Весь следующий день я решил посвятить изучению раскопанных рукописей, но, к сожалению, мне это не удалось. За утренним кофе я увидел фигуру индейца, появившуюся из-за деревьев. Это был «Виннету», с которым мы познакомились вчера вечером. Он направился прямо к Молодому Орлу. Остальных краснокожий не удостоил даже взглядом.

— Всадники едут, — коротко сообщил пришелец на родном языке.

— Откуда? — спросил наш юный друг.

— Они движутся между северо-западом и севером.

— Сколько?

— Большая группа. Не сосчитать. Они слишком далеко.

— Тогда возвращайся и как можно скорее пересчитай.

«Виннету» удалился и всего через десять минут уже вернулся с новыми сведениями:

— Там всадники и всадницы. Двадцать воинов и четыре раза по десять скво с большой поклажей на мулах.

— Насколько они далеко от нас?

— Через четверть часа достигнут Наггит-циль.

— Понаблюдаем за ними, но так, чтобы нас не заметили. Это скво сиу, они направляются к горе Виннету. Кто мужчины, я не знаю. Итак, сейчас мы едем к Деклил-То. Думаю, твоя помощь мне больше не понадобится.

«Виннету» удалился, не издав ни звука. Вот это дисциплина! Когда наш старый добрый Папперман узнал, кого мы здесь ожидаем, он не мог усидеть на месте. Братья Энтерс чувствовали себя не в своей тарелке. Они несколько раз спрашивали, не следует ли им вернуться.

— Теперь вы с нами и останетесь у нас, — ответил я. — Мое прозвище называть не стоит.

На том и порешили. Я вместе Душенькой ожидал интересных событий, хотя сожалел, что из-за этого придется отказаться от просмотра манускриптов. Прошла четверть часа, потом еще одна. Те, кого мы ждали, не торопились. Только через час вдали послышался шум. Индейцы шли пешком: подъем был очень крут, и лошадей пришлось оставить внизу.

Услышав громкие возгласы, мы поняли, что нас заметили. Длинный как жердь и такой же тощий человек направился к нам, странно раскачиваясь на ходу. На нем был элегантный американский костюм с белоснежным высоким воротом и такими же белыми манжетами. На груди сверкала жемчужная брошь, а на пальцах — перстни с драгоценными камнями. Его руки казались непропорционально большими, ноги тоже, а нос… о, вот это был нос! Такое чудо могло достаться только от большеносой индейской матери и горбоносого отца-армянина. Кроме того, нос выглядел так, словно его с обеих сторон сплющили до такой степени, что осталась лишь одна сухая перегородка. Для подобного творения природы назойливые глазки, лишенные ресниц, были явно мелковаты, а лицо — чересчур узко. Голова напоминала птичью, но «птичка» эта была не орлом, а, скорее, туканом .

Не поздоровавшись, он окинул нас пустым взглядом, словно мы были неодушевленными предметами или какими-то никчемными людишками, и спросил:

— Кто вы?

Вопрос прозвучал довольно бесцеремонно. Не получив тотчас же ответа, он повторил:

— Кто вы? Я должен знать!

Мне и Душеньке в голову не пришло отвечать ему, Молодому Орлу — тем более. Оба Энтерса имели свои причины не высовываться. А потому отдуваться пришлось бедняге Папперману:

— Вы должны это знать? В самом деле? Кто же это вас уполномочил?

— «Уполномочил»? — искренне удивился незнакомец. — Об этом не может быть и речи. Просто я так хочу.

— Ах вот как! Тогда, конечно, другое дело — продолжайте хотеть и дальше. Любопытно, как далеко зайдете вы в своем желании.

— Если вам по нраву валять дурака, то у нас есть средство поумерить вашу прыть.

