку, сверх нее надень льняную, сарафан надень суконный, шелковый кушак — на пояс, 175 на ноги — чулки из шелка, ке́нги [42] — из узорной кожи. Заплети красиво косу, лентой прихвати из шелка. Подбери к запястьям кольца, 180 к пальцам — перстни золотые. Приходи домой обратно, возвращайся из амбара всей семье своей на радость, близким людям — на усладу: 185 как цветочек, по лужочку, как малинка, по тропинке. Будешь ты стройней, чем раньше, будешь прежнего красивей». Так родимая сказала, 190 дочке так проговорила. Не послушалась девица, слову матери не вняла. Вышла из дому, рыдая, по двору пошла, стеная, 195 говорит слова такие, речь такую произносит: «Каковы счастливых думы, каковы беспечных мысли? Таковы счастливых думы, 200 таковы беспечных мысли — как волнение на море, словно плеск воды в корыте. Каковы несчастных думы, мысли уточки бездольной? 205 Таковы несчастных думы, мысли уточки бездольной — как сугроб весной под горкой, как вода на дне колодца. Очень часто мои думы, 210 часто мысли девы слабой по увядшим травам бродят, в молодом леске плутают, по лугам-лужайкам кружат, по кустарникам блуждают 215 дегтя черного чернее, темной копоти темнее. Мне б намного лучше было, лучше было бы, наверно, не рождаться, не являться, 220 взрослою не становиться, доживать до дней печальных в этом мире невеселом. Коль угасла б шестидневной, сгинула бы восьмидневной, 225 мне б немного надо было: полотна один вершочек, крохотный клочок землицы, материнских слез немножко, слез отцовских чуть поменьше, 230 ни одной слезинки брата». День рыдала, два рыдала. Снова мать ее спросила: «Что ты плачешь, дочь-бедняжка, что, несчастная, рыдаешь?» 235 «Потому, бедняжка, плачу, горемычная, рыдаю, что меня не пожалела, отдала меня, малютку, быть опорою для старца, 240 быть для дряхлого забавой, для дрожащего — поддержкой, для запечника — защитой. Лучше бы ты приказала под глубокими волнами 245 быть морским сигам сестренкой, быть сестрой подводным рыбам. Лучше в море оставаться, под морскими жить волнами, быть морским сигам сестренкой, 250 быть сестрой подводным рыбам, чем опорой быть для старца, для дрожащего — поддержкой. Он за свой чулок запнется, о любой сучок споткнется». 255 Тут она пошла на горку, тут в амбар она вступила, распахнула лучший короб, крышку подняла с узором, шесть нашла там опоясок, 260 семь сыскала синих юбок, юбки все она надела, затянула стан красивый, золото на лоб надела, серебро — себе на пряди, 265 синим шелком лоб стянула, голову — тесьмою красной. Вот отправилась в дорогу, через поле, вдоль второго, шла по землям, по болотам, 270 по лесам шагала темным. Песню дева напевала, напевала, говорила: «Что-то тягостно на сердце, ломит голову бедняжке, 275 хоть заныло бы сильнее, заломило бы страшнее, чтоб угасла я, бедняжка, чтоб, несчастная, скончалась от больших моих печалей, 280 от забот моих великих. Верно, время наступило этот белый свет покинуть, в Маналу [43] уйти мне время, в Туонелу [44] уйти навечно. 285 Батюшка мой не заплачет, матушка не огорчится, всхлипывать сестра не будет, брат ревмя реветь не станет, хоть бы в воду я упала, 290 к рыбам в море провалилась, глубоко ушла под волны, в тину черную морскую. День шагала, два шагала, наконец уже на третий 295 девушка пришла на море, низкий берег тростниковый. Тут девицу ночь настигла, темнота ее застала. Вечер здесь она рыдала, 300 до рассвета горевала, на морском прибрежном камне, на конце губы́ [45] широкой. Ранним утром, спозаранок, глянула на кончик мыса: 305 на мысу три девы было, девушки купались в море, Айно к ним идет четвертой, гибкой веточкою — пятой, юбку сбросила на иву, 310 сарафан — на ветвь осины, на земле чулки сложила, на прибрежном камне — кенги, бусы — на песке прибрежном, кольца — на прибрежной гальке. 315 Был в воде утес узорный, золотом сверкавший камень. До утеса плыть решила, на скалу присесть хотела. Доплыла до камня дева, 320 взобралась затем на камень, на скале морской уселась, на сверкающем утесе — камень в море погрузился, в глубину ушел морскую, 325 с ним на дно ушла девица, со скалою вместе — Айно. Так вот курочка погибла, так вот сгинула бедняжка. Говорила, умирая, 330 утопая, рассказала: «Я пошла купаться в море, доплыла я до утеса. Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка. 335 Пусть мой батюшка вовеки никогда на этом свете рыбы на море не ловит, не берет из этих глубей! Я на берег шла умыться, 340 шла на море поплескаться. Тут я, курочка, скончалась, приняла погибель, пташка. Матушка пускай вовеки никогда на этом свете 345 не берет воды для теста из родимого залива! Я на берег шла купаться, я на море шла плескаться. Тут я, курочка, пропала, 350 приняла погибель, пташка! Пусть вовеки брат родимый никогда на этом свете не поит коня из моря, в этом месте — боевого! 355 Я на берег шла купаться, на море пришла плескаться. Тут я, курочка, пропала, приняла погибель, пташка. Пусть сестра моя вовеки 360 никогда на этом свете не приходит умываться здесь на пристани родимой: сколько есть водицы в море — столько в нем девичьей крови, 365 сколько в этом море рыбы — столько в нем меня, несчастной, сколько тростника вдоль моря — столько здесь костей бедняжки, сколько водорослей в море — 370 столько в нем волос девичьих». То была кончина девы, гибель курочки красивой. Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет 375 в знаменитый дом девицы, в то красивое жилище? Может быть, послать медведя вестником молвы печальной? Из него гонец не вышел, 380 он застрял в коровьем стаде. Кто же весточку доставит, кто гонцом надежным будет в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище? 385 Может быть, отправить волка вестником молвы печальной? Не донес и волк известий: он застрял в овечьем стаде. Кто же весточку доставит, 390 кто гонцом надежным будет в знаменитый дом девицы, в то прекрасное жилище? Может быть, отправить ли́са вестником молвы печальной? 395 Не донес и лис известий: он застрял в гусиной стае. Кто ж вестей посланцем будет, вестником молвы печальной в знаменитый дом девицы, 400 в то прекрасное жилище? Может быть, отправить зайца вестником молвы печальной?! Заяц так промолвил твердо: «Слову данному я верен!» 405 Побежал, помчался заяц, лопоухий вскок пустился, косоротый вдаль несется, кривоногий поспешает в знаменитый дом девицы, 410 в то прекрасное жилище. Подбежал к порогу бани, у порога притулился: девушек увидел в бане, веничек в руке у каждой. 415 «Что ты в суп спешишь, зайчишка, на жаровню, лупоглазый, для хозяина — на ужин, для хозяюшки — на завтрак, дочери — на полдник вкусный, 420 на обед хороший — сыну?» Лупоглазый так ответил, гордо заявил зайчишка: «Пусть является к вам Лемпо [46] , чтоб в котлах вариться ваших. 425 Я пришел сюда посланцем, вестником молвы печальной: уж красавица угасла, та серебряная брошка, оловянная застежка, 430 медный поясок красивый. Дева в море погрузилась, в глубину ушла морскую, чтобы стать сигам сестренкой,