ЧЕЛОВЕК-ПИСТОЛЕТ,

или Ком

Роман

В понедельник двадцать третьего февраля тысяча девятьсот восемьдесят первого года в Кремле открывали очередной исторический двадцать шестой съезд КПСС.

В понедельник утром я и мой друг Сэшеа, с которым мы еще в институте учились в одной группе, сидели в прокуренной нише на лестничной площадке черного хода нашего учреждения и, попыхивая сигаретами, обозревали из окна индустриальный пейзаж.

— А тебе не кажется, что наша жизнь потеряла смысл? — как бы между прочим спросил меня Сэшеа.

— А тебе? — спросил я.

— Я-то в этом уверен, — кривовато ухмыльнулся он.

— Может быть, — покладисто согласился я, — может быть…

— И тебе — все равно? — мрачнея, поинтересовался мой друг, пристально следя за моей реакцией.

Я неторопливо загасил окурок о внутреннюю сторону подоконника и, отправив его в запорошенную пеплом эмалированную плевательницу, признался, что как-то не думал об этом.

— Нет, — не отставал Сэшеа, — я вижу, что тебе все равно. И это очень в твоем духе.

— Почему это — в моем духе?

— Потому что ты всегда полон оптимизма.

— Почему это я всегда полон оптимизма?

— Поверь мне… Я очень хорошо изучил тебя за годы нашего знакомства. Должен тебе сказать, ты часто бываешь полон самого дурацкого оптимизма.

— Может быть, — уклончиво кивнул я, — может быть… Я тоже достаточно хорошо изучил моего друга.

— Да, — с нажимом сказал Сэшеа. — И жаль, что ты не видишь себя со стороны. Если бы ты посмотрел на себя со стороны, ты бы не обрадовался.

— Пожалуй, — согласился я. Сэшеа задумался.

— Хочешь, я скажу тебе одну вещь? — спросил он, немного погодя.

— Скажи.

— Это будет довольно жестокая вещь, — предупредил он.

— Давай, выкладывай.

— Но ты не должен обижаться на меня, старик. Все равно, кроме меня, тебе этого никто не скажет.

— Заранее тебе благодарен, старик.

— Не нужно сейчас шутить, хорошо? — попросил Сэшеа.

Он даже положил мне на плечо руку, чтобы я не шутил. Я вздохнул. Он еще помолчал, а потом сообщил:

— Ты очень ОПУСТИЛСЯ за последнее время — вот что.

Такие слова меня удивили, а он, видя мое недоумение, поспешил продолжить:

— Да-да, ты очень опустился. Ты ничего не замечаешь. Мне даже кажется, что ты как-то поглупел… Или отупел…

— Ты сам отупел.

— Не обижайся. Я предупреждал, что это будет жестокая пещь.

— Всё? — спросил я.

— Пока все, старик, — снова усмехнулся Сэшеа, ожидая, что я еще что-то скажу или спрошу, но я молчал и смотрел в окно на производственные строения, тесно громоздившиеся друг на друга как бы для спаривания. Потом я стал рассматривать похабные рисунки, которыми сотрудники исцарапали весь подоконник.

— Это и неудивительно, — со вздохом продолжал Сэшеа, видя, что я молчу, — если каждый день приходить сюда, дышать этим гнилым воздухом. В конце концов сделаешься таким же уродом, как и все…

— По-твоему, все наши — уроды?

— А, по-твоему, нет?.. Все как на подбор. И Эмилия, и Сидор, и Оленька. А выдающийся урод среди них — это, конечно, Фюрер! Или, по-твоему, он достойный человек?

— В общем, урод…

Согласиться было нетрудно. «Фюрером» мы звали нашего завлаба. Впрочем, у меня с Фюрером в отличие от Сэшеа отношения были нормальные, а Сэшеа он беззлобно, хотя и методично доставал из-за того, в частности, что тот чересчур болезненно реагировал на любое замечание.

— И другие не лучше! — заявил Сэшеа.

— Обычные люди.

— Это одно и то же!

— Что же их — презирать?

— А что я ими, бедными, восхищаться должен?.. Я и тобой восхищаться не собираюсь. Нравится тебе это или не нравится.

— Что на тебя нашло? — удивился я.

— Да надоело! — проворчал Сэшеа.

— Ладно, — посоветовал я, — наплюй.

Сэшеа плюнул в плевательницу, но промахнулся.

— Может, пойдем, поработаем? — предложил я.

— Беги! — ядовито усмехнулся он. — Работай. Я недоуменно пожал плечами.

— А у тебя нет такого чувства, что у нас в жизни уже не будет никаких событий? — хмуро спросил Сэшеа. — Такая во всем ограниченность, что хоть на стену лезь.

— А что делать…

— Может, у тебя какие-то свои планы?

— Три года, хочешь не хочешь, нужно оттрубить по распределению. Полтора года отработали, полтора осталось. Там посмотрим…

— Ты говорил, тебе тесть предлагает к себе в «ящик».

— Не то чтобы твердо предлагает. Обыкновение у него такое: эдак за чаем заводить разговор о жизни, намекать, что если я буду себя хорошо вести, он, в принципе, готов устроить меня к себе и даже поспособствовать карьере.

— А ты?

— Посмотрим, — повторил я, — еще полтора года.

— Полтора года жизни! — воскликнул Сэшеа.

— Ну и что!.. Если честно, мы ведь особо не перенапрягаемся, а? Можно потерпеть?

— Я же говорю, ты опустился! Даже не чувствуешь ограниченности! Готов терпеть! Смирился!.. Ты ничего не хочешь и не можешь изменить. Кругом затык, полный затык! — завелся Сэшеа.

— А что я должен изменить?

— По-твоему, нечего? Ладно работа… Но, может, у тебя счастливая личная жизнь? Если честно, а? Мы же друг друга отлично знаем. Уж мне-то ты можешь не врать!

— Что ты хочешь от меня? — начал раздражаться я.

— Что я хочу? Ничего я не хочу! Я могу и помолчать. Я могу даже извиниться, если обидел!.. Да я теперь и сам жалею, что начал об этом. Вижу, что бессмысленно и начинать, если человек так опустился, что даже смирился со своей ничтожной жизнью!

— А ты другой жизнью живешь? — закричал я.

Сэшеа все-таки вывел меня из себя. Он, кажется, только того и добивался. Как только разозлил меня, сам быстренько успокоился.

— Меня по крайней мере, — гордо заявил он со своей кривой усмешечкой, — такая жизнь бесит! Я, может быть, еще намереваюсь разорвать этот заколдованный круг. И сейчас, может быть, это еще возможно. Потом будет поздно. Потом просто привыкну к своей уродской участи, как…

— Договаривай! — потребовал я. — Как кто? Как я? По-твоему, я тоже урод?

— Ну посуди сам, — вздохнул он. — Ты живешь так, что ничего не способен изменить. У тебя вполне уродская работа, но ты все чего-то ждешь… В семейной жизни, насколько я понимаю, ты тоже не захлебываешься от счастья, но разводиться не собираешься. Ты…

— Что ты заладил: «ты», «ты»! Ты сам — что? Работу меняешь? Разводишься?..

— Я… Ну, я просто так не сдамся. Буду бороться, буду прорываться… И… в частности, разведусь! — выпалил Сэшеа. — И тем самым начну освобождаться!

— Шутишь?

— Такими вещами не шутят, — с чувством превосходства заявил Сэшеа. Меня удивило даже не желание Сэшеа развестись — хотя с женой он, кажется, жил вполне нормально, у них был ребенок, «бебик» — а возникшее у меня странное ощущение, как будто он опередил меня в моем собственном намерении, — ведь я с Лорой жил паршиво, а последнее время особенно; детей у нас не было; мелькал на горизонте некий «друг семьи» Валерий, и у меня вырвалось с леткой завистью:

— Ты знаешь, я ведь тоже думал об этом!

— Ты только думал, а я решился, — снисходительно заметил Сэшеа. Убедившись, что «уязвил» меня, он сразу переменил тему и как ни в чем не бывало осведомился, что я делал вчера.

— Вчера?.. — пробормотал я. — Занимался с Жанкой…

Жанка, младшая сестра Лоры, училась в восьмом классе. В школе ее грозились не перевести в девятый и отправить в ПТУ. Я взялся подтянуть ее в учебе. Конечно, и сам Игорь Евгеньевич, папаша, мог бы заняться с дочкой, но считалось, что, во-первых, в отличие от меня, он человек чрезвычайно занятой, а во-вторых, неплохо, если бы и я приносил семье какую-то пользу.

— Ну и как успехи? — тут же поинтересовался Сэшеа.

— Какие успехи?

— Ну вообще, успехи. Чем вы там с ней занимаетесь?

— Электричеством…

— Знаешь, — мечтательно проговорил Сэшеа, — я бы и сам с ней занялся.

— Ты разведись сначала.

— Нет, серьезно! — ухватился он за мысль. — Зачем тебе Жанка? К тому же ты женатый человек!.. Давай я с ней займусь! Действительно, ее ведь можно замечательным образом воспитать! Она интересная девочка. Я бы воспитал ее для себя и… Синий плащ, синие чулочки…

— Что ты там бормочешь? — одернул я его.

— Вспомнил, когда вы с Лорой расписывались и я первый раз увидел Жанку, на ней как раз был синий плащ и синие чулки… Когда это было, уже два года назад?.. Но и тогда она выглядела не такой уж девочкой… Так чем, говоришь, вы с ней занимаетесь? Электричеством?.. Я против! Ей не электричество нужно. Ты ничего не понимаешь в воспитании. Я сам ею займусь!

— Ну, тебя понесло!

— Ладно, ладно, — усмехнулся Сэшеа, — шучу… Хотя… не так уж это и глупо!.. Синий плащ, синие чулочки… В общем, ты должен мне ее уступить.

— А как же твой любимый сын? — вернул я его к действительности. Сэшеа достал расческу и стал деловито прочищать ее спичкой.

— Бэбика я очень люблю, — сказал он, — и его не оставлю. Пи в коем случае. Ты не думай: я же не подлец. Буду видеться с ним почаще. Я и с женой это обговорил. Она, конечно, ничего не имеет против.

— Так вы уже и об этом говорили? — изумился я.

— Мы уже обо всем говорили. Сегодня я переезжаю назад к родителям… Кстати, хотел тебя попросить помочь мне перебраться. Вещей у меня немного. Забираю только маг и записи… Ну, ты как — после работы? Поможешь?

— Помогу, чем могу, — ответил я и задумался.

— Синий, синий, синий… — мурлыкал себе под нос мой друг.

— Но у тебя ведь с женой все было как будто в порядке? — спохватился я.

— И сейчас все в порядке… Как будто.

— Может быть, не стоит разводиться?

— Я же тебе объяснял! — нетерпеливо воскликнул Сэшеа. — Замкнутость, ограниченность. Конец жизни. Нужно вырваться, освободиться.

— Ну-ну…

— Я ведь женился без какого-то особенного чувства, — принялся исповедоваться Сэшеа. — Помнишь, мы с тобой холостыми все шутили: «Главное — регулярность и нормальные бытовые условия»?.. Если честно, я через неделю после свадьбы понял, что буду ей изменять.

— А может быть, ты это знал уже и до свадьбы?

— Не отрицаю, — искренне признался Сэшеа. — Ты меня понимаешь…

— И часто ты ей изменял?

— Ну… пока ни разу, увы, но…

— Ну и жил бы и дальше с ней, а? — посоветовал я.

— Нет, нельзя, — твердо сказал он. — Во-первых, ограниченность, а во-вторых, уж я тебе и это честно скажу, она совершенно перестала меня возбуждать. До такой степени, что боюсь вообще потерять всякую способность… Я жену, конечно, уважаю, но, понимаешь, за всю нашу совместную жизнь ее совершенно не удалось развить! Уж я ей и объяснял, и литературу доставал… И — ничего! Никакого эффекта!

— Плохо учил? — предположил я.

— Что ты! Ты же знаешь, у меня и до нее был некоторый опыт в этих делах. Все было нормально, а с ней…

— Может быть, у тебя это нервное?

— Ты так думаешь? — насторожился он. — Впрочем, наверное, и это есть. Тут в целом ситуация злокачественная! Я и сам давно чувствую, что со мной что-то не то творится… У тебя ведь Лора в этом разбирается. Тут, я полагаю, невроз. Может, мне к Лоре обратиться, а? Как ты думаешь, это удобно?

— Удобно, — великодушно разрешил я. — А можешь — прямо к теще. Хочешь, я с ней поговорю, и она тебя живо госпитализирует?

Мои жена и теща имели непосредственное отношение к медицине. Теща (маман) зарабатывала ускоренную пенсию в психиатрической клинике, руководимой известным профессором Копсевичем, а Лора шла по ее стопам — училась в медицинском. Правда, по два года на каждом курсе. Связи маман спасали от отчисления, — и ее увлечением были как раз все «сумасшедшие» дела, а из самых последних — психоанализ…

— Нет, я серьезно, — почти обиделся Сэшеа. — Я хочу, чтобы Лора меня проанализировала. Чтобы основательно так покопалась во мне. Помогла выкарабкаться из кризиса, помогла справиться с затыком… Ты мне прямо скажи: ты не против?

— Вот ей-богу! — пожал я плечами. — Почему я должен быть против? Пожалуйста, обращайся к Лоре. В свое время она меня просто замучила своими тестами. Пыталась выявить во мне какие-нибудь патологические наклонности. Хотела на мне поупражняться. Но я оказался неблагодарным пациентом. Ко мне она потеряла интерес, а тобой, думаю, с удовольствием займется.

— Значит, ты считаешь, это удобно? — никак не мог успокоиться Сэшеа.

— Конечно! Ей будет очень даже приятно, если ты к ней обратишься как к психоаналитику.

— Да-да! — вдохновился Сэшеа. — Пусть теперь попрактикуется на мне. Я очень уважаю Фрейда. Пусть прозондирует меня тестами и прочим… Я хочу начать новую, свободную жизнь без старых комплексов…

— Мальчики! Маль-чи-ки! — послышалось с нижней площадки, где был проход в коридор. По ступеням застучали каблучки.

Со своими сигаретами на площадке появилась Оленька, сотрудница нашей лаборатории. Я всегда недоумевал, как могла природа так жестоко обделить хорошего человека в смысле внешности. Правда, на прошлогодней вечеринке у кого-то на даче мне по пьяной лавочке случилось Оленьку почти раздеть, и с тех пор я подозревал, что она в меня немножко влюблена.

— О чем разговор? — спросила Оленька, осторожно поднимая к нам свое страшненькое, рыбье личико.

— Мы обсуждали мою сексопатологию, — усмехнулся Сэшеа.

— А о тебе, Саша, — застенчиво, как бы извиняясь, сообщила ему Оленька, — Фюрер уже несколько раз спрашивал. Сердится, что отсутствуешь на рабочем месте. Кажется, собирается подавать на тебя докладную…

— Вот урод-то! — с ненавистью воскликнул Сэшеа.

Оленька достала сигарету и замешкалась. Я вытащил спички, дал ей прикурить. Сэшеа бросил на меня вопросительный взгляд. Одному возвращаться в лабораторию ему явно не хотелось. Он пинал ногой плевательницу, но из гордости ничего не говорил.

— Ладно, — сказал я, — пойдем поработаем.

Я стал спускаться по лестнице. Сэшеа последовал за мной, небрежно насвистывая «Эй, охотник Билл!»

— Ведь у вас сегодня праздник, мальчики! — попыталась нас задержать Оленька.

— Какой праздник? — спросил я, не останавливаясь.

— Да как же — мужской праздник! Праздник Марса!

— Маркса?

— Марса!

— Если праздник Марса — наш праздник, — усмехнулся я, значит, мы — марсиане?

Оставив Оленьку одну, мы прошли по утомительно прямолинейному коридору мимо развешанных по стенам стендов наглядной агитации, в заглавиях которых мелькало одно и то же ключевое слово ЖИЗНЬ, всякий раз трансформируясь в новое качество: комсомольская, профсоюзная, партийная, международная, спортивная… Исключение составлял только один стенд, озаглавленный однозначно скупо: ДРУЖИННИК.

Перед дверью в нашу комнату мы задержались. Сэшеа пробовал бодриться.

— А Оленька-то не на шутку озабочена? — сказал он.

— Очевидно, — кивнул я.

— Я думаю, что если его заняться? Вот уж она, наверное, постарается как-то компенсировать свою ущербную внешность! Можно было бы его заняться просто так, для галочки, а? Как ты думаешь?

Мимо пробежал комсорг.

— В два часа собрание! В два часа собрание! — прокричал комсорг, не сбавляя хода.

— Иди первый, — все-таки попросил меня Сэшеа, кивая на дверь лаборатории, — а я за тобой…

Я вошел в лабораторию и спокойно уселся за свой стол. Фюрер задумчиво грыз карандаш и не обратил на меня внимания. Я снял телефонную трубку и позвонил домой, сообщив Лоре, что после работы собираюсь заехать к Сэшеа по важному делу. Не возражает ли она? Она не возражала… Советуясь с Лорой по поводу своих планов, я главным образом давал выход своей иронии: ведь Лора давно уже не считала нужным советоваться со мной о чем-либо подобном — просто поступала, как ей было удобно.

Через минуту вошел Сэшеа.

— Попрошу вас подойти ко мне! — тут же встрепенулся Фюрер. Сэшеа выразительно покосился на меня и подошел.

— Почему вы без разрешения покинули свое рабочее место? — сухо поинтересовался Фюрер.

Сэшеа снова покосился на меня. «Тебе можно, а мне нет!» — прочитал я в его расстроенном взгляде. Я пожал плечами.

— Вы отдаете себе отчет в поступках? — не отставал от него Фюрер. «Скажи, что было нужно, придумай что-нибудь!» — показывал я из-за спины начальника.

— Что теперь в туалет нельзя выйти?! — нервно выкрикнул Сэшеа. Сотрудники вокруг захихикали.

— Это же объективная необходимость, товарищ начальник, — со смехом поддержал я друга, видя, что обстановка разряжается.

— Это я понимаю, — ухмыльнулся Фюрер, оборачиваясь. — Я только не понимаю, чем он там столько времени занимается.

Я развел руками. Сэшеа побледнел и забормотал что-то неразборчивое. Фюрер оглядел его с головы до ног и презрительно бросил:

— Ладно, идите работайте!.. — И больше им не интересовался.

Из радиотранслятора привычный, как небо, звучал голос Леонида Ильича. Сотрудницы-сослуживицы были заняты разрезанием на двенадцать персон тортика «Белая акация». Они заварили чай и влили в него по случаю праздника рижского бальзама, которого оказалось достаточно, чтобы наши славные крокодилицы полезли с «родственными» поцелуями поздравлять нас, мужчин.

— С праздником! С праздником!..

— Ой, какой разврат! — замычал Фюрер, тая от удовольствия.

Я же, едва отбившись от наших осатаневших в семейном чаду самочек, потреблявших чеснок в качестве могучего антиканцерогенного средства, увидел перед собой Оленьку. Оленька быстро приблизилась и, захлестнув меня словно крылом жесткими черными волосами, припала с неожиданно острым поцелуем.

— Молодец! — пробормотал я удивленно.

— Я хочу быть такой! — горячо прошептала она мне на ухо.

Фюрер еще продолжал принимать поздравительные поцелуи, когда я, оглядевшись, обнаружил, что, воспользовавшись суматохой и неофициальностью обстановки, Сэшеа снова исчез. Я быстро дожевал свой кусок торта и незаметно вышел из комнаты.

Я нашел Сэшеа где обычно: на лестнице черного хода. Когда я вошел, он даже не обернулся; он стоял у окна, засунув руки в карманы, с таким видом, как будто ему живется на свете паршивее всех.

— Что случилось? — спросил я, но он надулся и не отвечал. — Кажется, ты на меня злишься?

Я сел рядом на подоконник и достал сигареты. Мало, конечно, было удовольствия курить, глядя на его надутую физиономию, но я не стал вытаскивать из него причину клещами: наверняка какая-нибудь дрянь на уме. Мы молчали довольно долю.

— Нет! Я не злюсь! — вдруг сказал Сэшеа. — Я просто хочу попросить тебя кое о чем…

— Конечно, — обрадовался я, — какой разговор!

— Очень тебя прошу, — раздельно, с обидной вежливостью выговорил он, — пожалуйста… Не нужно кривляться. Не нужно корчить из себя вечного шута!

— Что-что?!

— Что слышал! А главное — не нужно заодно делать шута из меня! Очень тебя прошу! — повторил он, как будто порциями, отдельными сгустками выталкивал из себя желчь.

— Не понял… — удивился я.

— Вот только не надо, не надо играть передо мной в свои игры!

— В каком смысле — игры?

— В том самом! Ты сам знаешь… Конечно, у тебя это очень ловко получается… Ловко, но мерзко!

— Нет, ты уж мне, пожалуйста, растолкуй! — попросил я.

Сэшеа брезгливо поморщился и промолчал. Только когда я его послал подальше и собрался уходить, он проговорил:

— Я могу объяснить, хотя мне это и противно.

— Не надо, не насилуй себя.

— А может быть, ты с НИМИ заодно? — прошептал он.

— С кем — с НИМИ?

— Ну, это неважно…

— Неважно так неважно… Объясни хотя бы, перед кем это я кривляюсь?

— Перед ним, конечно, в первую очередь. Перед Фюрером. «Товарищ начальник»! «Объективная необходимость»! — передразнил меня Сэшеа. — Мне он ничего не спускает, а с тебя все как с гуся вода!

— Я — виноват?

— Но ты ведешь себя не по-дружески!.. Допускаю, что это без умысла, но ты играешь на руку врагам. Я тебе сказал, что ты опустился, а теперь начал думать, нет ли здесь еще чего-нибудь похуже!

— Мне всегда казалось, что мы друзья, — сказал я. — Не понимаю, что изменилось.

— Я пока тоже не все понимаю, — проворчал Сэшеа. — Но чувствую, что теперь я бы тебе кое в чем не доверился!

— В чем?

— А ты ничего не замечаешь? Я допускаю, что ты кривлялся так — по простоте, приспособленчески, но чтобы ничего не замечать!..

Я решил про себя, что не стоит раздражаться сейчас на друга, который и без того издерган. Я решил набраться терпения.

— Если ты таким образом хочешь жить, — продолжал он, — то живи… Но как ты можешь закрывать глаза на то, что происходит с твоим другом? Я бы так не смог!

— А что с тобой происходит?

— НЕЧТО, — мрачно сказал Сэшеа.

— Придирки Фюрера?

— Ну, это только первый слой, частность… Но есть такое, — загадочно сказал он, — о чем тебе, может быть, лучше и не знать. И если ты действительно в стороне, то лучше тебе даже и не влезать в это…

— Неужели так серьезно? — удивился я.

— Ты еще, старик, многого не знаешь…

— Хорошо, старик, — покладисто сказал я и похлопал его по плечу, успокаивая, — не хочешь говорить — не надо. Поговорим о чем-нибудь другом.

— Да-да, — согласился Сэшеа, — лучше о другом, хотя… — тут же прибавил он со своей идиотской таинственностью, — я думаю, что это… это все-таки касается и тебя.

— Черт тебя возьми! Говори, раз это касается меня! — потребовал я.

— Нет-нет, не могу! — закапризничал он, видя, что я попался на крючок. — Сначала я должен кое-что обдумать, выяснить. Ничего, даже лучше, что потом…

— Ты ведешь себя, как ребенок, — сказал я.

Он покорно вздохнул: ничего, мол, не поделаешь: ребенок так ребенок. Мне захотелось взять его за шиворот и хорошенько потрясти.

Снизу донеслись шаги. На лестничной площадке появился сам Фюрер.

— Так я и думал, — сказал он удовлетворенно. — Вы, — обратился он к Сэшеа, — ступайте в лабораторию и подумайте, что написать в объяснительной по поводу того, где коротаете рабочее время. В туалете или еще где… А вы, — тут он обратился ко мне, — следуйте за мной в машинный зал, мы с вами там разберемся…

Сэшеа поплелся в лабораторию, а я с Фюрером спустился в машинный зал, где уже собрались несколько «доверенных лиц», в число которых был занесен и я, сам не знаю почему.

Фюрер отпер массивную дверь сейфа и извлек из него спаянный из нержавейки бидон со спиртом, и праздник продолжился в более тесном кругу.

— Слушай, как ты водишься с этим ничтожеством? — доверительно наклонился ко мне Фюрер, имея в виду Сэшеа. — Более тупого сотрудника, скажу тебе, у нас никогда не было. Удивляюсь, как он вообще институт окончил. Я думаю, наверное купил диплом, а?

— Он учился лучше меня, — сказал я. — Он хороший парень.

— Ну не знаю, не знаю… — отмахнулся Фюрер.

Оленька принесла хлеба и колбасы из буфета, холодной воды в графине. Ветеран труда Эмилия поставила па стол домашнее варенье из черники. Мужчины и Эмилия пили спирт не разбавляя; Оленька сделала глоточек разбавленного с вареньем. Засим обсудили жизнь страны.

— Вот я помню, раньше была колбаса, — неторопливо изрекал Фюрер, раскачиваясь на стуле. — Не то что вообще колбаса, говорю. Это же была натуральнейшая колбаса, не нынешняя, бумажная, из которой вода течет… И мясо тоже, помню, было. Кто постарше помнит. Не вообще, говорю, мясо…

Через некоторое время обратили внимание, что Сидор, инженер и отец двух детей, успел уснуть в тени одного из механизмов.

— Си-дор! — заорал на него Фюрер.

— Неси меня! Неси меня! — забормотал спросонок Сидор и ошалело уставился на нас.

— Что значит «неси меня»? — ухмыльнулся Фюрер.

— Бессонные ночи, переутомление, — смущенно объяснил Сидор. — Дома только засыпаем, как один уже кричит: «Мама!» — «Кто кричит?» — спрашивает жена. — «Вова». — «Что»? — «Неси меня!» Жена встает успокаивать. Потом снова: «Папа!» — «Кто кричит?» — отзываюсь я. — «Павлик». Подхожу. «Что?» — «Неси меня!» — «Куда»? — «Туда!» Успокаиваю, возвращаюсь в постель. И так полночи. «Неси меня! Неси меня!..»

— Эх, ты, горе-отец, — сказал Фюрер. — Всыпал бы им раз-другой, спали бы крепко, без капризов.

— Я детей бить не могу, — вздохнул Сидор.

— Иногда нужно всыпать, — наставительно сказал Фюрер. — Вот моя старшая недавно начала, понимаешь, голос повышать, так я ей так двинул по физиономии, что она теперь хорошо запомнит, как показывать свой сопливый характер. Погорячился, конечно. Но зато на пользу…

Определенное количество ректификата было «списано», и Фюрер окинул нас критическим взором.

— Ну, хорош, — сказал он, убирая бидон обратно в сейф, — а то ноги не пойдут.

— Хорош, — согласились мы, — а то не пойдут…

Часть компании отправилась в буфет, чтобы взбодриться кофе, а другие расползлись по углам, чтобы расслабиться и подремать. Из радиотранслятора все еще звучал Леонид Ильич.

Оленька и я болтали в закутке между огромным пульсатором и шкафом с воздушными баллонами. Оленька поделилась со мной своей порцион спирта, и теперь я чувствовал себя вполне по-боевому.

— Неужели Фюрер действительно мог ударить дочку по лицу? — спросила Оленька.

— Этот мог, — сказал я и взял ее за руку.

— И даже как будто этим похвалялся! — прошептала она и осторожно придвинулась поближе — так, чтобы я мог обнять ее другой рукой за талию. — Какой грубый, жестокий человек!

— Да, сволочь…

Мы поцеловались, и хотя ее поцелуй показался мне как бы затеоретизированным, меня очень увлекло это ее стремление выглядеть обольстительной. Я помнил, что прошлый раз на даче она была как деревянная.

— А почему вы с женой не заводите детей? — вдруг спросила она.

— Нужно же закончить институт.

— А ты хотел бы?

— Хотел бы.

— Кто-то идет? — дернулась она.

— Никого! — успокоил я. Мы продолжали обниматься.

— Тебе нравится заниматься с детьми? — спросила Оленька.

— Я помогаю Лориной сестренке готовить уроки, — сказал я, припомнив недавний разговор с Сэшеа.

— Она красивая, да?

— Лора?

— Жена, я слышала, у тебя красивая… Сестренка, наверно, тоже красавица?

— Трудно сказать что-то определенное, — пробормотал я. — Жанка еще девчонка.

— Бывают случаи, когда со старшей сестры перекидываются на младшую. Ты это учти, — серьезно посоветовала Оленька.

— Помолчи, — сказал я и полез к ней под свитер.

— Ты так хорошо осведомлен о женских эрогенных зонах!

— Ну…

— Но я тоже кое-что знаю о мужских!

— Откуда это? — вырвалось у меня, но она не восприняла мое восклицание как насмешку.

— Скажи, милый, — прошептала она, — я хоть немножко кажусь тебе сейчас интересней, чем тогда на даче, или опять все дело только в том, что, как говорится, нет некрасивых женщин, а есть мало водки?

— Что за глупости, — вздохнул я.

— Я хочу быть тебе интересной! Честное слово, очень хочу! Ты знаешь, Саша принес мне такую книгу…

— Сэшеа? — удивился я. — Когда это он успел?

— Он как-то завел об этом разговор. О сексе. И я сама его попросила достать мне что-нибудь такое — по искусству любви.

— Может быть, он надеялся…

— Ты думаешь, что он… Нет, он опоздал! У меня ведь уже был ты. После того раза, понимаешь?

— Ну конечно.

— Правда, я тогда была тебе совсем неинтересна…

— Ну конечно… То есть я не это хотел сказать! — спохватился я.

— Нет, так оно и было! — Оленька смущенно уткнулась лицом в мое плечо. — Но теперь я совсем другая!.. Как бы я хотела это тебе доказать!

— Это сложный вопрос…

— О нет! О нет!

Поначалу я шалил, но потом, должно быть, так увлекся, что уже не понимал, действую ли в шутку или всерьез.

— О, как ты… — бормотала Оленька, едва сдерживая свой любовный экстаз. — Подожди!.. Ты хочешь прямо здесь? Я очень хочу, милый, но не могу здесь. Давай, у меня дома? Там будет очень хорошо. Давай?.. Ну, не будь таким сумасшедшим, милый! Мы же не одни!

Я выглянул из нашего укрытия и увидел, что в машинный зал снова начинает собираться народ; пробуждались также и «расслабившиеся».

— Вот видишь, глупенький, здесь нельзя, а дома можно, — торопливо говорила Оленька, приводя себя в порядок. — Расстегнул мне лифчик, сумасшедший! Что теперь делать

— Застегнуть.

— Сумасшедший, я сама!.. Ты только скажи: мы договорились? Ты не сбежишь от меня, как тогда на даче?

Сложив руки на груди, чтобы поддержать лифчик, Оленька выскочила из машинного зала.

— Где народ? — громко вопрошал комсорг, раскладывая на столе свои бумаги. — Подсаживайтесь поближе! Комсомольцы! Где комсомольцы?..

Я поудобнее устроился на стуле, подальше от мельтешившего комсорга, и прикрыл глаза. Мне было тепло и хорошо. Народ неторопливо подтягивался на собрание.

— Спишь? — раздался у меня над ухом голос Сэшеа. — Тебе жизнь обгаживают, а ты спишь! — Он обращался ко мне таким тоном, каким обращаются к товарищу по несчастью.

— Я притворяюсь, — лениво отозвался я, приоткрыв один глаз; я чувствовал себя замечательно.

— А это, между прочим, отличная мысль! — тут же подхватил Сэшеа, подсаживаясь со своим стулом ко мне. — Это что — метод? Притворяться, затаиться, чтобы выстоять? Надеть на себя маску? Ты хочешь сказать, что сознательно этим пользуешься? В этом есть нечто самурайское…

Я не возражал. Сэшеа вздохнул.

— Что — и тебе делалось? Что, Фюрер?

— Черт с ним.

— Жизнь не такая простая штука, если не хочешь юлить перед подлецами, правда? — сказал Сэшеа, которому показалось, что я расстроен.

— Истинная правда.

Все-таки после спирта вид у меня был, надо полагать, довольно беспечный, и Сэшеа подозрительно ко мне приглядывался.

— Товарищи комсомольцы, — начал между тем комсорг, — сегодняшнее собрание у нас необычное, потому что мы собрались в знаменательный день… — Кажется, он и сам толком не понимал, зачем ему потребовалось собирать это собрание, но логика подсказывала, что в знаменательный день он обязан это сделать. Но не голосовать же за одобрение или неодобрение политики партии?.. Впрочем, как обычно, комсорга никто не слушал.

— Нам нужно серьезно поговорить! — дернул меня за рукав Сэшеа. По-видимому, он был настроен продолжать тот идиотский разговор на лестничной площадке, прерванный появлением Фюрера. Я невольно улыбнулся.

— Если бы ты знал, в чем дело, у тебя бы сразу пропала охота ухмыляться! — обиделся Сэшеа.

— Что-то я перестал тебя понимать, — сказал я.

— Я уже говорил, что, может быть, это и лучше для тебя — не понимать. Продолжать делать вид, что ты ничего не понимаешь и не знаешь… — Сэшеа многозначительно приумолк, но, видя, что я тоже молчу, продолжал:

— Я ведь не желаю тебе зла. Всякое может случиться.

— Да что именно может случиться? Скажешь ты или нет?

— Всякое… — повторил он. — Я вообще тебя должен предупредить, старик, что теперь опасно даже быть моим другом. Так что ты прежде подумай!

— Ты просто, старик, расскажи, в чем дело, — посоветовал я.

Сэшеа наклонился к самому моему уху.

— Я, кажется, основательно влип, — сообщил он. — Влип, как дурак… Я не хочу впутывать тебя. Мне достаточно, если ты только пообещаешь, что, когда мне будет совсем худо, ты не бросишь меня одного!

— Что же обещать, — удивился я, — если я даже не понимаю, о чем речь?

— Ты только пообещай! Пообещай! — трагически шептал Сэшеа.

— А что именно может случиться?

— Да говорю: все что угодно!.. Может быть, меня… придут убивать…

— Так уж и убивать? — недоверчиво хмыкнул я. — За что же?

— За национальный вопрос, — выдохнул мой друг. — За что?!

— Потише нельзя, товарищи? — недовольно крикнул комсорг.

— А что решаем? — крикнул я в ответ.

— Сегодня, когда взгляды всех советских людей прикованы к Кремлевскому Дворцу съездов, — забубнил комсорг, — где начал свою работу очередной исторический…

— Ты меня слушаешь? — снова дернул меня Сэшеа.

— Конечно… Ты начал рассказывать, как влип…

— Так вот. Когда мы только начали работать, черт меня дернул пройтись по поводу сионистского лобби, — зашептал он, — и по поводу того, что ОНИ повсеместно захватывают власть.

— А с чего ты взял про лобби?

— Это же всем известно.

— Мне неизвестно.

— Так это тебе! — проворчал Сэшеа. — Это не значит — всем!

Я пристально посмотрел на друга: он говорил совершенно серьезно. Вот так люди сходят с ума. Шиза косит наши ряды, как говорится.

— Обо всем этом ты должен рассказать доктору, — сказал я.

— Очень остроумно!.. А ты хотя бы что-нибудь о масонах знаешь?

— А ты?

— Если бы я знал, то уже не сидел бы здесь с тобой… Но это неважно. Давай рассуждать логически. Как, по-твоему, мы с тобой ребята неглупые, талантливые?

— Без сомнения.

— Может быть, мы даже гении!

— Всё может быть.

— Ну?..

— Что ну?

— Кто, по-твоему, засунул нас с тобой в эту жопу?

— Они? — спросил я.

— Они, — кивнул он. — «Пятая колонна».

— Понятно… Поэтому жизнь для тебя потеряла смысл.

— Дошло наконец? — усмехнулся Сэшеа. — Ограниченность, в которой мы с тобой бьемся, отнюдь не случайное стечение обстоятельств.

— Все-таки, при чем здесь ты?

— Очень просто. Кто-то донес на меня Фюреру, что я назвал его жидом. Он мне этого не простит. ОНИ мне этого не простят. Хотя, я тебе честно скажу, насчет жида я без умысла сболтнул, я против них ничего не имею. Я вообще всегда был интернационалистом! У меня даже друг детства был еврей! Очень хороший человек. Я ведь и в школе, и в институте… — сбивчиво, словно оправдываясь, забормотал Сэшеа. — Ты меня знаешь…

— Погоди, — остановил я его, — так, по-твоему, Фюрер — еврей?!

— Яснее ясного. Махровый. Достаточно только на него посмотреть…

— Ерунда! Эдак, по-твоему, и я вдруг окажусь евреем!

— Нет… Ты — нет…

Но в голосе Сэшеа не было уверенности.

— А может быть, все-таки да? — усмехнулся я.

— Нет-нет, — почти в ужасе зашептал мой друг, — мы с тобой совсем другие! Мы простые ребята, мы лопухи, мы что есть, то и говорим, мы…

Тут комсомольское собрание закончилось, а я даже не заметил, когда и за что мы проголосовали. Народ начал расходиться из машинного зала. Поднялись и мы с Сэшеа.

— Единственное, что меня может спасти, — поспешно договаривал он, — это поскорее уволиться отсюда. Отпустят ли только раньше положенной отработки?

— Не переживай. Если за полтора года ничего с тобой не случилось, то и теперь не случится. Никому ты не нужен.

— Э, ты не знаешь еще, что такое у них настоящее коварство и мстительность! Допустим, что физически они меня не тронут. Но уж морально постараются уничтожить. Здесь у них очень изощренная механика. Начинают как будто с мелочей — якобы, например, контролируют твою дисциплину, а на самом деле убивают в тебе человеческое достоинство! Ты опаздываешь из-за транспорта на работу или не спросясь выходишь в туалет, и тебя, взрослого человека, вынуждают кривляться, искать каких-то немыслимых уважительных причин, делают из тебя вечного шута…

— А может быть, проще поставить Фюреру бутылку — и работать спокойно? — предположил я.

— Лучше погибну! — заявил Сэшеа.

В три часа дня мы получили зарплату и, переложив на своих столах для вида по нескольку бумаг, провели остаток времени на лестничной площадке. Оленька не спускала с меня глаз. Протрезвев, я почувствовал, что ее рыбье личико как-то больше не разжигает во мне желание узнать, как она применит на практике свои теоретические познания… Сообщив ей по секрету о трудностях семейной жизни Сэшеа, я подбил ее зайти после работы со мной и Сэшеа в «рюмочную», чтобы морально поддержать человека. Потом я поговорил с Сэшеа, который, немного поломавшись, тоже согласился.

В пять часов вечера с толпой служащих, высыпавших из стеклянных дверей НИИ, мы выбрались на воздух и зашагали по узкой и кривой улице, круто сбегавшей к метро и запруженной народом.

— Ну что, — шепнул мне Сэшеа, — я же говорю, что она явно озабочена!

Он взял Оленьку под руку. Я шел с другой стороны, и Оленька сунула руку в карман моей куртки. У нее был весьма счастливый вид, а мне стало ужасно смешно, что у нас с Сэшеа как будто разыгралось из-за нее соперничество.

В «рюмочной» мы выпили марочного портвейна, заев его шоколадкой. Я подмигивал Сэшеа: «Давай, мол, не теряйся!» — а сам прижимал коленом Оленькино бедро. Желание снова пробудилось. Соперничество в таком деле великий стимул. Разговор зашел о том, чтобы втроем отправиться к Оленьке. Но сначала решили купить вина.

В магазине Оленька заняла очередь в кассу, а мы с Сэшеа встали у прилавка.

— Чувствуешь! Она прямо-таки дрожит от возбуждения! — говорил Сэшеа. — Едва сдерживает себя!

— Я рад, что ты повеселел, — заметил я. — Видишь, как легко забываются все твои страхи, как только появляется новая цель!

— Я просто решил воспользоваться твоим приемчиком, — ответил он.

— Каким приемчиком?

— Я решил надеть на себя маску беспечности и так же, как ты, делать вид, что не замечаю происходящего.

— А что такое?

— Эх ты!.. Я ведь предупреждал, что теперь даже быть моим другом небезопасно, а ты не сделал никаких выводов! — В голосе Сэшеа звучало неподдельное беспокойство, но на лице он действительно изображал беспечность. — Оленька для нас сейчас прекрасное прикрытие…

— Прикрытие?

— А ты не замечаешь, что за нами постоянно следят?

Я невольно обернулся, но потом в раздражении выругался. Может быть, Сэшеа меня попросту разыгрывает? Или правда сошел с ума?

— Ладно, вы берите вино, а я подожду вас на улице, — вдруг заявил он и, бросив меня, поспешно выскочил из магазина.

Оленька достала полиэтиленовый пакет, и мы сложили в него бутылки.

Улица была украшена флагами. Переполненные автобусы с расплющенными на стеклах носами пассажиров, переваливаясь с бока на бок, сползали под горку.

— Где же Саша?

Сэшеа около магазина не оказалось. Мы подождали, но он не появлялся. Убежал.

— Я думаю, — сказала Оленька, — ему как раз необходимо побыть одному… А мы с тобой пойдем…

Я сделал шаг и хотел что-то возразить, но слова застряли у меня в горле.

На гладко утоптанном снегу тротуара расплывались громадные кровяные плевки.

Я всякий раз вздрагивал, потому что никак не мог привыкнуть, что наш путь от работы к метро проходил вблизи пункта неотложной стоматологической помощи. Я старался подавить в себе навязчивую тягу покоситься на очередное мерзкое пятно.

Врачи с лицами, не исполненными сострадания, вышли на морозец прямо в белых халатах и перекуривали под вывеской с красным крестом. Медсестра, врачица — или кто там она была — неважно — похохатывала в окружении коллег, приятельски ухватывающих ее то за плечи, то за талию, то за шею, — похохатывала и поигрывала в ярко напомаженной пасти развратным языком. Я бы ей отдался… Но я поймал себя на мысли, что ведь она женщина совершенно того же типа, что и Лора, моя собственная жена, и подумал, что, пока женат, мечтаю всего лишь о том, чтобы моя жена была уютной, домашней женщиной, то есть не была похожа на саму себя… Вероятно, у медиков психика все-таки деформируется?

— Ну-ну, — одернула меня Оленька, — не засматривайся на шлюх!.. Пойдем, пойдем, мой хороший! — торопила она.

Я завозился со спичками и, закуривая, вдруг ощутил непреодолимое желание оглянуться, как будто почувствовал на себе чей-то необычайно пристальный взгляд. Я тут же оглянулся, но ничего особенного не заметил. Сумасшествие, я слышал, заразно. Сэшеа все-таки удалось задурить мне голову своим бредом.

Задумавшись, я непроизвольно взглянул на загаженный тротуар и скривился от досады.

— Черт, пойдем! — сказал я Оленьке.

И вот тут я увидел Его.

Лицо, знакомое лицо с усами-квадратными скобками вынырнуло неподалеку от киоска «Союзпечати» и сразу затерялось в толпе.

Озадаченный, я секунду соображал, кто это мог быть. Потом вспомнил. Господи, конечно же, это Ком!.. Он самый. Добряк, гимнаст и патриот. Тот самый институтский товарищ, по прозвищу Ком, который на четвертом курсе, когда основные трудности с учебой уже оставались позади, неожиданно для всех нас и без всяких видимых причин и объяснений забрал из института документы и бесследно исчез.

— Нет, погоди, — обрадованный, пробормотал я Оленьке, вырываясь. — Я сейчас…

Приподнимаясь на цыпочки и пытаясь высмотреть его в толпе, я стал пробираться но направлению к «Союзпечати». Плотная фаланга граждан развернула мне навстречу полотна свежих вечерних газет, отороченные красным шрифтом.

Я еще подумал, что Ком меня, пожалуй, тоже не сразу узнает, и решил, дай-ка я его разыграю: подойду и, к примеру, дерну за ус-квадратную скобку, полюбуюсь на его растерянную физиономию.

Однако около киоска Кома не было. Недоуменно пожимая плечами, я озирался по сторонам. Неужели обознался?

— Показалось, знакомого увидел, — сказал я подошедшей Оленьке.

— Что ты, мой хороший, — заворковала она, — просто ты немножко захмелел на свежем воздухе! Не надо нам сегодня никаких знакомых. Зачем нам знакомые? Пойдем! Я, может, тебя так хочу замучить, чтобы твоей жене ничего не осталось!

И Оленька потащила меня к метро, негодуя на медлительных, тормозящих наше движение пенсионеров и женщин, груженных полными сумками. Но не сделали мы и тридцати шагов, как что-то приступообразное (ничего подобного со мной раньше не случалось!) снова обеспокоило меня и заставило оглянуться.

И опять я увидел его!

Обнаружилось, что Ком шел следом за нами, шел не спеша, спускаясь с толпой вниз по улице, как и мы к метро. Прохожие то и дело заслоняли его, но на этот раз я успел рассмотреть его очень хорошо.

На голове у Кома была летняя армейская не то панама, не то широкополая матерчатая шляпа — такие я как-то видел по телевизору на наших южных пограничниках — выцветшая и без звездочки, особенно странная для морозного февральского вечера. Кроме того, когда толпа чуть раздалась, я увидел, что Ком, сам коренастый и плотный, запахнут в длиннополую солдатскую шинель со споротыми знаками отличий. По шаркающей, но надежной походке я догадался обратить внимание на его обувь: под затертыми до голубизны джинсами навыпуск были простые кирзовые сапог и.

«Ну и хипней стал!» — подумал я про себя.

— Ха! Да вот же он! — остановил я Оленьку. — Подождем… Ты только полюбуйся на него!

— Это сейчас так важно? — обиделась та, не желая даже посмотреть.

Мы стояли прямо посреди тротуара; толпа валила к метро, и нас толкали со всех сторон. Я старался не выпускать Кома из виду. Он был уже совсем близко.

— Просто хочу дернуть старого друга за ус! — усмехнулся я.

Тут Ком вильнул в сторону. Его загородил какой-то тип в искусственной шубе. Но я не волновался: Ком должен был вот-вот поравняться с нами. Я ждал, но он все не показывался. Тип в искусственной шубе грубо протаранил меня плечом, потрескивавшим электростатикой, а Кома не было.

— Что же это такое? — растерялся я и шагнул вперед. Ком показался на мгновение в толпе, и я с удивлением увидел, что он быстро удаляется в противоположном направлении.

— Э, нет, не уйдет! Я должен дернуть его за ус! — заупрямился я, бросаясь вдогонку.

Оленька повисла у меня на руке, и мы побежали вместе. Снова показалась вывеска с красным крестом. Бежать было нелегко: от выпитого мутило.

Неожиданно Ком срезал угол и исчез за дверью пункта неотложной стоматологической помощи. Зубы у него прихватило, что ли? Мы последовали за ним.

По стенам ломаного коридора скорбными, словно собравшимися на похороны группками томилась ожиданием какая-то публика. В ноздри ударил острый запах эфира. Мы побежали по коридору, но Кома среди скорбящих не оказалось. В самом аппендиксе медленно затворялась дверь в последний кабинет, и мы бросились туда. Пристенная публика тут же заволновалась. Кто-то даже попытался загородить нам путь, несмотря на мои заверения, что мы не больные. Нам все-таки удалось проскочить.

— Ах вот кто тебе нужен! — обиженно воскликнула Оленька и даже ревниво ущипнула меня за руку.

Я и сам удивился. Та самая напомаженная хохотунья, напомнившая мне Лору, склонилась над постанывавшим человеком в зубоврачебном кресле. Она проделывала какие-то манипуляции, а ее пациент сучил ногами по полу. Она повернула к нам свое раскрасневшееся лицо.

— Здесь медицинское учреждение! — усмехнулась она.

— А мы думали, дом свиданий! — с вызовом выкрикнула Оленька. Сидевший в кресле шумно переводил дух. Тоже раскрасневшийся и возбужденный, утирающий платочком тягучую слюну, он взглянул на нас замаслившимися глазками и почему-то захихикал.

— Все равно — в очередь! — засмеялась врачица.

Кома в кабинете не было.

— Ах, какой ты все-таки бабник! — укоризненно сказала мне Оленька на улице.

— Он исчез, он испарился… — бессмысленно бормотал я себе под нос и озирался по сторонам.

Однако дальше ситуация приобрела еще более нелепое развитие. Я нарочно шел медленно. Я осторожно скашивал взгляд и видел, что странная панама возникала то тут, то там, но, как только я делал попытку приблизиться, моментально исчезала.

— Боже мой, — вздыхала Оленька, мотаясь со мной.

Я ровным счетом ничего не понимал. Меня все более развозило. Ориентироваться в пространстве становилось затруднительно. Я устал, мне хотелось лечь, раствориться в просторе летних лугов.

— Мы поедем на такси! — сказала Оленька, беря инициативу в свои руки. Я увидел себя на вершине зеленого холма между каменными столбами,

испещренными языческими письменами. Руки скрещены на груди, глаза закрыты. Над столбами гудят ветра. У подножия холма искрятся ручьи.

— Пьяная ты морда, — с нежностью шептала Оленька, заботливо усаживая меня в такси, чтобы везти к себе. — Бибирево! — деловито бросила она водителю.

— Это где ж такое? — удивился тот. — В Москве?

Мы приехали к Оленьке. Пока я снимал в прихожей куртку, разувался, Оленькины родители осторожно высовывались из своих комнат и смотрели. К дочери пришел мужчина. Я поздоровался. Оленька строю шикнула на них, и родители послушно попрятались.

— Ты их держишь! — сказал я.

Она провела меня в свою комнату. Принесла бокалы для вина, жареную курицу, яблоки, конфеты, сигареты, пепельницу. Вообще засуетилась.

Тем временем я снял телефонную трубку и позвонил в Сокольники. Домой я даже не пытался звонить, так как почти наверняка знал, что Лоры нет дома. К телефону подошла Жанка.

— Привет, сестренка! — сказал я. — Как дела в школе?

— Плохо, братик, плохо! — пожаловалась она шепотом. — Одна надежда на тебя… Ты должен прийти в школу. Иначе будут звонить отцу или маман на работу!

— Нет, я не могу, — запротестовал я. — С какой стати я пойду к тебе в школу? Кто я такой?

— Ты же взял надо мной шефство! В школе я скажу, что ты мой старший брат, что ты меня воспитываешь. Миленький, я тебя очень прошу. Помоги! Я не хочу, чтобы дошло до родителей.

— Да что такого ты натворила?

— Не по телефону! Я тебе потом объясню… Ну договорились?

— Ладно, подумаю.

— Я тебя за это поцелую.