Макш двинулся на грубияна, тяжело ступая и всем видом давая понять, что он не склонен шутить. Подойдя вплотную к незнакомцу, он сказал:

— Нашу прыть? Хм, на такого болтуна стоит взглянуть поближе! — Еще не договорив последнего слова, Папперман вдруг схватил пришельца своей железной хваткой под руки, поднял, развернул направо, потом налево, потом встряхнул, так что мне послышался хруст костей нежданного гостя. — Хм! Странно! — продолжал между тем вестмен. — Похоже, вы не настоящий индеец, а только наполовину? Верно?

Незнакомец попробовал разозлиться, но тут старый вестмен встряхнул его еще раз со словами:

— Никаких грубостей, а тем более оскорблений! Я этого не выношу! Кто является сюда и без приветствия хочет заставить нас подчиниться, тот, во-первых, парень невоспитанный, а во-вторых, идиот! Здесь наше место для лагеря. По закону прерии оно принадлежит нам, пока мы его не покинем. Мы пришли сюда раньше вас. И мы здесь у себя дома! Кто входит в наше жилище, тот должен вежливо поздороваться и представиться. Понятно? А теперь скажите мне перво-наперво ваше имя. Да поторопитесь! Я не шучу и быстро учу уму-разуму таких пташек, как вы.

Он все еще крепко держал обескураженного незнакомца обеими руками.

— Тогда хоть отпустите! — процедил грубиян сквозь зубы. — Мое имя Оки-Чин-Ча. Среди бледнолицых меня называют Антонием Пэпером.

— Антоний Пэпер и Оки-Чин-Ча? Прекрасно! Но вы не чистокровный индеец?

— Нет.

— Значит, полукровка?

— Да, я метис.

— Ваша мать была индеанкой?

— Да.

— Из какого племени?

— Сиу.

— А ваш отец?

— Он пришел с земли обетованной; он армянин.

— Жаль, очень жаль.

— Почему?

— Жаль мне ту обетованную землю, что имела честь породить вас! Армяне здесь, в Америке, обычно торговцы. Вы тоже?

— Я банкир! — не без гордости объявил пришелец. — А теперь отпустите меня! И скажите, кто вы.

— Придется. Я старый, еще не совсем забытый бродяга прерий, и зовут меня Папперман, Макш Папперман. Понятно? Вообще-то мое занятие — делать грубиянов учтивыми, а глупцам вправлять мозги. Вы не один? Ваши спутники все еще там, за деревьями?

— Да.

— С вами есть женщины?

— Да.

— Женщины сиу, которые направляются к горе Виннету?

— Да, но откуда вы это знаете?

— Это мое дело, а не ваше. Кто те мужчины с ними?

— Господа из комитета, со своими слугами и проводниками.

— Что это за комитет?

— Комитет по строительству памятника одному… — он осекся, как человек, который сболтнул лишнее. — Спросите их сами. Я не уполномочен давать справки о целях комитета. И отпустите меня, наконец!

Папперман встряхнул его еще раз и прибавил:

— Возвращайтесь и скажите им, кто я такой. Особенно дамам. Думаю, что среди них найдутся те, кто не откажется поприветствовать меня здесь.

Господин Антоний Пэпер снова продрейфовал по поляне, пока не скрылся за деревьями. Его индейское имя, Оки-Чин-Ча, на языке сиу означает «Девушка». Наверное, он, с детства не отличался мужскими качествами. Это был казначей комитета по строительству памятника Виннету. Напомню, что именно его связь с Олд Шурхэндом, о чем я узнал из письма, с самого начала не вызывала у меня большого доверия. Сегодня я видел его в первый раз, и впечатление, могу заверить, осталось неблагоприятное. Душенька считала так же.

— Метис! — воскликнула она. — Тебе не кажется, что полукровки чаще всего почему-то наследуют худшие качества своих родителей?

— Да, такое случается нередко. Но смотри: идут!

Едва метис назвал своим фамилию Паппермана, как мы услышали радостный крик, и тотчас показались фигуры двух женщин, спешивших к нам. Одна, естественно, была Ашта, которую мы видели на озере Кануби, другая, вероятно, ее мать. Остальные следовали за ними медленно и чинно.

