Клубы дыма волновались перед ним и в них мерцали тускло, как серый день, не озаренный солнцем, чьи-то глаза, похожие на глаза мертвеца, который встал из гроба и смотрит, — но от этого не стал живым; они загорались и гасли.

И загорались снова.

И только эти глаза он и видел… Они были без лица.

Кто-то смотрел на него, но не показывал себя.

И вдруг клубы дыма заколыхались, как от ветра.

В погребе пронесся шум, неясный и смутный, как шепот.

И это действительно был шепот.

Мерцали, как серый день, полуживые глаза и, как шелест иссохших осенних мертвых листьев, был шепот.

Он наполнил весь подвал неясным шелестом. Он несся отовсюду:

— Ее кровь нужна нам… Да, да, она нужна нам. Наша жизнь оборвалась слишком рано и мы хотим жить. И будем жить. Вот почему ее кровь нужна нам. Ты не поймешь этого, потому что ты живешь. Но мы умерли, не испытав многого из того, что испытал ты. Мы ищем радостей любви, потому что нас целовала только смерть, преждевременная смерть. Нам нужна кровь, чтобы нас могли осязать и видеть живые. Ты хочешь знать, где твоя дочь — я не скажу тебе этого. Она нужна нам. Мы будем пить из нее ее жизнь, чтобы самим стать живыми хоть на несколько мгновений.

Так шелестят листья, осенью падая с деревьев.

Печально и тихо.

Так мерцает серый, тусклый осенний день.

Все тише становился шепот и в полуживых глазах догорал тусклый осенний день.

И погас.

И умолк шепот.

Только клубы синего дыма волновались по-прежнему.