— Ну-ну! — прикрикнул я на нее. — Только без глупостей!

— Как хочешь, — засмеялась она.

— Лора у вас? — поинтересовался я.

— Нет, — бойко затараторила Жанка, — днем она собиралась взять у отца машину, чтобы ехать за продуктами к этому… к Валерию. Но потом, кажется, передумала…

— Да, — пробормотал я, — знаю… На самом деле я ничего не знал.

Об этом новом Лорином знакомом — Валерии я часто слышал последнее время в Сокольниках, там заочно уже начали считать его другом семьи. С некоторых пор Валерий снабжал нас различными дефицитными продуктами. Такое теплое отношение объяснялось, как рассказывала Лора, своеобразными обстоятельствами их знакомства. Она подсадила его к себе в машину, когда он, выпивший и наскандаливший в каком-то кабаке, был бит и преследуем. Словом, выручила. Теперь Валерий не хотел выглядеть неблагодарным и оказался чрезвычайно полезным знакомым…

— Что будем делать? — спросил я Оленьку, положив трубку.

— То, что ты хочешь!

— Я могу такого захотеть…

— А я знаю, что мужчины любят больше всего!

— Давай сначала еще вина выпьем, — предложил я, стараясь не смотреть на ее счастливое лицо. — Нам не помешают? — Я имел в виду ее родителей.

Оленька подошла к магнитофону и поставила кассету.

— Пока играет музыка, они ни за что не войдут! — успокоила она меня. — У нас на этот счет строжайшая договоренность. Я тоже имею право на личную жизнь! Я взрослый человек! Пока играет музыка, они ни за что не войдут!

Мы выпили, и я тут же налил еще.

— Чтобы не было лишних мыслей, — пояснил я.

— Я знаю, — поспешно согласилась Оленька.

Через пять минут она была совершенно пьяна и смеялась чистым, детским смехом. Глядя на нее, я тоже рассмеялся.

— Как жалко, что ты женат! — воскликнула она.

— Я иногда тоже так думаю, — признался я. — Мы с женой не понимаем друг друга.

Это звучало весьма приблизительно, но она очень обрадовалась.

— Поверь мне, я это постоянно чувствовала!.. Она тебя не устраивает? Да?

— Может быть, я ее не устраиваю… — Ты?!

— Почему нет? Мало ли найдется причин. Например, мое раннее облысение. Обидно оплешиветь в двадцать пять лет. Знаешь, чем только я не натирал голову, какой только дрянью не пробовал, ничего не помогает! Не хотят расти, и все тут!.. А ей, я полагаю, не по душе плешивые…

— Да разве это плешивость?! — воскликнула Оленька. — Это же ум, ум! Это просто умный лоб!.. О, милый, милый! — забормотала она, падая передо мной на колени. — Я хочу быть тебе интересной! — Она наклонилась ко мне.

Пока она делала то, что «мужчины любят больше всего», я смотрел на свои джинсы. Их подарил мне Игорь Евгеньевич, поносив совсем немного, — они только чуть-чуть потерлись на швах, а тесть, оказалось, не признавал потертостей; они были слегка велики, но зато зимой под них можно было надевать кальсоны…

Оленька без сил откинулась назад, на ковер, потом попыталась подняться, но не смогла, только лепетала что-то об искусстве любви. Она была очень пьяна. Я поднял ее и усадил на кровать. Она требовала, чтобы мы еще выпили. Она расколотила бокал, я собрал осколки и не заметил, как порезал палец. Потом я увидел кровь и стал перевязывать палец носовым платком. Оленька бормотала что-то о позах и одновременно о том, как она несчастна. Я с удивлением увидел, что она плачет, и принялся ее успокаивать. Не нужно было ей столько пить.

Пока она не отключилась окончательно, я помог ей раздеться и заботливо уложил в постель. В этот момент я услышал, что стучат в дверь, и увидел, что дверь начала медленно отворяться. Сообразив, в чем дело, я успел вскочить и переставить на магнитофоне закончившуюся кассету. Музыка заиграла вновь, и дверь тут же захлопнулась.

Потом я поспешно одевался в коридоре. Оленькины родители так же осторожно высовывались и смотрели. По возможности трезвым голосом я сказал «До свидания» — и вышел. Музыка все играла.

Я ехал к Сэшеа. Я вез пакет с оставшимися двумя бутылками. Народу в метро было полным-полно. Затертый в конец вагона, я некоторое время бессмысленно глазел на свое отражение в темном стекле, но потом вздрогнул и посмотрел через торцевое окно в соседний вагон.

В соседнем вагоне ехал Ком. Наши взгляды встретились, но его темно-карие, почти черные глаза смотрели совершенно безразлично — так, словно он меня не узнал. Я разозлился и показал ему язык, но он, идол, даже не изменил выражения лица, даже не моргнул… Зато какая-то бабка, стоявшая рядом с ним и решившая, что мой высунутый язык относится к ней, прямо-таки вскипела.

Смутившись, я отвернулся, а когда снова заглянул в соседний вагон, го увидел, что Ком исчез, и только бабка, здорово разъярившись, что-то вопила, даже носик покраснел, и указывала на меня другим пассажирам. Мне самому пришлось скрываться… Что касается Кома, то я не знал, что и думал, о его выходках.

Я приехал к Сэшеа, чтобы — как и обещал — помочь с переездом, но сразу понял, что меня здесь совсем не ждали и никаким переездом не пахло. Хозяева собирались ужинать. Мирно-дружно. Лена, перемешивающая на сковороде жаркое, приветливо мне улыбнулась. Сэшеа встретил меня одетый по-домашнему — в заношенных тренировочных брючках и майке. По телевизору транслировали Кубок СССР по футболу. Никаких признаков раздела имущества…

«Успели помириться», — подумал я с облегчением и крепко пожал Сэшеа руку, сразу позабыв обо всем, что он натрепал мне на работе. Его улыбка, правда, показалась мне какой-то настороженной, но я не стал задумываться над этим. Меня пригласили отужинать.

— Да! — воскликнул я, спохватившись. — Ты знаешь, кого я сегодня встретил? Я встретил Кома! Ты помнишь его?

— Что же мне его не помнить, — рассеянно сказал Сэшеа. — Еще ходили слухи, что он пошел служить в Афганистан.

— Верно!

— Такой оказался со странностями человек…

— Еще с какими странностями! — согласился я и рассказал, как Ком от меня бегал. — Не понимаю, в чем тут дело?!

— Это можно объяснить, — вмешалась Лена. — Просто ваш товарищ стесняется вас. Стесняется с вами встречаться, потому что так глупо потрать эти годы.

— Очень может быть, — кивнул я. — Он ведь все это время ни как не давал о себе знать, не писал, не звонил… Бедняга, ему действительно нельзя позавидовать. Все наши окончили институт, работают, переженились… А ему теперь все начинать сначала!.. Когда он ушел? В семьдесят восьмом… Да, мы обогнали его больше, чем на три года.

— Да, — с неожиданной желчью отозвался Сэшеа, — «обогнали»!..

— А разве нет? — удивился я.

Воспоминание об институтских временах настроило меня на лирическую волну.

— Между прочим, я отлично помню последний день, когда я видел Кома, — сказал я. — Это было в зимнюю сессию. Помню, я сидел в пустой аудитории, ждал преподавателя (был такой Михал Михалыч Собакин!), чтобы в седьмой или восьмой раз попытаться сдать зачет. День зимний, солнечный, в аудитории тихо, настроение гнусное, и вдруг в дверях в стойке на руках появляется Ком! На руках же проходит через всю аудиторию, а потом еще и сальто-мортале делает! Он, оказывается, тоже этот зачет не сдал. Часа два мы этого нашего Собакина ждали, и все это время Ком демонстрировал мне различные гимнастические штуки… Потом пришел Собакин, некоторое время наблюдал за Комом и, поставив нам по трояку, удалился… А на следующий день Ком почему-то забрал документы…

— А почему его прозвали Ком? — спросила Лена.

— А как же его еще было называть? — удивился я. — С первого курса он был у нас в группе ком-соргом; потом в стройотрядах — сначала ком-миссаром отряда, потом ком-андиром… Стало быть, кругом — Ком.

После ужина Лена ушла укладывать Бэбика, а мы с Сэшеа остались на кухне.

— Ну что ты на меня уставился?! — вдруг набросился на меня Сэшеа.

— Как уставился? — не понял я.

— И эти намеки твои!.. — возмущался он. — «Бедняга Ком»! «Обогнали»! «Нельзя позавидовать»!.. Я и без твоих намеков знаю, что мне делать! Я своих решений не меняю! Не беспокойся, ты не зря приехал!

— Я ни на что не намекал…

— А-а… — с досадой отмахнулся от меня Сэшеа. — Жди тут. Я скоро… Вот в банке кофе. Приведи себя по крайней мере в чувство, если уж пришел помогать. Хорошего же мнения ты был бы обо мне, если бы попросил меня помочь в таком деле, а я бы нажрался, как ты!

— У меня с собой еще есть… — снова не понял я.

Сэшеа самолично бухнул мне в чашку сразу несколько ложек растворимого кофе, залил кипятком и размешал.

— Давай, приди в себя! — приказал он и вышел.

Я проглотил горький, перенасыщенный раствор с густой коричневой пенкой по краям и только тогда сообразил, что если бы я, дурак, не приперся сейчас, то, может, не спровоцировал этого психа уходить от жены. Еще я сообразил, что, вероятней всего, он еще ни о чем с ней даже не говорил. Я кинулся в коридор, чтобы уйти до того, как он с ней объяснится, но Сэшеа уже выходил от жены и задержал меня. Бледная и покорная, жена выглядывала из-за его спины.

— Да, я все понимаю, — говорила она. — Настоящий мужчина не может мириться с ограниченностью жизни…

Лена преподавала английский язык в школе, и я помнил, как Сэшеа, помешанный, как и все мы тогда, на всем западном (впрочем, нет — он был помешан особенно яро!), буквально возликовал, когда познакомился с ней. Он немедленно вдохновился идеей, что, женившись на Лене, значительно приблизится к столь желанной английской культуре, освоит язык и прочее… Так или иначе, это было первейшее обстоятельство, определившее его выбор… Мне самому Лена казалась вполне симпатичной женщиной — домашней и уютной, — с которой можно нормально, спокойно жить… Но ведь у Сэшеа в голове всё в перевернутом виде!..

Сэшеа вышел ловить такси, а мне поручил спустить вниз колонки и магнитофон. Лена тем временем заботливо сложила в чемодан нижнее белье моего мятущегося друга.

— Честное слово, — смущенно начал я, — я тут ни при чем…

— Я его понимаю, — повторила она.

Погрузив в такси чемодан с бельем, магнитофон, колонки, гитару, коробку с записями, а также коробку с коллекцией рекламных проспектов, мы отправились к родителям Сэшеа.

С некоторым любопытством (все-таки не каждый день мы разводимся!) я наблюдал за состоянием моего друга. Первые несколько минут он еще делал озабоченное лицо, но потом бодро хлопнул меня по плечу:

— Все, старик, холостой мужчина! Завидуй!

— А как у тебя с Оленькой? — интересовался он, немного погодя. — Был все-таки у нее?

— Был, — ответил я. — Кстати, должен сказать, она усвоила из подброшенной тобой литературы самое ценное.

— А, мои «Веселые картинки»! — смутился он. — Она сама выпросила… И что же она усвоила?

— То, что мужчины любят больше всего.

— Очень рад, — кисло улыбнулся он. — Поздравляю…

— Спасибо.

— Слушай, — невинным тоном спросил Сэшеа без всякого перехода, — как ты думаешь, а ваша Жанка — девушка?

— Что?!

Намеренно или нет, но он неожиданно и чувствительнейшим образом задел меня. И удивительным было то, что я и сам не понимал, почему этот тривиально-циничный вопрос так мне неприятен. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы сохранить на лице нейтральное выражение.

— Это — немаловажная деталь, — деловито пояснил Сэшеа, — если я собираюсь Жалкой заняться со всей серьезностью… Теперь, я чувствую, я созрел для этого. Я даже чувствую, что именно в Жанке моя судьба. Я в этом уверен… А может быть, — спохватился он, — ты против этого? Я ведь не хотел бы без твоего согласия…

— Причем тут мое согласие? — буркнул я.

— Ну как же!.. Я должен с тобой посоветоваться. Сейчас мы друзья, а можем сделаться родственниками! Неплохо, а? Как по-твоему?

— Отстань от меня со своим бредом!

— Для тебя это бред, а для меня совсем наоборот. Я хочу счастья. Если ты мой друг, то ты тоже должен хотеть для меня счастья.

— Ей-богу, ты меня сегодня уже утомил своей болтовней!

— Нет, ты не уходи от ответа. Ты знаешь, как я ценю нашу дружбу и твое мнение! Ты мне прямо скажи: сам-то ты чего хочешь?

Чего я хотел? Я и сам этого не знал.

— Еще слово, — предупредил я, — и я наблюю тебе на грудь!

Водитель такси опасливо оглянулся на нас.

— Он шутит, — успокоил водителя Сэшеа. — Он никогда себе такого не позволит. И потом — мы уже приехали.

Родители Сэшеа недоуменно наблюдали, как мы вносим вещи в его комнату, как он устраивает по местам магнитофон и колонки.

— В чем дело, Саша? — обеспокоено спросила у него мать.

Сэшеа сосредоточенно распутывал шнуры и молчал. Я сел в уголок на тахту.

— В чем дело, Александр?

— Господи! — воскликнул Сэшеа. — Я знал, что без вопросов не обойдется! Всем все нужно объяснять! Теперь ведь и в уборную нельзя сходить без объяснений!

— Ты поссорился с Леной?

— Какая разница? Поссорился — не поссорился… Поживу пока у вас, а почему — объясню как-нибудь потом. Это еще моя комната или уже не моя? Я домой пришел или не домой? Может быть, мне на вокзал идти ночевать?

— Зачем на вокзал? — ужаснулась мать.

— Тогда всё! Аудиенция окончена! — Сэшеа вытеснил мать из комнаты и закрыл дверь.

Он взял в руки гитару и сел рядом со мной на тахту.

— Вот видишь, — уязвлено сказал он, — на человека давят со всех сторон. Шагу нельзя сделать вперед, чтобы тебя тут же не потащили назад! Одно и то же всю жизнь. Тебя опутывают, опутывают, как паутиной, с самого детства тысячами связей, ты постоянно кому-то что-то должен. То боишься обидеть родителей, близких, и поэтому делаешь так, как они хотят. То впрягаешься в учебу и непременно уж должен тащить эту лямку до конца. То боишься восстановить против себя начальство… Чем дальше, тем хуже! Ты никогда не распоряжаешься собой, и как бы даже не вправе! Что — удивительно… И есть только один выход. Это нужно понять. Нужно собрать волю в кулак, и рвать, рвать! — Тут Сэшеа быстро переменил на гитаре несколько аккордов. — Давай, как в старые добрые времена, споем что-нибудь родное! — предложил он мне.

— Погоди. — Я достал из пакета начатую бутылку и, вытащив пробку, протянул Сэшеа.

— А, черт с тобой! Может быть, действительно надраться? У меня сейчас такое чувство, как будто мы с тобой перенеслись в пору ранней юности, помнишь?.. Странно, но мы и тогда не чувствовали себя свободными. И все-таки все было как-то по-другому. Были перспективы. Ты помнишь, мы даже стихи писали, пробовали сочинять музыку!

— Занимались всякой ерундой, — согласился я.

— А если не ерундой?! — возразил Сэшеа. — Я, например, чувствовал, что во мне что-то такое есть! Печать гения, может быть, на мне была… А теперь я только могу сказать про себя: несостоявшийся поэт и музыкант! Инженер фигов! — Он начал играть на гитаре и напевать.

— Мне кажется, нам не уйти далеко, — душевно пел он, — похоже, что мы взаперти. У каждого есть свой город и дом, и мы пойманы в этой сети… Боря Гребенщиков! — с нежностью и значением непременно пояснил он. — Мой поэтический брат!

Я ему подпел, и, разойдясь, мы некоторое время самозабвенно горланили.

— Да, раньше музыка воспринималась как-то по-особенному! — сказал я. — Теперь не то.

Мы по очереди пили из бутылки.

— Я чувствую, что еще могу возродиться, — сказал Сэшеа. — Вот спели — и какой-то свет. Такое свежее, ясное ощущение юности. Это кое-что значит! Главное, чтобы не притупилась способность ощущать! Мы должны беречь свои ощущения! Тогда никто не сможет заставить нас быть уродами!

— Будем беречь!

— Нужно только почаще вспоминать то время. Ведь нам есть что вспомнить!.. Ну-ка, напрягись, что тебе сейчас припоминается?

— Сейчас… Ну хотя бы… Маринка. Помнишь такую, на скамейке в парке, а потом — диспансер?..

— Ну, ты и вспомнил! Такую дрянь!..

Так случилось, что первая женщина у нас с Сэшеа оказалась одна на двоих. Какая-то неизвестная пьяная девка Марина, без проблем отдавшаяся прямо на садовой скамье. Несколько дней спустя, Сэшеа прибежал ко мне перепуганный подозрением, что она заразила нас триппером, и уговорил пойти провериться. В диспансере, как будто каждый сам по себе, мы ходили на прием к одному веселому старичку венерологу, который, впрыснув нам в каналы посевную вакцину, посоветовал пойти после процедуры выпить пивка, что мы по наивности послушно исполнили. А затем я и Сэшеа, стоя с переполненными мочевыми пузырями у писсуаров, мучились от резей при попытках выдавить из себя хоть каплю — одновременно корчились от смеха, глядя на страдания друг друга…

Было слышно, как в коридоре родители Сэшеа по очереди разговаривают по телефону с Леной.

— Давай еще что-нибудь родное, — сказал Сэшеа и снова забренчал на гитаре.

«Любовь — это все, что нам нужно», — запел он по-английски, конечно.

— Подлец, она плачет! — сказал через дверь отец.

— Мне что — тоже поплакать? — закричал Сэшеа.

— Подлец, лучше бы ты ночевал на вокзале!

Ссора, однако, не успела разгореться… В дверь позвонили, и в квартиру как ни в чем не бывало ступил Ком.

— Ком! — вскричал я.

Родители притихли. Я обменялся с Комом рукопожатием; кисть у него на ощупь была тяжелая и плотная, словно мешочек с песком.

— Вы знаете, кто это такой? — обратился Сэшеа к родителям, которые изумленно рассматривали странного гостя. — Это человек, который воевал в Афганистане. Это — Ком, давно пропавший без вести. Воин-интернационалист, наш старый друг!..

Не успел я оглянуться, как Ком уже сидел вместе с нами — в свитере, джинсах и комнатных тапочках, оставив в коридоре шинель, панаму и сапоги, — и спокойно присматривался к обстановке, потирая ладонью покрасневшие с мороза уши.

— Ты зачем за мной следил? Ты зачем от меня убегал? — первым делом спросил я его.

— Он слишком много пьет? — поинтересовался Ком у Сэшеа, показывая на меня.

— Любит, — ответил тот.

Странно, из ерунды вроде придирок Фюрера Сэшеа готов вывести целую теорию, а на важные вещи даже внимания не обращал.

— Ты хочешь сказать, что не следил за мной и не убегал? — спросил я Кома.

— Даже не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал тот, с каким-то любопытством рассматривая меня своими черными глазами.

Он удобно устроился в кресле, подобрав под себя скрещенные ноги, и выглядел совершенно естественным. Вот где самое масонство!

Я был, конечно, здорово пьян, но не настолько, чтобы полностью утратить логическое мышление.

— Хорошо, — сказал я, — а как ты объяснишь, откуда ты узнал, что найдешь здесь Сэшеа, он ведь только сегодня утром решил переехать от жены к родителям?

— А откуда же я мог знать, — не моргнув глазом, отвечал Ком, — что Александр вообще женат? Куда я еще мог прийти, как не по его старому адресу? Решил зайти — и зашел.

— Что вы, ей-богу, старики, столько лет не видели друг друга, а заспорили о какой-то чепухе! — воскликнул Сэшеа.

— И то правда, — согласился я, решив про себя, что еще успею с этим разобраться.

Возможно, Ком действительно стесняется своего положения, решил я, вспомнив разумное предположение Лены. Однако я не понимал, для чего ему понадобилось врать, что он за мной не следил…

— Так ты служил в Афганистане? — спросил я Кома.

— Служил.

— Ну и как?

— Нормально.

Теперь я видел перед собой только старого товарища, который на самом деле отстал от нас, от жизни на три долгих года. Я смотрел на него как на несомненного неудачника и, конечно, сочувствовал. Я протянул ему бутылку.

— Не пью, — сказал Ком.

— Тогда — так рассказывай.

— Что рассказывать?

— Первоначально об афганских женщинах, — вмешался Сэшеа. — Каковы они в деле? В боевой обстановке?

Ком нахмурился.

— Я не люблю таких шуток.

— Ладно, о женщинах после, — сказал я. — Ты скажи: почему ты все-таки бросил тогда институт?

— Так… надоело.

— И всё?

— Всё.

— Молодец! — воскликнул Сэшеа. — Этого вполне достаточно. Он, оказывается, был умнее всех нас. Только так и нужно поступать: рвать, рвать!.. Я тебе об этом и толковал!.. Честное слово, я всегда чувствовал, что в Коме что-то такое есть. Особенное!

— Ну и чего ты этим добился? — спросил я Кома.

— Я ничего не добивался.

— Ты рассуждаешь, как… урод! — опять перебил меня Сэшеа. — Он поступил так, как захотел. В этом его гениальность! Это самое главное! И не нужно этих пошлых, обывательских вопросов, не жалеет ли он теперь, не считает ли, что погорячился тогда. Я его понимаю и завидую ему. Он жил, как считал нужным!.. Старик, — обратился он к Кому, — давай, я тебе что-нибудь родное поставлю. Я ведь помню, какая вещь была у тебя самая любимая. «Хоп-хей-хоп», верно? Помню, ты меня раз двадцать подряд заставлял ее прокручивать…

— Мне все равно, — равнодушно сказал Ком.

— Господи, что я слышу! — изумился Сэшеа. — Ты серьезно? Ну, давай что-то другое. Что-нибудь старое, доброе, вечное…

— Это все наносное, — сказал Ком.

— Не понял??

— Ты думаешь, в походных условиях это вспоминалось? Это хотелось слушать?

— А что вспоминалось? Уж не Кобзон ли?

— Да, наши, советские песни. Не Битлз, не Дип Перпл.

— Караул, — только и смог сказать Сэшеа.

— Что же ты, мерзавец, не написал ни разу, не позвонил, когда уходил и когда возвращался? Не порадовал… — спросил я Кома.

— Чем радовать?

Да, здорово он одичал. И похоже, из него это еще не скоро выветрится.

— Что же ты теперь собираешься делать? Учиться? Работать?

Он, оказывается, когда вернулся из армии, восстановился в институте, да не понравилось — не проучился и семестра, снова бросил; решил, что, если понадобится, закончит на вечернем отделении, пойдет работать…

— А куда? — спросил я.

— Да все равно… Что если к вам, в ваше учреждение лаборантом? — спросил Ком.

— Конечно, вместе веселее! А лаборанты всегда позарез нужны, — сказал я.

— Но у нас, — предупредил его Сэшеа, спохватившись, — клоака еще та! Ком вопросительно взглянул на меня.

— Нормально, — успокоил я его, — не хуже, чем везде.

— Вот именно, — мрачно вставил Сэшеа, — как везде.

Ком переводил взгляд то на одного из нас, то на другого, как бы сравнивая нас между собой. Я достал сигареты и протянул ему.

— Не курю, — сказал он.

— Продолжаешь заниматься спортом?

— Так, для себя…

— Слушай, Ком, — почему-то усмехнулся я, — а кем ты в армии был?

— Командиром отделения и комсоргом.

— И в партию вступил

— Допустим.

— Ком есть Ком! — сказал Сэшеа.

Мы замолчали. И сказать больше вроде бы было нечего. Я допил то, что оставалось в бутылке. Я предложил открыть последнюю, но Сэшеа не поддержал; он полулежал на тахте и смотрел на свои носки.

Ком остановил взгляд на мне и задумчиво пощипывал ус-квадратную скобку. «У него низкий лоб тугодума, а у меня интеллигентная плешь…» размышлял я. Вообще какой-то он замороженный. Видимо, все-таки поем стал в умственном развитии за годы службы. Что он уставился на меня круглыми, дикими глазами? Какая мысль скребется в его голове? Надо помочь парню. Может быть, ему как раз не хватает сейчас дружеской поддержки. Я был, конечно, пьян. Бедняга, Ком!.. Но что он все смотрит?.. Ему необходима дружеская поддержка!

— Я сейчас понял, — вдруг сказал мне Ком. — Ты очень похож на одного человека! — И мне показалось, что его взгляд потеплел.

Я ничего не имел против того, чтобы быть на кого-то похожим.

— Его звали АНТОН, — сказал Ком.

— КИС-КИС, — пробормотал я.

В голове моей осторожно ходит хитрый и огромный кот. В Сокольниках, между прочим, кличка у кота как раз Антон. Холеный, сиамский. За умение устраиваться на унитазе и гадить «по-цивильному» он считается достопримечательностью семьи; всякий раз гостям демонстрируется это его уникальное умение. Но я, к счастью, уже давно не гость, а всего лишь зять. То есть член семьи, можно сказать.

— Так ты говоришь, что его звали Антон, — сказал я, прислушиваясь к своим словам, как будто их произносил кто-то другой. — Человека звали Антон…

Сэшеа поднялся и поставил Битлз. Была у него специальная подборка лучших вещей. Должно быть, он все-таки надеялся пронять Кома, растопить ледок. Я расслабленно закрыл глаза и почувствовал, что ничего, кроме музыки, лично мне не надо. Мне вдруг действительно удалось восстановить в себе то замечательное ощущение юности, о котором говорил Сэшеа.

Потом я услышал негромкий, но твердый голос Кома.

— Мы с ним вместе служили. Там. Мы мечтали, как вместе вернемся в Союз, как будем жить дальше… Он был мне как брат. Нет, ты не поймешь, надо было быть там… В общем, мы решили, что здесь нельзя жить по-прежнему, и мы знали, что нам делать. Он был очень похож на тебя. Его звали Антон. Он погиб… Я вернулся один, но не забыл ничего… Жить, как мы мечтали… Я смотрю на тебя и думаю, как ты похож на него.

— У вас там наверно была мясорубка, — сочувственно сказал я, открывая глаза. — Представляю себе…

(Антон! Какой идиотизм давать котам человеческие имена! Об этом, кажется, даже в газетах писали.)

Потом в коридоре я примерил панаму и шинель Кома, а Ком, как зачарованный, смотрел на меня.

— Очень похож, — твердил он. Я даже растрогался.

Мы вышли от Сэшеа вдвоем, и я почувствовал, что ему очень жаль со мной расставаться.

— Ну, старик, я думаю, скоро увидимся, — сказал я, прощаясь. — И давай больше не будем друг друга дурачить, — добавил я, намекая на его сегодняшние выходки.

— Согласен, — просто кивнул Ком. — А когда увидимся? Может, завтра?

— Почему бы и нет?..

Я ехал домой. В метро, когда поезд притормаживал, мне казалось, что мои мозги, разжиженные алкоголем, по инерции уплывают дальше. После «Автозаводской» поезд вырвался на поверхность. Пассажиры приникли к окнам: па горизонте черное небо озарилось гроздьями праздничного салюта.

У подъезда, воткнутая кем-то в сугроб (выброшенная еще с Нового года), торчала пожухлая елочка с облезлыми ветками, на которых трепыхались остатки серебряного, «дождика». Я посмотрел вверх. В нашем окне горел свет, Я нагнулся и, зачерпнув горсть снега, хорошо растер виски и уши, чтобы немного прийти в себя. После этого я вернулся к мысли, которая пришла мне в голову, когда я увидел в окне свет. Мне почему-то ясно представилось, что Лора дома не одна, а с этим… с Валерием… Я ощутил мощный прилив злости, хотя, кажется, ревновать друг друга при наших отношениях в последнее время было, по крайней мере, глупо. «Уж не симптом ли это развивающегося алкоголизма — беспричинная ревность?» — подумал я с беспокойством, будучи волей-неволей осведомлен в некоторых медицинских вопросах.

Но Лора была дома одна. Когда я вошел, она одиноко сидела за столом, накрытом по-домашнему. Печальная, женственная, красивая. Она слушала свой любимый Пинк Флойд. Телевизор тоже работал, но звук был выведен. На экране открывал и закрывал рот Леонид Ильич.

Я понял ее состояние так: она меня ждала, она старалась, она готовилась, а я все не приходил — я пил на работе, с Оленькой, с Сэшеа… Я почувствовал себя негодяем.

Мне захотелось взять Лору на руки и покружить. Но я с огорчением подумал, что сейчас это вряд ли будет мне под силу. Тогда я просто взял ее за руку, она встала, и мы начали танцевать. Я был счастлив, что она — моя жена, моя женщина; именно она. Она обняла меня за плечи, и я тут же вспомнил наше знакомство, наш первый танец.

Это был период, когда я буквально рыскал в поисках женщины, в которую можно было бы влюбиться; я мечтал о неожиданной, страстной встрече, о мгновенном соединении без всяких предварительных околичностей. И вот на вечеринке в общежитии медицинского института я пригласил танцевать темноволосую девушку с холодным, бледным лицом, которая вдруг так решительно прижалась ко мне всем телом, как будто это был не танец, а единоборство объятий. Мы молча душили друг друга.

Я взглянул на ее чуть разрумянившееся лицо и спросил:

— Танцуем еще?

— Да, конечно! — сказала она. — Так хорошо… Было очень плохо, а так — хорошо…

— У тебя какие-то неприятности?

— Неважно… Просто мне сейчас нужен человек, который бы меня очень любил.

— А мне, — восхитился я, — очень нужна женщина, в которую можно было бы влюбиться!

Через полчаса, когда я стал ее раздевать на продавленной чуть не до пола общежитской койке, она вдруг усмехнулась.

— Подожди минутку, — попросила она. — Я только хочу сначала тебя кое о чем предупредить… Я — особенная женщина. Меня изнасиловали в четырнадцать лет, и с тех пор у меня, может быть, слишком большой опыт в этих делах. Я, например, спала с двумя мужчинами одновременно? Тебя это шокирует?

— Я хочу тебя любить!

— Ты мне тоже очень понравился, поверь. Но, пока ты не влюбился в меня по-настоящему, я хочу, чтобы ты подумал, стоит ли влюбляться… Я уже сказала, что я особенная женщина. Один человек, который любил меня, умер на мне от сердечного приступа… Ты тоже хочешь рискнуть? Не испугаешься?

— Если это так, то я завидую этому человеку!

— Тогда иди ко мне… Нет! Подожди! — Она снова остановила меня. — Я должна сказать тебе еще об одном… Я хочу, чтобы ты все знал. Я сейчас беременна. И у меня уже приличный срок.

Она обрушила на меня эти невероятные вещи, но они не только не охладили мой пыл, наоборот, я едва с ума не сошел от любви.

— Я бы хотел, чтобы ты стала моей женой, — сказал я, бросившись напролом.

— А что, если я соглашусь?

— Я тебя прошу!

— Хорошо, я согласна… А сейчас бери меня, не бойся!..

Впоследствии я стал догадываться, что большая часть из того, что она рассказала мне в первую ночь в общежитии, скорее всего, не имеет ничего общего с действительностью. Она наговаривала на себя, а я мучился сомнениями. Впрочем, одно оказалось правдой: она была беременна, а насчет остального я так никогда и не смог выяснить наверняка… Мы быстро поженились. Конечно, никакой свадьбы не отмечали: никакой фаты для невесты, никакой тройки для жениха. Лора была просто в нарядном платье, а я — в почти новых джинсах тестя… Сразу после свадьбы у Лоры случился выкидыш. Она долго болела потом, и я заботился о ней, и то время, наш «медовый месяц», когда она поправлялась после больницы, было очень счастливым, и все было прекрасно до тех пор, пока не произошла эта отвратительная сцена в ванной… Но тут я поспешно оборвал свои воспоминания.

— У Сэшеа неприятности в личной жизни, — сказал я Лоре, — то есть даже не в личной жизни, а вообще — легкий неврозик, мания преследования, комплексы и все такое. Он напрашивается к тебе в пациенты. Не возьмешься, интересуется, его починить?

— Сексотерапией?

— Я серьезно, Лора.

— И я серьезно. У меня к нему, к твоему лучшему другу, половая антипатия. Я не выношу этих… страдальцев.

На столе стоял хрустальный графин, подарок маман, наполненный на три четверти, по-видимому, коньяком. Пила ли Лора, пока меня не было?

— Жанка сказала, что ты собиралась сегодня съездить за продуктами к этому своему новому знакомому.

— Она смышленая девочка, наша Жанка, но на этот раз не угадала. Не совсем угадала.

— Ты ждала меня, а я не знал. Прости! Лора удивленно взглянула на меня.

— Я тебя что — ждала?.. — Она высвободилась из моих рук и села за стол. — Ни в коем случае. Я ждала, но не тебя, нет. И было бы лучше, если бы ты вообще не приходил. Было бы лучше, если бы ты остался успокаивать своего слабоумного друга и, напившись, уснул бы там с ним в обнимку.

— Ну-ну, кого же ты могла ждать? — Я подошел и попробовал ее поцеловать, она уклонилась.

— О, я вижу, ты пришел очень возбужденный. И тебя переполняет нежность. Догнать тебя, очевидно, будет нелегко, но я попробую!.. Налей мне, пожалуйста. Я налил из графина ей и себе.

— Давай пересядем на кровать, — предложил я.

— Ты куда-нибудь торопишься, дорогой?.. Ты же знаешь, что я не люблю этих наскоков. Я хочу быть сначала другом, а уж потом — женщиной… Ты, может, сделал большую ошибку, что не попробовал со мной подружиться. Если хочешь знать, женщины — самые преданные друзья… Но теперь, конечно, поздно!

— Не ломайся, Лора. Ведь ты ждала меня.

— Я ждала своего друга. Не тебя. К сожалению, друг не смог прийти. Я ждала Валерия.

— Черт, ты все врешь!.. Зачем ты врешь?

— Зачем мне врать? Я его ждала, но его задержали на работе. У него ответственная работа.

— А как же я? — вырвалось у меня. Лора усмехнулась.

Графин с коньяком на удивление быстро пустел. Несколько раз мы вставали танцевать. Несколько раз я пытался затащить Лору в постель, но всякий раз она ускользала. Она раздражалась. Я не мог понять, в шутку или всерьез. Я оставлял ее в покое, и мы продолжали пить.

— Нет, — смеялась она, — я не отдамся, не отдамся! Чтобы во мне что-то шевельнулось, я должна видеть, что меня действительно любят. Я загораюсь только от более сильного чувства. Я не могу заниматься этим спокойно, автоматически. Если от меня не сходят с ума, если меня не носят на руках, я даже целоваться не могу — скулы сводит, честное слово! Не понимаю, как это некоторые могут, как собачки… Ты не разбираешься в женской психологии…

— Ты же знаешь, как я тебя люблю, — убеждал я ее. — Я хочу, чтобы у нас все было хорошо. Но ведь не получается, не получается…

— Потому что ты не понимаешь, что нужно женщине! — Она уже не могла стоять на ногах, она села на кровать. — Подожди… Ты принес в пакете бутылку? Не скупердяйничай, открывай!

Мы принялись за вино.

— Женщине нужен лев! — Лора уже с трудом ворочала языком. — Настоящий лев, хищник…

— Царь зверей, — сказал я.

Моментами я выключался из действительности.

— Царь зверей… А она бы, женщина, около него эдаким шакалом терлась. Шакальчиком. Он зарычит, а она тоненько так подскуливает: у-у! у-у!.. Это же так просто. Женщина хочет чувствовать себя самкой, а если ей в этом отказывают, бесится… На грозный рык хозяина покорно подставляться… Это наслаждение. Это истинное счастье.

— Это точка зрения, — пробормотал я; смысл ее слов плохо доходил до меня.

— И любые слова женщины — кокетство, — продолжала Лора, мурлыка. — Мужик должен идти к своей цели напролом: «в койку» — и все тут!..

Это я понял. Я навалился на жену и стал ее раздевать. Сначала она вяло сопротивлялась, — я уговаривал ее, ласкал, называл «любимой», — но потом яростно вырвалась:

— Нельзя же понимать все так буквально! — И когда я опять потянулся, чтобы ее обнять, закричала уже с настоящей злостью: — Если тебе невтерпеж, можешь заняться онанизмом!

Я так устал и опьянел, что уже никак не отреагировал на этот крик. Еще некоторое время мы лежали молча и только передавали друг другу бутылку. У меня уже не было сил цепляться за реальность, и я неуклонно съезжал в небытие.

— Эх, мужика бы сейчас, — простонала Лора; пустая бутылка выпала у нее из рук и покатилась по полу.

Комната начала кружиться. Предметы и звуки смешались в один тягомотный кошмар. Постель засасывала, как болото. Я увидел, что Лора, опершись на локоть, наклонилась над полом: ее тошнило. Я задергался, запутавшись в одеяле, пополз к своему краю, свесился с постели, и меня самого вывернуло.

Я очнулся глубокой ночью. Комната озарялась рябящим светом пустого телеэкрана. Я добрался до ванной и попил холодной воды. Вернувшись, я взглянул па бледную Лору, неподвижно лежащую в развороченной постели, на результат нашего пьяного свинства — пестрые блины на полу, и мне сделалось невыносимо горько и стыдно. Превозмогая головокружение, я притащил тряпку и тщательно подтер пол. Потом запихнул тряпку в мусорное ведро, вымыл руки, поправил постель, открыл форточку, забрался под одеяло с головой и стал вспоминать детство.

Наступило утро, то есть не утро, а последний кусок ночи, называемый утром. Я почувствовал, что несчастлив, когда мгновенно, словно нюхнув нашатыря, вынырнул из сна. На улице горели фонари и падал снег. Будильник показывал без одной минуты семь. Я поспешно надавил на кнопку звонка, не помня, что вчера его и не заводил.

Я включил ночник и стоял на ковре в часах и носках. Пуговицы на рубашке застегивались пальцами, еще не обретшими гибкость. Я находился еще без штанов. Их я держал в руке. Взглянув в свете ночника на спящую жену, я сразу догадался, что она вставала ночью и приводила себя в порядок — косметика была смыта, волосы расчесаны, лицо посвежело от крема.

Она спала на спине, закинув руки за голову, отчего ее грудь как бы протыкала сосками одеяло. Выражение ее лица загадочно менялось: черты то напрягались, то становились прекрасно смягчены. Погоня, лестница и кинжал являлись ей во сне.

Глядя на жену, я искренне не понимал, почему я должен надевать штаны и идти на работу, во имя чего… Я поместил штаны обратно на спинку стула, а вслед за ними и рубашку и, откинув одеяло, крепко обнял жену, пластичную и податливую спросонок, словно нагретое олово. Веки ее чуть приоткрылись, обнаружив расширенный черный зрачок, но я не ослабил объятие, и зрачок закатился вверх, а под веками заходили белки, а немного позже, в последнем рывке к насыщению, она выгнулась почти в гимнастический мост.

Листая ксерокопированные странички Фрейда, я позавтракал свиными сардельками — последним, что оставалось в холодильнике от прошлых поставок друга семьи Валерия. Я разглядывал корешки книг, сложенных на подоконнике. Это были книги сплошь по психиатрии и нервным болезням. Лора увлеченно собирала их, а я в шутку называл это домашнее собрание «сумасшедшей библиотекой». В них можно было натолкнуться на довольно забавные вещи. Например, в одной рассказывалось, как некто X., паралитик, въехал однажды на своей каталке в комнату и застал жену с любовником, который, увидев X., выпрыгнул в окошко. X. в ярости вскочил с каталки, погнался за обидчиком, перелез через забор, перепрыгнул через канаву, повалил обидчика на землю и укусил его за нос… Фрейд был не столь забавен. И что такое Фрейд для советского человека? Нонсенс… Я отыскал анальгин и принял две таблетки.

На работе мне было плохо. На лестничной площадке черного хода я устроился на подоконнике и охлаждал лоб о холодное оконное стекло.

— А знаешь, — первым делом сообщил мне Сэшеа, — я ведь вчера вернулся обратно, к жене… — Он выжидательно посмотрел на меня, вероятно приготовившись достойно ответить на мои насмешки по этому поводу, но мне было не до того. — Конечно, — сказал он, — ты, может быть, перестанешь меня уважать, но, когда вы с Комом ушли, я вдруг понял, что развод — это не главное. А кроме того, это повод для них… для этих… ну, ты знаешь для кого…

Потом Сэшеа, как привязанный, ходил за мной и вздыхал.

— Ты ведь сам высказывался за скрытность действий, — говорил он, — и я должен признаться, что это совсем не глупо! Совсем не глупо!.. А ты на меня не обижаешься, что так все вышло? — не мог успокоиться он.

— Что ты, наоборот, я очень рад! — пробормотал я.

Сэшеа оценил мое великодушие и из благодарности признал:

— нет, ты все-таки еще не безнадежно опустился…

Затем меня отловила Оленька. Не смея взглянуть мне в глаза, пролепетала:

— Ты на меня не обижаешься? Я очень плохо вела себя вчера?

— Что ты, все было отлично, — заверил я.

— ты, конечно, можешь сразу забыть обо всем. Это ведь было как безумие, как солнечный удар… Помнишь, у Бунина?.. Я только хочу, чтобы ты знал: я очень благодарна тебе за то, что ты сделал со мной!

Оленька покраснела и убежала, а я рассеянно смотрел ей вслед, не очень понимая, что же такого я с ней вчера сделал. Очень мне было плохо. Из радиотранслятора звучал Тихон Хренников. Пришлось отпроситься у Фюрера с обеда в «поликлинику».

В пивной было надымлено и жарко. Я снял шапку, чтобы дышала голова, и сунул подмышку. Я приподнял свою тарелку и кружку, когда старуха уборщица с синяком под глазом смахивала со стола хлюпавшей тряпкой юры креветочной шелухи. Я подождал, пока она отъедет со своей тележкой, и продолжал нить пиво, с интересом наблюдая за действиями дохлою субъекта в плаще болонье и ушанке. До того как старуха уехала, он таился в углу, а теперь продолжил сливать в свою кружку остатки пива из чужих, пока не нацедил до самых краев и не выпил с наслаждением, зажевав брошенным рыбьим хвостом. Я удивился, как можно было так потерять человеческое достоинство… Потом я вспомнил, о чем меня просила вчера Жанка.

По дороге в школу, я зашел в какую-то столовую, пробил в кассе за два чая с лимоном, выудил из стаканов тоненькие дольки лимона и тщательно разжевал, чтобы отбить запах спиртного

Поеживаясь от холода после пива, я ждал Жанку около школы, несколько в стороне от бесившихся школьников, курил и стряхивал пепел в сугроб. Учащиеся средних и старших классов порасстреляли у меня почти все сигареты. Чтобы как-то настроиться на предстоящий разговор с Жанкиными учителями, я решил вспомнить что-нибудь из собственной школьной жизни. И я вспомнил, что была, например, у нас учительница литературы, которая сначала все цитировала Блока, а потом попробовала повеситься в физкультурном зале, когда по школе поползли слухи, что она беременна от ученика… Нет, это было не то…

Девочка показалась в дверях школы — стройная, смуглая, в шубке с капюшоном, с выбивающимися концами красного пионерского галстука. Она сразу заметила меня и стала медленно спускаться по ступеням крыльца во двор. Когда я любовался ею, вышедший следом мальчишка вдруг разбежался и что было силы пихнул ее обеими руками с крыльца — в сугроб.

— Жанка! — крикнул я. Я было погнался за мальчишкой, но тот, шустрый мерзавец, юркнул за угол и скрылся.

Я подбежал к Жанке и помог ей подняться, вытряхнул из-за воротника набившийся снег, для чего мне пришлось отвести ладонью в сторону ее светлые, прямые волосы.

— Кто это? — спросил я.

— Мало ли их, дебилов…

Она отдала мне свой портфель.

— Молодец, что пришел, братик.

— Ну, рассказывай.

— Много накопилось… Во-первых, учеба. Ты знаешь… Во-вторых, обследование…

— Какое обследование? — не понял я.

— А это тебе, братик, пусть Ледокол, наша классная, объяснит. Сориентируешься по обстановке. Пообещай ей что-нибудь или соври. В общем, выручай. Иди. Зовут ее Тамара Ивановна. Выручишь, поцелую, как обещала.

— Кажется, и в самом деле придется заняться твоим воспитанием! — строго сказал я.

— Придется, придется!

Я поднялся в учительскую. Там сидел пожилой человек и ковырял в носу. Это был учитель по труду.

— Могу я видеть Тамару Ивановну?

— Тамару Ивановну?

— Тамару Ивановну.

Учитель выглянул в коридор, поманил ученика и послал его на розыски «классной». Некоторое время мы сидели молча, потом учитель сообщил:

— Каждый подросток, видите ли, должен осознать в себе любовь к труду. Я не нашелся, что на это возразить. Еще через некоторое время из коридора донесся резкий стук женских каблуков.

— Тамара Ивановна, — сообщил учитель.

Я посмотрел. Сначала в дверях появился нос (точнее, носяра), затем мощный бюст, а уж затем сама «классная», причем нос и бюст оказались сбалансированы эффектно отставленным задом. Вот уж действительно «ледокол»! Особенно если представить ее во время перемены, пробивающей себе дорогу среди моря ребячьих голов. Головы так и трещат, надо думать.

— Ставлю вас в известность, что мы планируем Жанну в ПТУ, — решительно начала Ледокол. — Думаю, что спорить нам по этому пункту уже не имеет смысла. Таковы обстоятельства. Факты. Как бы нам ни было жаль, но оснований для перемены решения у нас нет.

— Роль школы в жизни общества, — ей в тон подхватил я, — именно такова, и я как представитель семьи не осмеливаюсь подвергать малейшему сомнению ваши выводы.

— Еще бы!

— Хотелось бы просто разобраться в своих упущениях…

— Не поздно ли хватились, товарищи родители?

— Ой, поздно! Ой, поздно! Нельзя не признать!

— То-то. Кроме самих себя, пенять не на кого.

— Увы, увы…

— Если бы мы даже хотели оставить Жанну в школе, то были бы бессильны это сделать. Судите сами…

— Я вас слушаю.

— Во-первых, учеба. Никак не тянет девочка.

— Но в нашей семье все знающие специалисты и научные работники. В безусловном контакте со школой мы могли бы попытаться исправить положение.

— Допустим… Но… во-вторых! Как быть с ее ужасающим поведением?

— Гм… Мы изыщем средства принудить ее к порядку!

— Сомнительно, но предположим…

— Неужели два таких мощных социальных института, как школа и семья, не способны принудить подростка? — фальшиво воскликнул я.

— Предположим, способны… Но есть еще одно препятствие, — сурово сказала Ледокол. — Обследование.

— Что такое? — заинтересовался я.

— Гинекологическое обследование. Мы специально пригласили в школу доктора обследовать наших учениц. А Жанна категорически отказывается. Вы понимаете, что это значит?

— Видите ли, степенно начал я, — я сам специалист-гинеколог… Но я не понимаю, что это значит и для чего вообще понадобилось обследование.

— Вы — гинеколог?.. — Ледокол сразу обмякла, и ее глаза, до того тусклые, как-то слащаво, странно заблестели.

— Вы хотите, чтобы я вас обследовал?

— Что вы, доктор! — Она даже подскочила, как будто я вознамерился сделать это немедленно, и впилась глазами в мои руки.

— Тогда вернемся к Жанне, — предложил я.

— Таков у нас порядок, доктор. Мы обязаны контролировать ситуацию. Мы должны знать, кого оставляем в девятом классе. Мы хотим нести ответственность только за порядочных девочек!

— Вы хотите сказать, что если имеет место факт дефлорации, ученице не место в школе?

— Как вы сказали? Факт… де… что? Я объяснил.

— Не совсем так, доктор, — заюлила Ледокол. — Но из трех «восьмых» классов мы должны сделать один «девятый»… И лучше, если девочки, так сказать, с ранним развитием выберут ПТУ. Согласитесь, так будет лучше и для них, и для школы.

— Педагогика — не моя специальность, — уклончиво пробормотал я, делая руками плавные жесты, которые, как я заметил, имели на Ледокол завораживающее действие.

Она с большим трудом стряхнула с себя оцепенение и, собравшись с духом, заявила:

— Так что, боюсь, ваша сестра из тех девочек, для которых будет лучше, если они поскорее встанут на ноги, овладеют общественно полезной профессией…

— Она должна осознать в себе любовь к труду, — вставил молчавший до этого пожилой учитель.

— Но она еще совсем ребенок! — сказал я.

— О, доктор, вы как близкий человек можете и не замечать того, что очевидно для нас, учителей, — сказала Ледокол. — А мой долг как классного руководителя — принять все меры.

В конце концов сошлись на том, чтобы на время оставить вопрос открытым. Ледокол согласилась подождать неделю, пока мы провентилируем вопрос в семье, но потом пообещала непременно вынести его на педсовет при участии родителей.

— Честное слово, она хотела, чтобы ты ее осмотрел! — захлопала в ладоши Жанка, когда я сообщил ей подробности визита. — Ну что, поцеловать тебя благодарно? — проказливо поинтересовалась она, когда мы вышли из школьного двора. — Нет?.. Ну как хочешь!..

Мы шли по району старой застройки Сокольников мимо приземистых, оштукатуренных домов с низкими арками и пожарными лестницами. Ветер сдувал с крыш сухой снег, который клубился как пыль.

— До свидания? — спросила Жанка.

— Э, нет! — неожиданно для себя возразил я. — Раз уж я взялся за твое воспитание… У нас еще сегодня в программе электричество!

Мы вошли в теплое парадное.

— Слушай, — сказал я, — почему бы тебе все-таки не пройти это дурацкое обследование? — Мне вдруг припомнился особый интерес Сэшеа к этому вопросу.

— Слушай, — разозлилась Жанка, — а может быть, ты сам меня обследуешь, раз уж назвался гинекологом? Обследуешь и справку выдашь, а?

Лифт медленно тащился на последний, шестой этаж.

— Ладно, — прикрикнул я на нее, — родителям будешь истерики устраивать!

Я снял шапку. Снежинки успели превратиться в капли, и я стряхнул их на пол. Жанка достала ключ от квартиры. За дверью послышалось мяуканье кота Антона. Когда мы вошли, кот бросился нам под ноги.

— Что, разве никого нет дома? — сказал я.