Мы поднялись.

— Мне совсем худо! — простонал Папперман, опершись о ближайшее дерево. Он не мог оторвать своих добрых глаз от двух приближающихся женщин. Мы сразу поняли, что это мать и дочь — так они были похожи лицом, походкой, фигурами. Да и все сорок индеанок одеты были совершенно одинаково и все носили звезду клана Виннету.

Мать с дочерью держались за руки. Первой было почти пятьдесят, но выглядела она прекрасно.

— Вот он! — воскликнула дочь, указав на Паппермана. — А там стоит Молодой Орел, о котором я тебе тоже рассказывала.

Мать мягко освободилась от руки дочери, на какой-то миг застыла на месте, и тут из ее груди вырвалось:

— Да, это он, любимый!

Она подошла к Папперману, взяла его за руки, подняла свои прекрасные темные глаза и спросила:

— Почему вы исчезли? Почему избегали нас все это время? Отклонять сердечную благодарность — это жестоко! Пожалуйста, дайте мне ваш лоб!

Он покорно наклонился. Она притянула к себе его голову и поцеловала в лоб и в обе щеки. И тут старый вестмен не сдержался. Слезы потоком хлынули из его глаз, он отвернулся и поспешил в глубь леса.

— Здесь целуются! — услышали мы вдруг неприятный, осуждающий голос.

Оказалось, это произнес метис, стоявший позади женщин, среди других мужчин. Взоры всех присутствующих обратились на него.

— Зачем он так говорит? — воскликнула Ашта, дочь, нахмурив брови. — Пусть он попросит прощения!

В гневе она поспешила к Антонию Пэперу.

— Ашта! — окликнула ее мать. — Не прикасайся к нему! Он грязный!

Дочь сдержалась и вернулась к матери. Та снова взяла ее за руку и сказала громко, чтобы услышали все:

— Идем, мы идем к нашему другу и спасителю. Он в тысячу раз лучше и выше, чем тот, что насмехается над проявлением обычной благодарности!

Обе удалились вслед за Папперманом. Мистер Антоний Пэпер, или мистер Оки-Чин-Ча, оказался настолько толстокожим, что все сказанное ни малейшим образом его не задело. Он сделал вид, будто ничего не произошло, и тут же обратился к джентльменам, одетым в индейские одежды, по которым было видно, что о прериях и девственных лесах они только слышали, да и то немного:

— Их оратор, к сожалению, удалился, так и не сказав, кто остальные. Но мы это узнаем. Я позабочусь об этом сам!

Он направился к нам.

— Несчастный! — вздохнула Душенька. — Неужели он хочет поссориться и с тобой?

— Как начнет — так и закончит, — улыбнулся я.

Ее предположения оправдались. Неугомонный Пэпер действительно обратился ко мне.

— Мистер Папперман посчитал за лучшее уйти, — с издевкой начал он, — поэтому теперь я спрашиваю вас. Как вас зовут?

— Моя фамилия Бартон, — ответил я.

— А леди рядом с вами?

— Моя жена.

— А джентльмены, что позади вас?

— Братья. Мистер Гарриман и мистер Зебулон Энтерсы.

Молодого Орла он не заметил, потому что тот отошел в сторону.

— Откуда вы едете?

— С Востока.

— К чему такие бестолковые ответы? Мы ведь на Западе! И если я спрашиваю, то хочу знать название места, а не выслушивать нелепые выражения…

Тут он получил от меня такую оплеуху, от которой рухнул лицом в землю.

— Да простят меня леди, но, как говорится, с волками жить — по-волчьи выть, — обратился я к женщинам. — Сейчас мы в лесу, а здесь свои законы. — А потом добавил, повернувшись к мужчинам: — Попрошу кого-нибудь из джентльменов продолжить нашу беседу. Мистер Пэпер, вероятно, откажется вести ее дальше.