— Мы вдвоем, — сказала Жанка.

Я с удовольствием прошелся по пустой квартире. Эта квартира в Сокольниках всегда казалась мне особенно уютной. Обстановка полюбилась мне еще с тех пор, когда мы с Лорой жили здесь в свой «медовый месяц», вернее, несколько месяцев, пока маман не пробила нам кооператив. В квартире всегда было жарко, и по коврам ходили босиком. Мебель старинная, красного дерева, и Игорь Евгеньевич заботливо натирал ее воском. Библиотека богатая, но к книжным полкам специально для гостей присобачена табличка: «У нас не принято просить из дома книги выносить!»

Жанка быстро переоделась в синие шорты и зеленую футболку с белым трафаретом «LOVE» на груди. Она устроилась с ногами на диване, а я сел за ее письменный стол, покрытый стеклом, под которым теснились рекламные вырезки — сплошь красотки и красавцы.

— Антон! — позвала Жанка, и кот тут же оказался на диване; он потянулся и лизнул ее в голую, необычного, смуглого, цвета топленого молока коленку. — Фу, Антон! — взвизгнула Жанка. — Щекотно!..

«Все коты будут сходить с ума уже от одного цвета ее кожи!» — так говорила Лора о своей младшей сестре.

Я придвинул к столу второй стул и с серьезным видом кивнул на него Жанке.

— На диване удобнее, — ответила она сквозь смех, таская Антона за шкирку. — Ты помнишь, вы с Лорой на нем спали после свадьбы? А теперь я на нем сплю… На вас было очень забавно смотреть со стороны. Помнишь, как маман все ворчала на вас за то, что вы запирались в ванной мыться вместе?

— Итак, — прервал я Жанку, — электричество…

Отыскав на столе учебник физики, я пересел па большой, с прекрасной плюшевой обивкой диван.

— Скучно, — вздохнула Жанка.

— Это сначала. А потом так увлечешься — тебя за уши не оттащишь.

— Скучно!

— А я физику в школе всегда любил.

— Тяжелый случай.

Я не спорил с Жанкой. Я тоже учился в школе. Электричество — это еще ничего. Формула мыла — вот необходимейшая вещь. Я решил зайти с другой стороны.

— Пойми, — сказал я, — потом все равно придется это зубрить.

— Не придется, — возразила Жанка. — Я не пойду в девятый класс, и электричество твое мне не понадобится.

— Что же ты будешь делать? — Пойду в стюардессы.

— А потом?

— Выйду замуж за дипломата и уеду за границу.

— Дерзко задумано, — похвалил я.

— И не нужно меня убеждать, что жизнь на Родине со знаниями об электричестве гораздо привлекательнее, чем на чужбине, хотя бы и в качестве жены дипломата!

— Не собираюсь этого делать. Какое может быть сравнение?! Только я не думаю, чтобы дипломаты любили малограмотных.

— Не смеши! Вот уж не поверю, что мужчине понадобятся мои познания в электричестве! Не так уж это важно! — усмехнулась она.

— Мужчине все важно, — наставительно сказал я, а сам подумал: боже какой бред я несу…

— Но только не электричество! — весело засмеялась Жанка.

— Черт с ним, с электричеством, если ты такая умная, — сдался я. — Я и сам не знаю, что мужчине важно…

— А я знаю! — заявила Жанка.

— Ну знаешь — и хорошо. И помалкивай.

— А я с тобой и не собиралась об этом говорить, — насмешливо сказал; она. — О таких вещах я только с сестрой говорю. У нас с ней нет друг от друга секретов.

— Ладно, ты лучше скажи прямо: может, нам закончить с нашими занятиями, раз уж ты успела определиться в своем жизненном пути? Я вент, тебе не погонщик!

— Нет, что ты! Если мы не будем заниматься, родители меня съедят.

— Что же ты хочешь?

— Ты, главное, делай вид, что занимаешься со мной. Они тогда отстанут от меня, а на тройку я как-нибудь и сама вытяну.

— Думаешь, мне больше делать нечего?

— А что такого особенного ты делаешь? Может, тебе неприятно со мной общаться? Тебе на меня времени жалко?.. Но я тоже могу быть тебе полезной.

— То есть?

Жанка обняла кота и уткнулась носом в его шерсть.

— Ух ты, мой хороший котик! Мой мягонький котик! Всё мы видим. Всё мы знаем! — ворковала она, тиская его. — И много интересного можем рассказать!..

— А ты, оказывается, просто маленькая интриганка, — сказал я.

— Ничего подобного. Просто я тебе симпатизирую.

— Приятно слышать.

— Вот, например, ты знаешь, что будет сегодня вечером? — спросил Жанка.

— Не знаю, — признался я.

— Как же так? Неужели тебя даже не предупредили? Не может быть! Хотя зачем тебя предупреждать? Тебя как раз не нужно предупреждай

— Вот сейчас сниму с тебя твои замечательные шорты и выпорю! — пообещал я.

— На! Пожалуйста! — с готовностью воскликнула она. — Я даже могу сама снять!

— Кривлянье тебя совсем не украшает, — нахмурился я и посмотрел на часы.

— Сегодня вечером Лора приведет к нам Валерия, — сказала Жанка. По случаю знакомства будет маленький семейный праздник. Маман заранее в него влюблена.

— Ай да маман.

— Она очень надеется, что сегодня, может быть, Валерий внесет определенность в свои отношения с Лорой… Ну, слышал ты об этом? Что скажешь?

— Что тебе сказать? — пробормотал я. — Если бы меня и предупредил я бы, наверное, Лору не зарезал, да и сам не стал бы стреляться…

Я не то чтобы разозлился, но растерянность, которую я вдруг ощутил была стократ гаже.

— Да, вполне могли бы и предупредить… — сказал я.

— Зачем же раньше времени! Сначала они хотят, чтобы была определенность, — объяснила Жанка. — Если развод, так чтобы — из рук в руки.

— Наверно, я действительно не понимаю женской психологии. Лора мекала на что-то в этом роде, но…

— А маман никогда не считала тебя достойной кандидатурой. Ты не деловой. Бесперспективный. У тебя маленькая голова. Как психиатр она считает, что люди с маленькими головами бесперспективны…

— У нее, кстати, тоже маленькая голова.

Мы сидели рядом, очень близко друг к другу. Хлопнула входная дверь.

— Жанна, девочка! Кто это у нас? — послышался из прихожей голос маман. Легка на помине! Можно подумать, она не узнала моей куртки!

— Не мешай, — крикнула Жанка, — мы занимаемся! Маман вошла в комнату.

— Мы изучаем законы электричества, — сказал я.

— У вас только полчаса, — предупредила маман. — Потом, Жанна, ты будешь мне нужна. — Она подошла к дочери и забрала у нее кота, перебирающего лапами и цепляющегося когтями за Жанкину футболку. — Не отвлекайся! — Маман вышла.

Жанка многозначительно посмотрела на меня.

— Что будешь делать? — спросила она, имея в виду «маленький семейный праздник».

— Ничего, — буркнул я.

— А ты Лоре — изменяешь? — полюбопытствовала неугомонная Жанка.

— А это не твоего ума дело.

— Еще скажи, что мне не мешает подрасти!

— Именно.

— А ты знаешь, как на меня мужики на улице заглядываются? Некоторые очень даже настойчиво предлагают пойти в ресторан или приглашают покататься на машине.

— Поздравляю… Только смотри, чтобы после этих прогулок твоему дипломату что-нибудь осталось!

— А что — убу-у-дет?

— Или прибу-у-дет!..

— Значит, ты не советуешь попробовать?

— А ты спрашиваешь моего совета?

Так мы с Жанкой перебрасывались «шуточками», но я по-прежнему чувствовал сильную растерянность.

Раздался телефонный звонок. Жанка сняла трубку.

— Тебя… — сказала она.

— Лора? — спросил я, но с удивлением и неожиданной радостью услышал в трубке голос Кома.

— Как дела? — спросил он. — Встретимся?

— Конечно! Ты меня очень кстати разыскал! А ты где? Откуда говоришь?

— Из библиотеки.

— Какой еще библиотеки?

— Имени Некрасова. На Пушкинской. Я здесь занимаюсь.

— Занимаешься?.. Ладно, потом расскажешь… Сейчас выезжаю…

— Во сколько, говоришь, намечается ужин с другом семьи? — спросил я Жанку, положив трубку.

В голове у меня уже созрел приблизительный план действий.

Ком ждал меня в метро у последнего вагона. В своей выцветшей армейской панаме, он стоял, заложив руки за спину и широко расставив ноги. За отворот его шинели были засунуты две толстые тетради.

— Так чем ты там занимаешься в библиотеке? — поинтересовался я, пожимая ему руку.

— Изучаю классиков. Ленина, Маркса, Энгельса.

— Молодец… — недоуменно пробормотал я. — А зачем это тебе нужно? — Чтобы правильно жить, — просто ответил Ком.

Его черные глаза смотрели так серьезно, что я не стал острить или переспрашивать.

— Стало быть, на тебя можно положиться, — сказал я с такой же серьезностью. — Сейчас мы с тобой поедем в одно место. В гости. Может, придется дать одному другу по роже.

— Поехали, — без тени удивления и возражения молвил Ком.

Приехав в Сокольники, мы заняли позицию в подъезде на втором этаже у окна. Я был увлечен своими мыслями и молчал, а Ком не задал не только ни одного вопроса, а вообще не сказал ни слова.

Наконец из арки во двор въехали белые «Жигули», которыми, как я заметил, Игорь Евгеньевич разрешал пользоваться дочери что-то уж очень охотно.

— Да, — вдруг твердо выговорил Ком, взглянув на Лориного спутника, — это враг!

— Ты думаешь? — удивился я.

С Лорой был довольно здоровый, лет тридцати, парень, одетый вполне стандартно: дубленка, пестрый мохеровый шарф, пыжиковая шапка. Когда они шли к подъезду, парень не наглел — не хватал Лору за талию, не обнимал за плечи. Нормальный такой парень. В руке он нес объемистую и очевидно тяжелую спортивную сумку. «Хоккеист?» — почему-то подумал я. Мы с Комом спустились на первый этаж.

Они вошли в парадное, и по подъезду сразу разнесся жизнерадостный голос «друга семьи»:

— Что, мужики, на какой этаж едем?

На секунду Лора остановилась, пристально засмотревшись на Кома, а потом, кивнув на меня Валерию, сказала:

— Полюбуйся, вот это — мой муж.

— Нормальный муж, — сказал Валерий, подмигивая мне.

— Ну, чем порадуешь, муж? — спросила меня Лора. — Кто это с тобой? Зачем вы здесь?

— Ей-богу, они пришли мне по роже дать! — бодро воскликнул Валерий и, расставив ноги, шутливо забоксировал свободной левой рукой. — Мне, твоему старому, доброму товарищу — по роже!

— Ты что — с ума сошел? — спросила меня Лора.

— Ей-богу, была такая мысль, — признался я, засмеявшись, и ничего не оставалось, как пожать «другу семьи» руку и познакомить его и Лору с Комом.

(Впрочем, я не чувствовал к Валерию абсолютно никакой враждебности.)

Мы вошли в лифт. Валерий снял свой «пыжик» одновременно со мной и, между прочим, тоже обнаружил раннюю плешь.

Маман встретила нас в шуршащем шелковом халате с пальмами и котом Антоном на руках. Она недоуменно взглянула на Лору.

— Принимай гостей, — сказала та.

— Милости просим, — проворчала маман. Кот у нее на руках вдруг изогнулся и заорал.

— Антон, деточка, что с тобой? — воскликнула она.

На меня словно пахнуло ветром. Это рядом со мной напрягся, напружинился Ком.

— Скорее на кухню! — заторопила Лора. — Посмотрим, что за прелесть принес нам Валерий!

Заинтригованные, все собрались на кухне. Из своей спортивной сумки Валерий извлек что-то упакованное в целлофан и бумагу. Когда упаковка была удалена, на стол под восхищенные взгляды присутствующих были вывалены два огромных, килограммов по пять, куска первоклассного мяса — свежайшей, еще теплой, парной плоти с чудно-рубиновым сиянием изнутри и стрелками нежно-перламутровых прожилок.

— Прелесть!

— Очарование!

— Фантастика!

Кот, как пьяный, ходил вокруг стола, слизывая падающие на пол капли.

— Мы столько слышали о вас от Лоры, что вы нам стали как родной! — сразу же заявила маман Валерию.

— Вам давно уже следовало у нас побывать! — с укором добавил Игорь Евгеньевич.

Из части мяса тут же было решено приготовить бифштексы «с кровью», и Валерий сам вызвался их вырезать. Что характерно, до и после этой процедуры он долго и тщательно отмывал руки.

Я отвел Лору в сторонку и, объяснив, что Ком потерял в Афганистане лучшего друга по имени Антон, попросил передать маман, чтобы та деликатно воздержалась сегодня называть кота этим именем. Однако, как только Лора выполнила мое поручение, маман, язва, демонстративно запричитала:

— Ах, Антошечку, деточку, забыли! Антошечка, деточка, тоже хочет мясца отведать!

Я взял Кома под руку и повел в комнату.

— Не обращай внимания, — уговаривал я его. — Она всю жизнь с сумасшедшими общается. У нее и голова маленькая, микроцефальная! Не волнуйся!

— Почему я должен волноваться? — сдержанно спросил Ком.

Взглянув на него, я подумал, что, может быть, я действительно ошибаюсь и он вовсе не нервничает. И все-таки я снова отозвал Лору.

— Я просила ее! — шепнула она. — Что я могу с ней сделать?!

— Твой друг такой странный, — шепнула мне Жанка.

Маман и Валерий вместе жарили мясо, и маман, любившая говорить о себе: «В сорок пять — баба ягодка опять», вовсю кокетничала с ним, и у них моментально появились какие-то свои «тайны», они сошлись мгновенно. Многозначительно переглядывались друг с другом.

Когда садились за стол, маман со вздохом посетовала:

— У нашего Антошки последнее время частые запоры. Боюсь, сегодня не удастся показать гостям наш коронный номер….

Мы разлили по рюмкам водку. Валерий поднялся с тостом.

— Сегодня знаменательный день, — сказал он. — Исполнился ровно месяц с тех пор, как я пережил свое второе рождение. Им я обязан нашей дорогой Лоре и вправе считать ее теперь своей крестной мамой. Позвольте предложить выпить за ее драгоценное здоровье, за ее отважное и щедрое сердце. Побольше бы нам таких женщин!..

— Горько! — вставила Жанка.

— Завидую тебе, старик, ты уж меня извини, — сказал мне Валерий.

Я ответил ему международным знаком «Рот фронт», а он наклонился и поцеловал Лоре руку.

Мясо было превосходно. Каждый пережевывал и наслаждался. Один лишь Ком жевал чисто механически, не ощущая, кажется, никаких вкусовых нюансов.

— Вам не нравится? — со скрытым раздражением спросила его мам

— Нравится, — ответил он.

— Человек служил в Афганистане, — сказала Лора.

— Вы убивали людей? — поинтересовалась Жанка.

— Конечно, убивал, — ответил за Кома Валерий. — А что такое, по-твоему, война?

— Пусть расскажет, — сказала Жанка.

— Отстань от него, — вмешался я. — Он дал подписку ничего не рассказывать. Если интересуешься, читай газеты.

— Насмешил, старик! — засмеялся Валерий. — Ты бы еще посоветовал программу «Время» смотреть!.. Никогда ничего не знали, и не узнаем!.. Я вот слышал, что уже цинка на гробы не хватает. Посылают родителям клочок волос — и на том спасибо!

— Варварство какое! — сказал Игорь Евгеньевич. — «Ограниченный контингент»! И нужно было, спрашивается, нам ввязываться?! Своих забот мало!

— Интернациональный долг! — сказал я.

— Да-да! — усмехнулась маман. — Вот он — теперь сидит, выполнил долг. Даже не чувствует, что жует!.. По своей воле кто бы пошел?!

— Я — по своей воле, — сказал Ком.

— Извините. Вы, значит, личность экстраординарная. Впрочем, это сразу видно… Скажите, а вам не холодно зимой в вашем экстравагантном голов ном уборе? Как врач должна предупредить, что это очень вредно для головы Голову нужно беречь.

— Нет, мне не холодно.

— Какие у него черные глаза! — шепнула мне Жанка. — Лора говорила, что люди с черными глазами обладают гипнотизерскими способностями…

Наконец маман отстала от Кома, и я облегченно вздохнул.

— Как вам у нас нравится? — обратилась она к Валерию.

— Очень нравится. Я сразу почувствовал себя, как в родной семье. Уют пая квартира. Не понимаю, как Лора могла вас покинуть!

— Так я для Лоры с этим, с мужем, пробила кооператив. Игорю Евгеньевичу как кандидату наук положена дополнительная площадь… Мы, знаете ли, решили внести сразу все деньги, чтобы Лора чувствовала себя уверение и независимо… Свекровь, конечно, тоже дала сколько-то там, но на те деньги они купили что-то из мебели, и то так — по мелочам… А ведь мы, знаете ли, еще и дачу обустраиваем…

— А по какому направлению?

— По северному. Но место очень, очень хорошее. Игорь Евгеньевич на работе получил.

— Что вы?! Мне как раз очень милы те места. И сейчас передо мной тоже встал дачный вопрос. Я как раз собирался начать подыскивать что-нибудь подходящее. Кстати, нет ли у вас желающих продать участок?

— Это теперь сложно, — покачала головой маман. — Люди понахватали участков, еле тянут с освоением, а продать вряд ли кто-нибудь согласится! Вот хотя бы взять наших соседей. Он — работает инженером в лаборатории у мужа, Зарплата небольшая, построил какой-то сарай — смотреть тошно, — вечно опаздывает со взносами на освоение, а спросите у него продать — не захочет. Засадил весь участок картошкой — и счастлив!

— Я вашим соседям хорошие деньги заплачу. Пусть на рынке картошку покупают и на такси катаются. Я с ними сумею договориться, если, конечно, вы согласны принять меня соседом…

— Господи, это было бы прекрасно! — загорелась маман. — Мы бы жили как родные!

— Можно было бы даже и забор снести! — добавил Валерий.

— Мы так и сделаем! — обрадовалась маман.

— У тебя замечательный знакомый, — шепнул я Лоре.

— Ну если ты не в состоянии заводить полезные знакомства, то это, естественно, приходится делать мне, — ответила она.

— А где вы работаете? — спросила Жанка Валерия.

— На чрезвычайно ответственном фронте, девочка, — ответил тот, с нежностью глядя на нее. — Я, можно сказать, обеспечиваю выполнение Продовольственной программы. Я всегда мечтал устроиться куда-нибудь поближе к продовольствию. Мечтал об этом, даже когда начинал на ударных стройках, несмотря на весь свой энтузиазм. Чтобы оно, продовольствие, было у меня вот тут, под рукой.

Игорь Евгеньевич тронул меня за локоть.

— А ты как — еще не определился с работой?

— А что?

— Тог наш разговор… Время подходит. Ты помнишь мое главное условие? «Плевать я хотел на все твои условия», — подумал я.

— Чтобы вы были довольны моим поведением?

— Да. И хочу предупредить тебя, что пока не могу сказать, что доволен тобой. Скорее, недоволен. Ты знаешь, я много могу для тебя сделать, но я должен чувствовать, что у вас с Лорой надежные отношения. А у вас нет взаимопонимания…

«Плевать я хотел на то, что ты можешь для меня сделать», — подумал я и сказал:

— Лора призналась мне однажды, что как только видит нового мужчину, у нее появляется единственная мысль — можно ли с ним переспать.

— А что ты думаешь, когда видишь новую женщину? — строго спросил Игорь Евгеньевич.

— Правда, меня иногда смущают мои мысли, — признался я.

— Что касается работы, — сказал мне Валерий, — если ты еще не определился, могу тебе помочь. Будешь доволен.

— А на каких условиях? Что от меня потребуется?

— Абсолютно ничего! Я просто сделаю это для тебя — и всё!

— Обратите внимание на нашего Антона! — вдруг воскликнула маман, поднимаясь из-за стола. — Это он просится!

Все посмотрели на кота, который стоял на задних лапах, а передними царапал дверь в туалет.

— Итак, — объявила маман, — начинаем наше представление! Наше варьете! Театр одного кота! Антон Антонович Антониони! Самый воспитанный кот нашего времени! Просим публику занять свои места и соблюдать тишину, чтобы не мешать маэстро сосредоточиться!

Все столпились перед дверью в туалет. Кот неторопливо прошелся перед унитазом, как бы примериваясь, и, упруго подобравшись, вскочил на сиденье. Несколько секунд балансировал на краю, загнув хвост трубой, а потом, раскорячившись, ловко устроился над самой воронкой. Зафиксировавшись в таком положении, он поднял морду и обвел зрителей серьезным и даже строгим взглядом.

От этого взгляда Валерий первым захохотал, согнувшись пополам, как будто ему выстрелили в живот. Следом за ним зашлись хохотом остальные.

— Антон!..

— Антончик!..

— Антошкин!..

— Антониус!..

— Антонишвили!.. — на все лады подбадривали кота, который тужился, наморщив лоб и неодобрительно поглядывая на нас.

Наконец кот закончил свои дела, спрыгнул на пол и невозмутимо занялся умыванием, а мы, вытирая выступившие от хохота слезы, отправились продолжать ужин.

Один лишь Ком ни разу не улыбнулся, и вообще на его лице не отразилось никаких эмоций.

— Конечно, идиотизм ужасный! — шепнул я ему, как будто оправдываясь. Он ничего не ответил. Я взглянул ему в глаза, но вместо глаз увидел две черные дыры.

После ужина наши с Валерием взоры одновременно упали на шахматную коробку.

— Играешь? — спросил Валерий. — Может, напряжем наши лысые?

— Давай, — согласился я, — расставим.

Я любил шахматы; на работе я к ним здорово пристрастился и играл далеко не хуже других, «обувая» самого Фюрера, а он считался у нас сильным игроком.

— У меня первый разряд, — честно предупредил Валерий.

— Поборемся.

— Играем как — «железный» закон: взялся — ходи?

— Само собой.

Мы сделали несколько первых ходов.

— Слабовато, — сказал Валерий разочарованно и забрал у меня первую пешку.

Я быстро понял, что шансов у меня никаких.

— Слабовато, — непременно повторял он, отбирая у меня одну фигуру за другой и выстраивая их в аккуратный ряд около доски.

Я потерял ферзя, но почему-то ни за что не хотел сдаваться, продолжал игру, пускаясь в какие-то отчаянные авантюры и подолгу задумываясь над ходами. А Валерий как будто не торопился давать мне мат. Мой король позорно метался по открытому пространству, а Валерий спокойно ставил второго ферзя.

— Да, слабовато, — вторил Валерию наблюдавший за игрой Игорь Евгеньевич.

Лора и Жанка о чем-то шептались, устроившись на диване.

— Анто-он! Куда ты подевался? — доносился до меня гнусный голос маман.

Я и сам не понимал, почему никак не покончу с этой бессмыслицей, которую и игрой-то нельзя было назвать.

— А король-то голый! — констатировал Игорь Евгеньевич.

— Анто-он! Анто-он! Где ты, деточка? Кис-кис-кис!

Я отступил королем на единственную возможную клетку.

— Ну вот, — натянуто улыбаясь, пошутил я, — бешеный король!

Из коридора раздался вопль маман:

— АНТО-О-ОН!!!

Когда мы выбежали в коридор, то увидели, что дверь в туалет распахнута, а маман стоит на коленях перед унитазом, в котором покоится мертвый кот со вздувшимися на мордочке яркими кровавыми пузырями.

Завизжала Жанка. Игорь Евгеньевич и Лора бросились поднимать маман.

— Дела!.. — пробормотал Валерий.

Некоторое время мы оцепенело смотрели друг на друга.

— Как же ОН должен был нас всех возненавидеть! — вдруг прошептала Жанка.

Только теперь мы заметили, что среди нас нет Кома. Никто не видел, как он исчез из квартиры.

— Он — маньяк! — сказала Лора.

— Да почему вы решили, что это он сделал? — воскликнул я, сам ощущая нелепость своего вопроса.

— Ты кого к нам привел?! — набросилась на меня маман. — Я сразу поняла, что это за товарищ!

— Вы тоже хороши, — возразил я. — Я вас предупреждал, что у него убили лучшего друга по имени Антон, а вы…

— Может, он контуженный? — предположил Валерий.

— Одно ясно, — сказала Лора, — он опасен для окружающих. Его необходимо как можно скорее изолировать и лечить.

— Фашист! — вмешалась маман. — Таких не лечить, а расстреливать надо!

— Но ты сама его довела! — сказала Жанка.

— Вызвать милицию! — воскликнул Игорь Евгеньевич.

— Если честно, маман, — сказала Лора, — Жанка права. Ты ведь прекрасно понимала, как легко спровоцировать у него взрыв накопившихся аффективных переживаний…

— Не умничай! — огрызнулась маман. — Если бы я знала, я бы вызвал дежурную бригаду.

— Где он живет? Мы его упечем! — горячился Игорь Евгеньевич. — Я звоню в милицию.

— Он, конечно, псих, — рассудительно сказал Валерий, — но они ему все равно ничего не сделают, а вот вы точно хлопот не оберетесь.

— Да уж, — кивнула Лора, — не очень-то красиво мы будем выглядеть в этом деле.

— Делайте что хотите!

Маман махнула на нас рукой и, разгневанная, удалилась в свою комнату. Следом ушел Игорь Евгеньевич.

Валерий поднял над унитазом мертвого кота и сказал Жанке:

— Ну-ка, принеси во что его завернуть.… И мою сумку.

Он ловко упаковал кота, мгновенно обернув газетами, запихнул в сумку, а потом долго мыл руки.

— Крутой у тебя приятель, — сказал он мне. — Но его, в общем, тоже можно понять.

За эти слова я его просто зауважал, забыв и думать о моем шахматном унижении.

— Теперь нужно решить, кто займется выносом тела, — продолжал Валерий. — Бросим жребий?

— Не надо. Я вынесу, — сказал я.

— И я с тобой, — сказала Жанка и побежала накинуть шубку.

Мы вышли во двор к мусорным бакам. Я выбрал бак, заполненный до половины, и вытряс из сумки упакованного кота. С глухим стуком шмякнувшись о стенку бака, сверток исчез в груде мусора. Я поставил сумку на снег и достал спички. Я бросал в бак зажженные спички, пока в мусоре не загорелась бумага. Потом, отойдя на несколько шагов, перекрестил бак.

Мы вернулись в подъезд и зашли в лифт. Я нажал кнопку, и кабина поползла на последний, шестой этаж. Шуба на Жанке была расстегнута, и с футболки на меня смотрели белые буквы трафарета «LOVE», любовь.

— Ну, — сказала Жанка, — поцелуй меня сам!

И как-то мгновенно, не раздумывая, я шагнул к ней и поцеловал в губы. Я приник ртом к прохладному, гладкому яблоку, а кабина тащила нас высоко вверх.

— Хватит! — взмолилось яблоко. — Мне страшно!

Кабина стояла на шестом этаже. Я открыл дверь лифта и, сунув Жанке в руки пустую сумку, сказал, что к ним сейчас не пойду. Пусть передаст Лоре, что я поехал домой.

Я вышел из подъезда. Из мусорного бака валил медленный серый дым, зловонный, как всегда, когда горит помойка.

Приехав домой, я обнаружил в почтовом ящике записку от моего друга Сэшеа.

«Я ВСЕ-ТАКИ УШЕЛ ОТ ЖЕНЫ, И НА ЭТОТ РАЗ ОКОНЧАТЕЛЬНО, — писал он.  — НЕ НУЖНО РЖАТЬ! Я НЕ ТАКОЕ НИЧТОЖЕСТВО, КАК ТЫ ДУМАЕШЬ. НЕ ЖЕЛАЮ ПРЯТАТЬСЯ НИ ПОД КАКОЙ МАСКОЙ, НЕ ТО, ЧТО НЕКОТОРЫЕ.
Я ».

Я ТЕБЯ ИСКАЛ. ЗВОНИЛ В СОКОЛЬНИКИ. ЖАНКА СКАЗАЛА, ЧТО ТЫ УЕХАЛ С ДРУГОМ. С КОМОМ? (КСТАТИ, ОН ЗВОНИЛ НА РАБОТУ, КОГДА ТЫ СЛИНЯЛ. Я ДАЛ ЕМУ ТЕЛЕФОН ТВОЙ И СОКОЛЬНИКОВ.)

ЖАНКА СКАЗАЛА, ЧТО ТЫ ЕЕ ВОСПИТЫВАЛ (???) КАК ДРУГА ПРОШУ, БОЛЬШЕ НЕ СМЕЙ! У МЕНЯ НАСЧЕТ НЕЕ БОЛЬШИЕ ПЛАНЫ, ТЫ ЗНАЕШЬ.

Р.S. БЫЛ В 22.10 C БУТЫЛКОЙ ВОДКИ. ЧАСТЬ ВЫПИЛ.

Потом позвонила Лора и предупредила, что останется ночевать в Сокольниках. Я поблагодарил за предупреждение. У меня тут же возникла мысль перезвонить проверить, действительно ли она там. Но вместо этого я пошел в ванную и пустил воду.

Я сидел на краю ванны, рассматривая себя в зеркале, когда телефон зазвонил снова. Я улыбнулся, подумав, что теперь, возможно, Лора проверяет меня, и решил не брать трубку. Я залез в ванну. Звонки прекратились. В замкнутом пространстве кафеля и зеркал плеск воды походил на хруст фольги.

— Са-са-сардинел-ла! — сказал я гундосо, как в банку.

Через полчаса, сонный, я выволок из ванны свое налившееся тяжестью тело, обтерся широким, как простыня, полотенцем и рухнул в постель. Телефон зазвонил в третий раз, и я снял трубку.

— Спокойной ночи! — прошептала Жанка, и в трубке раздались короткие гудки.

Засыпая, я был уверен, что завтра увижу ее вновь.

Удивительно, что и на следующий день я проснулся с этой уверенностью. Ощущение было таким славным, что я не заметил, как снова заснул, и опоздал на работу.

— Готов искупить кровью, — сказал я Фюреру, входя в лабораторию.

— Тогда поступаешь в распоряжение Оленьки, — усмехнулся тот. — Пусть она решает, что с тобой делать.

Обреченно вздохнув, я уселся рядом с зардевшейся от счастья Оленькой, которая уже приготовила бумаги и принялась объяснять мне нашу совместную работу. Я добросовестно вникал минут десять, но потом стал клевать носом.

— Ты устал? — спросила Оленька.

— Извини, — встрепенулся я и положил под столом руку на ее колено.

— Я сама все сделаю! — сказала Оленька.

— Что ты!

— Да здесь не так уж и много, только… — прошептала она, — ты побудь со мной еще минутку, не уходи!

— Знаешь, — вдруг сказал я ей, — я наверно буду разводиться с женой.

Сэшеа дожидался меня в нашей излюбленной нише на лестнице черт хода.

— Меня бы Фюрер замучил до смерти за такое опоздание! — первым делом сказал он мне.

— И правильно бы сделал, — согласился я.

— Ладно, ладно! Видел я, как ты массировал Оленьке коленку под столом. Оленька тебе еще не надоела? Все-таки уродина… Я бы ее даже поцеловать не смог.

— Что ты, она так замечательно компенсирует свою ущербную внешность, что еще не скоро надоест! — сказал я таким проникновенным тоном, что у легковозбудимого Сэшеа сразу испортилось настроение.

— Видишь, как трудно хранить верность жене, — мстительно начал собравшись с духом. — Все дело в том, что нет большого чувства. Сначала я думал, что мужчина так устроен: вечно косит налево. Но теперь понял, что предательства в семье никогда не будет, если есть большое чувство. Поэтому я считаю, честнее сразу порвать, чем юлить.

Его намек был прозрачен, но я не был склонен продолжать обмен колкостями и рассказал ему о вчерашнем происшествии в Сокольниках невероятной выходке Кома. К моему удивлению, Сэшеа отреагировал вес! равнодушно.

— Надо же, — сказал он, — а раньше Ком и мухи не обидел бы.

— Да ты только вообрази, что у него в душе творится! Сначала все следил за мной, а теперь вот кота придушил!

— Война еще никого не делала лучше и добрее, — философски заметил Сэшеа. — Вспомни, какими возвращались американцы из Вьетнама.

— Причем здесь американцы!.. Я тебе толкую о том, что его нельзя бросать одного в таком состоянии! Мы должны что-нибудь придумать. Может быть, его попробовать женить? Его нужно как-то отвлечь. Это наша обязанность…

— А как ОНА? — перебил меня Сэшеа.

— Кто? — не понял я.

— Жанка!.. Она говорила что-нибудь обо мне? Спрашивала что-нибудь?

— Что это ей о тебе спрашивать?! Ничего она не спрашивала!

— Странно, — задумчиво рассуждал Сэшеа. — Хотя, может быть, это как раз хороший признак. Не говорила, не спрашивала, значит, это обретает для нее особую ценность!..

— Ты о чем? — начал раздражаться я.

— Да мы с ней вчера целый час болтали по телефону! Кажется, во мне дремлют большие педагогические способности. А что? Ты что-нибудь имеешь против?

— Что я могу иметь против? — пожалуй излишне горячо удивился я. — Опять ты со своей ерундой!

— В том-то и дело, что для меня это не ерунда! И ты мне должен честно сказать, нет ли у тебя самого насчет Жанки каких-нибудь мыслей!

— У меня есть одна мысль — насчет тебя! _

— Просто я не хочу, чтобы в этот раз у нас с тобой получилось, как с Оленькой… Нет, за Оленьку я на тебя не в обиде. Ты воспользовался, хотя знал, что я ее для себя готовил, что у меня первого возникла такая идея… Но, повторяю, я не в обиде. Только… все-таки как-то нехорошо это…

— Я, конечно, рад, что в некотором смысле ориентирую твою личную жизнь, что ты пользуешься моими идеями. Но должны же быть границы?.. Поэтому ответь со всей ответственностью: безразлична тебе Жанка или нет?

— Совсем не безразлична! — заявил я. — Как-никак — родной человек.

— Нет, я не о том. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— Что ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты мне помог!

— Я же не доктор, — усмехнулся я.

— Ты стал циничен. Ты остришь не к месту, — пристыдил меня Сэшеа. — Ты действительно можешь мне помочь. Я хочу, чтобы ты поговорил с Жанкиными родителями и сказал, что ты, дескать, не справляешься с занятиями с Жанкой и поэтому рекомендуешь меня вместо себя. Можешь ввернуть, что я и в институте успевал лучше тебя… А дальше уж я сам… Сделаешь это для меня? — спросил он.

— Что-то здесь не то… — усомнился я.

— То! То! — убежденно воскликнул мой друг.

Я засмеялся.

— Что такое? — насторожился Сэшеа.

— А ведь и правда, получается, что пользуюсь твоими идеями, иду по твоим стопам. Я ведь тоже решил попробовать пожить отдельно от жены, хотя бы временно, и для этого думаю сегодня же наведаться к своим, разведать обстановку…

— Мне не жалко. Я рад, что ты воспользуешься моим опытом. Мне это стоило крови. А тебе после меня морально, конечно, будет легче!

— Значительно легче. Никакого сравнения, — согласился я.

— Слушай, — замялся Сэшеа, — насчет Жанки у меня к тебе еще один вопрос. Страшно важный!

— Спрашивай. Но только чтобы в последний раз.

— Даже не насчет самой Жанки, а вообще… Ваша семья, она как вообще?

— Вообще — что?

— Ну вообще… Я совсем не против определенного существования. Наоборот, я даже хотел бы приобщиться. И очень даже удачно, что Жанка… Я подумал, что это хороший вариант… И ты…

— Да не мямли, говори прямо.

— Как, по-твоему… В национальном, вернее, в интернациональном смысле…

— Всё! Пошли работать! — оборвал я его и, схватившись за свою маленькую голову, поспешил в лабораторию.

Сэшеа бежал следом и приговаривал.

— Я понял! Я понял!..

— Звонил какой-то твой знакомый, — сказала Оленька. — Просил передать, что ждет тебя в «Некрасовке».

— Больше ничего?

— Ничего.

После работы я отправился к родителям на «Пионерскую» в нашу смежную двухкомнатную «хрущебу».

Я плохо представлял, как поаккуратнее прозондировать вариант с обратным переселением. С родителями, которые, бывало, скандалили из-за того, каким манером выдавливать из тюбика зубную пасту, я как-то давно утратил взаимопонимание. Их собственная судьба, как говорится, не являлась для меня жизненным примером. Правда, и моя жизнь их не утешала.

Матушка, ожидавшая нечто особенное от моей учебы в институте, сильно разочаровалась, наблюдая мою студенческую безалаберность, посредственную учебу, никчемные увлечения музыкой, книжками, девчонками. Как это я так оплошал, черт его знает! Я и сам не понимал. Разгильдяйство есть разгильдяйство.

С отцом у меня еще со школы отношения сложились более чем прохладные — из-за моего глупого и жестокого поступка.

Сколько я себя помнил, отец мечтал купить машину и копил деньги с такой жалкой страстностью, как Акакий Акакиевич на шинель, он копил на «Запорожец». Подобострастно терся среди дворовых автолюбителей, мечта его была общеизвестна, и насмешки сыпались со всех сторон. Особенно изощрялись по поводу марки автомобиля, а отец, не замечая насмешек, на полном серьезе доказывал, что «Запорожец» обладает своими преимуществами и некоторыми узлами даже превосходит мировой уровень автомобилестроения — в частности, в чем-то даже лучше «Мерседеса». Будучи в особенно ранимом, переходном возрасте, я так переживал из-за этих насмешек, что, когда покупка наконец состоялась и «позор семьи» занял свое место у нашего подъезда, я забрался на крышу дома и, подстрекаемый товарищами, метнул в нашего несчастного железного уродца тяжелый дворницкий лом, который, пробив капот, глубоко засел в моторе… Теперь, конечно, дело прошлое, но я иногда думаю: пусть бы себе ездил и радовался… Уж из такого он поколения — в чем угодно его можно убедить…

Я застал отца и матушку дома и сразу почувствовал, что сегодня нужный разговор затеять не удастся.

Когда я вошел, отец налаживал велосипед. Недавно он вышел на пенсию и по весне намеревался заняться велотуризмом. Он с любовью готовил велосипед к будущим походам. Он тщательно разобрал и собрал велосипедный звонок, и пока мы с матушкой беседовали, наверное, раз пятьдесят протрезвонил, испытывая качество звучания.

Мы с матушкой сидели в проходной комнате, в которой до моего переезда жили родители и которая теперь именовалась «гостиной», а маленькая задняя комната, принадлежавшая ранее мне, теперь именовалась соответственно «спальней». Родителей чрезвычайно радовала такая просторная терминология. С неожиданной грустью я отметил про себя, что они замечательно обжились без меня в своем «гнездышке».

Матушка протянула заранее приготовленный листок с очередным рецептом для укрепления волос. Потом поинтересовалась, как Игорь Евгеньевич, берет ли меня к себе. Я ответил, что сам еще не готов к такому счастью — быть подчиненным Игоря Евгеньевича.

— Не сделай глупость! — испугалась она. — Провалял дурака в институте, так хоть теперь возьмись за ум. Пусть Игорь Евгеньевич поможет продвинуться, а потом на него наплюешь. Главное, хоть в небольшие начальники выбиться, все какая-то перспектива!

— Да ты посмотри, какие они все — начальники, — сказал я. — Одни хамы, грубияны, самодуры.

— Это верно.

— И ты хочешь, чтобы я стал таким же?

— Все-таки перспектива, — со вздохом повторила матушка.

Потом она говорила, что Лоре нужно наконец хорошенько подлечиться и рожать и я как мужчина должен, по ее мнению, на этом настоять. Я не возражал.

— А у вас какие новости? — спросил я.

— Вот в пятницу приглашены с отцом в гости. Помнишь, я тебе рассказывала о дедушкином друге? О дяде Иване… Представляешь, он все-таки разыскал нас после стольких лет! Говорит, что сохранил чувство благодарности к нашей семье и очень хотел бы что-то для нас сделать…

Я действительно кое-что слышал. О временах массового психоза доносительства и страха. О «врагах народа»… Когда вокруг дяди Ивана начала образовываться зловещая пустота, а сам он со дня на день ждал ареста, единственный, кто не побоялся навещать его, был мой дед… Я помнил, что-то рассказывалось о демонстративных чаепитиях у раскрытого окна на виду всей улицы, о кусте цветущей сирени под окном… А потом арест, лагеря. Потом реабилитация…

— А что он может для нас сделать? — спросил я.

— Понятия не имею. Но, может быть, у него какой-нибудь блат есть…

Матушка достала старые фотографии, сделанные еще до войны. В лицах людей было что-то такое, что делало их совершенно непохожими на моих современников. Меня это всегда удивляло, и в чем туг дело, я не понимал. Может быть, дело в глазах? Другое выражение глаз? В глазах предков — или страх, или предательство?.. Но у деда в молодости лицо всегда казалось мне вполне современным.

Па прощание матушка чмокнула меня в щеку и, как слесарю, сунула в карман трешку.

Я вышел от родителей с каким-то глупейшим ощущением «бездомности» (якобы раньше у меня был дом, а теперь — не стало). Вариант ухода по примеру Сэшеа мне явно не подходил. В ушах стоял звон отцовского велосипедного звонка.

Я вошел в телефонную будку и набрал номер Сокольников. Жанка сразу сняла трубку, словно ждала у телефона.

— У меня сложности с электричеством, а ты пропал! — лукаво молвила она. — Родители тобой недовольны!

— Еще какие новости?

— Валерий принес нам нового котенка. Очень милого. Маман сказала, что ты никогда бы не додумался до такого благородного поступка.

— Это попятно.

— Так как наша «программа»? — нетерпеливо спросила Жанка.

Весь вечер меня подмывало наведаться в «Некрасовку», повидать Кома.

— К вам мне сегодня что-то не хочется. Давай позанимаемся в библиотеке? — предложил я.

— В библиотеке? — удивилась Жанка.

— Библиотека способствует изучению законов электричества.

— Да-да! — вдруг обрадовалась Жанка. — Еще как способствует! Я и родителям так объясню!

Мы встретились на «Пушкинской».

— Эй, что это ты намазалась как проститутка? — недовольно покачал я головой.

— А ты общался с проститутками? — живо полюбопытствовала Жанка. — Они что — вызывают отвращение? А за что же им тогда деньги платят? А ты вообще платил женщинам деньги?

— Ну-ну, бессовестная!

— Куда пойдем? — спросила Жанка. — Сюда? — Она кивнула в сторону кафе «Лира».

— Нет, — ответил я, — туда!

— Что, правда — в библиотеку?! — разочарованно протянула Жанка. Я знала, что ты позвонишь, и даже отказала одному хорошему человеку, который обещал повести меня, куда я только захочу, а ты — в библиотеку! «Сэшеа, — подумал я. — Приобщается, идиот!»

— А что ты скажешь, если мы повидаем того, кого ты вчера так защищала — спросил я.

— Кого?

— Кома.

— Нет, не хочу! — испугалась Жанка. — Он страшный. И садист. Он нас ненавидит. И ты с ним не встречайся! Как ты вообще можешь встречаться с ним после вчерашнего?!

— Он не страшный. И не садист. Просто нервный, несчастный, одинокий. Мы с ним дружили в институте. Ему нужно помочь!

— Как же мы ему поможем?

— А вот пойдем, поговорим с ним как ни в чем не бывало. Покажем, что он не одинок. Что у него есть друзья.

Я уговорил Жанку, и мы вошли в библиотеку. Мы разделись в гардеробе на один номерок. На Жанке были джинсы в обтяжку, заправленные в высокие сапоги, просторная, распахнутая кофта, под которой виднелась все та же футболка с трафаретом. На губах у меня вдруг ожил вчерашний поцелуй. «Боже мой, ей же всего четырнадцать лет, — ужаснулся я про себя, — это ж развратные действия!» Однако тут мое внимание было отвлечено другим.

— Смотри! — усмехнулся я.

Среди одежды на вешалках гардероба сразу бросились в глаза шинель и панама Кома.

Мы поднялись в читальный зал. Несмотря на многолюдность, я сразу увидел Кома, потому что, как только мы вошли, он обернулся, как будто почувствовал нас спиной. Я недоумевал, померещился мне или нет намек на смущение, пробившийся сквозь его непроницаемую маску, когда он увидел со мной Жанку.

Мы подсели к нему. На столе рядом со стопой синих томов Ленина лежала горбушка черного хлеба.

— Бери пример, — сказал я Жанке, — человек тянется к знаниям, идет по ленинским стопам. Не то что ты!.. — Что изучаешь? — спросил я Кома.

— «Уроки декабрьского восстания», — отвечал тот, глядя на нас так спокойно, словно не он угробил вчера кота.

— Мы же это все проходили и в школе и в институте, — удивился я.

— А результатов никаких, — сказал Ком.

— То есть?

— А нам теперь еще и двадцать шестой съезд придется проходить! — вздохнула Жанка.

— Слушай, — сказал я Кому, — мы тут подумали и решили, что нам нужно как-то опять сдружиться… Вот Жанка предлагает даже «Лиру» посетить…

— А я окончательно решил с работой, — сказал Ком, пропуская мимо ушей мои слова. — Буду устраиваться в ваш НИИ.

— Вот это ты молодец, — одобрил я.

Ком отщипывал от горбушки кусочки хлеба и жевал.

— Угостите? — попросила его Жанка.

— А, конечно! Извините! Я автоматически… — смутился он. Они стали жевать вдвоем.

— Неудобно как-то — жуете в читальном зале, — сказал я и предложил выйти в вестибюль.

Мы вышли в вестибюль.

— Главное, получше сдружиться, — снова сказал я. — Верно?

— Верно, — кивнул Ком.

— Пошли на улицу, что-нибудь придумаем!

— Нет. Мне сегодня еще нужно позаниматься.

— Что с тобой поделаешь, занимайся!

Мне надоело ломать голову, чтобы понять его.

— Я могу зайти к тебе вечером, — предложил он, — если ты не слишком рано ложишься спать. Поговорим.

— Заходи, — пожал плечами я. — Ну, пойдем, — сказал я Жанке.

— А он действительно несчастный, — шепнула она.

На улице я предложил ей зайти в кафе-мороженое, но она не захотела, а попросила отвезти ее домой. Я взял такси. Жанка молчала всю дорогу, и только когда я высаживал ее около дома, сказала:

— Теперь ты будешь сам просить, чтобы я тебя поцеловала!

— Договорились, — кивнул я, подумав: «Какое все-таки еще детство!»

Я возвращался на том же такси… Подъезжая к дому, мы разминулись с белыми «Жигулями». Лора была в машине с Валерием. Поднявшись в квартиру, я обнаружил на столе ее записку, в которой она сообщала, что ночует в Сокольниках.

Настроение сделалось хуже некуда, но ревность тут была ни при чем. На кухне я достал из шкафа банку с бразильским кофе (снабжение Валерия!), не спеша перемолол зерна в ручной кофемолке и сварил кофе. Потом я позвонил в Сокольники. К телефону подошла маман, но я отчетливо разобрал в трубке голос Лоры: «Если он, то меня нет!»

— Ее нет, — сказала маман.

— Не унижайте себя ложью, маман, — сказал я. — Я же слышал ее голос! Я просто хочу сказать ей «спокойной ночи»!

— Он хочет сказать «спокойной ночи»! — воскликнула маман с неожиданной злостью.

Они долго совещались; трубка, очевидно, была зажата ладонью, и я не понимал, что происходит. Наконец трубку взяла Лора. Ее тон поразил меня: столько в нем было неприязни.

— Я хотела отложить разговор до завтра, но это даже хорошо, что ты позвонил, — начала она, не давая мне вставить ни слова. — Мы поговорим. Но это не телефонный разговор! Ты должен немедленно приехать сюда. Не приедешь — тем хуже для тебя. Пожалеешь. Так что бери такси и приезжай. И не задавай мне сейчас никаких своих вопросов!

— Да что случилось?

— Случилось! Приезжай и узнаешь! — Лора бросила трубку.

Я не сомневался, что речь пойдет о разводе, но зачем им потребовалась такая срочность? Значит, что-то действительно произошло. Но что могло произойти?.. Честно говоря, меня вообще всегда удивляло, что в нашей жизни еще что-то может происходить.

Я допил кофе, листая какую-то книжицу из «сумасшедшей библиотеки» жены. На этот раз на глаза попалась история о некоем З., который в припадке бешенства изрубил топором свою тещу на мелкие куски… Стало быть, несмотря ни на что, в этой жизни нет-нет, а что-то да и происходит…

Выходя из квартиры, я столкнулся с Комом. Я и забыл, что он собирался ко мне зайти.

— Давай, — сказал я, — ты тут располагайся. Ешь, что найдешь. Спи, как устроишься. А я лечу по срочному семейному вызову. Думаю, вернусь часа через полтора. С существенными новостями. Если не заснешь, поговорим!

— Если хочешь, я — с тобой? — предложил он.

— Не стоит. Вернусь, поговорим.

В двенадцатом часу ночи я приехал в Сокольники. Мне открыл дверь «лучший друг семьи». На руках Валерий держал сиамского котенка. У меня сразу все перепуталось в голове.

— Было большое совещание. В этом доме против тебя заговор! — шепнул мне Валерий. — Но не унывай, я — на твоей стороне.

— Тогда я спокоен, — усмехнулся я.

— Ого, целый консилиум, — воскликнул я, входя в комнату, где собралась вся семейка. — А кто же у нас больной?

— Сейчас мы это выясним, — пообещала маман.

— Взгляни, милый, — сухо сказала мне Лора, протягивая какой-то листок. — Эту записку я нашла в нашем почтовом ящике. Что скажешь?