— «Откажется»? — взвизгнул между тем тот, вскочив с земли. — И не подумаю! Он меня ударил! За это вы ответите, и сейчас же!

Он вытащил из кармана элегантный складной нож и весьма осторожно раскрыл его, чтобы не пораниться. В другой его руке сверкнул маленький револьверчик, который он снял с предохранителя и тут же взвел курок. После таких грандиозных приготовлений упрямый парень снова вознамерился взяться за меня. Последствия для него были бы еще более плачевные, но ему помешал один из джентльменов. Отодвинув возбужденного парламентера в сторону, он сказал:

— Спрячьте оружие, мистер Пэпер! С хулиганами разговаривают по-другому.

Он шагнул ко мне к любезной улыбкой и отвесил поклон:

— Разрешите представиться, мистер Бартон. Я агент по всевозможным делам и вопросам. Фамилия моя Ивнинг. Вот тут стоит мистер Белл, профессор философии. А там — мистер Эдвард Саммер, тоже профессор, но классической филологии. Вы удовлетворены?

Было видно, что он очень надеялся вызвать у меня положительные эмоции. Что касается профессоров, то о них я не мог сказать ничего дурного, по крайней мере пока. Таким образом, я приготовился вести себя как можно вежливее, поскольку все четверо вместе с Олд Шурхэндом входили в комитет, определявший судьбу запланированного памятника Виннету. Поэтому я в свою очередь учтиво поклонился и ответил:

— Для меня большая честь познакомиться с такими выдающимися светилами науки. И я готов это доказать, если смогу быть вам полезен.

— Очень приятно, очень приятно! Я тотчас дам вам такую возможность. Мы ведь прибыли по одному важному делу: произвести здесь осмотр, вот на этом самом месте. Мы полагали, что никого тут не застанем. К сожалению, ваше присутствие мешает нам!

Это было настоящее нахальство в обертке вежливости. Я взглянул на обоих профессоров, но ничего не ответил.

— Вы ведь понимаете меня? — продолжал агент.

— Конечно, — ответил я. — Все достаточно ясно.

— Итак?

— Вы желаете, чтобы мы удалились?

— Да.

— Мы все?

— Все!

— Как далеко?

— Что за вопрос! Само собой, я имею в виду не десять и не двадцать шагов. Вы должны вообще уйти отсюда! Вообще!

— Этого желают и господа профессора?

Господа очень красноречиво подтвердили свое согласие, а агент подытожил:

— Кажется, вы из тех, кому по нраву грубость и насилие. Наше дело, наоборот, очень деликатное, и вы определенно мешаете нам, оставаясь здесь.

— Понимаю, мистер Ивнинг. Я в самом деле все понимаю. Итак, мы покидаем вас.

— Совсем?

— Да уж не вернемся.

— И когда же?

— Прямо сейчас. Прошу только дать нам время собрать палатку и оседлать лошадей.

— С превеликим удовольствием. Я вижу, вы благоразумнее, чем мы думали.

Вместе с женой я направился к палатке и попросил Энтерсов помочь нам.

— Как жаль! — Душенька была готова заплакать. — Эти святые для нас места мы должны покинуть!

— Успокойся, дорогая! — попросил я, — Мы вернемся сюда на обратном пути и, конечно, уже в другом сопровождении.

— Но разве это справедливо? Почему мы должны уступать этим людям? Разве у нас не больше прав оставаться здесь? Это малодушие.

— Наоборот, это наша победа.

— Тогда я убедительно прошу тебя доказать это мне!

— Ты поймешь все скоро сама. Сейчас мы навязали им первый, так сказать, авангардный бой в защиту нашего идеала. Ты скоро убедишься в победе, а может, и услышишь о ней. Прошу, как можно скорее поторопись с поклажей!

С вещами мы управились быстрее, чем думали. Господа из комитета были так добры, что дали нам в помощь нескольких своих слуг, так что, когда Ашта-мать и Ашта-дочь вернулись из леса вместе с Папперманом, мы уже были готовы к отбытию. Они шли, взявшись за руки; он в середине между ними. Его доброе лицо светилось искренней радостью. Увидев нагруженных поклажей мулов и Молодого Орла в седле, он удивленно воскликнул:

— Что это? Мы уезжаем?

— Да, — ответил я. — Садитесь в седло!

— Это невозможно! Я обещал остаться.

— Тогда оставайтесь. Слово надо держать. А я обещал покинуть Наггит-циль немедленно.

— Кому?

— Вон тем джентльменам.

— Мы для них слишком неотесанны! — добавил Гарриман Энтерс, дав волю своей досаде.

— Да, это так, — с иронией проговорил Зебулон. — Они полагают, что мистер Бартон не украшение этих мест.

— Это ложь, бесстыдная и грубая! — вскипел Папперман. — Мистер Бартон — джентльмен, второго такого среди нас, пожалуй…

— Тихо! — прервал я его. — Кому вы обещали остаться?

— Обеим леди.

— На сколько?

— Об этом я не говорил. Пока что до завтра. Нам столько еще надо рассказать друг другу! Неужели мы в самом деле должны уйти?

— Да, безусловно. Оставайтесь здесь, а завтра нагоните нас.

— Бросить вас одних — вас и миссис Бартон? Я был бы величайшим мерзавцем во всем мире! Нет, нет! Я поеду с вами. Я попрошу леди вернуть мне мое слово и пообещаю им, что скоро мы увидимся вновь!

Он поцеловал их и направился к своему мулу. Тут старшая Ашта громко воскликнула:

— Что здесь происходит? Я хочу знать! Я, жена неподкупного Вакона, который отказался быть членом комитета. Кто подтвердит это, кто?

— Он, — ответила ее дочь, указав на Молодого Орла.

— Я «Виннету» из племени апачей! — громко крикнул юноша, и ему ответило эхо. — Из вигвамов бледнолицых я еду домой, в край моих предков. Называйте меня Молодым Орлом.

— Молодой Орел! Молодой Орел! — полетело из уст в уста. Все знали это имя, несмотря на молодость его обладателя.

— От имени всех «Виннету» племени апачей я утверждаю, что этот комитет недостоин того дела, ради которого мы собрались здесь! — продолжал между тем индеец. — Пощечина была заслуженной, она была единственно верным ответом. И ее получил не один Антоний Пэпер, а весь комитет. Я все сказал. Хуг! -Он взнуздал коня.

— И ты тоже хочешь уехать? — спросила мать на языке апачей.

— Я? Да прежде всех! Но мы еще увидимся, — ответил он.

— Где и когда? — уточнила дочь.

— На горе Виннету.

Мать тихо добавила:

— Ты любимец Вакона, моего супруга. Его ты тоже увидишь у горы Виннету. А может, ты встретишься с Тателла-Сатой еще до собрания?

— Надеюсь на это.

— Тогда скажи ему, что обе Ашты, жена и дочь Вакона, великого шамана сенека, встанут вместе со всеми женщинами красной расы на борьбу против глупости.

— Как случилось, что вы все же оказались вместе с этим «комитетом по глупости»?

— Нас свел случай. Они хотели узнать, о чем мы будем совещаться и что решать на лагерном сборе у горы Виннету. Этого мы им не сказали, поэтому они увязались за нами. Мы передаем тебе нашего друга и спасителя и просим охранять его. А кто этот бледнолицый, что находится среди вас со своей скво?

— Разве Папперман не сказал вам?

— Нет. Мы спросили, но он промолчал. Кажется, они оба очень почтенные люди.

Мать, конечно, полагала, что я не понимаю, о чем они говорят. Юноша украдкой бросил на меня вопросительный взгляд. Он так хотел сказать женщинам, кто я такой. Слегка прикрыв веки, я дал ему разрешение, которым он тотчас же воспользовался.