Я взял листок и сразу узнал каллиграфический почерк Сэшеа. Вот что писал мне этот ненормальный:

«ПРЕДАТЕЛЬ ГОВНО! ЧТОБ ЖАНКА НЕ СТАЛА СПАТЬ С ТОБОЙ, А ПЛЮНУЛА БЫ НА ТЕБЯ И ПОЕХАЛА КО МНЕ, А ТЫ БЫ ПОБЕЖАЛ ЗА МНОЙ И СТАЛ БЫ ПРОСИТЬ, ЧТОБ Я ОТКРЫЛ ТЕБЕ ДВЕРЬ И ОТДАЛ ЖАНКУ. А Я БЫ НИ ФИГА БЫ НЕ ОТДАЛ И НЕ СТАЛ БЫ ДАЖЕ С ТОБОЙ ГОВОРИТЬ, А КОГДА БЫ ТЫ ВЫШЕЛ ИЗ МОЕГО ПОДЪЕЗДА, Я БЫ ПЛЮНУЛ НА ТЕБЯ СВЕРХУ, И ТЕБЕ БЫ ПРИШЛОСЬ НОЧЕВАТЬ НА СКАМЕЙКЕ ПОД МОИМ БАЛКОНОМ. А Я БЫ ЗАВЕЛ ОЧЕНЬ ГРОМКО „LOVE ME DO“ И ДРУГИЕ КЛЕВЫЕ ВЕЩИ, ЧТОБ ТЫ ПЛАКАЛ ОТ ЗАВИСТИ, А Я БЫ ПЛЕВАЛ НА ТЕБЯ И БРОСАЛ БЫ В ТЕБЯ БУТЫЛКИ, А ПОТОМ ПОЗВОНИЛ БЫ МИЛИЦИЮ И СКАЗАЛ, ЧТО У НАС ПОД ОКНОМ ПЬЯНЫЙ ХУЛИГАН! НУ И ДАЛИ БЫ ОНИ ТЕБЕ! ВОТ ТОГДА БЫ ТЫ УЗНАЛ, КАК ПРЕДАВАТЬ ДРУЗЕЙ!
Я ».

ТЕПЕРЬ ТВОЙ ВРАГ,

Я подумал, что если Валерий уже успел «внести определенность» в отношения с Лорой и со мной решено расстаться, то Сэшеа дал им для этого замечательный повод. Они обвинят меня во всех смертных грехах.

— Ну и что? — сказал я, складывая записку и засовывая ее в карман.

Я сел на диван рядом с Жанкой, которая, как пай-девочка, сидела скромно и чинно.

— Ты не прячь, не прячь улику! — сказала маман. — Жанна нам и та! всё рассказала. Знаешь, как твои действия можно квалифицировать?.. А вед ты и так у меня на волоске висишь после инцидента в ванной. Уже забыл?

— И это после всех твоих душевных слов о семье, о детях, о нормальной человеческой жизни! — усмехнулась Лора.

— А я не отказываюсь от своих слов, — сказал я.

— Девочка! Молоденькая, чистая девочка! — воскликнула маман. — Но тебя это не остановило!

— Мог бы по крайней мере подождать, когда она немного подрастет, — сказала Лора, — или весь интерес как раз в этом?

— Умел напакостить, умей ответ держать! — сказал Игорь Евгеньевич, едва сдерживая ярость. — И про «Некрасовку»! И про «занятия»! Давай, рассказывай!

Я вопросительно взглянул на Жанку.

— А я пошутила! — вдруг беспечно прощебетала она и засмеялась, хлопая в ладоши.

— Как — пошутила?! — изумился Игорь Евгеньевич.

— Такого нарассказывала! — изумилась маман.

— Подумаешь! Я просто хотела посмотреть, как он будет выкручиваться!

— Ну нет! — набросилась Лора на сестру. — Ты сама теперь выкручиваешься! Из записки все ясно!

— А, по-моему, из записки ясно только то, что приятель, ее писавший, сам имеет на Жанку определенные виды, — рассудительно заметил Валерий, поглаживая котенка.

— Ты не понимаешь! — сказала Лора. — Она очень даже способна на все, в чем признавалась, а теперь отказывается. Она делает из нас дураков! Но сама окажется в дурацком положении!

— Да, — согласилась Жанка, — я маленькая, глупенькая девочка… И потом, могла я тебе немножко позавидовать?

— Девочка, — строго сказала маман, — не нужно маме лгать! Скажи мне правду… Он ведь по крайней мере тебя домогался, да? Он ведь…

Жанка загадочно и мечтательно улыбнулась.

— Говори, дрянь! — закричала маман. Валерий поспешно сунул ей в руки котенка.

— Он… — начала Жанка томно, — он… замучил меня… законами электричества! Теперь мне снятся молнии, огненные стрелы, электрические дуги. Они пронзают меня насквозь! А иногда я сама превращаюсь в шаровую молнию!..

— Лучше помолчи про свои сны, — посоветовала Лора.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Игорь Евгеньевич, — в записке ясно сказано…

— Я уже просил Лору оказать автору записки психотерапевтическую помощь. У моего товарища весьма расстроены нервы, — объяснил я.

— Все друзья у тебя — идиоты! — сказала маман.

— Все это очень странно! — покачала головой Лора.

— Да ты посмотри, как он тебя любит! — сказала Жанка сестре. — Ты только вспомни, как вы были счастливы на «вашем свадебном» диване! Вспомни, как обожали запираться в ванной!

— Сейчас получишь по губам! — прикрикнула на Жанку маман.

— И все-таки я ей не верю! — сказала Лора. — Она могла шутить, могла выдумывать. Но про лифт она не выдумала! Она не могла такое выдумать!

— А мне это приснилось! — заявила Жанка.

— Она нам еще преподнесет сюрприз! — сказала Лора родителям.

— Ты такая проницательная! — кротко заметила Жанка.

— Как бы там ни было, — сказал мне Игорь Евгеньевич, — но общая ситуация твоих с Лорой отношений крайне неудовлетворительная! Я думаю, даже новый человек, — тут он взглянул на Валерия, — успел это разглядеть…

— А по-моему, — сказал Валерий, — время от времени в жизни случаются такие моменты, когда ситуация становится как бы безнадежной. В таких случаях нужны решительные действия. Промедление, как говорится, смерти подобно… Тут годится только одно средство…

Маман и Игорь Евгеньевич с надеждой посмотрели на него.

— … Нужно отправиться в путешествие! — вдруг заявил Валерий.

— Что?!

— Я говорю, Лоре следует переменить обстановку. Я — рекомендую путешествие. Лучше всего поехать на экскурсию за границу. Желательно в «кап». Впрочем, можно и в «соц».

— Спасибо за совет, — фыркнула Лора.

— А что, хорошая мысль! — сказал я.

— Я не это имел в виду… — разочарованно протянул Игорь Евгеньевич.

— Только за границу.

— Ей-богу, отличная мысль.

— Все ясно, — сказала Лора, — поговорили.

— Мы еще вернемся к этому разговору, — предупредила меня маман. Хотя было очевидно, что Валерий не спешит вносить определенность, я в то же время ясно почувствовал, что если Лора и будет для меня желанной, то все равно — отныне каждое наше объятие будет переплавлять любовь в ненависть, и я ничего не смогу с этим поделать.

Итак, подобие мира было восстановлено, но Лора осталась ночевать в Сокольниках, а мы с Валерием, вместе выйдя из квартиры, задержались на лестнице.

— Мужики должны доверять друг другу, — сказал Валерий и вытащил из своей спортивной сумки бутылку водки и аккуратно завернутые в папиросную бумагу бутерброды с балыком. — Надеюсь, — добавил он, — ты не станешь бить меня этой бутылкой по голове?

— Конечно, не стану.

— Правильно понимаешь.

— Не подвернись ты, нашелся бы кто-нибудь еще, — сказал я.

— Абсолютно справедливо… Хочу тебя, кстати, заверить: жены друзей для меня — святое, но не жены вообще, и если ты против, то я теперь с Лорой ни-ни!.. А что было — то было…

— Пусть сама решает, — махнул я рукой, — что уж теперь!..

— Да, будь спок! — заверил Валерий. — Теперь по крайней мере я с ней — пэссив!.. И вообще ты не думай, что она мне с разбегу отдалась… Не могу похвастать, не с разбегу…

Мы оставили пустую бутылку на подоконнике и, закурив, вошли в лифт. Кабина поползла вниз.

— А младшая-то, я вижу, тебя крепко зацепила! — сказал Валерий.

— С ума сошел, — возмутился я. — Ребенок.

— Ну ты сказал! Ей и в двенадцать лет, по-моему, не было противопоказано!.. И потом, разве тебе Лора не говорила, что Жанка уже не девочка?

Когда я услышал это, мне показалось, что у лифта оборвался трос и кабина ухнула вниз.

— Не бери в голову, — сказал Валерий, взглянув на меня, — может быть, Лора врет… Хотя зачем ей врать?

Мы вышли на улицу. На жестких буграх электрического света тяжело ворочалась ночь. Валерий пытался взять меня под руку. Мы шли к проспекту, где можно было поймать такси.

— Ты, старик, в отношении Жанки можешь на меня твердо рассчитывать, — бормотал Валерий. — Помогу, чем смогу. Родителей я нейтрализую, не сомневайся. Ты заметил, что я имею на них некоторое влияние. Главное, сам не теряйся!..

Я подумал, как это было бы просто и логично — врезать ему по пьяной роже. Но тут я увидел, что он пьян гак сильно, будто бы он еще до того, как мы пили в подъезде, основательно «зарядился».

— Ты лови на этой стороне, а я буду на той, — сказал я и перешел на другую сторону улицы.

Валерий первым остановил такси и радостно замахал мне своим рыжиком. А в машине напросился ко мне ночевать и расплатился с водителем, когда приехали.

— У меня бабок до фига! — кричал он, когда я попробовал возразить насчет платы.

Все та же облезлая елка торчала в сугробе у подъезда. Я поднял голову и вздрогнул, увидев свет в нашем окне. У меня совершенно вылетело из головы, что дома меня дожидается Ком. Я сказал об этом Валерию.

— А? Гроза котов? — поморщился тот. — Если б я знал, лучше бы в Сокольниках остался… Ну, теперь все равно. Спать хочу — падаю!..

— Грозе котов — комсомольский привет! — сказал он, когда мы вошли в квартиру, и добродушно рассмеялся.

Ком сидел за кухонным столом и не мигая смотрел на Валерия.

— Ты, старик, только покажи мне, где голову приклонить, — попросил меня Валерий. — И считай, что меня нет…

— Ладно, — пробурчал я, подталкивая его в комнату. — Сам устраивайся. Обстановка-то знакома!

— Будь спок, — не стал спорить он и тут же принялся укладываться. Ком в прихожей уже надевал шинель.

— Ну что ты, старик, — зашептал я, — он просто трепло. К тому же пьян в стельку. А что касается кота, то тут мы как раз тебя прекрасно понимаем…

— Какого еще кота? — спросил Ком, надевая панаму; у него на лице появилось подобие смущения или недоумения.

— Ну, черт с ним, с котом!.. Но, может быть, ты мне сейчас действительно нужен, а ты меня бросаешь! — сказал я наобум, притворившись обиженным, что он уходит.

Ком сразу остановился и внимательно посмотрел на меня.

— Да, — обрадовался я, — бросать друга не годится! Это предательство и свинство!

— Я тебя не брошу, — очень серьезно сказал Ком. — И не предам. Валерий в белых трусах вышел на кухню и, как сомнамбула, разыскав

на полках пустую бутылку, налил в нее воды и унес с собой в комнату. А еще через минуту — сладко похрапывал.

Я тоже был не прочь завалиться спать, но помня, что Кому, может быть, как раз сейчас необходима дружеская поддержка, занялся приготовлением кофе. Может быть, ему просто нужно выговориться. Или что-то в этом роде. Я поплотней прикрыл дверь в комнату, а также кухонную дверь. — Я тебя никогда не предам, — повторил Ком.

— Ну, — сказал я, — прекрасно. Я тебя тоже.

— Запомни, пожалуйста, — попросил он, — что ты сейчас сказал. — Что же запоминать, — удивился я, — я и так не забуду…

Я поставил на стол большой кофейник. Я хотел выложить на стол дефицитные продукты из Валериного «пайка», который обнаружил в холодильнике, но Ком отрицательно покачал головой.

Мы сидели друг против друга. Я взглянул Кому в глаза, которые были как бы продолжением черной февральской ночи за окном, и неожиданно для себя спросил:

— А что, Ком, интересно, как тебе понравилась наша семейка?

— Зачем спрашиваешь? — спокойно сказал Ком. — Ты и сам все хорошо понимаешь.

— Да, — пробормотал я. И знаешь, они ведь терпят меня только до того момента, пока Валерий не внесет «определенность». А я, как идиот, сижу, жду решения своей участи.

Ком пристально смотрел на меня. Я усмехнулся про себя, вспомнив о «гипнотических свойствах» черных глаз.

— Конечно, достаточно один раз пообщаться с ними, чтобы понять, что они из себя представляют, — продолжал я. — Ограниченные люди. Обыкновенные мещане… Ты спросишь: в чем тогда дело? Чего я жду? Зачем мне их мещанский мирок?

Ком кивнул утвердительно, и я рассмеялся.

— А знаешь ли ты, — воскликнул я, — с какой радостью, с каким удовольствием я в этот мещанский мирок окунулся?.. Налаженный быт, семейные обеды, поездки на дачу, своя квартира, красивая жена, уют… Это все, между прочим, замечательные вещи! Я не шучу!.. Да еще тесть обещает устроить на хорошую работу и вывести в люди. Ни о чем другом я и не мечтал… Ну, чем я лучше их? А?

— Ты лучше, — твердо сказал Ком.

— Нет, я, может быть, даже хуже! Я объективно себя оцениваю. У меня ведь нет никаких особых талантов. Я не способен на что-нибудь достойное… Что же мне делать? К чему стремиться?

— Очень хорошо, что ты задаешь себе такие вопросы.

— Я хочу нормальную семью. Дети, квартира, дача, машина… Ничего более глобального я не вижу. Есть в этом, конечно, какая-то обыденность… Но ведь я действительно не вижу для себя ничего другого!

— Главное, что ты чувствуешь обыденность, — сказал Ком.

— О, по этой части я не могу соперничать с Сэшеа!.. Кроме обыденности, он чувствует еще и ограниченность, и замкнутость!

— Нет, — пробормотал Ком, — у него другое… Я не придал значения этим словам.

— Так и живу, — усмехнулся я. — Видишь, каким бревном можно стать в двадцать пять лет… Кажется, единственный сохранившийся интерес — это женщины.

— Но ведь что-то тебя мучает! Что-то мешает успокоиться!

— То и мешает, что я слишком обыкновенный человек. Вот и Лориных родителей это не устраивает. Впрочем, это бы еще полбеды… Это не устраивает Лору… Я не знаю, что ей нужно. Что я должен ей дать? Она и сама, кажется, не знает. Но тихого семейного счастья ей мало.

— Ты же говорил, что сначала у вас все было хорошо? — заметил Ком.

— Да, черт возьми, мне даже не верится, что мы так хорошо могли с ней жить… — вздохнул я.

Я принялся рассказывать Кому о беременности Лоры, о нашей женитьбе и о том, как у нее случился выкидыш… Это было странно, потому что о том, что Лора была беременна не от меня, я не рассказывал ни матушке, ни лучшему другу Сэшеа, но с Комом решил поделиться. Мне даже захотелось рассказать ему и о той ужасной сцене в ванной, о которой я и сам старался лишний раз не вспоминать.

— Она была такая слабенькая после больницы, такая жалкая и в то же время такая любимая, что я с ног сбивался, стараясь как-то поухаживать за ней, чем-нибудь угодить. Я сам готовил ей еду, вникая в ее вкусы, кормил с ложечки, что ей очень нравилось. Когда мы въехали в эту квартиру, я со всем пылом взялся благоустраивать наш дом, скрупулезно следуя всем пожеланиям Лоры. Мне это не было в тягость, я сам получал огромное удовольствие. Отношения у нас были превосходные. Вообще все было прекрасно… Помню, Сэшеа, как всегда особо интересующийся интимными делами, пристал ко мне с вопросом, какова Лора в этом отношении. Он так надоел мне, что я ответил, что если он не хочет на всю оставшуюся жизнь потерять покой, то лучше ему не знать этих подробностей… Особенно Лора любила, чтобы я сам купал ее в ванной. Еще когда мы жили в Сокольниках, это вошло у нас в обычай… Извини, что я останавливаюсь на таком интимном моменте, но это необходимо, чтобы ты понял то, что случилось потом…

Ком слушал необычайно внимательно и серьезно. Мне это было очень приятно. Я не был избалован такой искренней участливостью, общаясь с Сэшеа, которого хоть и считал самым близким другом, но который обладал мерзкой чертой перебивать на полуслове и пренебрежительно кривить физиономию, как только видел, что я пробую рассказать самое для меня дорогое, по-настоящему меня волнующее. Так что в конце концов я вообще зарекся с ним откровенничать.

— В прошлом году мы были вынуждены провести отпуск врозь, так как для укрепления здоровья Лоре потребовалось отправиться в специальный санаторий по профилю женских болезней. Мы первый раз расстались так надолго, и я очень мучительно переносил разлуку. Я послал жене длинное и сумбурное любовное письмо. Не помню уж, что я там писал, помню только, что неоднократно восклицал, что, кроме нее, мне в этой жизни ничего не нужно… В ответ Лора прислала открытку с морским пейзажем и несколькими странными, торопливо набросанными словами, что ей, Лоре, в этой жизни не нужно ничего… кроме моря… Потом она вернулась…

Она вернулась загорелая, загадочная, прекрасная, с незнакомой хрипотцой в голосе. Когда после месяца одиночества вдруг получаешь такую женщину, становишься глубоко религиозным человеком.

На столе стоял букет махрово-кровавых гладиолусов.

— Тебе не терпится смыть с меня соль? — спросила меня Лора.

Она ступила в ванну. Брызнули водяные струи душа. Вода, касаясь ее кожи, превращалась в золото. Я одел ее в пышную пену. Мокрые волосы упали на лицо, как паранджа.

— Ты моя единственная.

— Не могу похвастать тем же.

— Ты регулярно посещала процедуры? — Я пропустил ее слова мимо ушей.

— А как же! Солнечные и морские ванны, массаж, растирание мужским телом… Отпусти руки, больно!..

(Я так хорошо помнил ее слабенькой, хрупкой, когда бережно нес ее на руках к «скорой помощи».)

— Когда ты брал меня в жены, — усмехнулась Лора, — тебя ничего не смущало. И тогда ты, кажется, воспользовался мной не без удовольствия. Ты даже не поинтересовался, от кого у меня должен был быть ребенок.

— Разве это так важно?

— Не важно, потому что ребенок не родился. А родился бы, сразу стало бы важно. Тогда, может быть, ты бы пожалел, что был так нелюбознателен и не выяснил, кто был у меня до тебя. Тебе следовало это выяснить!

— Я думал, это тот… ну тот, который от сердечного приступа умер…

— Нет. Который от сердечного приступа — это не тот… Тебя даже не удивило, что мои родители поспешно согласились на наш брак… А они так обрадовались, потому что моего прошлого героя звали Мануэль. Понимаешь?.. У меня тогда была «черная» полоса. Мне очень нравились черные мужчины. Восхитительно гибкие талии. Вежливые, обходительные, умеют обращаться с женщиной!

(Я приносил ей в больницу куриный бульон и бутерброды с красной икрой.)

— У тебя идиотские шутки! — сказал я Лоре.

— Шутки?! Когда я выкинула, зародыш уже хорошо оформился. Это был мальчик. Мне показали маленькую ручку, на которой можно было различить пальчики и даже ногти. Черные пальчики и розовые ноготки. Надо было и тебе показать…

— Черные так черные.

— Это дело! Это в духе интернационализма! Ты простил мне прошлые грехи, простишь и настоящие, и будущие!.. Да, милый?

— Скажи спасибо, что я никогда не верил твоей болтовне.

— Что ты, милый! Ты не верил! А я не вру… Я привезла с собой замечательные фотографии. Соло и в группе! Мы будем их с тобой рассматривать перед тем, как ложиться в постель. Ты еще с удовольствием мной попользуешься. Ты простишь, милый, потому что ты счастлив в нашей семье, мы создали тебе уют, ты — никто, а отец устроит тебя на хорошую работу, даст еще на машине покататься… Ты только, милый, отмой меня получше! Вот тебе мочал…

Я ударил Лору кулаком в лицо, потом еще… Я когда-то занимался боксом… Через секунду я в ужасе бросился к ней, чтобы обнять, успокоить. Я на коленях вымаливал у нее прощение, а она, зажав ладонью заплывающий синяком глаз, с презрением говорила:

— Боксер собачий, значит, ты поверил, всему поверил. Я тебя ненавижу. Я тебя всегда буду ненавидеть… И теперь я буду делать, что захочу. Буду спать с кем захочу. Ты слышишь? И когда я скажу, чтобы ты убрался вон, ты уберешься!

Это продолжалось очень долго, и, что самое странное, в конце концов мы все-таки легли в одну постель. А на следующий день был большой скандал в Сокольниках. Маман изготовила какую-то справку о «снятии побоев», чтобы на ее основании засадить меня; Игорь Евгеньевич полез было с кулаками, но Лора утихомирила, заявив, что инцидент уже исчерпан и что она сама знает, что делать дальше…

Ком посмотрел в темное окно, а я подумал: «Хорошо же я его поддерживаю! Вместо того чтобы дать другу возможность выговориться, облегчить душу, исповедываюсь сам. Вообще, любопытно, кто из нас больше нуждается сейчас в поддержке?..»

Ком снова взглянул на меня. Лицо его по-прежнему было серьезно и сосредоточенно.

— Так и живу, — повторил я. — Меньше всего хочется выглядеть идиотом и ничтожеством. Тут Сэшеа прав. Но выходит именно так… И действительно, еще неизвестно, кто из нас потерял эти три года жизни… — добавил я, посмеявшись над своей самоуверенностью и над своими сочувственными мыслями по поводу зигзага в биографии Кома.

— Ну, а Жанка? — тихо спросил Ком о том, о чем я бессознательно умолчал.

— Да, Жанка… — пробормотал я в сильном смущении. — Молоденькая, чистая девочка. С цветом кожи, от которого коты сходят с ума. Синий плащ, синие чулочки. Шорты и футболка с трафаретом «LOVE». Яблоко, которое каждый мечтает надкусить… А ты бы мог?.. — Я хотел спросить «в нее влюбиться», но тут же оборвал себя, сообразив, какой, должно быть, это абсурд, какая нелепость с моей стороны — предположить, что Ком способен «погибнуть от женских глаз», когда его собственные глаза, вероятно, до предела пресытились картинами настоящей смерти. — Возможно, — сказал я, — я уже просто не знаю, за что еще ухватиться!.. А кроме женщин, Ком, старик, ну что еще может спасти? А? Скажи! Что делать?

— Я скажу, — незамедлительно пообещал Ком. — Ты живешь так, как будто в мире больше ничего не происходит. Ты ничего не поймешь, пока занят только собой. Негодяи и подлецы будут лезть вверх и процветать, а ты — нормальный, обычный человек — никогда не сможешь стать счастливым.

— Это-то я прекрасно понимаю!.. Думаешь, я мечтал так жить?.. Но, видно, я и не заслуживаю ничего другого. Я, правда, совершенно не чувствую, что в мире еще что-то происходит. То есть я чувствую, но ничего не вижу… Неважно… Что и говорить, наше поколение оказалось дрянью отъявленной. Мы клеймили позором старших за то, что они выросли в страхе, покорности и ничтожестве, а собственного ничтожества не замечали… Я с тобой сейчас это как-то четко осознал. Насколько все пусто и серо. Даже не верится, что могут вообще быть какие-то высшие цели!..

— У тебя будут высшие цели! Если ты захочешь… Я обещаю.

— Захочу ли я?! Неужели ты думаешь, я хочу превратиться в животное? Говори, если так уверен!

— Я все для тебя сделаю, — сказал Ком. — Скажи только, готов ли ты отказаться от той мещанской жизни, которая тебя сейчас засасывает? Готов ли ты полностью мне довериться?.. Подумай, прежде чем ответить!

— Да, конечно, господи! — воскликнул я в запале. — Руководи мной! Спаси меня! Будь моей совестью!

— Я знал, что не ошибусь в тебе! — первый раз улыбнулся Ком. — Недаром ты мне так напомнил Антона. Ты бы в Афгане и стал таким, как он. И теперь мы будем с тобой как братья… Увидишь, у тебя начнется настоящая жизнь! Я не допущу, чтобы ты стал дрянью, обывателем, слюнтяем!

Он протянул мне руку, и я пожал ее. В этот момент в моей голове действительно наступило необыкновенное просветление. Я вдруг ужаснулся своей прежней жизни, той замкнутости, в которую сам себя загнал. И уже само это просветление было новым чувством. Это было замечательное ощущение полноты и сочности жизни. Войдя в раж, я стал заклинать Кома любой ценой не дать мне опуститься; а если я забудусь, чтобы он поступил со мной так, как сочтет нужным, лишь бы привести меня в чувство. Мне казалось, что сейчас я поймал в себе ощущение самого настоящего.

— Теперь объясни, в чем смысл нашей новой жизни и какие у нас будут цели, — попросил я.

— Цель одна — справедливость и счастье для всех, — ответил Ком.

— А как же быть с… — начал я, но Ком тут же перебил меня.

— Теперь ты должен запомнить, — сказал он строго, — что не следует отныне задавать мне никаких вопросов. Все, что потребуется, я сам тебе объясню. Ты должен только помнить, что есть ДЕЛО, которому ты всецело принадлежишь, и есть человек, который за тебя отвечает своей жизнью… Или ты уже засомневался?

— Нет, что ты! Никаких сомнений… Если у меня и возникнут сомнения, то я прошу тебя все равно поступать так, как считаешь нужным… Я хотел бы только в общих чертах узнать… Все — молчу! — вздохнул я, встретив его неодобрительный взгляд.

— Скоро ты узнаешь достаточно, — успокоил меня Ком.

— Мне тоже будет нужно засесть за классиков?

— Опять вопрос!

— Теперь точно — всё!.. Молчу и слушаю только тебя!

Некоторое время мы молча смотрели друг другу в глаза. Я старался сделать такое же серьезное лицо, как у Кома, но чувствовал, что внутри у меня против желания начинает разрастаться нервный смех. К счастью, Ком прервал паузу и заговорил.

— Когда потребуется, — сказал он, — засядешь и за классиков. А пока тебе нужно только не забывать самую прописную истину. Она гласит: если ты честный человек, ты должен быть революционером, марксистом!.. Что это значит?

— Что?

— Это значит, что если ты не революционер-марксист, то ты не вправе называться честным человеком!

— Это то же самое — только наоборот. Ну бог с ним… Ты говорил, что мы будем жить по-другому…

— Внешне все должно остаться по-прежнему. Для начала ты должен уяснить железное правило: в данных исторических условиях необходима строжайшая конспирация. Пусть тебя это не удивляет. Пока ты не ориентируешься в ситуации, прими это на веру… Враг действительно хитер и коварен. Он силен. Посмотри вокруг! Доказательство этой силы — то, что зло даже не считает нужным прятаться; оно на виду у всех, это не просто наглость — это уверенность в своей непобедимости. Если бы государство хотело уничтожить зло, ему не нужно было бы даже его выискивать… Но зло существует. Следовательно, все официальные пути борьбы со злом — закрыты… При этом я не говорю, что государство — само зло… Зло — это конкретные люди, его творящие. Самый наивный идеализм — бороться с конкретными, частными недостатками, а не с конкретными людьми! Уж они-то, враги, всегда умели ударить как раз по конкретным людям, своим противникам!.. Мы должны научиться выходить на поединок с врагом — глаза в глаза. Нет, например, абстрактного бюрократа, а есть конкретный подлец и враг! Подлец останется врагом на любой должности и в любой ситуации. Следовательно, он должен быть выявлен и физически уничтожен…

Я был немало удивлен, услыхав от Кома целую теорию. Но еще больше меня поразило его исключительно серьезное отношение ко всему сказанному.

Когда он рассуждал о конспирации, я вспомнил случай, произошедший еще в институте. Несколько ребят организовали что-то вроде марксистского кружка. Начинание было вполне безобидным. Они взялись за дело обстоятельно: учредили денежный фонд, сняли квартиру, стали собираться в ней, закупать политическую литературу, дискутировали по теоретическим вопросам, пока в один прекрасный день их всех не накрыли на очередной сходке и не увезли для объяснений. Это странное увлечение закончилось для ребят плачевно: их исключили из комсомола, а затем и из института… Я хотел напомнить Кому этот случай, но потом решил не прерывать его излияний.

— До армии я чувствовал, что вокруг что-то не так, но не мог понять, что именно, — продолжал Ком; его речь была нетороплива и рассудительна. — А когда я вернулся, я как будто не узнал Родины! Я вернулся в странную страну. Я понял, что Родина не принадлежит нам… Сначала я даже пожалел, что не остался в армии. Я даже хотел проситься назад. Но потом решил: отступить перед злом было бы не только трусостью и дезертирством, главное — предательством памяти Антона…

Ком помолчал. Я не торопил его.

— Увы, сейчас мы в самом начале пути, и у нас пока слишком мало сил для настоящей борьбы… Поэтому наша первоочередная задача — накапливать силы. Времени у нас немного… Брежнев, конечно, уже не надолго. Но что будет потом? Какие силы возьмут верх? В любом случае к этому моменту мы должны быть наготове… Это старшее поколение пятнадцать — двадцать лет (всю жизнь!) только и делало, что раскачивалось в ожидании перемен, и все его моральные искания ограничивались вопросом, подавать подлецу руку или не подавать, вместо того чтобы подумать, как уничтожить подлеца. Ну об этом мы еще поговорим… Что требуется от тебя?

— Что?

— Прежде всего, ты должен поддерживать хорошую физическую форму. У нас будут тренировки. Ты должен освоить хотя бы минимум необходимый в борьбе. Ты и сам видишь, наверное, что за последние годы ты заметно сдал: зажирнел, ослаб, обрюзг…

— Это точно, — самокритично согласился я. — Поднакачаться физически мне бы не помешало. Образ жизни нездоровый. В выходные дрыхну до полного изнеможения, ударяю по пиву, объедаюсь на ночь…

— Ты должен бросить курить и ни в коем случае не употреблять алкоголь, — заявил Ком.

— Но не сразу?

— Немедленно.

— Я постараюсь…

— Помни, ты сам уполномочил меня в случае необходимости использовать все средства.

— Ради такого дела… А как быть с семейным положением?

— То, что ты женат, конечно, не очень удобно…

— Ну я разведусь?

— Ни в коем случае! — сказал Ком. — Это было бы безнравственно. Это было бы ненужным злом. Лора тебя любит. Бросив ее, ты причинишь ей боль…

— А с чего ты взял, что она меня любит?! — вскричал я.

До последнего момента я все еще был склонен считать наш разговор едва ли не шуткой, однако категорическое утверждение Кома относительно Лоры привело меня в сильное волнение.

— Да она меня первая бросит! — сказал я.

— Она тебя никогда не бросит, — возразил Ком. — И ты должен сделать все, чтобы восстановить с ней отношения.

— Да разве я этого не хочу?!.. Но что я могу? Что я должен делать? Он пристально посмотрел на меня, а потом выдал:

— Ты должен отказаться от своих намерений насчет Жанки.

— Какие у меня намерения?! — набросился я на него. — Ты с ума сошел! Нет у меня никаких намерений! Все подозревают какие-то намерения! Намерения, может быть, у Сэшеа, у Валерия! Может быть, и у тебя намерения?

Он не возражал, а лишь смотрел на меня все тем же долгим черным взглядом, и я смущенно умолк.

— Черт, — сказал я, немного погодя, — давай, какие там у тебя еще советы?

— Просто делай по совести.

Обалдев и обессилев, я откинулся к стене. Было четыре часа ночи. Я было потянулся за сигаретой, но, взяв пачку, тут же в раздражении бросил, наткнувшись на взгляд Кома. Я тупо смотрел! перед собой. Я понял, что устал от его взгляда.

— Я погашу свет. Посидим в темноте.

Я прикрыл воспаленные веки и прислушался к стуку в висках. Ком еще что-то говорил о честности и справедливости, но я погрузился в полусонное состояние; мне казалось, что иногда я что-то отвечаю или даже спорю с ним, но уже не был уверен, что это происходит наяву.

Отчетливо врезался в сознание один момент. Ком вдруг спросил:

— Ты знаешь, какой сейчас год?

«Не сошел ли кто-то из нас с ума», — подумал я.

— А по-твоему, какой? — сонно отозвался я.

— Тысяча триста пятьдесят девятый!

— А я думал — другой…

— Это год — по афганскому календарю.

— Слава богу.

— Но эта цифра соответствует и нашей действительности. Четырнадцатый век. Глухое средневековье. И отныне мы с тобой будем жить по календарю, который показывает истинное время! Ты понимаешь меня?

— Надо, значит надо…

— Итак, какой сейчас год?

— Тысяча триста пятьдесят девятый! Глухое средневековье! — пробормотал я, после чего окончательно отключился, так и оставшись за кухонным столом.

Мне снилась какая-то мерзость. Во сне я все старался проснуться, просыпался, но оказывалось, что это другой сон, и я снова старался проснуться, просыпался, но оказывалось, что это третий сон, и так далее. По-настоящему я проснулся оттого, что меня стали трясти за плечо.

Я открыл глаза и увидел перед собой какую-то дурацкую — сплошь в белой пене — рожу.

— Тремблинг проклятый! — услышал я.

Придя в себя, я узнал Валерия, который совал мне в руки безопасную бритву и, как я понял, просил себя побрить.

— Тремблинг! — твердил он.

— Тысяча триста пятьдесят девятый… — пробормотал я, соображая, откуда эта цифра взялась в моей голове.

От всплывшей странной цифры я восстановил весь ночной разговор с Комом.

— Тремблинг офигенный!..

— А где Ком? — воскликнул я, отталкивая руку Валерия и вскакивая.

— Какой Ком? Не было никакого Кома! — удивился Валерий. — Успокойся, друг!

— Мы с ним еще разговаривали, когда ты пьяный лег спать!

— Что ты, друг!! Я не то что, как спать лег, а и как у тебя оказался, не помню…

Взглянув на часы, я бросил намыленного Валерия и побежал на работу, размышляя о ночных «откровениях».

Я не жалел о том, что рассказал Кому такие подробности о себе. Не было никакого сожаления, что выболтал что-то лишнее. Ком был мне очень симпатичен, и я только подумал, как мало, оказывается, я знаю о нем самом…

Как дети, мы клялись друг другу в дружбе, но, что удивительно, я теперь действительно чувствовал себя как бы связанным с ним прочными узами. Речь шла о какой-то другой, новой жизни, которую я должен был начать. Я улыбнулся при воспоминании о его странной одержимости, о его горячих словах но поводу борьбы с «врагами», «конспирации» и прочем. «Чем бы дитя пи тешилось…» — подумал я. Интересно, что сказал бы обо всем этом Сэшеа. Такие вещи как раз в его стиле… Да, все это было бы очень забавно, когда бы за всем этим не проступали контуры чего-то тяжелого, мрачного и… болезненного… Кроме того, «откровения» прошедшей ночи (какими бы фантастическими и оторванными от действительности они ни казались) неизвестным, но несомненным образом соединились с последними, тревожными и еще не до конца понятными событиями, в центре которых оказались Жанка и я… Что Ком говорил о моих «намерениях» относительно Жанки?..

На работу я опять опоздал, но на этот раз у меня приключилась неожиданно скверная склока с Фюрером. Честно говоря, я даже не заметил, как это произошло. Видно, поглощенный мыслями о разговоре с Комом, я довольно бесцеремонно отмахнулся от него, когда он, порядка ради, собрался сделать мне внушение. К тому же дело было при всех, Фюрер обиделся и взяв официальный тон, потребовал объяснительной. Я отказался и вдобавок, разглядывая его ограниченную и злую физиономию, не удержался и что-то сострил на его счет. Мы принялись орать друг на друга, а потом я махнул рукой и ушел курить. Я понимал, что не нрав, но зашло слишком далеко Фюрер подал на меня докладную начальству.

Я ждал Сэшеа на нашем месте, но Сэшеа, как самый дисциплинированный сотрудник, весь день просидел за своим письменным столом, не поднимая головы. Когда же я попробовал с ним заговорить, заявил, что больше не желает со мной беседовать на «личные темы».

— А ты знаешь, что твоя идиотская записка попала к Лоре? — воскликнул я.

— Вот и чудесно! — холодно ответил он.

Я понял, что по крайней мере сегодня с ним разговаривать бесполезно. Я раскрыл на коленях старую «Иностранку» и принялся перечитывать «Гантенбайна» Фриша. Очень хорошо пишет Фриш. Я так зачитался, что даже позабыл, что нужно остерегаться Фюрера, чей полный возмущения оклик: «Займитесь же наконец делом!» — не замедлил настичь меня и еще больше испортил настроение.

Потом я перекуривал на лестнице. Ко мне присоединилась Оленька, собравшаяся, как я понял, поддержать меня «морально».

— У тебя дома неприятности? — участливо прошептала она. — С женой, да? Из-за головы, да? — И поскольку я молчал, продолжала: — Я тут достала один старинный народный рецепт для укрепления волосяного покрова… — Она торопливо протянула мне листок.

— Иди ты со своим рецептом, — знаешь куда… — грубо сказал я. — Больше ведь все равно не будем «музыку слушать», понимаешь?..

Оленька порывисто отвернулась к окну и, вероятно, заплакала, а я швырнул только что начатую сигарету в урну и ушел. Зря обидел хорошего человека… Но как я должен был поступить — «по совести»? Позволить Оленьке еще раз потренировать на мне свое умение «быть интересной»?..

Когда позвонил Ком, я сидел за своим рабочим столом, разложив перед собой чертежи и схемы, и пробовал серьезно размышлять о своих «намерениях» относительно Жанки.

Как-то удивительно было услышать голос Кома в будничной обстановке после ночного разговора, туманное завершение которого так плавно сливалось со сном… Я не удержался и спросил:

— Так когда же начнется другая жизнь?

— А она уже началась, если ты внимательно присмотришься, — последовал ответ.

— Ну, в некотором смысле…

То, что между мной и Комом действительно установилась какая-то связь, подтверждали звучащие в его голосе необыкновенно теплые и дружеские интонации.

— Я имею в виду поддержание формы и прочее, — напомнил я.

— Понимаю твое нетерпение, — сказал Ком. — Но сегодня тебе лучше отдохнуть, сосредоточиться, хорошенько выспаться. Завтра тебе понадобятся силы… Понимаю, какая работа закипела теперь у тебя в душе, как обострились личные проблемы, какие сомнения мучают… Но все же ты должен постараться отрешиться от всего и отдохнуть… Впрочем, если тебе срочно понадобится со мной увидеться, ты знаешь, где меня найти.

— Да, нам нужно увидеться! Мы еще о многом не договорили…

— Ты хорошо помнишь, что вчера обещал? — спросил Ком, и в его голосе сразу зазвучали металлические нотки.

— Ну, в общих чертах…

— Нет! Ты все должен помнить! — жестко сказал Ком и добавил, уже несколько мяте: — Очень тебя прошу, не нарушай своих обещаний, не огорчай меня. Ведь мы теперь с тобой одно. Я за тебя отвечаю.

— Не волнуйся, старик! Я все помню! — успокоил его я и, чтобы отвлечь от этого щекотливого разговора, поинтересовался, как у него с работой, он ведь хотел устраиваться к нам.

Ком сообщил, что уже начал оформление и, возможно, уже на следующей неделе выйдет па работу.

— Так скоро? — удивился я. — Ты уже был в кадрах? Ты что-то не так понял. Оформление занимает месяца два…

Ком вдруг замялся и, мне показалось, смутился.

— Ну, — начал он, — у меня-то особые дела…

Я так понял, что он имеет в виду свою службу в армии, и не стал переспрашивать. Меня интересовало другое. Но об этом нельзя было по телефону.

Я решил непременно заехать после работы в «Некрасовку», чтобы продолжить, может быть, вчерашний разговор.

Что-то (скорее всего, нездоровое любопытство) тянуло меня разобраться в темных идеях, бродивших у Кома в голове. И конечно, мне было особенно любопытно узнать, что он думает по поводу Жанки и Лоры; он мне ясно дал понять, что у него имеются кое-какие соображения на этот счет, и удовлетвориться вчерашними недоговоренностями я не хотел.

Однако мои планы на вечер успели резко поменяться. К концу рабочего дня меня подозвали к телефону, и я с неудовольствием узнал в трубке голос Валерия.

— Ты меня бросил! Сбежал! — услышал я непонятные претензии. — Друг ты мне после этою? Нет, не друг ты мне после этого!

— Что надо? — оборвал я его.

— Ты еще попросишь у меня прощения! — продолжал с явным притворством возмущаться Валерий.

Я уже хотел бросить трубку, но следующая его фраза заставила меня повременить.

— Просто не понимаю, — восклицал он, — зачем это я, дурак, для тебя стараюсь? Зачем улаживаю твои дела? Зачем кручусь?

— Какие это мои дела ты улаживаешь? — насторожился я.

— А ты не догадываешься?.. А чего бы тебе сейчас хотелось? А?.. Вот это самое я для тебя и провернул!

Я молчал.

— Рискуя собственной репутацией, я отвоевал для тебя твою ученицу. Она жаждет продолжать занятия, понимаешь? — добродушно рассмеялся Валерий. — Из Сокольников ее отпустили под мою ответственность…

— Где она? — вскричал я.

— Говорю же, со мной!

— Слушай, зачем ты суешь свой нос, куда тебя не просят?!

— И это — вместо спасибо! — обиженно вздохнул Валерий. — В общем, запоминай: мы с Жалкой зайдем в «Елисеевский», а потом будем ждать тебя у входа…

После работы я помчался на улицу Горького. На пятачке у входа в гастроном их не было. В распахнутых дверях (систола — диастола) пульсировала толпа. Не имея терпения ждать, я уловил момент и дал зажевать себя внутрь. Не понимаю, как я надеялся отыскать их в толчее. На секунду мелькнули зеркала предбанника, и меня внесло в купеческий храм «Елисеевского». Под сводами раззолоченного великолепия кипела жизнь. Какие лица!.. Какие глаза!.. Я проплыл мимо бастиона-прилавка, где давали сосиски. Чтобы забрать свой отвес, нужно было подпрыгнуть повыше и, бросив через головы вопящих покупателей чек продавцу, успеть схватить свой кулек. Мне, слава богу, сосиски не требовались. Я обогнул сбившихся в кучку экскурсантов-иностранцев, отчаявшихся постичь наши нравы. Интуитивно я стремился к винному отделу и не ошибся. Навстречу мне двигался Валерий, устроив на плече свою спортивную сумку, в которой позвякивали бутылки.

— Водка-пиво-лимонад! — радостно провозгласил он, увидев меня. Жанка была с ним и улыбалась.

— Честно передаю из рук в руки и благословляю, — сказал Валерий, подталкивая ее ко мне. — Учти, в Сокольниках я обещал контролировать ваши занятия.

— Ну все! Теперь — свободен! — сказал я ему и, взяв Жанку за руку, как маленькую, одернул: — А ты что улыбаешься?

— Валерий предлагает нам всем сдружиться, — ответила она.

— Да, — подхватил «друг семьи», — есть предложение отправиться к тебе, старик, и вчетвером (мы с тобой и сестры) отметить какой-нибудь праздник.

— Что?! — изумился я его наглости.

— Напьемся хорошенько, а там видно будет…

— Пошел к черту!

Я потащил Жанку к выходу.

— Я не понял, ты не одобряешь? — не отставал Валерий; он энергично отпихивал путающиеся под ногами пенсионерские сумки-коляски и успевал переругиваться с их владельцами в обе стороны. — Если у тебя свои планы, не настаиваю, — шептал он мне. — Только учти, сегодня тебе нельзя ее везти к себе: Лора дома. Она со мной договорилась, будет меня ждать. Так что если ты с Жанкой решил отколоться, у меня к тебе просьба — домой сегодня не торопись, понимаешь?.. — Тут с ним всерьез схлестнулся какой-то инфарктник, и они застряли, выясняя отношения.

Жанка была явно недовольна, что я не принял предложение Валерия. Бросив его в гастрономе, мы вышли к Тверскому бульвару. Жанка обиженно молчала.

— Тебе бы надо держаться от него подальше, — сказал я.

— Это еще почему? — удивилась она. — Валерий мне теперь почти родственник… И потом… я, может быть, с сестрой хотела повидаться! — Она остановилась и от досады даже притопнула ногой. — Нам могло быть так весело!

«Никаких таких намерений!.. Просто — как же я оставлю ее одну, такую дурочку?!» — подумал я, взглянув на освещенные окна «Некрасовки».

— Поедем, а? — ластилась ко мне Жанка.

— Ни за что, — отрезал я.

— А что ты можешь предложить?

— Учиться, учиться и учиться… Пионерка ты или нет?

— Тогда в лифте ты что-то забыл, что имеешь дело с пионеркой! И сейчас — прибежал, прибежал… Испугался, что я не тебе достанусь?.. А я тебе и не достанусь! Ни за что не достанусь! Потому что ты меня не достоин.

— А я, кажется, и не претендую, — сказал я, но Жанка не слушала.

— Ты и Лоры недостоин! Она тебя презирает! Тебя все презирают. Ты ограниченный тип. Ты алкоголик.

Было ясно, чьи слова она повторяет.

— Еще и алкоголик, — усмехнулся я. — С этим никак не могу согласиться.

— Ты неспособен составить счастье порядочной женщины! — запальчиво воскликнула Жанка.

Тут уж я просто не выдержал: упал на скамейку и расхохотался. Жанка повернулась и побежала прочь вдоль по аллее. Я вскочил и, догнав ее, обнял за плечи.

— Ну, теперь давай мириться, сестренка! — нежно прошептал я. — Не может быть, чтобы ты, разбойник мой маленький, так уж мечтала веселиться в обществе Валерия! Ты хоть у меня и хулиганка, а понимаешь, что он дешевый, пустой человек.

— Это я понимаю, — грустно согласилась Жанка. — Но что-то тут не то… — Она задумалась. — Ты вот лучше него, но тебя ни во что не ставят. Скажи мне честно: как ты сам думаешь, можешь ты составить счастье женщины?

— Конечно, могу, — ответил я, не задумываясь.

— Ты любишь Лору? Ты думаешь, она счастлива?

— Я не знаю, что вам, женщинам, нужно для счастья… Вот тебе — что нужно?

— А что ты можешь?

— То есть — мясо, деньги, тряпки?

— Все равно, — сказала Жанка. — Вообще!.. Я хочу знать, что ты можешь. Они ведь каждый день говорят, что ты ничего не можешь, что ты конченый человек.

— Как-то не думал об этом, — пробормотал я.

— Ты подумай, пожалуйста! — попросила Жанка. — Когда Лора тебя бросит, у тебя останусь я. Ты сам меня будешь просить. Да, да!

— Ну уж это какие-то абстрактные фантазии. По-моему, ты очень спешишь стать взрослой. Вспомни, сколько тебе лет!.. Короче, чтобы ты там ни слышала от родителей обо мне с Лорой, это тебя мало касается. Даже если мы с Лорой завтра расстанемся, ты…

— Конечно, я еще несовершеннолетняя… — То-то!

— … Но ведь о нас с тобой, о наших отношениях никто бы не знал, только ты и я…

— О господи! — воскликнул я. — Как ты хочешь сделать из меня уголовного преступника!.. И потом, Жанка, — тут я усмехнулся, — любовь! По-моему, когда любят, не занимаются такими меркантильными расчетами, как ты, — кто что кому может дать!.. Так что если ты успела отказаться от карьеры стюардессы и жены дипломата и остановила выбор на мне

— Во-первых, — прервала меня Жанка, — я, кажется, еще не объяснялась тебе в любви! А во-вторых, я не занимаюсь никакими расчетами! Я хочу понять, как мы могли бы с тобой жить, если бы…

— Нормально жили бы.

— Как вы сейчас с Лорой?

— Допустим…

— И всё?!

— Всё.

Мы шли с ней в ногу по Тверскому бульвару, и я обнимал ее за плечи.

— Я бы приносил домой зарплату, — говорил я. — Ты бы нянчила детей, варила обед. Я бы лежал на диване с кошкой и смотрел телевизор. Твой папаша устроил бы меня к себе, я бы выбился в люди, защитил кандидатскую. Мы бы кинулись покупать кроссовки, дубленки, мебель, ковры. Скопили бы на машину. Ездили бы в отпуск в Пицунду и на Рижское взморье.

— Замолчи! Хватит!

— Что ты, знаешь, сколько еще всего!..

— Знаю, — сказала Жанка. Но сейчас, значит, ты еще ничего этого не можешь? — подвела она суровый итог: — А Валерий может многое.

— Ну, — сказал я, — Валерий!..

— Когда ты в «Елисеевском» взял меня за руку, — призналась она, я вообразила, что мы в церкви и венчаемся…

Я потянул ее к скамье. Мы сели, и я поцеловал ее. На этот раз она охотно растягивала поцелуй и как будто забыла о времени. А я, со смешанным чувством ревнивой подозрительности и наслаждения, отнюдь не находя в нем целомудрия, но одновременно вспомнив, что такими же вот обстоятельными были и мои первые поцелуи и что как раз более поздний опыт подстегивал до минимума сокращать начальные стадии ради конечной цели. Я напрягал выдержку, но какой-то суетный страх все-таки заставил меня отстраниться первым.

— Какая противная погода, — с гордым равнодушием произнесла Жанка и положила голову мне на плечо.

«Вот и намерения! — подумал я. — Уж себе-то врать ни к чему. Я уверенно иду по этой дорожке. И конечно, знаю, куда приду, если буду продолжать в том же духе. Но я не буду продолжать. Я разоблачил себя в своих тайны помыслах и не позволю себе двигаться дальше. Никаких поцелуев. Иначе я за себя не ручаюсь. Кроме того, я должен восстановить отношения с Лорой, чтобы не впасть в безнравственность, как сказал Ком. Она меня любит. Она сейчас с Валерием. Я сейчас с Жанкой. Но больше никаких поцелуев!»

— По-моему, ты очень боишься меня развратить! — лукаво улыбнулась Жанка.

Я всматривался в нее вблизи и не находил в ней ничего детского. Ее губы приближались, и я целовал их. Ее губы делались все сочнее, все порочнее; она превращалась во врачицу, похохатывающую под красны крестом; воспоминание было невыносимым; на снегу расплывались кровяные плевки…

— Слушай, а ты еще девушка? — резко спросил я.

— Конечно! — удивилась она.

Я вскочил и рывком поднял ее за собой.

— Что? — встревожилась она.

— Отложим!

Я здорово разозлился на себя, а заодно и на нее.

— Надолго? — прошептала она.

— Не знаю! — ответил я. — Надолго!..