— Если вы хотите, чтобы этот белый и его скво не знали, о чем вы со мной разговариваете, вам следует говорить тихо.

— Почему?

— Он понимает язык апачей.

Старшая Ашта смутилась.

— Но это не страшно. Он друг Виннету, а значит, твой и ваш. Он хочет, чтобы остальные пока не знали его имя; но, если вы мне обещаете молчать, я назову его вам.

— Мы будем молчать!

— Ну хорошо, это Олд Шеттерхэнд.

— Олд Шет… — От неожиданности она осеклась на полуслове. Ее лицо покраснело от прихлынувшей крови. — Это правда?

— Да, правда, это он, — подтвердил Молодой Орел.

— Верный друг и брат нашего Виннету! Первый раз в жизни вижу его. О, я могла бы… могла… А это его скво, его скво!

— О, если бы не обещание молчать, я бы от радости ликовала! — крикнула дочь.

Тут Душенька спрыгнула с лошади, обняла ее, расцеловала и сказала по-английски:

— Не понимаю, что вы говорите, но догадываюсь по вашим лицам. Я люблю вас обеих! Я приветствую вас! Мы скоро увидимся, скоро! Но сейчас мы должны уехать. — Она трижды поцеловала дочь и мать и снова села в седло.

— Вакон, неутомимый исследователь и первооткрыватель, высоко стоит в моих мыслях, а еще выше — в моей душе, потому что эта душа принадлежит его нации, — сказал я на прощание. — Я рад слышать, что увижу его на горе Виннету. И я горд тем, что уже сегодня встретил его скво и его дочь. Но больше всего я счастлив узнать, что мы союзники. Память о Виннету останется навечно в сердцах наших мужей и жен, в душах наших народов, а не в каменных изваяниях на голых вершинах. О том, что вы встретили меня здесь, я попрошу молчать. Мы увидимся снова в назначенное время, в назначенном месте.

Мы ускакали, учтиво распрощавшись с женщинами и не удостоив взглядом мужчин. Потом мы медленно двинулись вниз по крутому склону. Когда дорога стала ровнее и мы выбрались из леса, мы пришпорили животных. Надо было как можно скорее добраться до Деклил-То, Темной Воды — нашей ближайшей цели, поскольку большая часть пути проходила по опасным местам. Кровавые времена миновали, и слава Богу! Но ненависть, рожденная тогда, еще не угасла, она жива и поныне. Это четко прослеживалось в письмах вождей То-Кей-Хуна и Тангуа. Я осознавал, что пересекать земли их племен с женой, которой могут быть не по плечу всевозможные опасности, довольно рискованно. На душе у меня было неспокойно.

Душенька же оставалась в неведении и пребывала в отличном настроении. Пока мы превосходным галопом летели по равнине, она бросала на меня быстрые взгляды, которые я не мог не заметить. Я понял ее. Она не выносит несправедливости даже тогда, когда несправедливость проявляется не в делах, а лишь в мыслях. В таких случаях ее чувства должны найти выход. Наконец, когда она в очередной раз исподтишка взглянула на меня, я придержал лошадь и с улыбкой проговорил:

— Ну ладно, говори напрямик!

— Что? — удивилась она.

— Давай, признавайся!

— Да? Ну, тогда слушай! Что ты скажешь о браке, в котором бедная, несчастная женщина не может даже взглянуть на своего мужа, поскольку тот при каждом ее взгляде полагает, что она должна сделать ему какое-нибудь признание?

— Эта бедная женщина вовсе не так несчастна, так как муж видит ее насквозь и угадывает все ее желания.

— Хм! Но вопреки этому она правда не знает, в чем должна ему признаться или сознаться. Но буду откровенна: предчувствия тебя не обманули, и теперь я обязана попросить у тебя прощения. Ведь я была не согласна с тобой.

— Не согласна?