Я отвез Жанку домой, а сам поспешно вернулся назад. Мне не давали покоя идиотские вычисления. Я пытался вычислить свое право на Жанка. Если ей в 14 нельзя, то в 16 можно? Да? А в 15? Да? Нет? А в 15,5 А в 15,555?.. Бессмысленные периодические дроби мучили меня, и я не в состоянии был вычислить тот год, месяц, день, час и минуту, когда некое качество перейдет в некое количество… Я непременно хотел успеть поговорить Комом, но в «Некрасовке» его уже не оказалось. До закрытия библиотеки оставалось совсем немного времени, и ждать уже не имело смысла.

Я зашел в «Лиру», и, взяв несколько крепких коктейлей, заговорил с двумя страшными девками, которые охотно набросились на коктейли, потом мы присоединили к себе застенчивого юношу, который, как выяснилось, был при деньгах, обладал свободной квартирой и, преодолев боязливость, предложил нам отправиться к нему домой. По дороге юноша зачем-то непременно хотел уговориться со мной заранее — кому какая. Ему пришлось заплатить за водку и такси. В квартире был полный порядок и семейный уют. Папа с мамой, очевидно, только что отправились в отпуск командировку. Как бедный юноша ни хлопотал, чтобы все обошлось лично, мы все-таки что-то разбили или сломали. Словом, осквернили очаг. Вдобавок ему, кажется, так и не удалось получить то, ради чего он так напрягался и шел на жертвы. Я слышал, как он клянчил. Кажется, даже объяснялся в любви. Мы выпили все, что привезли с собой плюс папин коньяк из серванта. Наконец, в моей голове не осталось никаких цифр и «намерений». Я обнял женщину. Говорят, в какой-то секте самоубийцы стремятся спустить курок как раз в такой пиковый момент. Это не лишено смысла. Но у меня не было револьвера. Поэтому я оттолкнулся от женского тела как от берега, и уже через пять минут, продолжая жить, шел с сигаретой по незнакомой не улице.

Метро еще функционировало. При входе из-за мраморной кол меня осторожно окликнул какой-то доходяга.

— Эй, товарищ, посмотри, этот стоит?

— Кто? — не понял я.

— Ну, этот. Мент.

Я посмотрел. Милиционера не было видно.

— Не видно, — сказал я.

— Тогда побегу!

Я невольно усмехнулся, глядя, как пьяненький, крадучись и пригибаясь, словно под обстрелом, затрусил по переходу к турникету.

Я отыскал монетку и подошел к телефону-автомату. Перед тем как набрать последнюю цифру номера, я прислушался к себе и даже немного вился своему исключительному равнодушию: я звонил только потому, что у меня не было желания сталкиваться с Валерием в белых трусах себя дома… У себя дома?!

Лора сняла трубку. Я услышал музыку. Я молчал.

— Где же ты? Где? — вдруг зашептала Лора, сразу назвав меня по имени, хотя я еще не произнес ни звука. — Мы с ним вдвоем, понимаешь? Ты, ты будешь виноват, если что-то случится! Мне очень плохо. Я боюсь сделать непоправимое. Но я еще держусь. Не знаю, надолго ли меня хватит. Приезжай скорее, спаси меня!

Мгновенно от моего исключительного равнодушия не осталось и следа, хотя из бессвязного шепота жены я мало что понял.

— Еду! — крикнул я.

Я заглянул в кошелек и с досадой обнаружил, что денег на такси у меня уже нет. Я побежал по переходу метро к турникету, зажав в пальцах пятачок. Из служебной двери навстречу шагнул милиционер.

— Молодой человек, можно вас на минутку? — Милиционер приглашал в помещение; давать задний ход было поздно.

Ах, черт, как не вовремя! Неужели я так пьян? Я молча повиновался.

— Из гостей? — услышал я за спиной добродушное.

Мы вошли в помещение, оказавшееся тесной каморкой, где за деревянной перегородкой грустил мой доходяга. Второй милиционер за столом указал мне на стул.

— Будете свидетелем при составлении протокола осмотра задержанного.

Облегченно вздохнув, я сел, а тем временем первый милиционер пригласил еще одного свидетеля и вывел доходягу из-за перегородки. В процессе осмотра доходяга был брезгливо ощупан и обыскан, и на стол легли: грязный носовой платок, засаленная членская книжечка ДОСААФ, пуговица, ключ и полупустая пачка «Примы». Все это скрупулезно (вплоть до количества сигарет) было внесено в протокол, после чего второй милиционер вопросительно ткнул авторучкой в направлении сжатого кулака доходяги, который заскулил, когда милиционер стал разжимать ему пальцы, и в опись вошли: горсть медяков — тридцать семь копеек. Я непроизвольно начал припоминать содержимое собственных карманов и не сразу отреагировал на вопрос милиционера, приготовившегося записывать мои данные для протокола и подозрительно взглянувшего на меня. Однако все обошлось благополучно. Я сообщил требуемые сведения, расписался и был отпущен, почему-то немного ощущая себя по отношению к доходяге предателем…

Когда я подходил к дому, в нашем окне горел свет. Проходя мимо раздражавшей меня выброшенной елки, я выдернул ее из сугроба и отшвырну подальше. Я поднялся на лифте и позвонил в дверь. Отпирать не спешили. Я снова позвонил и стоял, как дурак, прислушиваясь, пока, наконец, не сообразил достать свой ключ. Но достав, помедлил. Если не отпирают, значит или издеваются, или… Я представил Валерия в белых трусах… Умнее был бы, наверное, бросить все и уйти, но мне вдруг ужасно захотелось окончательно объясниться с Лорой и как бы в отместку за всю ее стервозность сказать ей одну вещь, в истинности которой я в этот момент был уверен абсолютно. «А ведь я тебя никогда не любил. Желал, как можно желать обыкновенную блядь, но не более того, милая». Вот что я бы ей сказал. Я был уверен, что сделаю ей больно. Я толкнул дверь и вошел квартиру.

Свет был включен, но в квартире было пусто. Вдобавок все было вполне обычно, и следов того, что только что здесь происходило или могло происходить что-то «непоправимое», не обнаружилось. В записке, оставленной на столе, я прочел, что Лора ночует в Сокольниках, но потом сообразил, что записка вчерашняя. Я завел будильник, набрал в бутылку воды, погасил свет и, не раздеваясь, завалился в кровать. Забавнее всего было бы, наверное, вспомнить, теперь, что, кроме меня, существует еще целый мир.

Утром меня разбудил телефон. Я взглянул на часы и усмехнулся: как нарочно, опять опаздываю на работу. Я совершенно не слышал, как звенел будильник. Я глотнул из бутылки воды и подошел к телефону.

— На трубе!

— Как отдохнул? — послышался жесткий голос Кома.

— Как ты мне вчера советовал, — бодро ответил я. — Расслабился, отлично расслабился. Даже «Некрасовку» пришлось отменить. А как там наши с тобой дела? — деловито поинтересовался я. — Сегодня, если мне не изменяет память, у нас ведь намечено какое-то мероприятие?

Ком молчал.

— Я весь в твоем распоряжении, — продолжал я. — Когда? Где? Какие инструкции?.. Что ты молчишь? Ты слушаешь?..

— Я жду, когда ты перестанешь болтать.

— Пардон, — сказал я и умолк, вспомнив, что решил ему подыгрывать, чтобы не задевать его серьезного отношения к жизни.

Мы молчали довольно долю. Я пил воду из бутылки, и, хотя так и опаздывал, все же начал беспокоиться. Наконец Ком сказал:

— Хорошо. Допустим, что ты сосредоточился… Будет у нас сегодня первое занятие. Запоминай. Тема занятия — усвоение первого правила, которое состоит в том, что поставленная цель должна быть достигнута любой ценой. Ты понял? Я сказал: «любой ценой»!

Я тут же хотел возразить и указать ему на его элементарное заблуждение. Хотя бы с точки зрения того же марксизма, изучение которого он с таким увлечением продолжал, было абсолютно ясно, что иные средства могут превращать благородную цель в полную свою противоположность. Но сдержался. Я решил не затевать с ним диспута по телефону и сказал, что понял.

— Тогда возьми карандаш и листок бумаги, — продолжал Ком, — записывай задание… Автобусом номер двести восемьдесят три от станции М «Текстильщики» до конца. Еще сто шагов вперед… Нарисуй прямую линию и на ней три точки. Первая точка — это единственный уличный фонарь, у которого ты остановишься. Вторая — полуразрушенная кирпичная труба. Третья — купол белого храма, который ты увидишь вдали на холме среди деревьев, если внимательно присмотришься. Так вот, линия через эти ориентиры — это направление твоего движения…

С растущим недоумением я чертил и записывал все, что говорил мой друг, однако ни о чем не спрашивал.

— Итак, — закончил он, — ты должен во что бы то ни стало достичь последнего, третьего ориентира. Это — цель… Есть вопросы?

«Казалось бы, взрослый человек, — подумал я, — ветеран!»

— Это все? — спросил я.

— Да, — ответил Ком, — на сегодня достаточно… — Но, подумав, прибавил: — Хорошо, если ты будешь идти к цели с одной мыслью!

— С какой?

— С той, что поворот назад — это позор и смерть!

— Понятно, — сказал я. — Но хотелось бы с тобой еще кое о чем поговорить.

— Поговорим. Потом… И последнее: все, что ты сейчас записал, выучи наизусть — это нетрудно — и уничтожь листок до того, как выйдешь из дома.

— Сделаю.

— Ладно, теперь беги на работу! И кстати, постарайся больше на работу не опаздывать. Отныне ты должен быть на самом хорошем счету, — сказал Ком и повесил трубку.

Это ж надо, откуда-то прознал о моих опозданиях! Вероятно, от Сэшеа. Я механически сложил листок, сунул в карман и вышел из дома.

Неужели Ком действительно думает, что мне очень интересно играть в его странные игры. Нужно было сразу отказать ему. Какие еще занятия он выдумал? Кажется, он всерьез рассчитывает на меня и на мои обещания. Что у него в голове? У меня в голове — кружение и неотвязчивая, тупая боль. Зачем я только соглашался и что-то обещал? Я ведь заранее не собирался никуда ехать. Целую неделю я не высыпался и мечтал хоть сегодня пораньше лечь спать. Да и вообще, все мне надоело, и я ничего не хотел. А впереди был еще целый рабочий день!..

Когда я входил в лабораторию, то как-то совсем позабыл, что поцапался вчера с Фюрером. Я не привык подолгу помнить ссоры склоки. Зато Фюрер не забыл. Он снова потребовал от меня объяснительную, а когда я попытался отшутиться, с прямо-таки удивившей меня злобой заявил, чтобы я прекратил корчить из себя шута и что он больше не потерпит моего разгильдяйства. Он смотрел с нескрываемой ненавистью, и мне стало противно заискивать и выкручиваться перед ним. Я с отвращением отвернулся и сел писать объяснительную. Однако этим дело кончилось. Я был вызван для беседы начальником отдела, и он долго промывал мне мозги. Потом меня судили на профсоюзном собрании, постановив перенести мой отпуск на зимний период. Потом на комсомольском собрании требовали, чтобы я пообещал более не нарушать трудовую дисциплину, и объявили строгий выговор, учитывая отягощающее мою вину обстоятельство — нарушения были допущены в дни работы исторического съезда. Я ни с чем не спорил, всюду обещал исправиться, после чего, понятно, мне окончательно все опротивело.

Тоска была ужасная. Сэшеа по-прежнему глядел волком. — Как ты был прав насчет ограниченности! — примирительно шепнул я ему, не выдержав, но он презрительно фыркнул в ответ и отвернулся.

Оленька уже опасалась заговаривать со мной, дабы не нарваться на очередную грубость, и была права. Даже от мысли заскочить в обеденный перерыв в «рюмочную» пришлось отказаться по причине отсутствия ресурсов. Время словно остановилось. К концу рабочего дня я готов был выпрыгнуть от тоски в окно — только бы вырваться из этих паскудных стен.

Я вышел с работы, не помня себя от радости (впереди было два выходных дня!), но тут же остановился в непонятном (нет, конечно, понятном замешательстве. Я не знал, куда идти. Сначала собирался ехать домой, но, увы, понял, что меньше всего хочу сейчас туда возвращаться. Я с удовольствием посидел бы в каком-нибудь кабаке, но у меня не было даже на пару кружек пива. Позвонить Жанке и встретиться с ней? Сейчас я даже думать об этом не хотел. Отправиться на «Пионерскую» к родителям? Не до душеспасительных бесед с матушкой! (К сожалению, я совсем забыл, что как раз сегодня родители приглашены в гости, и я бы мог прекрасно отдохнуть!) В общем, перебрал всех родственников и знакомых. Идти действительно было некуда…

И тогда я вспомнил об «задании» Кома.

Собственно, я и не забывал о нем. Просто решил, что если Ком позвонит еще раз, успею увильнуть под каким-нибудь предлогом (вся затея представлялась мне совершенно нереальной). Но Ком не позвонил, и теперь я увидел, что больше ничего и не остается кроме как поехать, потешить моего занятного чудака-друга… Была к тому же в «задании» притягательность чего-то неизведанною, темного. Движение в предписанном направлении ради некоей непонятной цели давало хотя бы на время возможность отодвинуть в сторону все свои проблемы… Да и почему бы в конце концов не поиграть?

Так или иначе, но я начал это движение. Причем в душе удивлялся своему собственному чудачеству.

Путь был неблизкий. На «Таганской» я сделал пересадку и пока доехал до «Текстильщиков» порядком запарился в перегруженном метрополитене. Отыскав по указателям нужный выход, я вышел на улицу, в метель. На автобусной остановке волновалась толпа, но мне удалось запрессоваться в первый же подошедший автобус. Поначалу я пробовал выглядывать в протертый на замерзшем стекле «глазок», но скоро потерял надежду сориентироваться. Автобус увез меня в совершенно глухие места. Сойдя на конечной, я поинтересовался, где нахожусь, но в ответ услышал такое варварское название, что подумал: а не занесло ли меня в какой-нибудь другой город?

Народ рассеялся, автобус укатил, и я осмотрелся. Вокруг были мрачные, черные пространства с редкими, далекими огнями, и только справа светился клин неизвестного жилмассива. Я обернулся на гудок и увидел проходящий по мосту поезд. Мне, по-видимому, было нужно в противоположную сторону. Отсчитав педантично сто шагов, я действительно остановился под одиноким уличным ФОНАРЕМ. Здесь дорога заканчивалась. Дальше никакого освещения не имелось. Дальше чернели какие-то заброшенные строения, за которыми прорисовывался суживающийся к щербатому верху ствол ТРУБЫ.

Я поплотнее заткнул джинсы в сапоги, чтобы снег не забивался за голенища, и стал пробираться прямо через сугробы в направлении трубы. Преодолевая заснеженную свалку с рогатками металлолома, торчащими из-под снега, словно обмороженные конечности, я задержался и, оглянувшись на оставленную — и уже довольно далеко — дорогу, испытал подобие давно забытого детского страха, бороться с которым было когда-то мучительно и приятно… «Поворот назад — это позор и смерть», — вспомнил я.

Я миновал полуразобранные сараи и оказался перед распахнутыми настежь воротами длинного, похожего на гараж барака, к стене которого был привален боком остов автоприцепа без колес. Я вошел внутрь барака и вышел с другой стороны через такие же ворота. Что-то однообразно и уныло поскрипывало.

Вот наконец и кирпичная труба, возвышающаяся над заброшенной котельной. Я обошел котельную и увидел, что за ней простерлась огромная, несколько впалая равнина, упирающаяся в довольно крутые и лесистые холмы. Напрягши зрение, я различил на холме среди деревьев третий ориентир и мою цель — купол далекого белого ХРАМА… Что-то знакомое почудилось мне в окружающей местности, но я никак не мог уловить, что именно. Я прикинул: до цели — учитывая, что придется пробираться по снегу, — около получаса пути. В «задании» Кома, как оказалось, не было ничего сверхъестественно трудного. Увязая в снегу почти по колено, я все же постарался прибавить ходу, чтобы побыстрее преодолеть скучный отрезок. В общем, решил я, такая прогулка по свежему воздуху только на пользу. Скоро мне стало жарко, и я даже расстегнул куртку и распутал шарф. Я устал и тяжело дышал. Ждал ли меня Ком у «цели»? Есть ли какой-нибудь смысл в выдуманном им мероприятии? Что он вообще хотел этим добиться? Я подозревал — на этом все и заканчивается: на большее у него не хватило фантазии. Хороший, добрый малый, но развлечения у него, оказывается, какие-то уж очень детские…

Я приблизился к узкой, темной полоске, широкой дугой изогнувшейся вдоль всей равнины и на которую я раньше как-то не обратил внимания. И теперь подойдя почти вплотную, я еще не мог сообразить, что это такое. Ее можно было принять за тропинку или… Я вдруг замер как вкопанный. Догадка поразила меня. Передо мной была вода! И сам я находился вовсе не на равнине, а почти на самой середине Москвы-реки неподалеку от Коломенского (и как это я сразу не догадался, что было знакомого в местности?). Подо мной был тонкий лед, вода и, возможно, еще один шаг — и я бы провалился.

Я осторожно попятился назад. Для купания я еще не созрел. Я не «морж». Так что уж лучше «позор и смерть». Я усмехнулся, переводя дыхание.

Прежде чем вернуться к автобусной остановке, я на всякий случай задержался на берегу и внимательно всмотрелся в противоположный берег.

— Ком! — крикнул я.

Потом несколько раз свистнул… Но ответа не было, и я (уже без всяких колебаний) отправился по своим следам назад.

Что это было — розыгрыш? Вряд ли. Несуразица какая-то. Белый храм — недостижимая цель? Как это понимать? Какая-то дурацкая символика. Я едва переставлял ноги. Одно я понял прекрасно: лазить по сугробам без лыж — дело, мягко говоря, утомительное. Если Ком ждет на той стороне, пусть всю жизнь дожидается. Зачем, спрашивается, я, идиот, перся в такую даль? Рефлексия проклятая? Романтика? Нет, права, права маман: маленькая у меня голова…

Вернувшись к ориентиру номер два — к заброшенной котельной со щербатой трубой, я почувствовал, что совершенно выдохся, и решил немного отдохнуть. Я толкнул ногой дверь котельной. Дверь отворилась. Я достал сигарету и закурил. Ступени вели вниз, в страшную черноту подвала. Да, именно «страшную»… Откуда это? Опять из детства? Детские страхи! Так свежи, оказывается, детские ощущения, что в какой-то миг могут навести оторопь и на вполне взрослого человека. Или наша «взрослость» гак мало стоит? Я переступил порог и спустился на несколько ступеней. А чего стоит нелепое желание проверить себя — неужели есть сомнения в своей способности побороть детские страхи? Я спустился еще на несколько ступеней, нащупывая ладонью стену, на которую с улицы падал слабый, густо-синий отсвет.

— А-а-а-а! — рявкнул я.

Так делают дети, пугая в темноте друг друга, и в первую очередь самих себя. Кого хотел испугать я? Наедине с собой мы — дети — это ясно. Я курил в темноте подвала, прислушиваясь к мягкому гуду метели на улице. Потом сунул руку в карман и достал спички, чтобы посветить. Я чиркнул спичкой и разглядел очертания вентилей и труб, обросших инеем, как мехом. Ничего примечательного. И, увы, ничего страшного… Я хотел зажечь еще одну спичку, но в этот момент за моей спиной с грохотом захлопнулась дверь на улицу, и от неожиданности я выронил коробок.

Я было дернулся вперед, споткнулся, потом поспешно отступил назад, присел на корточки, стал шарить по полу в поисках коробка — сначала в одном месте, потом в другом — и быстро потерял ориентировку.

В абсолютной темноте у меня перед носом тлел только огонек моей сигареты. Я вытянул вперед руки и стал искать выход. Мне почудился какой-то шорох, и я замер, прислушиваясь. Тишина, казалось, слушала меня. Я глубоко затянулся сигаретой.

— А-а-а-а! — вдруг раздался идиотский крик, и эхо тяжело запрыгало из угла в угол, словно чугунный шар.

Так и инфаркт недолго получить. Шуточки!

— А-а-а-а! — заорал я в ответ, вытащив изо рта сигарету, и снова замер, прислушиваясь.

Развлечение для сумасшедших. Долгая пауза.

— Ну-ну, — сказал я, — а дальше-то что?..

И умолк, потому что ясно почувствовал, что совсем рядом — может быть, в шаге от меня — кто-то стоит… Больше ничего подумать и предпринять я не успел. Во время очередной затяжки я получил такой сильный и точный удар в солнечное сплетение, что тут же рухнул на колени, увидев, как выскочившая у меня изо рта сигарета покатилась по полу, рассыпая искорки. В следующий момент меня ослепил яркий свет карманного фонарика, и голос Кома произнес:

— Ты обещал бросить курить!

— Ты обалдел, что ли? — возмущенно начал я, но тут же получил еще один удар в живот и повалился на пол, хватая ртом воздух и беспомощно корчась.

— Вот видишь, какая у тебя дыхалка слабая, — наставительно сказал Ком.

Отдышавшись, я кое-как поднялся и бросился на него, но снова оказался на полу.

— А еще ты обещал не употреблять алкоголя, — сказал Ком.

Он нагнулся надо мной и, обшарив мои карманы, достал листок, на котором было записано его «задание».

— А ведь я просил тебя это сразу уничтожить!

— Подумаешь!

— В тебе еще очень много легкомыслия. Я, наверное, тоже виноват. Плохо тебе объяснил. Ну что ж… — Он разорвал листок на две равные части. — Чтобы хорошенько запомнить, нам придется это съесть.

— Сначала ты! — сказал я.

Ком без возражений сунул бумагу в рот и, чуть подсвечивая себя фонариком, стал жевать. Я с удивлением наблюдал, как он прожевал свою половину и проглотил.

— Теперь ты, — сказал он, протягивая мне мою долю.

— Нет! — сказал я.

— Пожалуйста, — попросил он.

— И не подумаю!

Я встал и принял надежную боксерскую стойку. Он выключил фонарик и я, отскочив в сторону, замер. Потом я кинулся на шорох, пытаясь схватить Кома, однако свет вдруг вспыхнул у меня за спиной, и не успел я повернуться, как был сбит с ног. Ком навалился на меня, выкручивая мне руку.

— Десантник собачий! — выругался я; боль пронзила плечо: — Ой! Ой! Я согласен! — сдался я. — Смотри, я ем эту «секретную» бумаженцию, доволен?

Ком отпустил меня и отошел в сторону.

— Да не в этом дело, — расстроено сказал он. — Не в этой бумажке!.. Ты говорил, что никогда не предашь меня, а сам уже предаешь! тебе заложено желание сделаться лучше, — помолчав, добавил он. — Это, конечно, очень хорошо, и я верю, что ты сможешь стать настоящим человеком, если постараешься…

— Не сомневайся, — пробурчал я.

— Но почему ты повернул назад, не дойдя до цели? — спросил Ком. — Стало страшно?

— Плевать я хотел на «страшно»! Просто решил на всякий случай сохранить себя для полезных дел, а не идти преждевременно на дно. Или, по-твоему, я должен был с бодрым видом утонуть, чтобы ты считал меня настоящим человеком?

— Ты должен был достичь цели любой ценой, — сурово сказал Ком. — Таково было задание.

— Цель, по крайней мере, должна оправдывать средства, — возразил я

— Вот такими фразами обыватель маскирует свою неспособность к реши тельным действиям и страх… Ты должен был достичь цели!

— Я ничего не собираюсь маскировать. А если я обыватель, то не вижу в этом ничего унизительного.

— Нет, ты не обыватель! И я скорее умру, чем позволю тебе превратиться в обывателя! — воскликнул Ком. — Обыватель — всегда подлец и враг!

— Я рад… Но ты все же перегибаешь. Я тебе честно говорю, если бы мне попался под руку кирпич, когда ты налетел на меня в темноте, я бы тебя прибил, не задумываясь!

— Ну, кирпич бы тебе вряд ли помог… Но я еще научу тебя, как поступать в таких ситуациях. Важно только, чтобы ты стремился применить эй знания не для того, чтобы спасать свою шкуру, а для того, чтобы достичь цели… Сегодня, повернув назад, ты предпочел позор и смерть. Сегодня была только тренировка, а не настоящее дело, поэтому тебе достался всего лишь позор…

— Что ты заладил «позор», «позор»! Легко других учить, а ты сам попробуй, чего от меня требуешь. Пойди, искупайся! Посмотрю я, какой ты Василий Теркин!

— Пойдем, посмотришь, — кивнул Ком.

Мы вышли из котельной наружу и стали спускаться к реке. Я вдруг сразу поверил, что он так и сделает.

— Не надо, Ком, я верю! — стал отговаривать я друга.

— Нет, надо! У тебя не должно остаться никаких сомнений!

— Но это же готовое воспаление легких! Или, может быть, ты специально закаленный?

— Не больше, чем ты. Исключая, конечно, волевые качества. Если у человека есть цель, то в организме начинают действовать все скрытые резервы и не то что воспаления легких — насморка не будет!

Этот фанатик и вправду решил лезть в воду. Я схватил его за рукав.

— Погоди! Я согласен, что в экстремальной ситуации и особом психическом состоянии можно без последствий и в ледяной воде искупаться, но сейчас совсем другой случай. Нет ничего экстремального. Никакой такой особой цели! Это просто безумие! Подумаешь, тренировка!

— Во-первых, особая цель есть, — сказал Ком. — Ты, мой друг, в смертельной опасности. В твоей душе сомнение, и если сейчас его не уничтожить, оно уничтожит тебя… А во-вторых, ты должен запомнить, что нет никакой разницы между тренировкой и настоящим делом. Не должно быть! Потому что тренировка — это часть дела, а кроме того, у нас наверняка не будет времени разбираться — учебная объявлена тревога или нет…

Не доходя метров пятнадцати до полосы чистой воды, я остановился, а Ком прошел еще немного и стал быстро раздеваться. Раздевшись догола, он плотно закатал одежду в шинель, перевязал ремнем и решительно бросился в воду, держа скатку над головой. За считанные секунды он доплыл до противоположной кромки льда, зашвырнул подальше одежду, и, обломав ближний тонкий лед, мощным рывком выбрался из воды и побежал к одежде. Он энергично растерся шинелью, оделся и стал приседать и размахивать руками.

— Гигант! — восторженно закричал я. Нас разделяли река, метель и ночь.

— Теперь ты! — крикнул он в ответ. — Давай! Ты сможешь! Я едва сдержался, чтобы тут же не последовать примеру Кома.

— Хочу, дружище, но не могу! — закричал я. — Еще не созрел!.. Но я, честное слово, созрею! Потом!

— Давай сейчас! Ты можешь! Можешь! — Нет!

— Можешь!

Я возбужденно заходил взад-вперед. Мой здравый смысл куда-то улетучивался, уступая место удалому безрассудству и азарту, а главное, у меня в самом деле появилась уверенность, что я смогу. Я наклонился и для пробы схватил рукой горсть мелкого, хрустящего и совершенно нехолодного снега. Потом разделся, связал одежду в узел и с глупым криком «Вперед! За Родину!» побежал к черной воде, глядя, как мои босые ступни впечатываются в снег, как забавно кивает член, как рука с растопыренными пальцами тянется вперед, готовясь затормозить погружение. Я перебросил узел Кому и, присев на корточки, скакнул в воду в том же месте, что и Ком. Водица была холодна; мне показалось, что меня рвут клещами. Я так отчаянно заработал руками и ногами, что, наверное, проплыл это короткое расстояние, выдавшись из воды по грудь. Ком, распластавшись на снегу, бросил мне конец ремня, я ухватился за него и, ободрав бок об острую кромку льда, выкарабкался из воды.

Через минуту — не больше — я был докрасна растерт шинелью Кома и одет в свою, еще не успевшую остыть одежду. Чувствовалось, что Ком чрезвычайно мною доволен.

— Послушай, — с неожиданным смущением сказал он, — я хочу попросить тебя об одной вещи. Ты не будешь возражать, если я буду называть тебя Антоном?

— Понимаю… Это вроде партийной клички? «Товарищ Антон». Валяй! Я не возражаю.

Мы стояли на ветру посреди Москвы-реки. Мне показалось, что глаза Кома засветились в ночи искренней радостью.

— Как ты себя чувствуешь… Антон? — проговорил он.

— Как огурец! — ответил я.

Ускоренным маршем мы двинулись в направлении ориентира номер три. Белый храм вырастал из темного переплетения ветвей, словно снежное привидение.

— Антон!

— Я!

— Ты хотел со мной о чем-то поговорить?

Я едва поспевал за Комом. Полы его шинели жесткими крыльями расходились в стороны, взрыхляя снег; одной рукой он давал широкую отмашку, а другой придерживал на голове панаму. О чем я собирался с ним говорить? Я спотыкался от усталости и зажимал ладонью коловшую селезенку. О Жанке? О Лоре?..

— Ничего, — сказал я, — пустое!..

Несмотря на усталость (да и на селезенку), я был полон оптимизма (возможно, того самого, называемого Сэшеа дурацким). Но я чувствовал, что я еще молод (могу кое-как бегать, драться, купаться в ледяной воде!), что я, быть может, еще никогда по-настоящему не любил (хотя и женат), но что во мне еще есть огромная способность любить и что женщина, которую я полюблю, несомненно ответит мне взаимностью…

— Правильно, Антон! — бросил мне через плечо Ком. — Все пустое, ведь мы теперь не принадлежим себе. Мы принадлежим нашему делу!

Он все толковал очень своеобразно.

— Нашему великому делу! — пошутил я, но Ком не понимал шуток.

— Я рад, что ты это почувствовал! — сказал он.

Я понял, что недооценивал его чрезвычайной серьезности.

Я сел на снег, чтобы отдышаться. Ком быстро уходил по тропинке вверх. Он вошел в полосу электрического света и, остановившись, нетерпеливо помахал мне рукой, а я сидел на снегу и был полон оптимизма. «Впереди наша цель, впереди».

Когда я вернулся домой, в ванной шумела вода. Дверь в ванную была приоткрыта, под душем извивалась Лора. Кого она смывала с себя на этот раз?

— Привет, — сказала она.

— Привет, — сказал я.

По телевизору шла программа «Время». Леонид Ильич и Бабрак Кармаль имели дружескую беседу и подтверждали свои намерения продолжать действовать в духе прошлогоднего совместного заявления.

Я был голоден. Я подогрел остатки утреннего кофе и, отхватив ножом толстый кусок бородинского хлеба, сделал себе бутерброд с рыбой.

— Лора!

— Что?

— По-моему, нам надо развестись, — сказал я, принимаясь за еду. — Пора.

— Как хочешь, — ответила она из ванной. — Нет ничего проще.

После такого короткого и ясного объяснения мы оба почувствовали себя как-то раскованнее. Мне понравился ее спокойный, деловой тон. Перекусив, я постелил себе на полу.

Лора вышла из ванной с полотенцем вокруг бедер и, с чуть заметной усмешкой взглянув на мою «постель», повторила:

— Нет ничего проще, но я не тороплюсь.

— Я тоже не тороплюсь, — сказал я.

Она пошла на кухню и вернулась с бутылкой шампанского из холодильника.

— Открой! — попросила она.

— Я теперь не пью, — предупредил я. — Я начал новую жизнь.

— Понимаю, но… было бы лучше, если бы ты все-таки выпил сейчас со мной…

Я сломал проволочную оплетку и выстрелил пробкой в потолок.

— Желаю тебе счастья, — сказал я.

— И я тебе, — сказала Лора.

Мы выпили шампанское, и я лег на пол поверх одеяла, сцепив руки на затылке, глядя в потолок.

— О чем ты думаешь? — спросила Лора. — О своей будущей большой любви?.. Кажется, ты надеешься сделать из Жанки женщину, которая бы безумно тебя полюбила?

— При чем тут любовь? — удивился я. — Просто я хотел бы подружиться с ней, быть ей полезным. По-твоему, это невозможно, да?

— Не знаю, попробуй.

— Да, я хочу попробовать, — признался я. — Сейчас все зависит от того, в чьи руки она попадет. В ней еще нет ничего пошлого и стервозного. Это главное. В ней есть что-то светлое и чистое, что хочется сберечь.

Лора не только не стала иронизировать над моими словами, а даже дала понять, что мы как супруги уже практически разведенные можем разговаривать совершенно спокойно о чем угодно.

Я расписывал Лоре утонченность и возвышенность моих чувств к Жанке, а она внимательно слушала, и я смотрел на нее, на женщину с полотенцем вокруг бедер, расчесывающую мокрые волосы перед зеркалом, — смотрел, ловя себя на мысли, что, вероятно, ничего не знаю о ней; смотрел, словно не имел никакого понятия, что она за человек, моя жена… Потом Лора опустилась на пол рядом со мной.

— Удивительно! — воскликнула она, устраиваясь головой у меня на животе — От тебя пахнет рекой! — Она растением обвилась вокруг меня, и я почувствовал, что и о себе самом я, кажется, тоже толком ничего не знаю

Я хотел заметить Лоре, что сегодня, по-видимому, нежность переполняет и ее, но вынужден был умолкнуть. Она сосредоточенно колдовала надо мной.

— Значит, — проговорила она чуть позже, — ты меня не любишь… — Она стояла надо мной на четвереньках, как настоящая самка.

Я почувствовал, что теперь могу выстраивать свои мысли во вполне стройные логические системы.

— Как же я могу тебя любить, — сказал я, — когда ты такая. — Бэ?

— Точно.

— Что ты?! — изумилась она. — По-твоему, я такая? Значит, если мужчина не способен удержать женщину около себя, он начинает считать ее такой?.. Да, это образец мужской логики… И поэтому тебя потянуло на что-то небесно-девственно-чистое?

— Тебе что, необходимо как-то компенсировать потраченную на меня нежность? — вздохнул я.

— Ничего подобного. Просто любопытно. Я хочу дорисовать для себя твой психологический портрет… Кстати, теперь по своим приметам я могу точно угадать, когда ты в последний раз был с женщиной… Это было вчера, правда

— Я и без примет, но тоже точно могу угадать, что ты вчера была с мужчиной! Ты была с Валерием!

Лора поднялась и села на пятки.

— Надо полагать, — рассуждала она, не слушая меня, — что если вчера ты был не с Жанкой, то с какой-то еще — более чистой и возвышенной, чем Жанка, особой. Так?

Вспомнив оскверненную квартирку интеллигентного юноши, девок и свое бегство среди ночи, я с досадой воскликнул:

— Однако тебя, помнится, тоже вчера надо было «спасать»! Хотя то самое «непоправимое», о чем ты говорила, произошло (пусть и не с «разбегу»), но несколько раньше, а не вчера. Несколько раньше… Черт! воскликнул я с неожиданной горечью. — Но это только доказывает, как нам не хватает настоящей любви!

Как бы в благодарность за эти слова Лора снова опустилась ко мне и, крепко обняв, прошептала:

— Я вообще не спала с Валерием, дурачок! Не спала!

— Ну и хорошо, ну и ладно, — успокоил я ее, хотя, конечно, ни на грамм не поверил ее уверениям.

— Сегодня, я догадываюсь, — прошептала Лора немного погодя, — ты не встречался с Жанкой, правда?

— Я и не говорил, что я с ней сегодня встречался! — удивился я.

— Да-да… — загадочно проговорила Лора. — Но вот она-то ушла неизвестно куда, а дома сказала, что отправилась с тобой в библиотеку…

— Так это Валерий, сволочь! — закричал я, пораженный догадкой, и хотел подняться, но Лора, продолжавшая обнимать меня, налегла на меня всем телом и удержала. — И ты собираешься за него замуж? — вырвалось у меня.

— Он чистый, сильный! — усмехнулась она. — Он настоящий мужчина, лев, а не мелкий пакостник вроде тебя и твоего Сэшеа…

Я сбросил ее с себя и сел, обхватив руками колени. Я чувствовал себя полным идиотом. Ни одной ясной мысли не брезжило в моей голове. Ком был прав. «Как будто в мире больше ничего не происходит…» Ком был прав.

Я повернулся к Лоре. Она без улыбки смотрела на меня. Я лег рядом с ней, и она прошептала:

— Но почему от тебя так пахнет РЕКОЙ?

На следующий день, в субботу, я заспался до дурноты. Я поднялся в первом часу дня (Лора еще утром уехала в институт), включил телевизор и позавтракал под трансляцию очередного тиража «Спортлото», участие в котором, как я понимал, щедро предоставляло каждому трудящемуся страны свой маленький шанс повысить уровень личного благосостояния. Я наблюдал за розыгрышем не без интереса, так как однажды сам (в надежде обогатиться) проиграл сто рублей. Затем я оделся и отправился в «Некрасовку».

В субботу в читальном зале было особенно многолюдно, но Ком, оказывается, ждал меня и даже занял для меня стул рядом. Он был, как обычно, серьезен и сосредоточен.

— Молодец, что пришел, Антон, — похвалил он меня.

Сегодня такое обращение несколько резануло мой слух, но я решил не придавать этому значения. Антон, так Антон.

— Хоть бы насморк после вчерашнего! — сказал я.

— Ничего удивительного, — пожал плечами Ком.

— Давно сидишь? — поинтересовался я, оглядывая его книги.

Сегодня, кроме Ленина и Маркса, на столе лежало несколько томов Герцена и Чернышевского.

— Как всегда, — ответил Ком, — с открытия…

Его прилежание поражало. Он жил в Подмосковье, но каждый день мотался в «Некрасовку» заниматься самообразованием. Я вспомнил, что еще в институте он с повышенным интересом конспектировал классиков марксизма-ленинизма, готовясь к семинарам по истории КПСС — несмотря на это, мне, признаться, казалось, что он несколько туповат, — по крайней мере глупее меня… И сейчас я не понимал, для чего ему понадобилось ездить ежедневно в такую даль, если он мох изучать эти книги и в своей районной библиотеке.

Ком протянул мне тетрадь, исписанную крупным, круглым почерком и пояснил:

— Эта тетрадка с ленинскими мыслями, которые в настоящий момент для нас особенно важны и актуальны. Я специально подобрал их для тебя, чтобы тебе не нужно было тратить время на поиски в первоисточниках… Прочитай все внимательно. Потом нам нужно будет это обсудить… Ты должен проникнуться духом нашего дела, — добавил он.

— Ну что ж… — сказал я и принялся перелистывать тетрадь.

Выписки Кома показались мне довольно отрывочными и бессистемными, и порой возникало сомнение, что они вообще из Ленина, однако некий особый дух, о котором говорил Ком, и даже некую тенденцию я определенно начал во всем ощущать. Я читал:

…ТОЛЬКО С ПОЛНОЙ ГОТОВНОСТЬЮ НА САМЫЕ ТЯЖЕЛЫЕ ЖЕРТВЫ МОЖНО ДОБИТЬСЯ УСПЕХА…

…НЕСЧАСТИЯ И ЛИШЕНИЯ ЗАКАЛЯЮТ…

…ДОЛОЙ КОЛЕБЛЮЩИХСЯ И БЕСХАРАКТЕРНЫХ…

…КТО НЕ ПОМОГАЕТ ВСЕЦЕЛО И БЕЗЗАВЕТНО КРАСНОЙ АРМИИ, НЕ ПОДДЕРЖИВАЕТ ИЗО ВСЕХ СИЛ ПОРЯДКА И ДИСЦИПЛИНЫ В НЕЙ, ТОТ ПРЕДАТЕЛЬ И ИЗМЕННИК, ТОГО НАДО ИСТРЕБЛЯТЬ БЕСПОЩАДНО…

…НЕ БОЯТЬСЯ ТРУДНОСТЕЙ, НЕ СМУЩАТЬСЯ СТАРЫМИ ПРЕДРАССУДКАМИ…

…ПОДДЕРЖКА ОГРОМНОГО БОЛЬШИНСТВА ДАЕТСЯ НЕ СРАЗУ, ЗАВОЕВЫВАЕТСЯ В ДОЛГОЙ, УПОРНОЙ БОРЬБЕ…

…ВЕЛИКИЕ ВОПРОСЫ В ЖИЗНИ НАРОДОВ РЕШАЮТСЯ ТОЛЬКО СИЛОЙ…

…НАДО ПОБЕДИТЬ В ЧРЕЗВЫЧАЙНО ТРУДНОЙ, ТЯЖЕЛОЙ, НЕСУЩЕЙ ВЕЛИКИЕ ЖЕРТВЫ БОРЬБЕ, НАДО ОТСТОЯТЬ ЗАВОЕВАННУЮ ВЛАСТЬ В ОБСТАНОВКЕ НЕВЕРОЯТНО ОБОСТРЕННЫХ ПОКУШЕНИЙ, ИНТРИГ, СПЛЕТЕН, КЛЕВЕТ, ВНУШЕНИЙ, НАСИЛИЙ…

…ВСТАТЬ ВО ГЛАВЕ ИСТОМЛЕННОЙ И УСТАЛО ИЩУЩЕЙ ВЫХОДА МАССЫ, ПОВЕСТИ ЕЕ ПО ВЕРНОМУ ПУТИ…

…А ЕСЛИ ПРОЛЕТАРИАТ И ЕСТЬ, ТО ОН РАЗВРАЩЕН МЕЛКОБУРЖУАЗНЫМИ ПРИВЫЧКАМИ, И МЫ ЗНАЕМ, ЧТО ВСЯКИЙ, КТО ИМЕЕТ КУСОЧЕК ЗЕМЛИ, ГОВОРИТ: «НАЧХАТЬ МНЕ НА ПРАВИТЕЛЬСТВО!..» …ТУПОЙ МЕЩАНИН…

…ОКРУЖАЮТ ПРОЛЕТАРИАТ СО ВСЕХ СТОРОН МЕЛКОБУРЖУАЗНОЙ СТИХИЕЙ, ПРОПИТЫВАЮТ ЕГО ЕЮ, РАЗВРАЩАЮТ ЕГО ЕЮ, ВЫЗЫВАЮТ ПОСТОЯННО ВНУТРИ ПРОЛЕТАРИАТА РЕЦИДИВЫ МЕЛКОБУРЖУАЗНОЙ БЕСХАРАКТЕРНОСТИ, РАЗДРОБЛЕННОСТИ, ИНДИВИДУАЛИЗМА, ПЕРЕХОДОВ ОТ УВЛЕЧЕНИЯ К УНЫНИЮ…

…ЕСЛИ МЫ НЕ ХОТИМ СТАТЬ НА ПОЗИЦИИ ЧИСТЕЙШЕГО УТОПИЗМА И ПУСТЫХ ФРАЗ, МЫ ДОЛЖНЫ УЧИТЫВАТЬ ОПЫТ ПРОШЛЫХ ЛЕТ…

…ДЕЛО ТРЕБУЕТ БЫТЬ ОЧЕНЬ ОСТОРОЖНЫМИ, НО ТВЕРДЫМИ…

…КОММУНИЗМ ДОЛЖЕН СТАТЬ ДОСТУПНЫМ РАБОЧИМ МАССАМ КАК СОБСТВЕННОЕ ДЕЛО…

…В ОДНОМ ГОРОДЕ БЫЛО ДОСТАТОЧНО НЕСКОЛЬКИХ ТЫСЯЧ БЕСПАРТИЙНЫХ РАБОЧИХ, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ЯВНЫМ МАССОВЫЙ ХАРАКТЕР ДВИЖЕНИЯ. ЕСЛИ НЕСКОЛЬКИХ ТЫСЯЧ БЕСПАРТИЙНЫХ РАБОЧИХ, ОБЫЧНО ЖИВУЩИХ ОБЫВАТЕЛЬСКОЙ ЖИЗНЬЮ И ВЛАЧАЩИХ ЖАЛКОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ, НИКОГДА НИЧЕГО НЕ СЛЫХАВШИХ О РЕВОЛЮЦИИ И ПОЛИТИКЕ, НАЧИНАЮТ ДЕЙСТВОВАТЬ РЕВОЛЮЦИОННО, ТО ПЕРЕД НАМИ МАССА…

…ОНИ ГОВОРИЛИ СЕБЕ: «ЭТИ БОЛЬШЕВИКИ — СУРОВЫЕ ВОЖДИ, НО ВСЕ ЖЕ ЭТО НАШИ ЛЮДИ…»

…БОЛЬШЕВИКОВ НИКТО НЕ В СОСТОЯНИИ ЗАМЕНИТЬ, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ГЕНЕРАЛОВ И БЮРОКРАТОВ…

…МЫ ДОЛЖНЫ С ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ВНИМАТЕЛЬНОСТЬЮ И ГОТОВНОСТЬЮ ВСТРЕТИТЬ КАКИЕ БЫ ТО НИ БЫЛО НЕОЖИДАННОСТИ…

…САМ ВРАГ НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ОН БУДЕТ ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ…..ОНИ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО ДЕЛАТЬ ДАЛЬШЕ, ОНИ НЕ ЗНАЮТ, ЧТО НЕСЕТ ИМ ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ…

…ПРЯМО МОЖНО СРАЖАТЬСЯ ТОГДА, КОГДА У НЕПРИЯТЕЛЯ ЕСТЬ ПРЯМАЯ ЛИНИЯ. РАЗ НЕПРИЯТЕЛЬ ДВИГАЕТСЯ ЗИГЗАГАМИ, И НЕ ПО ПРЯМОЙ ЛИНИИ, ТО МЫ ДОЛЖНЫ СЛЕДОВАТЬ ЗА НИМ И ЛОВИТЬ ЕГО НА ВСЕХ ЗИГЗАГАХ…

…НЕ ПРИХОДИТЬ В ОТЧАЯНИЕ, А НАЧИНАТЬ РАБОТУ СНОВА И СНОВА, ВОЗОБНОВЛЯТЬ ПРЕРВАННЫЕ, ИСПЫТЫВАТЬ РАЗНООБРАЗНЫЕ СПОСОБЫ ДОСТИЖЕНИЯ ЦЕЛИ…

…У НАС ПОЛУЧИЛОСЬ ВОЗРОЖДЕНИЕ БЮРОКРАТИЗМА. ЭТО ВСЕМИ ПРИЗНАНО…

…ПОНЯТНО, ЧТО ВОЗРОДИВШИЙСЯ В СОВЕТСКИХ ОРГАНАХ БЮРОКРАТИЗМ НЕ МОГ НЕ ОКАЗАТЬ ТЛЕТВОРНОГО ВЛИЯНИЯ И СРЕДИ ПАРТИЙНЫХ ОРГАНИЗАЦИЙ, Т. К. ВЕРХУШКИ ПАРТИИ ЯВЛЯЮТСЯ ВЕРХУШКАМИ ПАРТИЙНОГО АППАРАТА

…МЫ ДОЛЖНЫ СОЗНАТЬСЯ, ЧТО ТОЧНОГО РАЗМЕРА ЗЛА МЫ НЕ ЗНАЕМ…

— Что-то уж очень смело, — пробормотал я.

— Еще бы! — сказал Ком. — Это отнюдь не кукиш в кармане!.. Но читай дальше!

…СУЕВЕРНОЕ ПОЧТЕНИЕ К ГОСУДАРСТВУ И КО ВСЕМУ ТОМУ, ЧТО ИМЕЕТ ОТНОШЕНИЕ К ГОСУДАРСТВУ…

…ЛЮДИ С ДЕТСТВА ПРИВЫКЛИ ДУМАТЬ, БУДТО ДЕЛА И ИНТЕРЕСЫ, ОБЩИЕ ВСЕМУ ОБЩЕСТВУ, НЕ МОГУТ БЫТЬ ВЫПОЛНЯЕМЫ И ОХРАНЯЕМЫ ИНАЧЕ КАК ПРЕЖНИМ СПОСОБОМ…

…МЫ БОИМСЯ САМИХ СЕБЯ, МЫ ДЕРЖИМСЯ ЗА «ПРИВЫЧНУЮ», «МИЛУЮ», ГРЯЗНУЮ РУБАХУ… ПОРА НАДЕТЬ ЧИСТОЕ БЕЛЬЕ…

…ИСПРАВЛЕНИЕ КРАЙНОСТЕЙ ВОЗМОЖНО И НЕОБХОДИМО…

…ЧТО ТАКОЕ КОНТРОЛЬ? ЕСЛИ Я НАПИШУ БУМАЖКУ ИЛИ РЕЗОЛЮЦИЮ, ТО ОНИ НАПИШУТ КОНТРРЕЗОЛЮЦИЮ. ДЛЯ ТОГО ЧТОБЫ КОНТРОЛИРОВАТЬ, НУЖНО ИМЕТЬ ВЛАСТЬ…

…ТЕПЕРЬ НИ РАБОЧЕГО, НИ КРЕСТЬЯНИНА СЛОВАМИ НЕ УБЕДИТЕ, УБЕДИТЬ ЕГО МОЖНО ТОЛЬКО ПРИМЕРОМ…

…КТО ВЕРИТ НА СЛОВО, ТОТ БЕЗНАДЕЖНЫЙ ИДИОТ, НА КОТОРОГО МАШУТ РУКОЙ…

…СМЕШНО ДУМАТЬ, ЧТО РУССКИЙ НАРОД ИЗ БРОШЮР ЧЕРПАЕТ РУКОВОДСТВУЮЩИЕ НА ЧАЛА…

…НАМ НУЖНО ПОСТАВИТЬ ДЕЛО ТАК, ЧТОБЫ ТЕ КОММУНИСТЫ, КОТОРЫЕ У НАС ЕСТЬ, БЫЛИ ПРАВИЛЬНО РАЗМЕЩЕНЫ. НУЖНО, ЧТОБЫ ОНИ ВЛАДЕЛИ ТЕМИ АППАРАТАМИ, У КОТОРЫХ ПОСТАВЛЕНЫ, А НЕ ТАК, КАК У НАС ЧАСТО БЫВАЕТ, КОГДА ЭТОТ АППАРАТ ИМИ ВЛАДЕЕТ…

…ВЛАДЕТЬ ДЕФИЦИТОМ И РАСПРЕДЕЛЯТЬ, ТОРГОВАТЬ — ЗНАЧИТ НАХОДИТЬСЯ ПОД СОБЛАЗНОМ И НЕЗАМЕТНО ПРЕВРАТИТЬСЯ В СПЕКУЛЯНТА…

…НУЖНО, ЧТОБЫ ВСЕ БОЛЬШИНСТВО ТРУДЯЩИХСЯ МАСС СКАЗАЛО: «НЕ ВЫ СЕБЯ ХВАЛИТЕ, А МЫ ВАС ХВАЛИМ, ЧТО ВЫ ДОСТИГЛИ РЕЗУЛЬТАТОВ ЛУЧШИХ, ПОСЛЕ КОТОРЫХ НИ ОДИН РАЗУМНЫЙ ЧЕЛОВЕК НИКОГДА НЕ ПОДУМАЕТ ВЕРНУТЬСЯ К СТАРОМУ…»

…НЕ РАССУЖДАТЬ, А СТАВИТЬ КОНКРЕТНЫЕ КЛЮЧЕВЫЕ ВОПРОСЫ И ОТВЕЧАТЬ НА НИХ…

…ИДЕИ НИКОГДА НЕ МОГУТ ВЫВОДИТЬ ЗА ПРЕДЕЛЫ СТАРОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА; ВО ВСЕХ СЛУЧАЯХ ОНИ МОГУТ ВЫВОДИТЬ ТОЛЬКО ЗА ПРЕДЕЛЫ ИДЕЙ СТАРОГО МИРОВОГО ПОРЯДКА, ИДЕИ ВООБЩЕ НИЧЕГО НЕ МОГУТ ОСУЩЕСТВИТЬ. ДЛЯ ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ИДЕЙ ТРЕБУЮТСЯ ЛЮДИ, КОТОРЫЕ ДОЛЖНЫ УПОТРЕБИТЬ ПРАКТИЧЕСКУЮ СИЛУ…

…КТО НЕ НАУЧИЛСЯ ЭТОМУ У ИСТОРИИ — БЕЗНАДЕЖНЫЙ ИДИОТ…

…НАЙТИ НОВЫЕ, СКРОМНЫЕ, НЕВИДАННЫЕ ТАЛАНТЫ НЕЛЕГКО, НО ИМЕННО ЭТУ НЕЛЕГКУЮ РАБОТУ НАДО ПРОВОДИТЬ…

…ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО ДЛЯ УКРЕПЛЕНИЯ ВЗАИМНОГО ДОВЕРИЯ — СОВМЕСТНАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ НА БЛАГО ОБЩИХ КОРЕННЫХ ИНТЕРЕСОВ…

И так далее…

— Ну что тебе сказать, — в большом недоумении начал я, закрыв тетрадь. — У меня нет никаких возражений… Великий человек был Владимир Ильич…

— Само собой разумеется, — нетерпеливо сказал Ком. — Но почувствовал ли ты меру ответственности, которую возлагает на нас современная ситуация?

— В общем, да…

— Тогда скажи, какой, как тебе кажется, следует главный вывод из прочитанного?

Я не очень-то понимал, что он хочет от меня услышать.

— Тут, как мне кажется, — уклончиво сказал я, — заложена такая фундаментальная мысль, что я даже затрудняюсь ее сразу точно сформулировать… Давай я еще раз, не торопясь, перечитаю это дома, подумаю и уж тогда попытаюсь сформулировать…

— Правильно, — одобрил Ком. — Хорошо, что ты не торопишься с ответом. Значит, ты действительно чувствуешь ответственность. Конечно, возьми тетрадку домой и постарайся вдуматься в каждое слово!

— Я обязательно вдумаюсь в каждое слово! — пообещал я.

— В особенности постарайся вдуматься вот в эту фразу! — добавил Ком и поставил карандашом восклицательный знак перед фразой, гласившей, что «великие вопросы в жизни народов решаются только силой».

— Непременно! — сказал я и, взяв у него карандаш, еще дважды эту фразу подчеркнул.

После библиотеки мы зашли в булочную, купили на двоих буханку черного хлеба и пообедали, запивая хлеб чаем, в тесной и дурно пахнущей столовой на Петровке. Между тем я предлагал Кому поехать ко мне и поесть как следует, но он решительно отказался, заявив, что и этого будет вполне достаточно. Правда, перед тем как отказаться, он почему-то поинтересовался, нет ли у меня дома селедки; я ответил, что селедки нет, но зато есть ветчина и свежие помидоры из пайка Валерия; я начал было о том, что если на то пошло, то селедку к пиву можно взять в пивной на Пушкинской, но, заметив неодобрительный взгляд Кома, поспешно оговорился, что про пивную — это я просто так, к слову. Ком отмахнулся, а затем с видимым удовольствием рассказал милую историю о том, как однажды уборщица застала ночью в буфете Владимира Ильича, проголодавшегося и резавшего на столе селедку…

Ближе к вечеру мы отправились к развалинам на берегу Москвы-реки. Ком объяснил, что наше второе практическое занятие будет посвящено физподготовке и овладению некоторыми приемами рукопашного боя.

Старый гараж-барак послужил нам вместо спортивного зала. На потолочных балках можно было подтягиваться как на перекладине. Старая шина от грузовика заменила боксерскую «грушу».

Ком гонял меня беспощадно, ликвидируя, как он говорил, сало, которое я успел нарастить в прошлой, несознательной и обывательской жизни. Взваливая поочередно друг друга на плечи, мы делали приседания, наклоны, а также бегали по кругу. Затем тщательно отрабатывали удары руками и ногами, защиты и связки и, наконец, провели несколько спаррингов. Ком требовал, чтобы я был предельно агрессивен и действовал так жестко, как если бы это была настоящая смертельная схватка. Сначала он высказывал недовольство моей пассивностью (я просто боялся ненароком его покалечить), но, угощая меня чувствительными пинками и зуботычинами, довольно скоро возбудил во мне необходимую ярость, так что я потом даже удивился, что мы друг друга не покалечили… «Занятие» длилось около трех часов. Напоследок мы разделись до пояса и растерлись снегом, и только тогда Ком сказал, что на сегодня достаточно. От сильной физической усталости у меня перед глазами плыли круги.

Прежде чем возвратиться к автобусу, мы отдыхали, сидя на ящиках и привалившись спинами к стене барака.

— Слушай, — вдруг пришла мне в олову мысль, — а может быть, для дела будет лучше, если ты займешься общественно-политической деятельностью? Ведь если серьезно заняться, можно многого добиться!

— Нельзя! — резко отозвался Ком.

— Почему же нельзя?.. Я очень даже хорошо себе это представляю! В этом нет ничего сверхъестественного. Постепенно подниматься все выше и выше, и — вполне можно дорасти до генерального секретаря… К тому же у тебя еще в институте, я помню, была склонность к общественной работе. Может быть, не уйди ты тогда в армию, сейчас бы уже весьма преуспел по этой линии… — Ком хотел что-то возразить, но я увлеченно продолжал: — А что?.. Помнишь такого бойца Константина? Вы с ним, кажется, в штабе ССО начинали… Так он потом в комитет комсомола института выдвинулся, а теперь, я слышал, где-то в аппарате горкома…

— Да, я тоже слышал… — пробормотал Ком.

— А что, — воскликнул я, — может быть, так и надо!

— Он уже тогда был очевидным ВРАГОМ, — сказал Ком.

— О, он такую бурную деятельность развернул! Его, между прочим, даже какой-то медалью или орденом за трудовую доблесть наградили… Вообще, проявил себя… Кстати, он стал потом главным действующим лицом в разгроме студенческого театра. Это он постарался, чтобы Пекаря (помнишь?) исключили из комсомола, не дали даже защитить диплом… Он же, Константин, активно участвовал в той старой истории, когда судили горе-марксистов, незадачливых организаторов кружка…

Я взглянул на насупившегося Кома.

— Вот видишь, — добавил я, — ты его еще тогда раскусил, и если бы не самоустранился из общественной жизни…

— Я и не думал самоустраняться… — начал оправдываться Ком.

Но я почувствовал, что мне удалось зацепить его за больное. Я задел его самолюбие.

— Неважно, — продолжал я дожимать в том же направлении. — Но если бы ты остался в институте, то смог бы реально притормозить эту сволочь и сам выбиться в лидеры. Ты ведь пользовался авторитетом. Ты еще тогда был очень сознательным. Не то, что мы — разгильдяи, дети по сравнению с тобой… Иначе говоря, ты бы защитил ребят и не допустил, чтобы им испортили биографии…

— Кр-р-р-р… кр-р-р-р…

— Ты не согласен?

— Кр-р-р-р…

— Что?!

Несколько секунд Ком как-то остекленело, как бы с подозрением ел меня взглядом, а потом с ним начало твориться СТРАННОЕ. Лицо потемнело, по щеке пробежала судорога, угол рта неестественно загнулся вниз, по подбородку потекла жидкая слюна. И весь он как-то съежился, напрягся, стал издавать звуки, как если бы пытался подавить неукротимую отрыжку… Это было похоже на припадок.

В замешательстве я схватил его за плечи и стал трясти… К счастью, не прошло и минуты, как он уже пришел в норму. Постепенно его взгляд прояснился. Он с недоумением смотрел на меня.

— Что с тобой?

— Со мной?! — вскричал я. — Со мной?!

— Да.

— Со мной как раз все в порядке, а вот тебя, похоже, только что здорово закоротило!.. Да ты хоть помнишь, что с тобой было минуту назад?

— Что было? Что было? Ничего не было… Я немного… задумался… Так о чем мы с тобой говорили? — Он достал носовой платок, вытер мокрый подбородок.

— О чем говорили?.. — не понял я.

Впрочем, что-то подсказывало мне: не стоит возвращаться к прерванному разговору, который, очевидно, и подействовал на Кома таким злокачественным образом, а теперь, судя по всему, стерся из его памяти.

— Ах да, — отрывисто сказал Ком, — я собирался узнать, как у тебя дела в семье.

— Ты имеешь в виду мои отношения с Лорой?

— Именно… Ты должен был восстановить с ней прежние, добрые отношения, — напомнил он.

— Я начал восстанавливать… И что удивительно, теперь, кажется, она не торопится со мной расставаться…

— Я говорил тебе.

— Так-то оно так, но я все-таки не уверен, что она действительно хочет остаться со мной. Я не могу ее понять. У нее вывихнутые мозги. Она все время противоречит сама себе.

— Нужно, чтобы у вас был ребенок! — ни с того ни с сего заявил Ком. — Тогда все устроится.

— Ну это не такой простой вопрос, — заметил я.

— Нет! Это очень простой вопрос! Ты должен постараться, чтобы у вас был ребенок!

— Ей по крайней мере надо закончить институт… — пробормотал я.

(Явные нелепость нашего разговора и серьезность, с которой Ком заботился о моей нравственности, убеждая меня сделать Лоре ребенка, уже не веселили, а, напротив, возбуждали какое-то неприятное беспокойство; я начинал чувствовать себя как-то неуютно — так, как будто Ком исподволь парализовывал мою волю… К тому же я еще не успел опомниться после его ужасного припадка…)

— …Закончить институт…

— Это не влияет! — прервал меня Ком. — Ты должен постараться!

— Я стараюсь! Стараюсь! — заверил его я. — Не далее как вчера старался…

— Вот это очень хорошо, — одобрил он. — Но нужно еще стараться. Это будет нравственно.

— Понял, понял, — попытался усмехнуться я, но он снова прервал меня.

— А ты отказался от своих намерений насчет Жанки?

— Пощади, ты прямо-таки по живому режешь! — завздыхал я. — Да, были такие намерения. Признаю. Ты, как всегда, прав. Но я и сам не хочу никакой грязи. Я, предположим, уже взял себя в руки. Но вот в чем дело: просто по-человечески жалко, если девчонку испортят! А я мог бы стать для нее старшим другом, помощником. Ты не представляешь, как много у нее сейчас трудностей в жизни. Она тянется к чему-то достойному, но слишком быстро взрослеет и легко может наделать ужасных ошибок! А я бы помог ей научиться разбираться в людях, предостерег бы от срывов. Разве в Сокольниках способны ее понять? Ей помочь? Разве не будет грустно, если она по неопытности или от отчаяния согласится лечь под какою-нибудь Валерия?..

Ком терпеливо выслушал мои восклицания, а потом спросил:

— А тебе не будет грустно, если она, как ты выражаешься, ляжет под тебя? Ведь твое беспокойство имеет одну определенную цель. Ты ее погубишь, развратишь.

— Да ты такой же «знаток» человеческой души, как моя Лора! — возмутился я.

— Ты должен оставить свои иллюзии.

— И что тогда?

— Тогда… Тогда в один прекрасный день не окажешься подлецом! Тогда не превратишься во врага, заслуживающего самого решительного уничтожения!

— Не слишком круто?

— А ты как думал?.. В нашем деле ты не имеешь права запятнать себя даже неумышленной подлостью.

— А если — любовь? — полушутя, полусерьезно выложил я последний «козырь».

— Берегись! — сурово сказал Ком. — Ты и глазом не успеешь моргнуть, как тебя засосет обыкновенное мещанское болото. Ты морально деградируешь — вот и все. И в любой момент сможешь предать дело. Следовательно, тебя нельзя будет оставлять…

— Ладно, не беспокойся! — засмеялся я. — Я буду вести себя предельно нравственно. Тебе не придется за меня краснеть. Я не поддамся мелкобуржуазной стихии.

Уже в автобусе Ком продолжал:

— Пойми, Антон, твое душевное состояние еще внушает мне большие опасения… Посмотри на меня. Когда я иду по улице, мне хочется кричать от боли, потому что я вижу бесчисленных врагов и их баб с самодовольно лоснящимися физиономиями. Процветающих, наглых, для которых нет ничего святого… И я вижу обычных людей — мужчин и женщин, с лицами, иссушенными унынием. Оглушенных работой и бытом, болезненно вялых, у которых слово «справедливость» может вызвать только ироническую улыбку… Но вот и ты идешь со мной и не чувствуешь такой же боли, так? Так. Значит, ты еще колеблешься. Значит, ты еще можешь оказаться либо среди врагов, либо среди их слабовольных жертв. И нам с тобой предстоит еще много потрудиться, чтобы ты сделался настоящим человеком и воином!

— Ну что ж, — ответил я, — потрудимся…

Я заметил, что начинаю говорить не совсем то, что хочу. Я вдруг подумал, что, если потребуется, мне не так-то легко будет отделаться от моего одержимого друга.

— Завтра снова в библиотеке? — вынужден был спросить я напоследок

— Совершенно верно, — кивнул Ком. — В три часа.

На «Текстильщиках» он пересел на пригородную электричку и поехал к себе в Подольск, а я (с его «ленинской» тетрадью в кармане) направился к телефонным автоматам звонить в Сокольники.

В принципе, насчет Жанки я уже все решил, — я собирался только по товарищески посоветовать ей не заниматься больше такой ерундой, как вчера, когда она наврала дома, что пошла со мной в библиотеку, а сама пропадала неизвестно де и с кем. Таким образом она может сама оказаться в идиотском положении, а кроме того, она должна была понимать, что мне это будет неприятно… В общем, я хотел… или нет — я считал… что мне необходимо с Жанкой разобраться.

Я несколько раз набирал номер, но в Сокольниках было занято. Тогда я позвонил домой.

— Вас внимательно слушают, — раздался в трубке голос Валерия.

Я тут же бросил трубку и опять набрал номер Сокольников, но там по-прежнему было занято, Тогда я снова позвонил домой.

— Позови Лору, — сказал я Валерию как можно спокойнее.

— А, это ты, друг! Где пропадаешь?

— Позови Лору, — повторил я.

— Так нет же ее, друг. Она за Жанкой в Сокольники поехала, а меня специально для связи с тобой оставила. Видишь ли, у нас сегодня культурная программа наметилась… А ты что — нервничаешь? Я ведь, друг, пэссив, как договаривались. Она сама меня попросила. А может, ты обеих сразу хочешь иметь. Ну, это совсем не по-дружески! Есть у тебя совесть?!.. Так вот, объясняю: Лора поехала за Жанкой. Сегодня у нас будет просмотр порнушки по видео. Совершенно бесплатно, друг. Замечательная такая порнушка. Наши девчонки будут в восторге. Если ты присоединяешься, то должен быть здесь через полчаса, не позже. И так уже опаздываем, друг! Успеешь?.. Не успеешь, значит, не судьба…

— Успею, сука, — заверил я, бросая трубку.

Меня затрясло от бешенства, когда я представил себе участие Жанки в этом просмотре, но, возможно, что Лора еще не успела ее забрать. Зажав плечом телефонную трубку, я одной рукой набирал номер, а другой искал двушку. С этого момента, словно в мерзком сне, начало твориться что-то подлое…

В Сокольниках сняли трубку, но тут выяснилось, что у меня нет двушки, чтобы опустить в автомат. Пока я выменивал монетку, прошло несколько минут — какие-то серые, хмурые фигуры, обдуваемые сквозняками и снежной пылью, дефилировали по подземному переходу, как призраки, — я наконец дозвонился, но мамам сообщила, что сестры только что уехали. Я взглянул на часы и поспешил в метро. Поезд уже отходил от перрона, и нужно было дожидаться следующего. Чтобы отвлечься, я достал тетрадь Кома. Когда подошел поезд, я вошел в вагон и сел на скамью, механически продолжая читать. Обрывки ископаемых революционных фраз невероятным образом переплетались с моими собственными мыслями, и я отчаянно продирался сквозь весь этот бред, стремясь что-то понять, уяснить, поймать ускользающее, но — безрезультатно… Одно я знал наверняка: другу семьи Валерию нужно разбить морду, оторвать голову, выбросить его из окна… Вместо того чтобы сойти на «Таганской» и сделать пересадку, я зачем-то оказался на «Площади Ногина». Я взглянул на часы. Полчаса быстро истекали. Я поднялся из метро на улицу, чтобы взять такси. Удалось остановить только шестое по счету. «Сколько?» — спросил водитель. «Не обижу», — сказал я, забираясь в машину, хотя денег у меня уже не было два дня. Без особой нужды я снова взглянул на часы. По дороге мне показалось, что мимо проскочили «Жигули» с Лорой за рулем и Жанкой и Валерием на заднем сиденье. Обрадовавшись, я сказал, чтобы водитель развернулся, и мы пустились вдогонку. Нам удалось быстро догнать «Жигули», но оказалось, что я обознался. Водитель начал недовольно ворчать. Когда мы подъехали к дому, я сразу увидел, что «Жигулей» Игоря Евгеньевича у подъезда нет и что свет в нашем окне не горит. «Подожди, друг, схожу за деньгами», — сказал я водителю, собираясь вылезти, но тот моментально вцепился мне в воротник. Подавив в себе желание врезать этому сквалыге, я снял с руки часы и оставил в залог. Я поднимался наверх с глупой надеждой: а вдруг? Вдруг они только что вышли из квартиры или я не знаю что?.. Я зажег свет и стоял в пустой квартире, еще продолжая что-то тупо соображать. Во дворе нетерпеливо сигналило такси. Я спустился этажом ниже и позвонил в первую попавшуюся дверь. Затявкала собачонка, и дверь отворила какая-то старуха Изергиль. Я попросил одолжить мне шесть рублей. «Господи-боже-ты-мой», — сказала Изергиль и проворно захлопнула перед моим носом дверь. Я пожал плечами и спустился во двор.

— Извини, друг, — сказал я водителю, — но денег сейчас достать не удалось…

— Каз-зел! — злобно прошипел тот и, отжав сцепление, рванул прочь с моими часами.

— Не спорю, — пробормотал я.

У подъезда кто-то подобрал и снова воткнул в сугроб уже совершенно осыпавшуюся, мертвую елку. Кто-то со своим пониманием прекрасною. Или просто дети… «Пусть себе торчит, — подумал я, — будем торчать каждый по-своему…»

Дома, лежа в постели, я допоздна смотрел по телевизору хоккей ЦСКА-«Динамо». Я был уверен, что Лора сегодня уже не вернется. Телефон я отключил. Время от времени я брал в руки «ленинскую» тетрадь Кома и перелистывал. Никакого главного вывода я сделать не мог. Фигурки хоккеистов сновали на телеэкране, словно беспокойные насекомые. Я уже начал подремывать, и появление Лоры стало для меня полной неожиданностью. «Какой счет?» — рассеянно спросила она, сразу входя в комнату и на ходу снимая шубу и бросая ее в кресло. Раскрывая шире отяжелевшие веки, я смотрел то на нее, то на телеэкран. Лора поспешно стаскивала сапоги. «Пока доехала, думала — умру!» Погасив свет и выключив телевизор, она прямо в платье забралась ко мне под одеяло. «Для простой советской женщины это сущий ад, но оторваться от этой МЕРЗОСТИ, честное слово, невозможно…» — «Как это не смешно», — сонно пробормотал я… — «Я тебе сегодня спать не дам!» — предупредила жена.

В воскресенье мы проснулись после полудня. Кажется, у обоих не было желания обсуждать вчерашнее. Лора приготовила кофе; мы неторопливо выпили его в постели и поехали обедать в Сокольники.

День был хороший, белый — в духе эдак зимнего Брейгеля. Лора изящно управляла машиной, и мне доставляло удовольствие наблюдать за ней. Лора попросила сигарету, но я сказал, что бросил курить.

— Новая жизнь? — Лора удивленно приподняла брови.

— Я и сам удивляюсь…

Мне захотелось тут же рассказать ей о своем неожиданном строгом наставнике Коме и наших с ним удивительных взаимоотношениях, но это, конечно, было невозможно…

Обед в Сокольниках прошел чинно и вполне по-семейному. Очевидно, мы с Лорой произвели сегодня впечатление весьма стабильной и благополучной пары. Игорь Евгеньевич снова начал проявлять заинтересованность в моем будущем; маман вела себя вполне кротко, если не считать того, что, «оговорившись», несколько раз назвала меня «Валерием» (понятно, на моем месте ей милее было бы видеть Валерия), но мне на ее «оговорки» было решительно наплевать, и я даже ради смеха стал откликаться на «Валерия» (в конце концов, какая разница — «Валерий», «Антон» или еще как-то?). Лору это, однако, раздражало, и она высказала пожелание, чтобы маман и я перестали кривляться.

Между прочим, деловая маман уже успела съездить вместе с Валерием (и по его предложению) к соседям по дачному участку для переговоров о продаже. Правда, пока что соседи что-то там заупрямились, но маман была убеждена, что Валерий сможет с ними до! свериться и довести это дело до конца.

— А может быть, люди вообще не хотят продавать? — предположил я. — Может быть, им самим нужно?

— Люди! Да эти люди сами не знают, что им нужно! — убежденно заявила маман.

— А тебе бы вот только спорить, — заметил мне Игорь Евгеньевич. — Пора бы, друг, уж сдержаннее выглядеть, солиднее, что ли… Я, кстати, уже интересовался у начальства насчет твоего перевода к нам. Так что, если хочешь рассчитывать и дальше на мою поддержку, тебе следует искоренить в себе, понимаешь ты, эти свои мальчишеские манеры. У нас серьезная организация, у нас…

— Безусловно, Игорь Евгеньевич, — охотно согласился я. — Я вам так благодарен!

— Ты споришь, а не знаешь, что за создание этот сосед!

— Да черт с ним, с соседом. Ей-богу, Игорь Евгеньевич.

Я внимательно присматривался к Жанке, пытаясь определить, какие в ней произошли перемены после вчерашнего просмотра. Ничего особенного я не заметил, сколько ни смотрел. Разве что болтала меньше обыкновенного.

После обеда Игорь Евгеньевич удалился к себе в кабинет «работать», Лора принялась жаловаться маман на преподавателя в институте, которому она никак не могла что-то там доедать и который «непонятно что от нее хотел», и маман принялась размышлять, кого бы задействовать на этот раз, а мы с Жанкой отправились в ее комнату, чтобы якобы продолжить наши «занятия».

Собственно говоря, я хотел сразу и напрямик поинтересоваться у Жанки, как ей понравилась вчерашняя порнография, однако не решился и вместо этого зачем-то спросил:

— Какие новости в школе, сестренка?

— Все нормально, братик, — невинно ответила она. — Но физике — три, по математике…

Я обнаружил, что необычайно зол на нее. «Девчонка! Троечница!..» Как будто она была передо мной в чем-то виновата!

Жанка сунула мне в руки учебник, и я механически листал его. Некоторое время мы молчали, потом Жанка многозначительно сообщила:

— А мне через месяц исполняется пятнадцать лет…

— А мне через полгода — двадцать шесть… — буркнул я и тут же, взяв Жанку за руку, раздраженно спросил:

— Слушай, ну зачем ты вчера с ними поехала туда, а?

Жанка пожала плечами и, осторожно покосившись на дверь, забрала у меня свою руку.

— Интересно было…

— Интересно?! — взорвался я.

— Тс-с! — Жанка поднесла палец к губам.

— Что за «тс-с»?! — возмутился я. — Может, тебе еще и понравилось? А?

— Что ты кричишь? — удивилась она. — Понравилось. По крайней мере было очень весело. Никогда не думала, что голые мужчины такие смешные. Все ужасно смеялись… Я, правда, не все поняла…

— Чего же ты не поняла? — вздохнул я.

— Ну, там было несколько таких моментов. Такие акробатические номера. Это надо видеть… Но ужасно смешно! Такие страстные, серьезные лица. Очень глупо, по-моему. Жаль, что тебя не было.

Жанка так спокойно творила обо всем этом, что я вдруг показался себе довольно старомодным чучелом, настоящим ханжой…

— А что, — спросила она с той же невинной улыбкой, — это очень неприлично?

Я снова взял ее за руку. У нее была узкая кисть подростка, но длинные, и довольно полные, женственные пальцы с плоскими, овально оформленными ногтями. Мы оба прекрасно помнили, что в соседней комнате находятся моя жена и маман, и от этого чувствовали себя настоящими преступниками.

С восторгом и страхом я вынужден был признаться себе, что в окружающем мире сложилось некое магическое сочетание предметов, знаков и событий и что этим сочетанием я очарован, и разрушить его мне уже не по силам.

Я держал ее за руку.

— Разве тогда — на Тверском — ты не отказался от меня? — серьезно спросила Жанка.

— Давай, — сказал я, — поцелуй меня!

Она отрицательно замотала головой. Тогда я сам поцеловал ее… Но я не на шутку растерялся, когда потом, взглянув на Жанку, увидел ее счастливо сияющие глаза, которые одни выдали бы нас без сомнений, войди в комнату маман или Лора.

— Ну, что ты? — Я мягко положил ей руку на плечо, как бы успокаивая, но сияние в ее глазах только усилилось.

— Значит, ты меня любишь? — спросила она.

Она спросила это шепотом, но мне показалось, что ее вопрос не только услышан во всей квартире, но еще и продолжает сохраняться в воздухе так прочно, как если бы был вырезан на камне. Я ждал, что произойдет что-то очень нехорошее, но все как будто было спокойно. Никто, конечно, ничего не слышал.

Котенок по кличке Антон пересек комнату и прыгнул к нам на диван. Я тут же вспомнил о Коме. Ком уже ждал меня.

— Как поживает твой странный приятель? — спросила Жанка, словно прочитав мои мысли.

— А что?

— Так, подумала. Ты был тогда прав. Он мне теперь не кажется страшным. Наверное, он действительно одинок и несчастлив. Такой жалкий в этой своей панаме… У него есть девушка?

— Понятия не имею.

— Хорошо бы, если бы его полюбила какая-нибудь…

— Полюби ты. Ты бы смогла?

— Почему нет? Но ведь я решила, что буду любить тебя.

— Как это — решила?

— Так, решила. Еще на вашей с Лорой свадьбе. Что тут странного?

— Абсолютно ничего.

— Но теперь ты, конечно, должен будешь с Лорой развестись!

— Что — немедленно?

— По крайней мере, — заявила Жанка, — в ближайшее время! У тебя теперь с ней ничего не должно быть, понимаешь? Ты не должен мне изменять. Даже с Лорой. Если хочешь, чтобы я тоже была тебе верна. У нас ведь с тобой серьезно? Или нет?

— Да-да, конечно…

— Ну вот и хорошо… Пусть у нас пока и откладывается из-за моего возраста, но зато есть уверенность друг в друге.

— Ты так в себе уверена?..

— Я совершенно в себе уверена! На всю жизнь!

И хотя я понимал, что эта ее уверенность объясняется отчасти просто детским максимализмом, мне чрезвычайно польстила такая беззаветная преданность. Неудивительно, что в этот момент я был готов пообещать Жанке что угодно, как обещают или даже лгут ребенку, когда не хотят разрушать его чистых, наивных представлений о жизни.

— Если тебе будет очень тяжко без женщины, — продолжал между тем этот «наивный ребенок», — то и тогда ты не должен изменять мне с Лорой. И если в этом смысле тебе будет очень тоскливо, ты должен мне пообещать, что позовешь меня или сам придешь ко мне. Не бойся, мы найдем способ, чтобы никто ни о чем не узнал и ничего не заподозрил… Ну?

— Что?

— Пообещай!

— По-моему, уже договорились.

— Учти, — серьезно добавила Жанка, — женщина всегда чувствует сердцем, когда ее обманывают.

— Я знаю, — заверил я ее.

Жанка хотела еще что-то сказать, но я попросил ее помолчать и некоторое время сидел и думал о том, что, судя по всему, начинаю сходить с ума… Впрочем, это меня почему-то не пугало.

Котенок заснул у Жанки на руках. Из соседней комнаты доносились голоса Лоры и маман, о чем-то споривших.

Я усмехнулся, вспомнив, что еще недавно вслед за Сэшеа заразился идеей воспитать из Жанки нечто такое… «Синдром Пигмалиона».

— Мне пора, — сказал я, поднимаясь.

— Куда? — огорчилась Жанка.

— Я договорился встретиться с Комом.

— Ну… передавай привет… Завтра увидимся? — поспешно спросила она. — Подожди… Я тебя поцелую.

Когда я вышел от Жанки, маман как раз убеждала Лору съездить к Валерию и забрать продукты, которые они заказали ему в прошлый раз, но Лора почему-то отказывалась и раздраженно ворчала, что маман прекрасно может сама отправиться к нему, если ей это нужно.

— Позанимались? — спросила меня маман.

— Позанимались, — кивнул я.

— Домой? — спросила Лора.

Я ответил, что нет: договорился встретиться с приятелем.

— Пусть идет, — сказала маман.

— Разве я его держу? — удивилась Лора.

Я приехал в «Некрасовку» на полтора часа позже, чем мы договаривались с Комом. Оправдываясь, я сказал, что жена и маман насели на меня, чтобы я позанимался с Жанкой, — вот мне и пришлось растолковывать ей законы электричества. Ком молчал и неопределенно покачивал головой.

— Кстати, — сказал я, — Жанка вспоминала о тебе и передавала привет. Спрашивала, есть ли у тебя девушка, и говорила, что в тебя вполне можно влюбиться… Слушай, а действительно: есть у тебя подруга? — спросил я.

— Нет, и не было еще, — просто ответил Ком.

— Такое положение нужно немедленно исправлять! — воскликнул я. Мой шутливый тон был довольно фальшив (какой же он мне друг, если я скрываю от него главное и не решаюсь поговорить о том, что меня так волнует?!), но уж очень мне хотелось как-то расшевелить этого, как выяснилось, девственника, поколебать эту его всегдашнюю серьезность.

Однако Ком оставался Комом… Хотя меня уже подмывало покаяться ему в своем безнравственном поведении с Жанкой, я решил немного повременить, потому что сам был скорее счастлив своей безнравственностью, нежели огорчен, и боялся, что не подберу сейчас убедительных слов, чтобы оправдаться, а я непременно хотел оправдаться, хотя бы отчасти… Ком был мрачнее обычного. Может быть, он прочел безнравственность у меня в глазах?..

— Ну, так какой ты сделал главный вывод из прочитанного? — бесстрастно прервал мои размышления Ком, показывая на «ленинскую» тетрадку, которую я держал в руках.

— Видишь ли, я… — начал я.

— Хорошо, не буду тебя торопить, — кивнул он. — Оставь тетрадь себе. Подумай еще.

— Я подумаю, — пообещал я.

— А сейчас пойдем, Антон, — вдруг заторопил он меня. — У нас мало времени: уже начинает темнеть.

— Какой сегодня меня ждет сюрприз? Что ты мне готовишь?

— Я не готовлю никаких сюрпризов! — нахмурился он. — Это не забавы и не игрушки, и если ты еще не понял…

— Ладно, ладно, — успокоил я его, — это так. Я все понимаю.

— А если понимаешь, научись наконец поменьше болтать!

Мы молча вышли из библиотеки, перешли по подземному переходу улицу Горького, прошли мимо «Известий», свернули на улицу Чехова и около «Лейкома» сели в автобус номер пять, который привез нас на Савеловский вокзал. Когда Ком направился к пригородным кассам, я не выдержал и взбунтовался.

— Ты что, не можешь сказать, куда мы премся? Если ты мне не доверяешь, то зачем вся эта канитель? Как хочешь, но если не объяснишь, я дальше и шагу не сделаю!

— Молчи, — тихо приказал он, — не будь бабой.

И к своему удивлению, я не только не разозлился и не обиделся, а, наоборот, тут же прекратил бунтовать и покорно пошел за ним.

Мы вошли в электричку, следовавшую до станции Икша со всеми остановками, и уселись на свободные места. В вагоне было тепло, а окна забелены инеем, словно зрачки бельмами.

— Я и сам еще не знаю, куда мы едем, — милостиво сообщил мне Ком, видимо довольный моей выдержкой и послушанием. — Мы будем уточнять маршрут по ходу движения.

— Ну вот, — сказал я, — очень хорошо. Теперь, во всяком случае, как-то прибавилось уверенности.

Поезд тронулся; вагон плавно качало; я закрыл глаза и под монотонное лязганье и стук колес принялся неторопливо припоминать все, что только знал о Жанке. Это оказалось замечательным занятием. Из калорифера под сиденьем приятно тянуло теплым воздухом. Я вытянул ноги, прислонил голову к вибрирующей стенке и, почувствовав себя исключительно уютно, быстро задремал. Мы ехали долго. Иногда вагон встряхивало сильнее, и я пробуждался, но тут же старался сосредоточиться на прерванном ощущении сна и снова убегал вслед за какой-нибудь чудесной картинкой.

— Выходим! — вдруг услышал я голос Кома, который подхватил меня, сонного, под руку и потащил к выходу.

Двери поезда захлопнулись, поезд унесся, а мы с Комом остались вдвоем на пустынной платформе, засыпанной толстым слоем снега, убирать который, очевидно, не имело смысла по причине крайне редкой посещаемости платформы… Направо и налево от полотна был мрак. _

— Однако, — сказал я.

Ком осмотрелся и, спустившись с платформы, направился к лесу. Я поплелся за ним. Последние отблески чудесных снов погасли в моем сознании, и я, как робот, бездумно пробирался по сугробам, стараясь лишь попадать в следы Кома, что, впрочем, ненамного облегчало этот новый кросс.

Немного погодя, я заметил, что во мне проклюнулось и стало стремительно расти какое-то злокачественное ощущение беды, вернее, предощущение, которое вдруг оформилось в ясное и страшное предположение, что Ком решил меня УБРАТЬ… Почему?

А что — очень просто. Все дело в Жанке. Он приговорил меня из-за нее, меня — безнравственного человека и потенциального предателя тех тайных целей, в которые он опрометчиво начал меня посвящать, — приговорил своим тайным самурайским судом к высшей мере и завез сюда, чтобы привести приговор в исполнение. Я очень хорошо представил, что его рука не дрогнет, что он сумеет надежно захоронить мой труп, и потом на вокзалах будут расклеены листовки с моим портретом: «Ушел из дома и не вернулся». У меня богатое воображение.

— Ком?

— Что, Антон?

— Мы с тобой друзья?

— Друзья.

— А ты бы смог меня за что-нибудь убить?

— Только за предательство, Антон, — успокоил он.

— Понятно… А вот я бы тебя не смог…

— Плохо. За предательство ты должен был бы это сделать.

— Нет, не смог бы. В любом случае.

— Ответственность перед народом должна быть превыше личных симпатий. Хотя, я верю, ты лучше, чем думаешь о себе. Конечно, тебе еще недостает твердости духа, но это придет.

Такой разговор меня немного успокоил. Я хотел еще что-то добавить, но Ком прервал меня, объяснив, что разговоры на марше отнимают силы, а главное — демаскируют… «Какая еще демаскировка, — недоумевал я, — когда мы в лесу одни?!»

Мы перешли через просеку и, пройдя под проводами высоковольтной линии, на несколько секунд погрузились в мощный электрический гуд. Мне подумалось, что мой товарищ имеет с этой линией — в смысле мощи — какое-то внутреннее родство.

Мы шли довольно долго. Вокруг стояли черные, присыпанные снегом деревья, и меня снова начали одолевать мрачные мысли и подозрения. Наконец Ком остановился около небольшого продолговатого овражка, сказав:

— Подойдет…

— Для чего подойдет? — пробормотал я.

Ком залез в овражек и стал выгребать со дна снег.

— Ты должен научиться искусству выживания, — объяснил он, копошась в снегу. — Всякое может случиться, и мы должны быть готовы к любым неожиданностям. Например, к тому, чтобы заночевать зимой в лесу…

— Заночевать?! Это еще зачем?!

— Ну как же. Предположим, нужно совершить скрытный, многодневный марш-бросок по вражеской территории…

— Да где ты найдешь вражескую территорию, милый?

— Всякое может случиться. Бывает, и родная земля становится вражеской территорией.

— В войну, что ли?

— Совсем необязательно. Предположим, тебя преследуют наши, внутренние, враги. За тобой охотятся. Лес ночью гораздо более надежное укрытие, чем город.

— Какие-то надуманные ситуации… Так ты меня за этим сюда привез?

Ком вырыл неширокое углубление длиной в человеческий рост.

— И вообще я… мы здесь окочуримся от холода! — сказал я.

— Ты уже замерз?

— Пока нет, но…

— Не бойся, не замерзнешь — заснешь как младенец.

— И не проснусь?

— Отставить разговоры! — бодро сказал Ком, почувствовавший себя в родной стихии. — Займись собиранием хвороста, а потом я научу тебя, как в таких экстремальных условиях можно устроить ночлег и прекрасно выспаться.

— А сам ты хоть раз гак ночевал? — недоверчиво спросил я.

— Много раз, — ответил Ком.

Это меня добило, и я пошел за хворостом. Ком тем временем надрал бересты, наломал березовых веток и приволок с десяток толстых жердей. Затем он тщательно разложил вдоль вырытого углубления дрова, подсунув под них бересту и пучки тонких прутьев.

— У тебя есть спички? — спросил он.

— Откуда?.. Я же по твоему совету бросил курить! — При виде даром собранных дровишек меня начал разбирать смех. — Что, теперь домой?

Но я рано радовался.

— Запомни, — наставительно сказал Ком, — спички всегда должны быть с собой. Это такая вещь, которая может понадобиться при самых разных обстоятельствах!

Он отвернул обшлаг шинели и откуда-то из-под подкладки достал маленький целлофановый пакетик со спичками и «чиркалкой».

— Что там у тебя еще есть? — поинтересовался я.

— Все необходимое, — заверил Ком.

Когда дрова прогорели, Ком притоптал сапогами снег, рядком уложил поверх угольев приготовленные жерди, а уж на жерди — слой мягкого ельника. Получилось что-то вроде лежбища с нижним подогревом. Ком сказал, что тепла от нагретой земли и углей должно хватить почти на всю ночь.

— Это «теплый» вариант ночлега, — сказал он. — Но бывает, что по каким-нибудь причинам костра развести нельзя, и тогда приходится устраивать «холодный» вариант. Впоследствии я тебя и этому научу.

(Мне только оставалось порадоваться про себя, что он решил начать мое обучение с первого, «теплого» варианта.)

Мы улеглись на эту «постель», устроившись на боку, и плотно, «бутербродом», прижались друг к другу. Я замотал нос шарфом. Мороз был градусов пять. Ком расстегнул шинель и ее широкой полой заботливо прикрыл меня. Мы, должно быть, весьма напоминали тех бездомных из стран капитализма, что вынуждены ночевать зимой на решетках вентиляционных труб.

— Слушай, а такие упражнения не отразятся на твоем здоровье? — обеспокоено спросил я, вспомнив вдруг, что случилось с Комом после нашей прошлой тренировки на «Текстильщиках».

— Что такое? — не понял он.

Я попытался деликатно объяснить, но Кому обсуждение этой темы было явно не по душе. Он и слышать не хотел ни о каких своих «припадках».

— Ты все-таки с этим не шути, — посоветовал я. — Может быть, стоит показаться врачу…

— А спать нам придется, как в боевой обстановке, — оборвал Ком, — по очереди. Два часа ты, два часа я. Пока один отдыхает, другой караулит.

— Ладно, давай, — сдался я. — Спи ты… Я все равно не усну.

— Вот это плохо. Ты должен научиться полноценно отдыхать в любых условиях. Ты должен научиться засыпать — мгновенно отключаться, причем совершенно отключаться — так, чтобы тебя и пушкой нельзя было разбудить, а просыпаться по внутреннему приказу. Тогда ты сможешь быстро восстанавливать свои силы. Вообще, человеку достаточно четырех часов сна в день…

— Ну, до такого совершенства мне далеко. Тут нужна специальная тренировка, аутотренинг. Йогом нужно быть!

— Никакого аутотренинга не нужно, — возразил Ком. — И йоги туг ни при чем. Только от безделья и эгоизма люди занимаются этой ерундой… Главное — ответственность перед народом и чувство дола. Кода твоя жизнь подчинена одной общей цели, твоя воля становится железной и тебе достаточно лишь отдать себе приказ: спать или бодрствовать, сосредоточиться или расслабиться, что-то запомнить или забыть, и так далее… Или, по-твоему, все революционеры были йогами, или занимались аутотренингом?

— При чем тут революционеры?

— А ведь им приходилось сутками не спать или спать в самых неудобных условиях. При этом они могли вести труднейшую работу — Мгновенно сосредотачиваться, запоминать огромную информацию, находить блестящие выходы из самых критических ситуаций…

— Ну, давай, — недоверчиво сказал я, — прикажи себе спать, а я посмотрю, как это тебе удастся. Только чур не притворяться! — добавил я, хотя уже давно успел понять, что такое качество, как притворство, абсолютно чуждо моему товарищу.

— Хорошо, — сказал Ком. — Ровно через три минуты я буду крепко спать!

Мы оба замолчали. Пахло хвоей и дымом. Я поднял глаза и только теперь осмотрелся. Ночной лес вокруг напоминал театр, где перед представлением погашен свет. Только слабо освещенная оркестровая яма была не внизу, а над головой. В черных, корявых ветвях застрял серп месяца, похожий на золоченую деку арфы. В безветрии лес стоял тихо-тихо, и я слышал дыхание Кома. Оно выровнялось и стало глубоким… Ком спал. Вне всяких сомнений, крепко спал.

Прошло несколько минут. Где-то очень далеко простучал поезд. Я лежал в глухом, зимнем лесу, ночью, где-то у черта на куличках. И это было реальностью. А фантастикой было существование жаркой московской квартиры в Сокольниках, где по коврам можно ходить босиком, где мебель натиралась воском, где на нашем с Лорой «свадебном диване» спал мой ангел.

Прошло полчаса или час. Неизвестно. Я уже надышал на шарфе ледяную корку… Без всяких предварительных мыслей я осторожно выбрался из-под шинели Кома и бесшумно (в рыхлом снегу это нетрудно) попятился прочь.

Я не имел никакого понятия, в каком направлении следует двигаться, зато мне удалось разыскать наш след к месту ночевки, по которому я и пустился в обратный путь, показавшийся мне на этот раз не таким уж долгим. Выйдя из леса, я увидел свет приближающейся электрички и со всех ног бросился к платформе, моля судьбу, чтобы у электрички была предусмотрена остановка и чтобы мне успеть.

Остановка предусмотрена была, и я вскочил в вагон как раз за секунду до того, как захлопнулись двери. Нет, как видно, мой ангел еще не спал…

Около двух ночи мне удалось добраться до дома. Единственное освещенное окно было наше. Я почувствовал, что программа сегодняшнего дня еще не исчерпана, но не стал строить догадки, кого застану, и без промедления поднялся наверх.

Я отпер дверь квартиры своим ключом и вошел в прихожую. Из комнаты доносились звуки любимого Лорой Пинк Флойда — шаманские пассажи, прекрасные и заунывные, словно кто-то виток за витком наматывает тебе на голову бесконечный, тугой бинт. Кроме музыки, прослушивался голос Лоры и… Я не сразу узнал другой голос из-за странно нарушенной дикции: как если бы говоривший не выпускал изо рта сигарету или, скажем, зажимал зубами при разговоре кончик карандаша.

— Мне это… стыдно… трудно…

— Ничего, так и должно быть, — убеждала Лора. — Это только сначала трудно, а потом будет легче!

— Дело в том, что я с детства был чрезвычайно чувственным.

— Так, хорошо…

— Просто чрезвычайно… Как, как…

— Не напрягайся. Дай свободно возникнуть воспоминанию или ассоциации, — советовала Лора.

— Чулок… носок… сейчас… что-то такое… Нога! НОГА!!

Я догадался, кто был собеседником Лоры. Голос принадлежал Сэшеа. Я стоял в прихожей и слушал, а они были так увлечены, что не заметили моего прихода. Я осторожно заглянул в комнату через приоткрытую дверь. Они сидели в креслах друг против друга, разделенные журнальным столиком, на котором стояли бокалы и бутылка вина. Лора держала в руках блокнот и авторучку. Несмотря на непринужденную обстановку, выражение ее лица было подчеркнуто деловое и бесстрастное. Сэшеа полулежал в кресле, придерживая ладонью челюсть и почему-то постанывая время от времени, словно от зубной боли, и выражение его лица было сладострастно-мученическое. Где-то я уже видел подобную сцену.

— Что за НОГА? — спросила Лора. — Какая еще нога?

— Ты гениальный психолог! — сдавленно воскликнул Сэшеа.

— Ладно, ладно, — отмахнулась Лора. — Скажи лучше, что ты вспомнил. Ты ведь что-то вспомнил?

— У, потрясающе! Из такого глубокого детства, что даже не по себе делается!.. Но как-то неловко об этом рассказывать…

— Нет, — настаивала Лора, — вот именно ты должен это рассказать. Не смущаясь ничем. Ты должен мне все рассказать. В этом суть метода. Иначе нам не удастся достичь желаемого эффекта. Все честно и откровенно, как на исповеди. Это и будет началом твоего внутреннего раскрепощения!

— Ты так считаешь?.. Но… мне мешает, что ты — женщина. Моя проклятая чувственность!..

— Ну, отвлекись немного, выпей. Сейчас я не женщина, а специалист, который может тебе помочь. Хочешь я надену белый халат?… Ты говорил о ноге. Может быть, как раз в ней-то все дело.

— Да-да, нога… Понимаешь, когда мне было года два или даже меньше, я обожал играть с ногами. Это ужасно…

— Играть с ногами? Это как же?

— Сейчас… Очень смущаюсь… Алкоголь здорово растормаживает, правда? Алкоголь помогает нам отдохнуть от самих себя… Понимаешь, когда я младенцем валялся в постели с кем-нибудь из взрослых — с мамой ли, с бабушкой или еще с кем-нибудь — со мной развлекались тем, что протягивали мне голую ногу и его меня щекотали, в шутку пугали, тискали, ворочали, валяли, опрокидывали, тормошили… Йога казалась мне каким-то особым существом. Одновременно и страшным, и желанным. Такая мощная, приятная на ощупь, со своим особым, волнующим запахом, необыкновенной формы и поведения предмет. Я ее любил, я с ней боролся, я его обладал, и она обладала мной. Забавляясь моей возней и визгом, меня так приохотили к этой забаве, что я только к ней и стремился… Надо же, как сейчас вижу, как она таинственно прячется под одеялом. Лишь очертания, чуть заметные движения выдают ее. У меня замирает сердце. Я подкрадываюсь, бросаюсь, ловлю ее, но она ускользает, чтобы в следующий момент коварно настичь меня с другой стороны, повалить, начать щекотать… А потом…

— Что же потом?

— Может, тебе действительно лучше надеть белый халат? У тебя такие ноги, такие ноги!.. — завздыхал Сэшеа, с волнением глядя на мою жену.

Он сполз с кресла и, опустившись на колени, собрался ползти к Лоре; я хотел вмешаться, но тут он схватился за челюсть и отчаянно застонал. У него на глазах даже, кажется, выступили слезы.

— Проклятье! Проклятье! — заскулил он все тем же странным, искаженным голосом.

Так и остался сидеть на ковре, а Лора забралась в кресло с ногами и укрылась пледом.

— Я смешон? — заохал Сэшеа. — Я смешон?

(Что у него с челюстью?!)

— Продолжай! — приказала Лора.

— Что же продолжать, Лорочка! Ты же психолог, ты понимаешь, что со мной происходит. У тебя такие чудесные ноги! Я бы только их обнял — и всё! Честное слово, всё! Я только могу мечтать, чтобы с ними поиграть…

Было довольно дико наблюдать за такими необычными, совершенно мне неизвестными проявлениями натуры моего друга, которого я знал так долго, что, можно сказать, любил и поэтому никак не мог обижаться на него даже в такой экстравагантной ситуации.

— Выпей еще вина, — распорядилась Лора, — и продолжай!

— Мне снятся ноги, — продолжал он. — Это характерно, да? Но обычно это очень мучительные сны. Это кошмары… Что было потом, когда я подрос?.. В конце концов взрослые, конечно, распознали, что в этих играх присутствует элемент ужасно непристойный, отвратительный, и резко переменили к ним свое отношение. Теперь, когда я лез к ногам, меня грубо оттаскивали прочь, наказывали, даже били, чтобы уничтожить во мне дурные наклонности… И конечно, уничтожили… Но… появились другие…

— Да, — задумчиво проговорила Лора, — у тебя было довольно грязное детство. И ноги оставили в твоем бессознательном неизгладимый след.

— Пожалуй, — согласился Сэшеа. — А я-то думал, почему не могу без содрогания смотреть на мамины, а особенно на бабушкины ноги. Сейчас они искривились, отекли, вздувшиеся вены опутали их, словно веревки… Но… Лора! Зачем ты спрятала от меня свои ноги? Ты спрятала их под пледом, но ведь от этого они стали для меня еще притягательнее!.. Лорочка, я тебя прошу, пожалей меня! Посмотри, что сотворили со мной враги! Я только…

Роль невольного соглядатая ужасно тяготила меня. Я погромче откашлялся и стал снимать куртку, а затем разуваться.

— Кто там — крикнула Лора.

— В каком смысле? — удивился я. Сэшеа выскочил в прихожую.

— А, это ты! — облегченно вздохнул. — А я тебя жду…

— Он рассказывал мне о своем детстве, — сказала Лора. — У него было довольно грязное детство.

— Да-да, кошмарное детство, — охотно подтвердил Сэшеа, придерживая ладонью подбородок.

— Что у тебя с челюстью? — поинтересовался я. Сэшеа закатил глаза и жалобно застонал.

— На него было совершено нападение, — усмехнулась Лора. — Покушение.

— Да, покушение! — воскликнул Сэшеа. — Посмотри! — поманил он меня. — Они сломали мне челюсть!

Он оттянул пальцами нижнюю губу, и я увидел, что верхние и нижние зубы у него оплетены стальной проволокой.

— Я говорил тебе, что они не оставят меня в покое, — продолжал он. — И вот я пришел к тебе, мы все-таки были друзьями, и я спрашиваю тебя: может, ты отрекаешься от меня, попавшего в такую беду? Может, мне лучше уйти и не подвергать тебя опасности?.. Мне… мне трудно говорить…

Я предложил вернуться в кресло и допить вино.

— А проволока зачем? — поинтересовался я.

Лора объяснила, что при подобных переломах, — чтобы поврежденные кости могли срастись — челюсти фиксируются таким вот оригинальным способом.

— Это был абсолютно профессионально поставленный удар! — сообщил Сэшеа, как мне показалось, едва ли не с гордостью.

— Как же это случилось?

— Я попал в засаду.

— В засаду?

Сэшеа рассказал, что все-таки уговорил Жанку встретиться с ним. У него, конечно, тоже были самые чистые и серьезные намерения. Еще накануне Жанка согласилась пойти с ним в кафе или ресторан, где они могли бы посидеть и пообщаться как друзья… Сэшеа ждал ее около дома, чувствуя себя самым счастливым человеком на свете. Жанка вышла (в своей очаровательной шубке с капюшоном, с сияющими глазами, прекрасная, как ангел), но он сразу почувствовал, что в ней произошла «какая-то тревожная перемена». Он собрался чмокнуть ее в щечку по-братски, но она решительно отстранилась и тут же выложила ему одну ужасную новость. «Нет, Саша, — сказала Жанка, — у нас с тобой ничего не будет, потому что я принадлежу другому человеку!»

— Первой мыслью у меня было, что она имеет в виду тебя, — сказал мне Сэшеа.

— Ну?! — удивился я. — А второй мыслью?

— Какой ты все-таки циник! — возмутился Сэшеа, скривившись не то от досады, не то от боли в челюсти. — У тебя нет ничего святого!

— Есть, — успокоил я его, — есть… Ты лучше рассказывай!

— А ты не перебивай! Умей слушать! Поучись у своей жены умению слушать. Жена твоя — замечательная женщина, прекрасный товарищ. Она понимает человеческую душу. Она гуманна, она внимательна…

— Знаю, знаю! — перебил его я и напомнил: — Ты начал рассказывать, как попал в засаду.

— О, это было сделано чрезвычайно коварно и подло!..

Итак, у него чуть сердце не разорвалось, когда он услышал от Жан те ужасные слова. Но он нашел в себе силы побороть отчаяние и, взяв Жанку под руку, предложил пройтись хотя бы вокруг дома. Сэшеа еще надеялся, что не все потеряно, что можно как-то повлиять на нее, переубедить, спасти… «Хороший ли человек тот, кого ты имеешь в виду?» — спросил он. «Очень хороший», — ответила она. — «Какой-нибудь мальчишка из школы?» — «Нет, не мальчишка!»

Когда они вошли под арку, им преградил путь какой-то здоровый парень, лица которого Сэшеа не разглядел из-за темноты. «Привет», — сказа Жанка парню. «Привет», — ответил тот и, подойдя к Сэшеа почти вплотную и не говоря ни слова, так двинул абсолютно профессионально поставленным ударом в челюсть, что Сэшеа сел в сугроб, потеряв на несколько минут способность двигаться и ориентироваться в пространстве. «Крендель, сказал тогда этот головорез с ухмылкой. — КРЕНДЕЛЬ ИЗ УНИТАЗА». И, взяв Жанку за руку (причем Жанка не оказала никакого сопротивления и даже не выказала неудовольствия), спокойно увел в неизвестно направлении.

— Не может быть! — вырвалось у меня. Сомнений не было: неизвестным был Валерий.

— По-твоему, я сам себе челюсть сломал? — обиделся Сэшеа, не поняв смысла моего восклицания.

Зато Лора тут же навострила уши.

— А что ты так разволновался? — поинтересовалась она. — Может, Жанка действительно обещала принадлежать тебе? Или ты только по дружбе подрядился беспокоиться о ее чистоте?

— Слушай, — разозлился я, — ты привела этого «друга семьи», этого подонка. Он еще и не на такое способен! Ты хочешь, чтобы Жанка начала свою жизнь с того же, с чего и ты?! Я молчал, пока твои дела с Валерием не касались ее, но теперь серьезно тебя предупреждаю: мне это очень не нравится!

Лора с любопытством разглядывала меня, словно вносила для себя новые штрихи в мой «психологический портрет».

— Ну-ну, милый, ты так возбудился! — тихо улыбнулась она.

Сэшеа, который абсолютно не понимал причин нашей перепалки и поглощенный своими собственными подозрениями и страхами — и к тому я довольно пьяный, — сложил ладони, словно в мольбе, и горячо забормотал:

— Не то! Не то, ребята! Не нужно ссориться! Мы ведь с вами, как братья и… сестры… Произошла ужасная ошибка. Я вам признаюсь. Пусть мне сломали челюсть, пусть назвали кренделем, но я остался убежденным интернационалистом, честное слово! Вы должны знать, что я, можно сказать, «антисемит по ошибке»! Я вас всех очень уважаю…

— Что такое? — изумилась Лора. — Он готов, — сказал я.

— Не го, не то, ребята! — продолжал бормотать Сэшеа. — Я к вам пришел с открытым сердцем! Я преклоняюсь перед гениями всех народов. Я верю, что миром правит мудрая рука. Я понимаю, что у вас есть основания не доверять мне, не допускать меня в свой круг…

— Ты подумай, как его разобрало! — вздохнул я.

— Тебе пора домой, Саша! — сказала ему Лора.

— Может, пусть у нас переночует? — спросил я жену.

— Нет-нет, надоел! Пусть выметается!

— Нет, не выгоняйте меня! — взмолился Сэшеа. — Я в смертельной опасности!

— Он зациклился на еврейско-масонском заговоре, — объяснил я Лоре, а ему сказал: — У тебя есть деньги? Я провожу тебя до такси и посажу и машину.

— Я всегда смеялся над твоей наивностью, — заявил Сэшеа. — Они могут подстеречь меня в конце пути!.. Ну, я, конечно, уйду, но тогда все будет на вашей совести!

— Черт с тобой, если оплатишь мне обратную дорогу, я довезу тебя до самого дома и, обещаю, никто тебя не обидит.

— Ты так великодушен, — растрогался Сэшеа.

— Так как насчет Жанки? — вдруг спросила меня Лора.

— О, она просто ангел! — тут же влез Сэшеа. — Я боготворю ее! Я не умею лукавить! Я весь — как на ладони. Такая простая и открытая славянская душа. Ничего не могу с собой поделать…

— Ладно, славянская душа, поехали! — сказал я.

— Нет, ты не смейся надо мной, — не унимался он. — Мне, может, и выгодней было бы кое-где вот так!.. (Он изобразил ладонью «рыбку») я бы, может, поменьше неприятностей имел…

Я вытащил его в прихожую и помог одеться.

— Нет, если честно, ты ж меня однажды предал, — говорил он, — значит, у тебя есть такая черта. Это характерная черта. Может, это у тебя в крови, а? Ты не обижайся, это от тебя не зависит…

— Может, тебе плохо челюсть зафиксировали? — спросил я.

Мы вышли на улицу.

— Он сразил меня абсолютно профессиональным ударом, — мычал Сэшеа. — И назвал кренделем. А я посидел в сугробе, потом пришел в себя и отправился в травматологический пункт. Там мне сделали рентген, диагностировали перелом и наложили специальную шину. Кстати, дьявольски неприятная процедура! Потом я купил вина и поехал к Оленьке. Мы с ней выпили, она посочувствовала мне… Душевно посочувствовала… Но отдаться не пожелала… Понимаешь? Она тебя любит!.. А ты любишь кого-нибудь?.. Плевать я хотел на масонов!.. Я приехал к тебе, чтобы спросить тебя: ты любишь кого-нибудь? А?.. А-а-а! — едко усмехнулся он. — Ты никого не любишь! Ты, масон!..

— Три часа ночи! Сейчас я тебя, пьяного дурака, брошу, а сам пойду спать, — пригрозил я.

— Ты, масон! Я тебя вычислил, но я тебя не боюсь.

Я повернулся и хотел уйти, но Сэшеа схватил меня за рукав.

— Не обижайся, друг! Это я тебя проверял. Прости! Просто мне вдруг померещилось, а что если и ты тоже… Не уходи!

Я плюнул и остался. Шоссе было пустынно. Я подумал, что, если мы не поймаем машину через десять минут, все-таки отведу Сэшеа ночевать к нам. Друг он мне или не друг?..

— Я тебе друг! — пробормотал Сэшеа. — Мы с тобой, в сущности, удивительно похожи. И судьбами, и мыслями, и вообще… Так похожи, что мне иногда просто жутко становится…

«Если бы тебе еще отдавались мои женщины, — подумал я, — мы бы прямо-таки двойниками сделались».

— А может быть, ты мой двойник? Как ты считаешь?..

Сэшеа продолжал что-то бормотать, но я уже не вслушивался. На шоссе появилась одинокая машина. Я выскочил на дорогу, чтобы ее остановить, но машина посигналила и проехала мимо. Меня начинало знобить от холода. Я повернулся к Сэшеа, чтобы веста его к себе.

— … сущности, мы оба паршивые идеалисты, — говорил он. — Мы, идиоты, обожествляли ее, а она, может, только того и дожидалась, чтобы ее поимел какой-нибудь фирмач-орангутанг, у которого бабок полные карманы…

— Что?! Ты о Жанке?

— Уверяю тебя, я этот тип скороспелок знаю. У них от рождения в прелестных головках место только для тряпок, а самая заветная мечта — выскочить за дипломата. Они от рождения шлюхи и сами лезут в автомобили к богатым дядям! Не нужно строить иллюзий, друг! Он ее увел, а я сидел в сугробе и видел!..

— Заткнись, дурак!

— Говорю тебе, к этому нужно относиться проще. К этому нужно подходить практически. Они только для того и нужны! Мне что ли тебя учить?.. Он ее увел в неизвестном направлении, и она с ним пошла! Пошла по рукам — прекрасно! Обломится нам обоим — и тебе, и мне!

Я несильно шлепнул его по физиономии, и он сел в сугроб.

— И впрямь крендель, — сказал я. — По твоим мозгам действительно прошлись НОГАМИ! КРЕНДЕЛЬ и есть!

Я повернулся, чтобы уйти.

— Что-о? — Сэшеа потрогал нос и посмотрел на испачканные кровью пальцы. — Но-оги?.. — Глаза его округлились от ярости. — Кре-ендель?.. — Он поднялся и что-то достал из кармана. — Подлец, я тебя убью! — крикнул он и раскрыл складной охотничий ножик за четыре рубля (который, по-видимому, после «покушения» положил в карман и носил с собой для самозащиты) и пошел на меня.

— Так и убьешь? — поинтересовался я; его разъяренный вид вызывал у меня смех. — Ну-ну… А ножик-то, кажется, я тебе подарил на день рождения?.. Ну что? Всё?.. — Я спокойно засунул руки в карманы и шагнул прочь.

Сэшеа тупо замычал и со злости ударил меня ножиком в зад. Довольно тупое лезвие запуталось в складках куртки и, лишь едва пропоров материал, сложилось и прищемило пальцы самому Сэшеа.

— Аи! — вскрикнули мы одновременно.

Скривясь от боли и громко выматерив своего идиота-друга, я потирал ладонью уколотое место и изгибался, чтобы рассмотреть, сильно ли повреждена куртка. Сэшеа же, выронив ножик и тряся пораненной рукой, забегал вокруг меня, не то извиняясь, не то угрожая. Я поднял ножик и забросил подальше. Потом схватил Сэшеа за шиворот, повалил и несколько раз ткнул физиономией в снег.

Сэшеа не сопротивлялся, а только оберегал ладонями свою сломанную челюсть и, отплевываясь от снега, стонал: «Подлец, подлец!» Потом я пинками выгнал его на дорогу и посоветовал возвращаться к жене. Он скулил и размазывал по щекам кровь и слезы. Он сказал, что никогда в жизни не простит мне моего поведения.

Когда я вернулся домой, Лора уже спала. В ванной я осмотрел ягодицу. Половина трусов была в крови. Этот идиот все-таки проткнул меня прилично. Я обработал царапину йодом и заклеил бактерицидным пластырем. Кровь как будто остановилась. Потом я разыскал у Лоры в сумке сигареты и, открыв на кухне форточку, закурил. О Сэшеа я больше не думал.

Сначала я думал о Жанке, а затем мои мысли сместились на Кома. Размышляя о его вчерашнем «припадке», я достал из «сумасшедшей библиотечки» жены учебник по психиатрии и принялся листать на сои грядущий главу о психических нарушениях при черепно-мозговых травмах. И сразу многое, как мне показалось, начало проясняться… Вот: «…эпизодические расстройства сознания и судорожные припадки… посттравматическая эпилепсия… следствие контузии (ушиба) или коммоции (сотрясения)» … «Да, — подумал я, — весьма похоже!..» Вот еще: «…припадки могут быть связаны с непосредственно травмирующими психогенными ситуациями, с физическими нагрузками и даже с изменениями погоды…» Весьма похоже!.. Далее. Масса любопытного: «…бредовые идеи, некритическое отношение к своим поступкам (Тут, впрочем, неясно — разве у нас, у нормальных людей, не бывает бредовых идей и некритического отношения к своим поступкам?.. Сплошь и рядом!.. Ладно, что там дальше…)…раздражительность, неуживчивость, гневливость, взрывчатость, склонность к бродяжничеству… Эти расстройства малообратимы…» Это хуже! Бедняга Ком!.. (Незаметно для себя, при помощи этой книжицы, я уверенно записывал Кома в сумасшедшие.) Что еще: «…алкоголизация, сексуальные расстройства…» (Нет, это уже что-то не то; это ему явно не подходит… Однако прочее исключительно точно характеризует.) И как отдаленный прогноз: «…травматическое слабоумие, снижение интеллекта, сужение круга интересов, которые перестают выходить за рамки собственного существования и удовлетворения естественных потребностей…» (Черт возьми, какая перспектива!.. Но опять-таки она, кажется, как раз замечательно подходит всем нам, обывателям, характеризует, так сказать, наше «бытовое слабоумие»: снижение интеллекта, заинтересованность только собственным существованием и удовлетворением естественных потребностей!)

Я выбросил окурок в форточку и закрыл учебник. Найденное для странностей Кома медицинское объяснение меня вполне устроило, и я решил, что пора прекращать потакать его фантазиям и уж конечно прекратить всякую нашу «конспиративную» деятельность.

И только я принял это разумное решение, как раздался телефонный звонок, пронзительно рассекший ночную тишину. Я поспешно схватил трубку.

— Антон? Уже успел добраться? Похвально! — услышал я.

— Ты?! — пробормотал я и сразу принялся оправдываться. — Ты не обижайся. Я ушел, ничего не сказав, потому что не хотелось нарушать твой сладкий сон. Понимаешь, я боялся опоздать с утра на работу…

— Ну что ж, — рассудил Ком, — это зачтется тебе, как занятие по ночному ориентированию… До завтра!

— Пока, — вздохнул я.

Я осторожно забрался в постель, но Лора, оказывается, не спала; она обняла меня и прошептала:

— Как ее зовут?

— Господи, кого?!

— Ту, с которой ты решил начать новую жизнь и которой приносишь эти романтические запахи реки, костра и хвои…

— Как ее зовут?.. — Вероятно, у меня у самого начинался припадок. — О, у нее очень красивое имя — Безумие!..

Я заснул. Сны были бурные, яркие. Затем в сны вклинилась и начала разрушать их некая прямая речь:

«…КТО НЕ ПОМОГАЕТ ВСЕЦЕЛО И БЕЗЗАВЕТНО КРАСНОЙ АРМИИ, НЕ ПОДДЕРЖИВАЕТ ИЗО ВСЕХ СИЛ ПОРЯДКА И ДИСЦИПЛИНЫ В НЕЙ, ТОТ ПРЕДАТЕЛЬ И ИЗМЕННИК, ТОГО НАДО ИСТРЕБЛЯТЬ БЕСПОЩАДНО…»

Я открыл глаза и увидел Лору, которая сидела рядом на постели и цитировала из «ленинской» тетрадки Кома. Приподнявшись, я выхватил у нее тетрадку.

— Что это такое? — удивленно спросила Лора.

— Так, ерунда… Конспекты по марксизму-ленинизму в системе комсомольской политучебы, — объяснил я. — Я должен это прочитать и сделать выводы.

— А почерк-то женский!..

— Если бы женский! — вздохнул я. — Ты не всегда бываешь проницательна…

На работе тихий и совершенно ручной Сэшеа первым подошел ко мне и предложил помириться.

— А мы с тобой и не ссорились, — дружелюбно сказал я.

В нашей нише на лестничной клетке черного хода Сэшеа сообщил мне, что вчера, решив послушаться моего совета, снова вернулся к жене. Мне не оставалось ничего другого, как его поздравить.

— Но, советуя тебе вернуться к жене, — поспешно предупредил я, — я не брал на себя никакой ответственности! И чтобы потом, если что, ты меня ни в чем не обвинял! Договорились?

— Само собой, — заверил Сэшеа.

Затем мне, конечно, пришлось выслушать его сетования на дефицит гуманизма в нашем обществе, его рассуждения об утраченных идеалах — о простом духовном общении и всеобщей любви и о том, что следует жить как-то иначе. Я, естественно, не спорил. А в заключение, без видимой связи с предыдущим, Сэшеа признал, что он один ВО ВСЕМ ЭТОМ виноват и пострадал потому, что чересчур позволил залезть себе в душу. Это дурная наследственность сказывается. И вообще пора искоренить в себе эту омерзительную славянскую готовность выворачиваться наизнанку по поводу и без… В обеденный перерыв пара шахматных партий помирила меня и с Фюрером.

Оленька позвала меня к телефону.

— Если мужской голос, скажи, что меня нет на месте! — попросил я.

— Его нет на месте, — сказала Оленька в трубку. — Что передать?.. Твой товарищ сказал, что ждет тебя де обычно, — сообщила она, положив трубку. — Ты расстроен?

— С чего ты взяла?

Оленька ничего не ответила, но ее смиренная улыбка говорила. «Глупенький, разве можно что-то утаить от любящей женщины!»

И в самом деле я был расстроен. Более чем паршивое настроение объяснялось неопределенным беспокойством. Было в этом беспокойстве нечто такое скользкое, что, с одной стороны, принимать его всерьез казалось просто смешно, а с другой — избавиться от него не удавалось, и к тому же в ощущениях прослеживалось сходство все с теми же детскими страхами…

Затем были два телефонных звонка «женскими голосами».

— Что случилось? — с ходу начала ужасаться матушка. — Где ты пропадаешь? Почему не ночуешь дома? Ты поссорился с Лорой? Я уже собралась идти объясняться в Сокольники! Скажи честно: что у вас происходит. Не скрывай! Я говорила, что такая жизнь до добра не доведёт! Материнское сердце не обманешь!

(Ну вот, и матушка туда же!)

— Ничего не случилось, — как можно убедительней сказал я.

— Дай мне честное слово!

— Честное пионерское.

— А я тебя уже два дня разыскиваю! У меня есть очень, очень хорошая новость! — Матушкин голос радостно задрожал.

— Какая новость? — спросил я.

— Нет, — категорично заявила матушка, — это пи в коем случае не телефонный разговор!.. Ты должен немедленно приехать, и тогда я тебе все расскажу! Это такое!.. Я даже не мечтала о таком счастье! Я эти два дня хожу просто сама не своя…

— Не знаю, смогу ли сегодня…

— Нет, никаких отговорок! Приезжай! Это очень, очень хорошая новость!

— Ладно, вечером буду… — пообещал я. После матушки позвонила Жанка.

— Привет, братик! — услышал я.

И сразу качнулся и поплыл раскачивать пространство тяжелый, медленный шар маятника, и я не понимал, внутри ли меня происходит это качание, или же я сам превратился в маятник, или же мир стал маятник и закачался — влево-вправо, влево-вправо. И немедленно — воспроизведение той же магической картины: лифт, «LOVE», говорящее яблоко у моих губ — я снова ощутил себя в плену этого сочетания…

— Как наш ДОГОВОР? — первым делом спросила Жанка.

— Какой договор?.. Ах, тот… Ну, в порядке…

— Что-то у тебя голос не очень уверенный.

— Уверенный, уверенный!.. Расскажи-ка лучше мне о своих вчерашних похождениях!

— Это ужасно смешная история.

— У тебя все ужасно смешное!

— Нет, правда!

— Ладно, — буркнул я. — Вечером расскажешь.

— А мы встретимся? — обрадовалась Жанка.

Этот ее искренний возглас наполнил меня таким счастьем, что под перекрестными взглядами Оленьки и Сэшеа я заерзал на своем стуле, словно пойманный на месте преступления.

До конца рабочего дня матушка звонила с напоминаниями еще не раз. «Что за новость? Должно быть, — решил я, — что-то импортное достала».

После работы, встретившись с Жанкой, я отправился вместе с ней к родителям на «Пионерскую». Но дороге Жанка рассказала мне свою версию происшедшего вчера.

— Последнее время Саша просто с ума сошел от любви ко мне. Честное слово! Не смейся! Он признался, что ради меня бросил семью и что вообще, кроме меня, ему ничего в жизни не нужно, поэтому мы с ним должны начать новую жизнь, в которой не будет места лжи и ограниченности…

— И замкнутости, — вставил я.

— Да, он именно гак говорил… Он просил меня встретиться с ним и обещал пойти со мной, куда я только захочу… В пятницу я согласилась и сказала, что хочу в «Лиру», а он сказал, что мое желание для него закон. Вот!

— А дома наврала, что пошла с тобой в библиотеку…

— Я ведь думала, что ты меня пригласишь…

— Ну и как провели вечерок?

— Обыкновенно. Саша угостил меня коктейлем. Мы танцевали. Потом он проводил меня домой и все огорчался, что еще не весна и что он не может полюбоваться мной в синем плаще и синих чулочках…

— Идиот! — не выдержал я.

— Нет, не идиот, — возразила Жанка. — Но, конечно, странный. Говорил, что питает исключительное уважение ко всей нашей семье, к ее укладу, глубоко чтит моих родителей и чрезвычайно тепло относится к Лоре и тебе.

— А ты говоришь, не идиот… Ладно, ближе к делу! Что же случилось вчера?

— Он снопа просил о свидании. Я согласилась выйти, но только для того, чтобы (после нашего с тобой ДОГОВОРА) объяснить ему, что мы с ним больше не будем встречаться… Мне прямо жаль его сделалось, когда я увидела, как он ждет — только что не подпрыгивает от счастья!.. Подбежал, сияя, словно нашел сто рублей, и, не давая мне вставить слова, снова заговорил о своей любви и о том, как он видит нашу будущую жизнь.

— Интересно.

— Мы должны были стать настоящими друзьями, ничего друг от друга не таить, обо всем друг другу рассказывать и, конечно, никогда друг друга не предавать. Он говорил, что мы будем духовно развиваться, вместе наслаждаться великими музыкальными и литературными произведениями… А он, Саша, станет со временем великим поэтом или музыкантом, и все свое творчество посвятит мне. А когда я почувствую, что достигла физической зрелости, мы с ним будем наслаждаться и физически, и он меня всему научит, потому что этому обязательно нужно учиться, что это — целое искусство…

— Да, он все детально предусмотрел… — кивнул я. — И что же ты?

— Я сказала, что с этим искусством тоже немного знакома, и поинтересовалась, видел ли он порнографические фильмы. Он замялся. Было видно, что не видел. «А я смотрела», — сказала я. Он как-то сразу захрип и сказал, что не верит, и если я смотрела, то должна рассказать, тогда, мол, он поверит…

— Надо же, какой недоверчивый!

— Да, ему очень хотелось поговорить на эту тему. Но я сказала, что если перескажу ему хотя бы один эпизод, то боюсь, он меня изнасилует! — засмеялась Жанка

— Разговорилась — рассердился я. — Давай покороче. Тоже мне секс-террористка!

— Я могу вообще не рассказывать, — обиделась Жанка. — Но он, честное слово, прямо-таки ужасно захрип. Он настаивал, что если я смотрела, то мы непременно должны это обсудить как вид искусства. Тогда я заявила, что это очень неприлично и что, вообще, мы не будем больше встречаться, потому, что я теперь принадлежу другому человеку…

Мы переезжали Москву-реку по метромосту, и кривые, ярко освещенные набережные разворачивались под нами, поспешно вытягиваясь из темных, боковых арок соседнего Бородинского моста, словно синеватая сабельная сталь из ножен.

— Смотри! — сказал я Жанке.

— Чудесно — согласилась она.

— А ты хотела бы гам жить — спросил я, показывая па украшенные колоннадой лоджии огромных мансард, венчающих величественный дом сталинской готики.

— Конечно! — воскликнула Жанка.

— А не будешь, — тут же охладил я ее, — если все-таки выбрала меня. Мы влетели в черный туннель. Жанка неожиданно сильно расстроилась.

Она не понимала таких шуток.

— Ну-ну, сестренка, — усмехнулся я. — Нам-то, кажется, грех жаловаться на жизнь, а?..

Она не ответила.

— Ладно, — сжалился я, — всё у тебя еще будет, всё!..

— Так что же Сэшеа? — спросил я.

— Очень разозлился… Сказал, что не верит ни одному моему слову. Требовал, чтобы я сказала, как зовут этого другого. А когда я отказалась, заявил, что я весьма опытная кокетка, что он это понял, когда я прижималась к нему во время танцев в «Лире» (я и не думала к нему прижиматься!), и, наконец, что если мы сейчас поцелуемся, нам обоим будет очень хорошо, это он обещает… По его словам, я только о том и мечтала… Я уже хотела назвать твое имя, чтобы он отвязался со своими поцелуями, как появился Валерий. Он подошел к нам, стукнул Сашу, и тот уже ко мне не приставал… Вот и всё Ужасно смешно получилось.

— Действительно, — сказал я.

Сломанная челюсть Сэшеа уже не вызывала у меня никакого сочувствия. Теперь меня интересовало другое.

— И куда же ты потом с Валерием пошла? В каком направлении?

— Ни в каком… Он просто отвел меня домой… Валерий сказал, что отвечает за меня перед тобой, потому что вы с ним друзья, и что не допустит, чтобы около меня вертелись всякие там…

— Интересно.

— А я сказала, что мы с тобой и без него прекрасно разберемся в наших отношениях.

— Прямо так и сказала?

— Конечно… А зачем нам третьи?

— А он?

— Сказал, что это правильно, но что в любом случае я могу на него рассчитывать… Советовал, чтобы мы с тобой были поосторожнее. Если маман что-то проведает, поднимется большой шум.

— А что она может, проведать? — заинтересовался я.

— Мало ли, — уклончиво ответила Жанка. — Она только того и ждет!.. Если хоть что-то проведает, — повторила она, — тебе и правда несдобровать! Ты им очень мешаешь. Маман вообще ищет способ тебя заранее «нейтрализовать»… Но ты не должен ничего бояться, — успокоила она меня, — ведь у тебя есть я. Маман зря старается.

— Что же она так старается, как будто только во мне препятствие? — пробормотал я немного погодя. — Если бы Лора спешила со мной расстаться, то как бы я мог возражать?.. Но ведь Лора не хочет расставаться…

— Это она сама тебе сказала?

— Не только в словах дело…

— А в чем еще? ревниво воскликнула Жанка. — Как же наш с тобой ДОГОВОР?! — возмутилась она.

— Договор дороже денег! — поспешил заверить ее я. Жанка пристально и недоверчиво смотрела на меня.

— А как маман собирается «нейтрализовать» меня? — спросил я, чтобы отвлечь се от обсуждения моих взаимоотношений с Лорой.

— Ну, — неохотно отозвалась она, — у маман есть даже два способа…

— Даже два? — удивился я. — Какие же?

— Тебе приятен этот разговор?

— Не очень. Но страшно любопытно, какие такие у маман способы.

— Ну, например, отправить тебя на принудительное лечение от алкоголизма…

— Спасибо ей… Но если что, я ведь и добровольно не отказался бы… Непонятно только, для чего ей это нужно. Если Лора захочет развестись со мной, я и так ничего не смогу с этим поделать…

— Но нужно же будет отсудить у тебя квартиру, — объяснила Жанка.

— Отсудить квартиру?! — изумился я, поначалу не поверив своим ушам.

— Ну да, — нетерпеливо подтвердила Жанка. — Маман боится, что в случае развода ты будешь претендовать на кооператив.

— Господи! Да я и не стал бы этого делать! Плевать мне на кооператив!

— А она так не думает.

— Ну, я могу ей об этом сказать, успокоить.

— Вряд ли она тебе поверит, — возразила Жанка.

— Пожалуй, — согласился я и тут же рассмеялся, — И поэтому она, бедная, ночи не спит — все измышляет, как меня «нейтрализовать»!.. И вот досада, первый способ уже не годится: с некоторого времени я перешел на трезвый образ жизни… А какой же, интересно, второй способ? Надеюсь, посильнее, чем первый?

Мы оказались в подъезде родительского дома и стали подниматься по лестнице.

— Черт с ним, — махнул я рукой, — потом расскажешь…

Дверь открыла матушка, и, пока я помогал раздеться Жанке и раздевался сам, в матушкиных лазах, беспокойно перебегающих с меня на Жанку, успела смениться целая гамма чувств: удивление, недоумение, все возрастающее подозрение, неодобрение, явное неудовольствие и, наконец, смятение… Однако матушка взяла себя в руки и приторно-сладко воскликнула:

— Милости просим, милости просим! — Она усадила Жанку за стол; отец оторвался от телевизора и вяло кивнул: — Вот, Жанночка, кушай конфетки, печеньице, сейчас мультики будут показывать…

Матушка увела меня на кухню и там в ужасе зашептала:

— Ты с ума сошел! Ты с ума сошел!..

Я сделал вид, что совершенно не понимаю, на что она намекает, а матушка, как бы лишившись сил, опустилась на табуретку и, сокрушенно качая головой, повторяла все то же «Ты с ума сошел!» Я терпеливо молчал.

— Ты… ты понимаешь, что это преступление? — прошептала матушка.

— Да о чем ты? — наивно удивился я.

— Ты должен оставить ее в покое! — набросилась на меня матушка. — Посмотри на себя! Здоровенный кобель, а она еще девочка! Ребенок!

— Да с чего ты взяла, что я… что мы…

— Балбес ты мой, у вас все на лицах написано!

— В самом деле? — смутился я.

— Еще бы! — воскликнула матушка. — Неужели ты думаешь, это можно скрыть?!

— И все-таки уверяю тебя, ты ошибаешься… — попытался возразить я, но она уже не слушала.

— Вот несчастье! — причитала она. — И что тебе неймется? Лора — такая прекрасная женщина! Просто роскошная! Если бы я была мужчиной… Посмотри, все друзья тебе завидуют! А ты что задумал?! А Жанка-то, Жанка! Эти современные школьницы тоже хороши! Распущены до крайности! Что себе позволяют! Сейчас, конечно, это просто! Никакой девичьей стыдливости, никакого целомудрия. Уже в этом возрасте гуляют вовсю, сами на шею вешаются. А в шестнадцать лет уж и пробу будет негде ставить! Ну настоящие маленькие проститутки!.. Боже! А Лора? А родители? Что будет, если они узнают о ваших художествах? Кошмар! Просто слов не подберу…

— У меня тоже нет слов, — согласился я. — Ничего подобною, мама, и близко нет, а ты уже такого нагородила… А если мы и разойдемся с Лорой, то не по моей вине, а уж Жанка тут вообще ни при чем!..

— Что? Разойдетесь?!

— Ну, до этого еще далеко…

— Не ври, не ври!

— Почему это я обязательно вру? — обиделся я.

— Потому что ты всегда врешь, — совсем расстроено сказала матушка.

— Хорошо, давай сначала успокоимся, а потом попробуем поговорить, — предложил я.

— Ты думаешь, я машина? У меня сердца нет?

— И вообще, ведь ты обещала хорошую новость, — напомнил я. Матушка на мгновение воспрянула, но потом озабоченно вздохнула:

— Ох, как же ты, сынок, все это не вовремя!..

Матушка сделала знак наклониться и тоном одновременно и участливым, и заговорщицким сообщила, что в пятницу, как и собирались, они с отцом были в гостях у дедушкиного друга дяди Ивана, который, как выяснилось, занимает ныне такой ответственный и высокий пост, что… (тут матушка понизила голос до такого тихого шепота, что я толком не разобрал, «что», да и, кажется, она сама толком не знала)… А главное, — сообщила она, — дядя Иван просто-таки настоятельно просит, чтобы мы позволили ему что-нибудь сделать для нашей семьи во имя их с дедушкой дружбы!

— А что нам надо — пожал плечами я. — У нас как будто все есть.

— Не остри так глупо! — шикнула на меня матушка. — Ты пойми, ведь это даже не благ! Это… это… В общем, слушай: я объяснила дяде Ивану, что лично нам с отцом уже ничего не надо, а вот если бы он взялся вывести в люди тебя…

— И что — он сказал, что возьмется? Выведет?

— Если будешь валять дурака, никто никуда тебя не выведет!

— А все-таки? Что вы решили?

— Ничего мы еще не решили. Я только сказала, какой ты институт закончил и какая у тебя специальность. Дядя Иван спрашивал, какие у тебя интересы и планы, но откуда мне знать, какие они у тебя!.. В общем, нужно лично с ним встретиться и обо всем поговорить. Может быть, в свою систему возьмет или уж что вы там решите… Лучше всего, конечно, если бы он тебя к себе взял. Это было бы замечательно.

Я, конечно, согласился.

— Но ты сам понимаешь, — предупредила матушка, — как там насчет морального облика — насчет разводов и тому подобного! Так что ты, сынок, пожалуйста, будь умницей: чтобы не было у тебя никаких таких пятен!

— Никаких пятен, мама.

— И конечно, пока о дяде Иване никому ни слова! Ты ведь знаешь, какие кругом люди.

— А когда мне с ним нужно встретиться?

— Ну, на днях. Чем раньше, тем лучше. Он ведь человек уже немолодой, понимаешь

— Понимаю. Может помереть, не успев вывести меня в люди.

— Типун тебе на язык!.. Короче, вот тебе его телефон, завтра же позвони! И постарайся произвести хорошее впечатление. Ты у меня все-таки умный парень. Обязательно постригись и побрейся. Одеться ты должен солидно. Никаких джинсов, никаких свитеров. Мы с отцом специально к этому случаю купили тебе костюм. Его и наденешь… Пойдем, примеришь!

— Даже и костюм успели купить! — удивился я.

За компанию с отцом Жанка смотрела мультфильмы и ела конфеты. Взглянув на нее и на меня, матушка выразительно вздохнула. Я пошел в «спальню» и, переодевшись в новый костюм, вышел показаться. Костюм-тройка, галстук, белая сорочка — все как полагается. Я был вставлен внутрь, как зубная щетка в футляр.

— Прекрасно! — Жанка захлопала в ладоши. — Настоящий жених!

— Какой еще жених?! — натянуто улыбаясь, проворчала матушка. — Не жених, Жанночка, а солидный супруг и отец семейства! — И, обращаясь ко мне, добавила: — Вот так тебе нужно и с Лорочкой сфотографироваться.

— Чтобы память осталась, — ехидно вставила Жанка.

Когда вышли от родителей, Жанка уговорила меня пойти в кино на какой то двухсерийный фильм. Судя по названию, боевик или детектив. Оказалось, ничего подобного — сугубо патриотическая тема. Впрочем, Жанке было вес равно. Главное, можно было «уединиться» на последнем ряду… Но мне было не то того. Мне еще предстояло переварить новость, свалившуюся с самой неожиданной стороны — со стороны моих бедных родителей. А ведь я уже как-то начал свыкаться с мыслью, что придется предоставить устраивать свое будущее Игорю Евгеньевичу, который был единственным более или менее влиятельным лицом среди родственников, но теперь в сравнении с дядей Иваном выглядел до смешного мелкой сошкой… Не дождавшись даже конца первой серии, я вытащил Жанку из кинотеатра. Я держал за веревочку сверток с моим новым костюмом.

— Тебе еще не в тягость наш ДОГОВОР? — поинтересовалась Жанка. — Сколько ты еще сможешь вытерпеть?

— Да сколько угодно, — успокоил я ее.

— Ну так рассказать о втором способе маман?

— Каком еще способе? — не понял я, поглощенный мыслями о дяде Иване.

— Как тебя «нейтрализовать»…

— Ну расскажи.

— Маман собирается забрать тебя к себе, — сообщила Жанка.

— Куда — к себе?..

— А к себе, в клинику. — То есть в ДУРДОМ?!

Я даже с нош сбился — как будто в дерьмо наступил.

— Вот это здорово! — воскликнул я. — Вот это гениально!.. Она у вас, ей-богу, спятила. Как это возможно, если я здоров? Это так и я, пожалуй, для нее скорее санитаров вызову! Это чушь собачья! Это невозможно!

— А вот маман говорит, что ты нервный, неуравновешенный. И вообще главное — тебя туда упрятать, а уж там свое дело сделают.

— Черт, — пробормотал я, — а ведь и правда, ведь у этих докторов все больные!

— Ты же знаешь, что она собирает на тебя материал. Она говорит, что ей не хватает только самой малости, чтобы картина заболевания была налицо. Она очень ждет от тебя какой-нибудь новой выходки, нового факта.

— Какого еще факта?

— Она говорит, что было бы, например, вполне достаточно, если бы я сказала, что ты меня преследуешь с сексуальными намерениями, домогаешься, пытаешься изнасиловать… Достаточно только моих слов, понимаешь?

— Большего идиотизма я в жизни не встречал.

— Если она врач, то уж наверно в этом разбирается, — заметила Жанка и вдруг захихикала.

— Что смешного? — спросил я.

— Ну как же! — удивилась она моей непонятливости. — Получается, что ты теперь целиком и полностью у меня в руках! Вот будешь плохо себя вести, скажу маман, что ты домогался меня. Например, нарушишь договор, сразу скажу!..

— Заткнись, — посоветовал я.

— Будешь грубить — скажу! — продолжала хихикать Жанка. — Если сейчас же не поцелуешь меня и не попросишь прощения — скажу! Изменишь — скажу!..

— Ты, пионерка, мне еще будешь указывать, спать мне с собственной женой или нет! — разозлился я. — Да ты, видно, еще ничего не соображаешь, если веришь в какие-то договоры! А ведь в твоем возрасте уже пора кое-что соображать! И я с тобой тоже совсем рехнулся: с кем связался! Жамка насупилась

— Ты… не шутишь?

— Честное слово, мне надоели и мои шутки, и твои фантазии! — разошелся я. — У нас с тобой разговоры… Курам на смех!.. Ты пойми, ты же школьница, девочка еще, тебе учиться надо и скромней, скромней себя вести! Ну где твоя девичья стыдливость, де целомудренность? До чего ты докатишься, если будешь продолжать в таком духе?..

— И ты с Лорой… — снова начала Жанка, краснея.

— С Лорой или еще с кем, тебя не касается! — отрезал я.

— Ах, так!.. Ну так знай, я сегодня же скажу маман все, что она хочет услышать о тебе! — вспылила Жанка.

Конечно же, я испытывал чувства совершенно противоположные тем, что мне приходилось изображать, изливая на нее, моего ангела, раздражение по поводу отвратительных происков маман. Я ненавидел себя за то, что обижаю ее, и уж совсем было собрался просить прощения, однако ее угроза взвинтила меня до такой степени, что, вместо того чтобы мириться, я заорал пуще прежнего.

— И маман твоя — дура, и ты — такая же патентованная!

После чего Жанка со своими слезами пошла в одну сторону, а я со своим костюмом — в другую. «Что-то будет, — подумал я, — если она сгоряча выполнит свое обещание?»

По пути домой в вагоне метро я задремал и, выскочив полусонный на своей станции, сообразил (когда поезд уже ушел), что оставил на сиденье сверток с костюмом.

— Мне кто-нибудь звонил? — спросил я Лору дома.

— Нет, — ответила она, из чего я сделал вывод, что Ком обиделся на меня за мою необязательность (поскольку я так и не пришел в «Некрасовку») и, может быть, даже решил, что со мной больше не стоит иметь дело.

И слава богу. Это как раз мне на руку. Пусть поищет себе другого компаньона-соратника, который разделит с ним его идею-фикс…

Лора накормила меня отменным ужином, после которого мы легли в постель, и я уже не в состоянии был о чем-либо размышлять.

Ночью мне снилось, что я овладеваю на «свадебном диване» какой-то женщиной, причем в комнате темно и я никак не могу разобрать, кто подо мной — Лора или Жанка. Я напряженно вглядывался в прекрасное лицо женщины, мне отчаянно хотелось назвать ее по имени, но я не мог этого сделать. Я переворачивал ее лицо, как монету — орел — решка — орел — решка… Я понимал, что сошел с ума, и уже сигналят под окном машины спецмедслужбы, и бегут по лестницам санитары и милиционеры, но еще есть время скрыться, и я бросился к двери, но тут столкнулся с Комом, который почему-то нарочно мешал мне пройти, хотя знал, что меня преследуют. Я попытался сдвинуть его с места, но он словно врос в пол и не внимал моим просьбам и призывам с необъяснимым, тупым упрямством…

Следующие полдня протекли относительно спокойно. Я даже не вспоминал о Коме. По радио транслировалась с закрытия съезда речь Леонида Ильича, сообщившего, что пленум избрал товарища Брежнева генеральным секретарем на очередной срок, и выразившего искреннюю благодарность за доверие (бурные аплодисменты, все встают)… Фюрер рассказал по этому случаю старый анекдот о тех, кто всегда «за». Я рассказал про трамвай, поезд и самолет, Сэшеа — про пылинку. Сидор — про «тот» свет. «А вот еще!..» — начинал каждый из нас… Так мы, обыватели, отреагировали на это государственно-важное событие.

Все было так привычно и размеренно, что я особенно ясно ощутил, как утомила и издергала меня эта последняя, сумасшедшая неделя. Теперь я почти радовался возможности расслабиться в атмосфере «замкнутости и ограниченности», царившей в нашем родном учреждении и которую так ненавидел мой друг Сэшеа…

И вот, когда после неторопливо поглощенного комплексного обеда мы с Сэшеа перекуривали на лестнице черного хода и я рассеянно смотрел на моего друга, который, во-первых, подправлял гвоздиком некоторые детали в рисунках на подоконнике, а во-вторых, пытался осмыслить вслух мировые проблемы при помощи своей (по меткому выражению Федора Михайловича) «карманной» философии, — в этот самый момент появилась Оленька и принесла известие о том, что только что Фюрер привел в лабораторию очень странного молодого человека, которого представил как нашего нового лаборанта.

— Что же в нем такого странного? — поинтересовался я.

— Да уже одно то, как он одет! — воскликнула Оленька. — В солдатской шинели, в сапогах, в какой-то панаме!..

Я, наверное, здорово побледнел.

— Что с тобой? — удивился Сэшеа. — Это же наш Ком! Мы же сами сосватали его к нам на работу!

— Я как-то забыл об этом, — пробормотал я.

— Ну пойдем, — потянул меня Сэшеа, — поприветствуем старого друга!

Когда мы вошли в помещение лаборатории, Ком уже сидел за столом и прилежно изучал служебные инструкции, целую кипу которых выдал ему Фюрер. Ком поздоровался с нами таким блеклым, будничным тоном и взглянул на меня с таким равнодушием, что я было впал в заблуждение, что все наши с ним прежние клятвенные договоренности действительно аннулированы.

— Значит, теперь опять все вместе! — бодро прошепелявил Сэшеа, придерживая ладонью зафиксированную челюсть.

Немного погодя, мы вышли втроем на лестницу поболтать, но болтали только мы с Сэшеа, а Ком отделывался лишь односложными «да» и «нет» и производил впечатление человека неинтересного и скучного, который и беседу-то поддержать не в состоянии. Я даже как-то огорчился, когда, внимательно приглядываясь к Кому, не смог заметить и проблеска той неистовости и целеустремленности, кипевшей в нем еще два дня назад.

— Да, армия явно не пошла на пользу его умственному развитию! — со вздохом шепнул мне Сэшеа.

— Ладно, — огрызнулся я, — ты со своим «умственным» развитием вообще бы помалкивал!

Я, конечно, понимал, что туповатое равнодушие Кома напускное. Но неужели он так легко разочаровался во мне? Даже обидно как-то стало… Впрочем, я снопа подумал: «И слава богу!..»

Между тем в конце рабочего дня, двигаясь в потоке сотрудников по коридору, я услышал за своей спиной тихий, но внятный голос Кома:

— Встретимся через полчаса на «Курской». У первого вагона от центра. Понял?

В его голосе была такая уверенность и властность, что я вдруг сразу согласился:

— Понял… — И тут же потерял Кома из виду.

На улице меня окликнул Сэшеа.

— Какие планы на вечер?

— Не знаю, — недовольно сказал я. — Так, пройдусь…

— То! да пройдемся вместе? — предложил он.

— Нет уж!.. Ты давай, поезжай домой. Тебе теперь нужно заглаживать перед женой вину.

— Вот еще!

— Нет уж, — строго сказал я, — ты давай свой гуманизм не только на словах исповедуй, но и докажи на деле!

Сэшеа подозрительно посмотрел на меня.

— Пока! Пока! — нетерпеливо сказал я, замедляя шаг.

Сэшеа обиженно ушел вперед, но еще несколько раз оглядывался. В метро я подождал, пока он сядет в поезд, а сам дождался следующего.

Несмотря на то что я все-таки прибыл на «Курскую», у меня в общем не было желания встречаться с Комом. Я решил не выходить на место встречи, а просто понаблюдать издалека, как он ждет, а потом… Может быть, подойти и под каким-нибудь предлогом сразу же распрощаться — особенно, если он потянет меня на очередное «занятие», — а может быть, и вовсе не подходить?..

Чтобы не быть замеченным, я осторожно выглядывал из-за серо-мраморной колонны, да и то только в моменты, когда из вагонов поезда начинал сыпать народ… Время шло, но Ком у первого вагона не появлялся… Понервничав минут пятнадцать, я уже собрался уходить, как вдруг над моим ухом раздалось:

— В чем дело, Антон? Где мы договорились встретиться?

— О господи, — сказал я, — а сам ты где был?

Ком сделал знак следовать за ним и стал бегом подниматься по эскалатору. Подковки на каблуках его сапог так и замелькали. «Вот скачет, конь!» — подумал я, никак не в состоянии привыкнуть к его стремительности, но стараясь не отставать.

— Я хотел тебе сказать… — начал я наверху.

— Все знаю, — прервал Ком. — Вспомни, тогда, до реки, ты тоже хотел что-то сказать, но потом понял, что все это пустое, раз мы принадлежим не себе, а нашему великому делу.

— Великому делу! — проворчал я себе под нос. — Но теперь совсем другое дело!..

— Я знаю, что другое, — уверил меня Ком. — Чувствую, что тебя опять мучают сомнения. Это оттого, что ты сильно отравлен мещанским духом. Тебе, наверно, сейчас больше всего хочется, чтобы тебя оставили в покое, чтобы все продолжалось, текло по-старому — как придется. Настоящая жизнь кажется тебе ненастоящей и наоборот… Правильно. Но ты не бойся, я тебя не брошу. Никогда не брошу!

— Спасибо, — вздохнул я.

— Ты не должен позволять себе расслабляться ни на минуту. Старайся сохранять в себе то состояние, как в ту первую ночь, когда ты понял, как надо жить, когда мы стали с тобой как братья! Победить или умереть — другого пути у нас нет. Вспомни нашу клятву! Вспомни, какой сейчас год!

— Тысяча триста пятьдесят девятый, — снова вздохнул я и, покачав головой, в сердцах пробормотал: — Черт, во что только спьяну не ввяжешься!..

— Что такое? — строго спросил Ком.

— Я говорю, давай, веди к победе коммунизма! У нас ведь впереди еще целых пятьсот лет борьбы с мраком, нужно поторопиться! — воскликнул я.

— Вот это ты очень хорошо сказал, Антон! — одобрил Ком.

— Руководи, брат. — Я махнул рукой. — Если знаешь, куда идти…

— Я знаю, — твердо сказал он.

Мы вышли на вокзальный перрон, запруженный подмосковным людом, который возвращался домой после работы. Подкатил поезд, и мы влезли в вагон. Давка была адская. «Куда прешь! — тут же заорала на Кома какая-то пожилая тетенька в вязаном берете. — Тут люди без ног стоят!» Я, между прочим, отметил про себя, что Ком, вместо того чтобы проявить те качества, о которых я вычитал в учебнике по психиатрии: раздражительность, гневливость и взрывчатость, начал как раз очень вежливо и терпеливо оправдываться перед поливавшей его грязью тетенькой, пока той не надоело злословить.

— И стоило перед ней так рассыпаться? — удивленно шепнул я ему.

— Что ты! Бедная женщина! — возразил он горячо, словно извиняясь за нее передо мной. — Всю жизнь вот так — мотаться в переполненных электричках!

— А я бы ее просто послал…

— Представь, — Ком укоризненно покачал головой, — разве Владимир Ильич мог бы позволить себе что-либо подобное!

— А при чем тут Владимир Ильич?!

— А разве ты не хотел бы быть похожим на него?

— А разве это возможно?

— Ну по крайней мере если у тебя есть совесть, ты должен к этому всеми силами стремиться.

— И ты — стремишься?

— Конечно.

Через час мы прибыли в город Подольск. Мы пересекли вокзальную площадь и углубились в плохо освещенные улочки. Около темною, четырехэтажного здания старой, кажется еще довоенной постройки, школы Ком велел подождать, а сам скрылся за дверью. Я не успел соскучиться. Через минуту он выглянул и махнул рукой, чтобы я заходил.

— Я познакомлю тебя с одним очень хорошим, порядочным а, главное, абсолютно надежным человеком, — сказал Ком. — Этой мой бывший учитель. Он вел у нас военное дело. Если что-то понадобится, к нему можно прийти и днем и ночью и он сделает все, что только в его силах…

Тщательно заперев дверь, Ком взял меня за руку и уверенно провел в полутьме через вестибюль.

— Осторожно, ступеньки!

Внизу, в подвальном помещении, горел тусклый свет. Там я увидел щуплого пожилого человека в зеленой военной рубашке и узком военном галстучке, пришпиленном облезлой латунной заколкой.

— Товарищ майор, — обратился к нему Ком, — разрешите представить вам Антона, моего самого близкого друга.

У майора был открытый, добрый взгляд. Он приветливо подал мне руку, и я с удовольствием ее пожал.

— Да, да, сынок, он много рассказывал о тебе в своих письмах! Я вопросительно взглянул на Кома.

— Не будем терять времени, — поспешно сказал тот. — У нас сегодня насыщенная программа занятий!

— Я все приготовил, — кивнул майор, посерьезнев. — Сначала стрельбы? — спросил он.

— Как обычно, — подтвердил Ком.

Майор открыл обитую железом дверь, и мы вошли в низкую подземную галерею шириной всего два-два с половиной метра, а длиной метров двадцать. В галерее был устроен свой школьный тир. На бетонном полу расстелены две брезентовые подстилки. На одной лежала мелкокалиберная винтовка, на другой — мелкокалиберный пистолет.

— Ну, командуйте, товарищ майор, — сказал Ком.

Майор привычно подтянулся, откашлялся и глуховатым баском приказал:

— На огневой рубеж — шагом марш!.. Ложись!.. Заряжай!.. Огонь!..

И мы принялись палить по мишеням (я из винтовки, Ком из пистолета), а майор, глядя в специальную подзорную трубу, корректировал:

— О так, сынки… Правая, бери левей!.. О так… Левая, бери правей!.. О так…

Затем мы с Комом поменялись оружием, а также (переменив мишени) сделали по серии выстрелов из положений «с колена» и «стоя». Майор подходил то к одному из нас, то к другому (чаще, конечно, ко мне) и указывал на ошибки в технике стрельбы. В галерее повис вкусный пороховой дым. Мы расстреляли по две упаковки патронов. Я получил огромное удовольствие. В меткости почти не уступил Кому.

Тут же в галерее, переодевшись в полувоенные комбинезоны, мы приступили к физической разминке. Тем временем майор вышел и вернулся, неся в каждой руке по учебному автомату со складным прикладом (в десантном варианте). Последний раз я держал в руках автомат на стрельбах в военных лагерях после института… Вдобавок майор принес еще два штык-ножа и примкнул их к стволам.

Около двух часов мы с Комом отрабатывали приемы рукопашного боя с применением оружия, которыми Ком владел виртуозно. Он учил меня увертываться от прямых и хитрых боковых ударов штыком, отражать нападение из любого, даже самого неудобного положения, выбивать из рук противника оружие ногой или при помощи своего автомата, искусно уклоняться от линии огня… В узком пространстве галереи все движения были весьма затруднены, но это как раз вынуждало максимально напрягать внимание и особенно четко и быстро реагировать на каждое движение противника… Выполняя перекаты, применяющиеся для выхода из-под обстрела, я чувствовал саднящую боль от едва начавшей заживать, а теперь снова растравленной раны, которую мне удружил Сэшеа, и старался не думать о том, что рана, вероятно, снова закровоточит, и тогда — пропали еще одни мои трусы, — что подумает Лора… Майор с удовольствием наблюдал за нашими занятиями. Он сидел на стуле.

— О так, сынки… О так…

Затем, пока я отдыхал, Ком и майор притащили специально сколоченный шит в виде человеческого силуэта и установили в конце галереи.

— Ты в детстве увлекался метанием ножа — спросил меня Ком.

— Еще как увлекался! — ответил я. — Я метал его лучше всех во дворе!

Ком взял свою шинель, что-то проворно извлек из рукавов и из-за отворотов и, подойдя ко мне, показал четыре остро заточенных металлических стержня величиной с ладонь.

— Ну, попробуй, — предложил он, протянув мне один стержень. Я взвесил стержень в руке и определил центр тяжести.

— С какого расстояния — спросил я.

— С какого хочешь…

Я отошел от щита на несколько шагов, примерился и сделал бросок. Стержень ударился в щит под косым углом, спружинив и выломав щепку, отскочил со звоном на бетонный пол. Я поднял его и повторил бросок. На этот раз стержень кое-как застрял в щите.

— Ну как? — поинтересовался я у Кома.

— Неплохо, сынок, — ответил вместо него майор, — но ведь в боевой ситуации второй попытки у тебя может и не быть.

Ком отмерил от мишени пятнадцать шагов и, обращаясь ко мне, сказал:

— Голова. Горло. Сердце. — И тут же один за другим крепко вбил в щит три стержня точно в указанные места.

Я уже не изумлялся своеобразному мастерству Кома… Но мне вдруг вообразилось: а что если бы это были моя олова, мое горло, мое сердце?..

— Оценка — отлично, — сказал майор.

Остаток занятия мы упражнялись в метании этих зверских стержней, а также обращению с ними в рукопашном бою. С непривычки у меня заломило натруженное плечо. Ком велел сесть и тщательно размассировал мне плечевой сустав.

После «занятия» майор принес ветошь и смазку, и мы принялись чистить, как и полагается после стрельб, мелкокалиберные винтовку и пистолет, а заодно автоматы и штыки-ножи. Пока мы приводили в порядок «материальную часть», майор вскипятил воду в электрическом чайнике, заварил чай и расставил стаканы.

За чаем отставной майор привычно излагал свои умеренно диссидентские убеждения. Он, как говорится, не уважал властей, видел во всех действиях и мерах правительства одни только глупости — все нуждалось в переменах, все было плохо, все шло прахом…

— От тоже член организации? — спросил я Кома, когда мы вышли из школы и Ком провожал меня обратно к вокзалу.

— Какой организации? — удивился он.

— Ну или как это называется Организация Подполье Партия? В общем эта ваша система служения великому делу… А?..

Про себя я думал: «Просто в голове не укладывается, что в наше время может существовать какое-то подполье!.. Это уже где-то рядом с масонским бредом и манией преследования Сэшеа. Маразм! Маразм!..»

— Это НИКАК не называется, — сказал Ком.

Мне показалось, что он всячески старается уклониться от прямого ответа, прикидываясь непонимающим, отмалчиваясь, но я не оставлял попыток вытянуть из него что-то более определенное.

— Я же тебе все объяснял, — начал раздражаться Ком. — Еще когда мы с тобой поклялись друг другу пожертвовать собой для борьбы за справедливость, как когда-то Герцен и Огарев во времена своей юности…

— Что-что?! — изумился я.

— Ну это же известный эпизод!.. На Воробьевых горах на виду у всей Москвы они поклялись отдать себя избранной ими борьбе с самодержавием… Неужели не помнишь?

— Нет, почему — припоминаю… А мы, значит, по их примеру и подобию… Это я понимаю. Но хотелось бы все-таки как-то отчетливее представить себе конкретно нашу систему!..

— Самая простая система, — твердил Ком. — Самая простая… Я своей жизнью отвечаю перед тобой и делом, а ты своей — передо мной и делом! И каждый, кто к нам присоединяется, должен взять на себя такое же обязательство.

— Значит, все-таки некая организация существует? Некое сообщество? — спросил я. — Некая группа людей?

— Просто — честные люди, — пространно ответил Ком.

— И это никак не называется?

— Никак. Какой толк в названиях?

— Ясно, — кивнул я, хотя в голове у меня еще больше все запуталось.

— Что плечо — болит? — заботливо спросил Ком, меняя тему.

(До плеча ли мне было!)

— А почему ты сегодня не спрашиваешь, как развиваются мои отношения с Жанкой? — задиристо поинтересовался я. — Или моя нравственность тебя больше не беспокоит?

— Мне кажется, тебе удалось обуздать себя. Разве нет?

— С твоей помощью, с твоей помощью… А вот как Жанка — обуздает себя? А?..

Ком ничего не сказал, проводил меня до вокзала и усадил в поезд.

— Послушай, — спохватился я, когда мы прощались, — я добросовестно вникал в твои выписки из Ленина, но так и не смог понять, какой главный вывод следует из них… Может быть, я вообще не гожусь для служения великому делу? Может быть, ты зря со мной возишься? — с некоторой надеждой спрашивал я.

Я стоял в тамбуре, а Ком на перроне. Двери зашипели закрываясь, но Ком поставил ногу и придержал одну половинку дверей. — Не смог понять? — задумчиво переспросил он.

— Прямо-таки не в состоянии! — заверил я.

— Ну, а то, что социалистическое Отечество в опасности — ты это понимаешь?

— Это я понимаю, но…

— Значит, главное ты понимаешь! — успокоил меня Ком.

Он убрал ногу, и двери с грохотом сомкнулись. Я провожал глазами ускоряющуюся платформу, Кома, фонари и ей-богу не знал, радоваться мне своей принадлежности к никак не именуемой общности «честных людей» или нет, так же как и своему пониманию того, что «социалистическое Отечество в опасности»…

Я вернулся в Москву около полуночи. Войдя во двор я вздрогнул и остановился, чувствуя, как по всему телу разливается мерзкая оторопь: у нашего подъезда стояла машина «скорой помощи»… «За мной!» — сразу пронеслось у меня в голове и вспомнилось вчерашнее: рассказ Жанки о намерении маман нейтрализовать меня своим особым способом, мое раздражение, моя ссора с Жанкой, моя ирония по поводу нашей договоренности хранить друг другу верность, ее возмущение моим «предательством», ее угрозы отомстить, наговорив на меня маман… Что если из ревности Жанка действительно пошла на такое, и маман начала энергично реализовывать свой план?.. Как это должно происходить? Как обычно это происходит? Меня встречает специальная бригада; доктор вежливо приглашает прокатиться для выяснения некоторых формальностей; я отказываюсь, и тогда санитары мягко, но крепко берут меня за локти и запястья и ведут к машине, а если я начинаю сопротивляться, то наваливаются и начинают ломать, как «буйною», вяжут, делают «успокаивающий» укол… Что-то в этом роде?.. Я издалека наблюдал за «скорой» и пытался осмыслить ситуацию и решить, как себя повести… В это время из подъезда вынесли на носилках старуху Изергиль и принялись загружать в кузов. Черт меня побери, обычная «скорая»!.. Когда я подошел, на меня взглянули с таким осуждением, что я спохватился и поспешил стереть со своего лица неуместную идиотскую улыбку. Я поднялся в квартиру и в душе высмеивал себя за свой испуг, но ощущение мерзкой оторопи все не исчезало. «Хоть судьба меня и хранит, — подумал я, — но ведь испугался-то я всерьез!» К тому же причина для беспокойства действительно была… А кроме того, если бы подобное произошло, я бы, пожалуй, так взбесился, что и вправду выглядел бы полоумным.

Лора спала; она заснула при свете — в постели за лекциями по патоанатомии. На кухне я обнаружил остывший ужин — жареную картошку с котлетой — и съел все, не разогревая. Потом я разбудил Лору и заявил, что если уж мы решили развестись, то нечего тянуть и нужно завтра же подать заявления в суд. Лора посмотрела на меня удивленным бархатным взглядом.

— Та, с которой ты… она что — поставила ультиматум? Она не желает отдаваться, пока мы не расторгнем брак? — Лора задумчиво улыбнулась. — Ну хорошо, хорошо! Завтра, так завтра… А сейчас ложись. У тебя, бедненького, такой взъерошенный, такой неудовлетворенный вид. Ложись… Может быть, я тебе немножко помогу. Только не называй меня потом…

Я лежал и, глядя в темноту, думал о покое. Я представлял его себе, как если бы я оказался нигде и ни с кем и вдобавок превратился в ничто.

Утром я узнал от Лоры, что вчера звонила матушка и настойчиво расспрашивала Лору о наших семейных делах. Она убеждала ее, что, если я против ребенка, меня необходимо попросту «обмануть» и, забеременев, «поставить перед фактом». А когда Лора объяснила матушке, что, скорее всего, не меня необходимо «обмануть», а ее, Лору, матушка принялась нахваливать нас обоих и рассуждать о том, как мы подходим друг другу.

(Наша с Лорой договоренность насчет того, чтобы сегодня же подать заявления на развод как будто оставалась в силе, но с утра мы об этом даже не обмолвились…)

Едва я пришел на работу, матушка уже звонила с напоминаниями о предстоящем мне визите к дяде Ивану. Я не решился признаться ей, что умудрился потерять в метро новый костюм, и в отношении визита отговорился тем, что еще не готов морально, но что на днях непременно созрею и отправлюсь устраивать свою судьбу.

Я снова имел удовольствие наблюдать, как в атмосфере учреждения Ком преображается в эдакого покладистого и трудолюбивого, флегматичного мужичка. Определенно артистические, а вернее, конспиративные способности. Его несколько раз посылали перетаскивать ящики с оборудованием; как лаборант он с готовностью подметал помещение, выносил мусор на свалку, выполнял прочие мелкие поручения, а в остальное время прилежно изучал служебные инструкции. Своей молчаливой основательностью и исполнительностью он, между прочим, сразу приобрел симпатию Фюрера, да и все наши как-то без особого удивления приняли его странноватость во внешности: шинель, панаму, сапоги, за которой, как ему удалось им внушить, якобы ничего, кроме простоты и даже безликости, не скрывалось; всем он показался предельно понятен; все вполне удовлетворились той примитивной версией его биографии, которую Ком монотонно и вяло изложил при знакомстве с коллективом за общим чаепитием: вот, дескать, бросил институт, отслужил в армии, затем было восстановился, но опять бросил, решив продолжать учебу на вечернем отделении, — и у всех, естественно, создалось впечатление, что перед ними просто туповатый молодой человек, который «никак не осилит высшего образования». Таким образом, несмотря на то что шел лишь второй день его работы, за исключением легкой иронии по поводу его внешнего вида, на Кома уже реагировали так, словно бы он давным-давно у нас работает, то есть не обращали на него никакого внимания…

Только я один знал его второе и истинное лицо и с унынием, переходящим в чувство безысходности, начинал понимать, что отныне мне суждено постоянно пребывать под его пристальным наблюдением.

Я не пытался анализировать ситуацию или как-то изменить ее. Я просто ждал, пока все разрешится само собой.

Вечером после работы состоялось очередное, уже пятое по счету (начиная с проверки на реке), наше с Комом «практическое занятие»… На этот раз мы выехали с Белорусского вокзала, и, как обычно, Ком не спешил разъяснять мне цель нашей вылазки.

По его указанию мы разделились и ехали порознь в разных концах вагона, как будто были между собой незнакомы — однако так, чтобы не терять друг друга из виду.

Предварительно он показал мне несколько специальных условных знаков, которыми мы должны были обмениваться в случае необходимости. Например, поглаживание подбородка ладонью означало «внимание!», прикосновение рукой к воротнику — «опасность!», а если затем следовал наклон головы, как бы взгляд себе под ноги, — это означало направление, откуда грозила опасность.

Таким порядком мы доехали до самого Можайска, а потом несколько раз возвращались на две-три станции назад, выходили на платформу, пересаживались на встречную электричку и снова оказывались в Можайске.

У меня создалось впечатление, что мы кого-то ждем или ищем. Между тем уже стемнело, час пик прошел, и электрички быстро пустели. Ком пока что не подавал мне никаких знаков. Едва я успевал отогреться в вагоне, как нужно было снова выходить на платформу и подставляться промозглому ветру. (Тут я, между прочим, с большим сочувствием вспомнил о постовых милиционерах, для которых такое времяпрепровождение есть повседневная обязанность.)

Вместо того чтобы удивляться нашему непонятному дежурству, я удивлялся своему терпению. В отказе от собственной воли и подчинении воле Кома было нечто освобождающее от моральных и физических неудобств. Даже мыслительная деятельность как бы замедлялась, протекала не вполне оформлено, да и была вообще необязательна. Мысли уже не были мыслями в точном смысле этого слова, а скорее полуфабрикатами…

«…Я сам предложил Лоре сегодня же подать на развод, и она согласилась, но на протяжении всего дня ни я, ни она не побеспокоились созвониться и условиться более определенно… Как будто бы обоим это было безразлично… Как будто бы никому ничего не нужно… Я шатаюсь с Комом по поездам, а Лора… что будет, то и будет… никаких взаимных упреков…»

Когда из противоположного тамбура вошли трое ребят, в вагоне не набралось бы уже и десятка пассажиров. Парням было лет по восемнадцать, и вид у парней был такой, что любая пожилая тетенька в вязаном берете определила бы их как личности, чье место в колонии. Все в самострочных плисовых штанах, коротких курточках с карманами на груди и красно-белых шарфах; патлатые, дурашливые, но с хозяйским видом поглядывающие по сторонам… Я сразу подумал, что мимо Кома они так просто не пройдут… И действительно, один из них (с лицом полуребенка-полустарика) вынул руку из нагрудного кармана и, бессмысленно ухмыляясь, нахлобучил ему на глаза панаму.

Я уже мысленно жалел парня, хорошо представляя себе, каким жестким может быть отпор Кома, но Ком лишь поправил панаму и — как воды в рот набрал, — так что парню, явно ожидавшему, что «клиент начнет выступать», и даже в ожидании этого замедлившему шаг, пришлось пройти мимо… Вероятно, у моего друга имелись какие-то свои — нравственные или конспиративные — соображения, чтобы не ввязываться в скандал; во всяком случае я был рад, что все обошлось, так как знал, что у парней в карманах вполне могли быть припасены и ножи, и кастеты.

Однако радость моя была преждевременной… Своим любопытным взглядом, неосмотрительно направленным на парней, я сам оказался объектом их прилипчивого внимания. Один из них плюхнулся на скамейку рядом со мной, а двое других — напротив. Взглянув на Кома, я увидел, что он взялся за подбородок, а потом прикоснулся к воротнику, что означало: «Внимание, опасность!» Это я и без него понимал… Тут же мелькнула догадка: а не такого ли именно случая, пересаживаясь со мной с одной электрички на другую, искал Ком? Не значит ли это, что таким способом он решил на практике испытать мои бойцовские качества?! Я снова взглянул на него и, встретив его спокойно изучающий взгляд, уверился, что так оно и есть. «Ну уж нет, дудки, — подумал я, — чтобы ради его забавы я стал связываться с этими козлами!..»

— Чего уставился? — между тем уже интересовался у меня один из «козлов» (опять-таки тот, который сначала задирал Кома, а теперь не сводил мутного взгляда с меня).

Вопрос был, конечно, чисто риторический. Я понимал, что независимо от моего ответа или даже при отсутствии такового «козел» запрограммирован однозначно. Тем не менее как можно дружелюбнее, пробормотав «Пардон, пардон!», я поднялся с места и попытался покинуть компанию. Мне пришлось пробираться через три пары нахально вытянутых ног.

— Все нормально, пацаны, — бормотал я, — «Спартак» — чемпион…

Тут «козел» поддал мне подъемом ботинка между ног. Не сильно, но достаточно, чтобы я подскочил. Компания дружно засмеялась.

— Мудофель! — вырвалось я.

На лице полуребенка-полустарика изобразилось нарочито строгое выражение, которое он, вероятно, перенял у директора своего ПТУ, человека «старого закала».

— Иди сюда! — приказал он.

Вставая, он потянулся, чтобы ухватить меня за куртку, но я хлестко ударил его кулаком в зубы, отчего его голова мотнулась набок словно у куклы. Медлительно выпрямляясь, он издал звук поцелуя, как будто я его бог весть как наградил, и его уста растянулись в дегенеративную улыбку, по которой прочитывалась вся его дурная наследственность и не менее дурное воспитание… Я хотел что-то сказать, но он вдруг так лягнул меня в бедро, что я отлетел через проход на соседнюю лавку. Я оглянулся на Кома, но тот даже не шелохнулся.

«Козлы» оттесняли меня в тамбур. Пока я отмахивался от одного, другой перелез через спинку сиденья и ударил меня сбоку, сбив шапку. Тут же третий ударил меня два раза в лицо, и я выскочил в тамбур, чувствуя, что отбитые губы немеют, а левая сторона лица начинает пульсировать, словно мне за щеку сунули часовой механизм. Я распахнул дверь в соседний вагон и хотел бежать туда, но «козел» схватил меня за куртку и потащил назад. Обернувшись, я наотмашь ударил тыльной стороной кулака; «козел» поскользнулся и упал, увлекая меня за собой. В это время другой схватил меня за волосы, а третий — за руки, прижимая к полу. От одного удара ногой в бок я успел прикрыться локтем, другой удар пришелся вскользь по голове. Я извивался, брыкался; я видел, что один из «козлов» нетерпеливо скачет надо мной, примеряясь и делая широкие футбольные замахи, чтобы поточнее ударить ногой в голову, меня протащили по полу за ногу, чтобы развернуть поудобнее и лишить возможности прикрыться, мне удалось вырваться, подобраться и даже начать вставать, но тут я обнаружил, что «козел» все-таки оказался прямо передо мной и уже отвел ногу для страшного удара, нацеленного в лицо, что, судя по всему, должно было стать последним моим жизненным впечатлением… Однако в следующий момент «козла» вдруг швырнуло в противоположный угол — только коленками взбрыкнул, — и я увидел перед собой полы знакомой солдатской шинели и сапоги под голубыми джинсами навыпуск…

Пока Ком обрабатывал двух других, я успел вскочить на ноги, сориентироваться и перевести дух. Поезд подошел к платформе, и двери распахнулись. Один «козел» выпрыгнул из вагона сам, другого вытолкнул Ком, тот было сунулся назад, но Ком легко отбросил его ударом ноги в грудь, причем получилось эффектно: как только «козел» вылетел вон, двери захлопнулись, и поезд тронулся.

В тамбуре с нами остался последний — с лицом полуребенка-полустарика. Он причмокивал губами. Он вытащил из кармана своей курточки круглое, длиной с авторучку шило и все с той же улыбкой дегенерата зачертил им воздух. Кажется, он забыл все слова, кроме слова «суки»… Ком чуть посторонился, как бы приглашая меня поупражняться. «Козел» слизывал кровь с нижней губы.

— Обалдел, друг? — миролюбиво обратился я к нему, показывая на шило. — Ведь, наверно, и октябренком был, и пионером, а?

Между тем Ком легонько подталкивал меня вперед.

— Ведь мы вас не трогали, — продолжал я. — Вы начали первые… Да погоди ты! — раздраженно бросил я Кому, который продолжал подталкивать меня. — Какие у тебя к нам претензии? — спросил я «козла». — Поговорим по-человечески?..

— Обоих тут, — сказал «козел», — при-ко-лю.

— Неужели ты такой кровожадный? — удивился я.

— Обоих, — повторил он, ухмыляясь и целя шилом то в меня, то в Кома.

— Да брось, старик… — начал я, но тут «козел» дернулся и сделал несколько угрожающих тычков.

Я попытался выбить у него шило ногой, но промахнулся и отпрянул.

— Не так, не так… — недовольно проговорил Ком и плавно скользнул вдоль стены, опускаясь так низко, словно шел в «шпагат».

Однако «козел» оказался вовсе не так отчаян, как мне подумалось сначала. Он поспешно юркнул в вагон и, пятясь задом и держа наготове шило, затравленно заверещал:

— Встретимся еще! Никуда не денетесь! Обоих отловим — умоетесь!..

И, развернувшись, пробежал по проходу между скамейками к противоположному тамбуру и скрылся в соседнем вагоне. Мы его не преследовали.

Ком остался неудовлетворен итогами «занятия», не доволен мной. Мало того что, даже не предупредив, он подставил меня шпане (а он, видимо, прекрасно знал, что по вечерам в пригородных электричках болтается достаточно шпаны), так еще и упрекал за то, что я растерялся в этой, по

его мнению, элементарной ситуации, позволил набить себе физиономию и не справился с «козлами» собственными силами, на что (опять-таки, по его мнению) я был вполне способен… Мои же упреки его абсолютно не трогали. Казалось, во всем происшедшем он видел опасного не больше чем в физзарядке; утверждал, что это просто невинные детские игры в сравнении с тем, с чем нам, возможно, предстоит столкнуться в будущем.

— В будущем? — переспросил я.

— Изощренная жестокость и коварство организованного социального зла не имеет пределов, — произнес Ком загадочную фразу и, подумав, добавил. — «Цель — любой ценой» — это страшный принцип, но мы вынуждены руководствоваться им, потому что для наших врагов он самая естественная и привычная вещь…

На обратном пути в Москву Ком предупредил меня, что нам придется повторить вылазку и именно на этом же самом маршруте. Он назначил вылазку на пятницу, а четверг (то есть завтрашний день) решил посвятить дополнительной «физической и психологической» подготовке, чтобы уж наверняка я не впал в растерянность и моя реакция на подобные обстоятельства была мгновенной и не давала осечки.

(Что касается меня, то я ни на минуту не сомневался в одном: повторная вылазка, чтобы подставить себя банде озверевших «козлов», мягко говоря, смахивает на самоубийство…)

Последние события заставили меня серьезно задуматься. Меня чрезвычайно угнетала прямо-таки патологическая сосредоточенность Кома на моей персоне. В привязанности ко мне я видел корень тех неприятных обстоятельств, в которых я запутывался все больше и больше, и чтобы как-то ослабить эту привязанность, я решил прибегнуть к уловке.

На следующий день на работе, улучив момент, когда мы с Комом оказались вдвоем, я завел разговор на тему: а почему бы ни приобщить к нашему великому делу еще кого-нибудь — скажем, Сэшеа. Ведь мы давно знаем друг друга, и, кажется, Сэшеа вполне можно было бы доверять, особенно если учесть его постоянную тягу к гуманизму, самосовершенствованию, справедливости, духовности и прочему… Кроме того, у него прирожденные способности к конспирации — вообще к различным тайным операциям, он мог бы быть нам очень полезен — почему бы нет?.. Я решил переключить внимание Кома с себя на Сэшеа.

— Давай поговорим с ним, — с жаром предложил я. — Намекнем ему на нашу систему, на возможность участия в некоей благородной миссии…

Ком взглянул на меня с недоумением, словно не ожидал, что я способен предложить такую глупость.

— Хочешь, я сам с ним поговорю? — продолжал я тем не менее. — Это можно было бы как-то завуалировать, преподнести как шутку, а в случае чет вообще сделать вид, что он неправильно понял… Что ты молчишь? Почему бы ни попробовать? Ты не согласен?

Взгляд Кома менялся… Мне уже довольно хорошо был знаком этот его черный, пристальный взгляд (взгляд идола или истукана), который все сильнее действовал мне на нервы. Мне казалось, что Ком вот-вот начнет издавать свои судорожные «кр-р», «кр-р», от которых у меня мороз по коже, как если бы по стеклу железом…

— Ну, что ты? — забеспокоился я, кладя руку ему на плечо.

— Что? — мрачно переспросил Ком. — А ты действительно можешь поручиться за Сэшеа своей жизнью передо мной?

— Ну, — пробормотал я, — я же не говорю, чтобы сразу посвящать его во все… Но что ужасного случится, если я просто намекну ему? Почему не попробовать?

— Попробуй… — покачал головой Ком. — Но знай, потом его придется немедленно УБРАТЬ… И тебе это придется сделать самому!

Видя, что я растерянно молчу, Ком немного смягчился:

— Нет, Антон, — сказал он, — Сэшеа совершенно не подходит для нашего дела. Можешь мне поверить. Он слабый и болезненно самолюбивый человек, а главное — не любит людей. Я его изучал.

— А я, по-твоему, лучше?

— Даже сравнивать нельзя! — воскликнул Ком.

(Ну откуда, черт побери, у него такая вера в меня?! Должно быть, ему просто хочется верить — и все тут, — верить в меня так же безраздельно, как он верил в своего погибшего друга Антона… Его ничем не собьешь! Да и доказывать, что я могу оказаться хуже, чем он обо мне думает, сейчас, пожалуй, к тому же и не безопасно…)

— В конце концов, — пробормотал я, — разве я один такой хороший?! Разве больше не найдется достойных людей?.. По-моему, делу бы не помешало, если бы наши ряды постоянно росли.

— Так-то оно так, — вздохнул Ком, задумчиво потрепав ус-квадратную скобку, — но по-настоящему достойных людей крайне мало…

— Найти новые, скромные таланты нелегко, но эту нелегкую работу надо проводить! — поспешно процитировал я по памяти фразу из его «ленинской» тетрадки. — Так, кажется, учит нас Владимир Ильич?

— Молодец! Это ты очень к месту отметил! (Взгляд идола превратился в хороший человеческий взгляд.) Безусловно эту работу надо проводить, но… с чрезвычайной тщательностью!

Я уже не раз замечал, что любое упоминание о Ленине действует на Кома исключительно благотворно и настраивает его на душевный лад. Теперь же (может быть, первый раз в жизни) я пожалел, что не силен в теории марксизма-ленинизма, чтобы с ее помощью попробовать расшатать экстремистскую систему Кома, которая, как я чувствовал, основана им на несколько вольном и своеобразном толковании классиков… Я чувствовал, что пара метких цитат могла бы вовлечь Кома по крайней мере в диспут о правильности его воззрений на общество и борьбу со злом, но — увы! — я и в школе, и в институте как-то совсем этим не интересовался.

— Отвечу на твой вопрос о кадрах пока только в самом общем виде, — тихо говорил Ком, взяв меня под руку. — В нашей кадровой политике главным должен быть строжайший принцип: в цепочке не должно оказаться ни одного слабого звена!.. А в настоящий момент, кроме тебя, я не вижу достаточно надежных кандидатур…

— Да и со мной, как я понимаю, еще предстоит повозиться, — хмыкнул я.

— Ну теперь не так уж и много, — успокоил меня Ком. — Дело техники. Мы разошлись по своим рабочим местам.

Однако вопрос «кадров», надо думать, еще и до того, как я затеял этот разговор, был Кому отнюдь не безразличен.

Через некоторое время он сам подошел ко мне и поинтересовался, какого я мнения о Сидоре.

— Ты решил завербовать Сидора? — изумился я. — Он же отец двух детей! И вообще…

— Это не имеет значения. Я думаю, что к нему следует хорошенько присмотреться. Кажется, он остро чувствует социальную несправедливость…

Я так поразился выбору Кома, что, несмотря на все свое желание переключить его внимание на кого-нибудь еще, чуть было не заспорил.

— Что ж, попробуй, — сказал я. — Он, конечно, весьма чувствует социальную несправедливость…

В основе своей Сидор был добрым и безобидным маленьким человеком и, вероятно, когда-то был даже горячим и искренним патриотом родной страны и так далее, однако сложные бытовые условия и буржуазная пропаганда постепенно перековали его патриотические убеждения на ярко выраженный антисоветский лад. История идеологического падения Сидора была проста и, должно быть, типична. Все неблагополучные обстоятельства жизни свалились на беднягу одновременно: житье в коммунальной квартире, родители-инвалиды, двое детей и ожидание третьего, нищенская зарплата и… еще тридцать три пункта! — и всё без каких-либо надежд на скорое облегчение участи на фоне широковещательного процветания и поступательного движения всей страны в целом… Дело дошло до того, что Сидор демонстративно отказывался голосовать уже на третьих выборах — правда, его протесты оставались втуне, а статистическая активность избирателей неизменно стремилась к 100 %… В общем, падение Сидора, очевидно, продолжалось, и, возможно, он уже подумывал о публичном самосожжении в знак протеста перед дверьми исполкома или по крайней мере о подаче прошения на выезд в иные края…

— Нужно поговорить с ним доверительно, — сказал Ком. — Вообще узнать, что у него на душе.

Я ответил, что это совсем несложно. Достаточно только спросить у Сидора: «Как жизнь?», чтобы услышать в ответ неизменное «херово» и последующие за этим подробные описания всех его горестей.

— Что ж, — сказал Ком. — Мне нравится его простое, честное лицо…

В столовой, когда Сидор поедал скудный комплексный обед, Ком спросил у него, как жизнь, и услышал в ответ именно то, о чем я и предупреждал.

— Жизнь дорожает, а зарплата… — начал я, подливая масла в огонь.

— Это не зарплата, а издевательство над нами, бедными идиотами! — подхватил Сидор и, загибая пальцы, принялся подсчитывать, что остается от зарплаты, если произвести простое вычитание на самые жизненно необходимые нужды. Мало того что ничего не оставалось, но образовывалась еще и внушительная отрицательная величина, непонятно каким образом покрываемая: — Удивительно, как мы еще вообще живы!..

Ком терпеливо слушал о проблемах детского питания, лекарств, транспорта, медицинского обслуживания, яслей, жилплощади, бюрократии, детской одежды… Ком был очень благодарным слушателем — это я по себе знал…

После обеда разговор возобновился на лестничной площадке черного хода. Я несколько раз отходил, а когда возвращался, обнаруживал, что разговор продолжается на ту же самую, неисчерпаемую тему.

— А как-нибудь по совместительству подзаработать пробовал? — спрашивал Ком Сидора.

— Я все пробовал, — отвечал тот. — Люди везде требуются, а с высшим образованием нигде не берут. Такие у нас идиотские законы. Однажды, правда, я надомничать пробовал. По паспорту тестя-пенсионера. Взял работу по договору: какие-то выключатели собирать подрядился. Штуки три собрал, а от остальных детали детишки порастащили. Так что потом за эти выключатели еще из своих пришлось выплачивать…

Доверительный разговор затянулся у них на весь день, и у меня появилась надежда, что наконец Ком переключился хоть на Сидора и, может быть, оставит меня в покое. Я решил, что наши планы насчет намеченной на вечер тренировки забыты, но лишь только я собрался незаметно улизнуть, как Ком уж был тут как тут.

— Что же Сидор? — спросил я.

Ком разочарованно махнул рукой, и мои надежды, увы, развеялись…

Оказывается, под конец Сидор умудрился совершенно разрушить все хорошее впечатление о себе, которое начало было складываться у Кома в процессе «собеседования». Едва Ком стал серьезно подумывать о Сидоре как о «нашем» человеке, полагая, что суровые условия существования выработали в нем «пролетарскую сознательность» и «классовое чутье», как в ответ на ключевой вопрос Кома: что же Сидор намерен делать теперь, на что готов решиться, тот неожиданно заявил, что уже почти решился — собирается послать к чертовой матери свое убогое инженерство и пойти рубщиком в мясной отдел. Как говорится, начал за здравие, кончил за упокой. «И будешь обворовывать таких же бедолаг, каким был сам?» — недоуменно спросил Ком. — «Еще как буду! — заявил Сидор. — Плевать я на них хотел!» Чем и вызвал совершенное разочарование Кома, увидевшего перед собой человека уже безнадежно развращенного «мелкобуржуазной стихией», лишившегося совести и идеалов.

— Господи, да сколько я его знаю, — возразил я, — он всегда несет подобную чепуху, но, как видишь, пока еще не ушел ни в мясники, ни в таксисты!.. Шутит он. От безнадежности…

Но уж если Ком забрал себе что-нибудь в голову, переубедить его невозможно.

— Нет, — отрезал он, — не годятся нам такие, которые способны так шутить.

Таким образом, сразу после работы мне пришлось отправиться с Комом в Подольск, где в школьном подвале у доброго майора Ком опять муштровал меня с такой неистовостью, что, едва живой от усталости, я насилу дотащился домой.

Дома я сразу залез в ванну и блаженно отпаривал члены в горячей воде. Полусонный, я вдыхал густой, смешанный с паром воздух и думал о том, что спроси меня сейчас, хочу ли я чего-то еще или мечтаю о чем-либо, я бы честно ответил: нет, ничего мне больше не надо, и не мечтаю я ни о чем.

Потом зазвонил телефон, и Лора молча принесла аппарат мне в ванную. Звонила матушка. Не меньше получаса мне пришлось отбиваться от ее интенсивных расспросов и поучений: был ли я у дяди Ивана? Почему не был? А где был? С кем был? С Жанкой был? Что я себе думаю? И так далее и тому подобное… Спать я улегся в сильном раздражении.

Никаких вещих снов мне в эту ночь как будто не было, но, проснувшись поутру (а это была пятница), я тут же решил, что ничего хорошего, по всей вероятности, меня сегодня не ожидает. Поразмыслив, попросил Лору узнать, не согласится ли маман сделать мне одолжение — не выправит ли больничный лист?.. Переговорив с маман по телефону, Лора сказала, что больничный будет, и ушла в институт, а я остался дома.

Я снова заснул и спал, пока меня не разбудил телефон; звонил Сэшеа с работы. Я сказал ему, что температурю и жду врача, что, похоже, загрипповал, и просил передать это Фюреру. Сэшеа посочувствовал и пообещал вечером меня навестить.

Теперь я ждал звонка Кома и готовился поубедительней прикинуться больным и дать понять, что сегодня, само собой, ни о какой вылазке не может быть и речи… Но Ком не звонил…

Я поджарил яичницу с ветчиной, сварил кофе и, позавтракав, снова улегся в постель и было взялся за Фриша, но скоро отложил почти в раздражении, а вместо него принялся листать «ленинскую» тетрадку Кома. Скользя глазами по уже хорошо знакомым фразам, я с недоумением подумал: «Елки-палки! Ну как это возможно на полном серьезе пытаться применять ленинские идеи впрямую к нашей современной жизни?!» Абсурдность и даже смехотворность такого подхода сделались в этот момент для меня настолько очевидны, что я прямо-таки огорчился от невозможности немедленно вдолбить это в голову наивному Кому. Мне показалось, что теперь мне было бы вполне под силу открыть ему глаза на безусловную несостоятельность всей сооруженной им системы…

Я встал с постели и сделал несколько серийных ударов по воздуху.

Было двенадцать часов дня. В дверь позвонили. Я запахнулся в халат и пошел открывать. На пороге стояла Жалка. Я взял у нее из рук портфель, и она вошла. Я помог ей снять шубу, отдающую холодком с улицы. Едва уловимым движением Жанка одернула коричневое школьное платье, поправила черный форменный фартук… И буквально первое, что застучало в моей микроцефалической, отравленной бесстыдством (по определению маман) голове, было: «Теперь все и произойдет…» Реальность ситуации привела меня в замешательство. Жанка, очевидно, почувствовала то же самое. Я взял ее за локоть и провел в комнату. Казалось, признаки неотвратимости события заключены во всем: и в ровном белом свете за окном, и в стенах комнаты, сжимающих вокруг нас пространство, и в клетчатом пледе, наброшенном на неубранную постель. Мы неловко остановились посреди комнаты и со смущением оглядели друг друга: я — в домашнем махровом халате на голое тело, она — в нелепой школьной форме да еще в красном пионерском галстуке. Я обнял ее ладонями за плечи и повернул к свету. Она серьезно смотрела мне в глаза, а я вглядывался в ее лицо, и наше смущение, вызванное нашим обоюдным пониманием того, что должно произойти, стало быстро захлестываться другим, несравнимо более мощным чувством, и снова мир стал МАЯТНИК.

Однако, прежде чем Жанку поцеловать, я должен был хотя бы снять с нее пионерский галстук. Было десять минут первого… Я даже не успел прикоснуться к красному шелку ее галстука, потому что зазвонил телефон и я машинально поднял трубку.

— Ты действительно болен, Антон? — услышал я голос Кома.

Голова. Горло. Сердце. Стальные стержни дырявят череп, рвут ткани, рвут сосуды… Абсурдность, смехотворность подхода…

— Что ты молчишь? — спрашивал Ком.

И что мне, дураку, стоило соврать, что да, мол, болен, действительно болен! Ничего… Но я признался, что здоров — просто решил сачкануть…

— Так я и думал, — сказал Ком. Тогда я отпрошусь у Фюрера с работы на пару часов пораньше, а может быть, даже с обеда, заеду за тобой, и мы отправимся.

— А ты уверен, что он отпустит тебя пораньше? — промямлил я.

О, конечно, он был уверен.

— Ты знаешь, — начал я смущенно, — я наверно не, смогу с тобой но ехать…

— Громче! Я плохо слышу! — потребовал Ком. — Что ты говоришь Ты там не один? Ты с кем? С ней?

(Уж не ясновидец ли он?!)

— Нет! Нет! — закричал я в трубку. — Я говорю: хорошо! Я готов! Что с тобой поделаешь…

Так мне и надо — сам виноват. Я поспешно положил трубку.

— Кто это был? — беспокойно спросила Жанка.

— Ничего, это так — по работе…

Я рассеянно смотрел на нее, пытаясь собраться с мыслями. Чего я хотел? Что-то связанное с пионерским галстуком… На меня нашло какое-то отупение… А может быть, я все-таки болен?

— Слушай, а почему ты еще не комсомолка? — спросил я, показывая на галстук.

— Ледокол сказала, что в комсомол меня не примут, пока я не пройду обследование, — ответила Жанка.

— Ах да, еще это обследование! Идиотизм… — протянул я, прикидывая в уме, сколько времени может понадобиться Кому, чтобы быть у меня. — Так ты, значит, твердо решила его не проходить?.. Нет, Что ты! Это я просто так спросил!.. — воскликнул я, видя, что у Жанки на глазах готовы появиться слезы.

— Нет, почему же! Может быть, специально для тебя? — сказала она. — Если тебе это нужно…

— Да, конечно, — вздохнул я, — мне это нужно больше всех!

Возникла долгая, неприятная пауза. Мы продолжали стоять друг против друга. Жанка уже не смотрела мне в глаза, потупилась. Ждала, ждала от меня действия. Светлые волосы, похожие на продольный срез дерева, падали ей на плечи, а у меня даже не поднималась рука их погладить — звонок Кома напрочь разрушил иллюзию неотвратимости события, а главное, уничтожил прекрасное ощущение того, что Жанка и я находимся наедине… Ком будто бы стоял у меня за спиной.

— Пойдем на кухню, — сказал я, и она покорно пошла за мной.

— Ну, что там у тебя в школе? — с напускной деловитостью осведомился я, наливая ей и себе кофе.

(Я открыл, что вкус кофе ощущается значительно лучше, если при питье слегка постукивать зубами…)

Жанка неохотно рассказала, что Ледокол поставила ультиматум: или она соглашается на обследование, или больше не допускается к занятиям. Жанка выбрала последнее, и Ледокол предупредила, чтобы завтра без родителей Жанка в школу не являлась.

— Если хочешь, я завтра еще раз попробую с ней поговорить, — вяло предложил я.

— Нет… Я решила: скажу все родителям. Пусть сами разбираются.

— Ну смотри… А то можно было бы попробовать. Тем более что эти обследования — очевидный произвол. Она не имеет права.

— Мне теперь все равно, — поморщилась Жанка.

Чувствовалось, что ей не по душе продолжение этой темы. Ее волновало совсем другое.

— Скажи честно, ты меня возненавидел в прошлый раз?

— Нет, конечно! — воскликнул я.

— А не звонил целых три дня!.. Может, все-таки возненавидел?

— Да нет же, глупенькая ты!.. Просто завертелся, тут такие дела — голова кругом!.. — Я раздраженно махнул рукой и покосился на часы, с тех пор как звонил Ком не прошло еще и полчаса, а я уже нервничал, словно он мог нагрянуть с минуты на минуту, — от него ведь можно было ожидать любых скоростей!

— А вот я себя возненавидела, — продолжала Жанка. — Я вела себя, как хамка. Да и вообще, глупо требовать от тебя чего-то, если мы еще не принадлежим друг другу по-настоящему… — многозначительно сказала она.

— Черт его знает… Может, совсем не глупо.

— Ты меня прости. На самом деле я хотела быть с тобой очень хорошей… Она смущенно замолчала. Я тоже замолчал и молчал тупо и долго…

Я смотрел на часы. Жанке становилось все неуютнее; она ведь не понимала причины моей скованности.

— Может, пойдем куда-нибудь? — предложила она.

Мысль была чрезвычайно соблазнительна. Пожалуй, единственный для меня выход — это куда-нибудь скрыться. Иначе вот проткнут шилом печень, а без печени человек жить не может… Что же удерживало меня воспользоваться этой последней возможностью избежать участия в намеченной Комом самоубийственной вылазке?.. Я словно утратил способность самостоятельно принимать решения, или, вернее, я чувствовал бесполезность что-либо предпринимать.

— Что ты молчишь? — Жанка поднялась. — Хочешь, чтобы я ушла?..

— Ты только не обижайся, — поспешно сказал я. — Что-то я гнусно себя чувствую, и мне действительно лучше отлежаться в одиночестве… Я попробую тебе вечером позвонить, — пообещал я. — Ты, главное, наплюй на школьные неприятности, — посоветовал я. — Когда закончишь школу, тебе будет ужасно смешно, что когда-то это тебя беспокоило…

— Может быть, — покорно кивнула она.

Выпроводив расстроенную Жанку — так и не поговорив с ней по-человечески, я лег на кровать и, впав в прострацию, лежал до прихода Кома бездумно и неподвижно, как труп.

Ком принес селедку, буханку черного хлеба и мою зарплату (а я и забыл, что сегодня у нас зарплата!). Между прочим, поведал мне о том, что Сэшеа завел с ним сегодня странный разговор, из которого Ком понял только, что Сэшеа серьезно опасается мести какой-то тайной организации и как будто призывает его, Кома, в союзники как человека, понюхавшего порох, и что вообще нам всем, по мнению Сэшеа, нужно как-то консолидироваться, чтобы нас не раздавили, и т. д. «Он произвел на меня впечатление человека, у которого не все дома», — заключил Ком. Я на это ничего не сказал, только с невеселой усмешкой подумал, что они один другого стоят…

Мы ехали навстречу новым приключениям. По совету Кома я надел старую куртку и другую шапку. В вагонах было холодно, калориферы под сиденьями не работали, и, продрогнув еще когда мы добирались до Бело-русского вокзала, я никак не мог согреться и отбивал зубами дробь.

— А почему ты думаешь, что мы их сегодня обязательно встретим? — поинтересовался я у Кома.

— Потому что обязательно встретим, — ответил тот, как всегда исчерпывающе и авторитетно.

Как и в прошлый раз на подъезде к Можайску, почти за сто километров от Москвы, мы принялись перекочевывать из одной электрички в другую, топтались на пустынных, подметаемых мокрой мартовской метелью станционных платформах. Делали вид, что каждый из нас сам по себе, и изредка обменивались условными знаками как заправские конспираторы.

Я старался не сосредоточиваться на своем гадком внутреннем состоянии, но сознание мое неуклонно сужалось, словно огораживаемое извне жесткими, плотными шорами. Был уже довольно поздний вечер.

— Это никогда не кончится, это никогда не кончится… — бормотал я себе под нос в беспросветном унынии.

Кроме нас с Комом, в вагоне находились всего четыре пассажира. Вдруг до меня дошло, что Ком проводит ладонью по подбородку. Это означало: «Внимание!» Я взглянул в направлении тамбура и увидел за стеклянными дверями одного из «козлов», который секунду глазел на нас оттуда, а потом смылся в соседний вагон. А еще через минуту из соседнего вагона вышли двое (здоровенные такие «лбы»), неторопливо проследовали в противоположный тамбур и там закурили. Затем к ним присоединился третий. Мне эта подозрительная активность сразу не понравилась явные приготовления! В другом тамбуре один за другим появилось четверо, двое из них — позавчерашние «козлы»… Таким образом, путь к отступлению был отрезан, и перспектива намечалась самая что ни на есть безрадостная.

Презрев «конспирацию», я поднялся и пересел к Кому.

— Ты доволен? — зло спросил я.

— Отлично, — невозмутимо сказал он. То, что нужно.

— А по-моему, — заметил я, — пришла пора прощаться перед смертью! Ком молча снял панаму, перестегнул на ней ремешок и снова надел,

надвинув ремешок под подбородок так, чтобы панама надежно держалась на голове. «Козлы» докуривали в тамбуре, кивали в нашу сторону и ухмылялись. Тем временем один из «лбов» вошел из противоположного тамбура и, поочередно обходя оставшихся четырех пассажиров, что-то говорил им, а те поспешно и испуганно поднимались и беспрекословно покидали вагон.

— Я хочу тебе кое-что сказать, пока нас не начали размазывать по полу, — сказал я Кому и, боясь, как бы тот не начал что-нибудь возражать, тут же продолжал: — Только ты не обижайся! По-моему, ты либо ненормальный, либо очень наивный человек. Не знаю, как тебе удалось втравить меня во всю эту историю, но, знаешь, я ведь никогда не верил в твои наивные идеи, в твою идиотскую подпольную систему. Ты выдумал какую-то особенную нравственность, носишься с ней, как с писаной торбой! Пойми, это просто смешно! И я, слава богу, не раз смеялся про себя. Ты мне тоже нравишься, и я действительно отношусь к тебе как к настоящему другу. Поэтому не обижайся, а послушай спокойно мое мнение. Мне кажется, что тебе нужно был просто найти наконец себе женщину, а? И все твои глобальные проблемы сразу бы сморщились и перестали казаться такими глобальными… Вот ты воспитывал меня все это время, забивал мою голову своими теориями, а мне все это было глубоко безразлично. Потому что по-настоящему меня волновало совсем другое! Теперь я это особенно хорошо понимаю. Все это время я не переставал стремиться к Жанке! Она меня любит! Понимаешь, что это такое?! Мы оба стремимся друг к другу несмотря ни на что. И теперь, когда мы с тобой попали в такой переплет, я жалею только о том, что вел себя с ней как дурак, отпихивался от ее любви руками и ногами. Да, она сегодня пришла ко мне, была у меня, а я ее выставил за дверь! Я отказался от нее!

— Ты поступил правильно, — спокойно сказал Ком. — Я рад этому. Ты научился подавлять в себе темные мещанские позывы.

— Эх, если бы нам удалось выбраться отсюда, я бы больше не был таким идиотом!

— Мы обязательно выберемся, потому что я тебя хорошо подготовил. Но в дальнейшем ты будешь вести себя еще нравственнее. Я вижу, ты становишься настоящим человеком. Не зря я всегда в тебя верил… А сейчас ты должен собраться, успокоиться и вспомнить все, чему я тебя научил, Антон!

— Что ты заладил как попугай: Антон! Антон! — вышел из себя я. — Никакой я тебе не Антон! Я…

Я подавленно умолк, потому что все пассажиры уже покинули вагон, и с двух сторон к нам приближались наши враги.

Все они позаботились о том, чтобы изрядно вооружиться. У каждого в руках что-нибудь да было: у кого кусок резинового шланга, у кого мотоциклетная цепь. Тут я вспомнил заверения Кома, что в рукопашном бою оружие сковывает и мешает в первую очередь самому нападающему, который, взяв оружие в руки, вынужден тем самым действовать только по определенной программе… Но я подумал, что если бы у меня сейчас был лом — пусть бы и сковывающий меня, — я бы чувствовал себя намного увереннее.

— Скорее доставай свои стержни! — шепнул я Кому, но тот ответил, что на подобные мероприятия он никогда не берет с собой оружия.

Тогда я нащупал в кармане ключи с брелком и покрепче зажал их в кулаке.

— Что-то многовато на нас двоих! — пробормотал я.

— А ты не допускай до того, чтобы навалились все разом. Нужно работать с каждым в отдельности, — напомнил мне Ком одно из правил рукопашного боя. — И начинать нужно с самого здорового, как ты п