— Да, я охотно осталась бы там, наверху. Я не хотела уступать и считала, что освобождать наше место для этих нахалов было далеко не лучшим твоим решением.

— И сейчас тоже так считаешь?

— Да, так! — Душенька нахмурила брови, но тут же улыбнулась: — Но ты был прав! Останься мы там, это только усилило бы взаимную неприязнь. О спокойном просмотре манускриптов нечего было бы и думать! А теперь мы избавились от ссор.

— Значит, все же ты согласна со мной?

— Полностью. Где наш лагерь сегодня вечером?

— У северного рукава Ред-Ривер. Завтра мы доберемся до Соленой протоки этой реки, где стояла когда-то деревня кайова. Там давно уже все не так. Но мы все равно обойдем это место, чтобы исключить возможность встречи с кем-либо. Я предполагаю, что Вакон во главе молодых сиу придет к горе Виннету, как и Киктахан Шонка, ведущий старых воинов сиу к Темной Воде. Две враждебные группы одного племени столкнутся на чужой территории! Вот так и гибнет раса. Но этому нужно помешать.

Все произошло так, как я и говорил. Вечером мы достигли северного рукава Ред-Ривер и сделали привал. Любопытные сведения узнали мы во время разговора с Папперманом. Беседуя с Аштами, он сделал вывод, что Антоний Пэпер пытается добиться руки дочери. Мать наотрез ему отказала, и теперь он пользовался любой возможностью, чтобы отомстить.

Когда старик это рассказывал, я наблюдал за Молодым Орлом. Тот делал вид, будто ничего не слышал, ни один мускул на его лице не дрогнул. Но эта невозмутимость говорила больше, чем ярость и гнев.

Прежде чем мы легли спать, я описал спутникам тот путь, который я проделал когда-то, преследуя Сантэра. От лагеря кайова — на Рио-Пекос, потом вверх, к Темной Воде. От места нашего привала шла более короткая дорога туда. Если мы отправимся по ней, то сразу сможем свернуть на запад, оставив в стороне Соленую протоку. В те давние времена я выбрал длинную дорогу только потому, что по ней двинулся Сантэр, которого я догонял. Теперь я предоставил моим спутникам самим выбрать один из маршрутов. Они выбрали короткий.

Территория, которую мы пересекали, была пустынной и безводной. Ни деревца, ни кустика, ни стебелька, только камни и скалы. В полдень вдалеке замаячила фигура всадника. Он двигался навстречу. Почему он не спрятался за холм? Почему не боялся показаться нам на глаза? Он ведь не мог издали узнать, кто мы. Любой опытный воин подождал бы, пока мы приблизимся. А может, старые времена миновали и соблюдать осторожность нынче не в правилах?

Это был индеец. Человек этот, уже в годах, был одет в пестрое покрывало. Длинные черные волосы спадали ему на спину. Голову покрывала шляпа, сплетенная из волокон агавы . Из-за пояса виднелся нож, из-за плеча — легкое ружье. Его лошадь, похоже, была породистых кровей, в посадке всадника чувствовалось достоинство, как, в общем-то, и подобает истинному индейцу. Лицо, разумеется лишенное растительности, показалось мне знакомым; только я не сразу понял, откуда. Серьезный взгляд его широко открытых глаз, очень напоминавших глаза Ншо-Чи, вдруг подсказал мне, где и когда я виделся с этим индейцем… В тот же миг и он узнал меня. Щеки воина порозовели, как у юной девушки, которую любая неожиданность вгоняет в краску. Он силился скрыть это, но не смог к тому же я ничем не выдал, что узнал его.

Теперь я понял, почему он вопреки здравому смыслу, не остался в укрытии, а поскакал прямо к нам. Он выглядел смущенным и даже забыл о приветствии. Тем временем Папперман, ехавший во главе отряда, задал вопрос в своей излюбленной манере англо-индейско-испанской тарабарщины:

— Мы приветствуем нашего красного брата. Это дорога на Па-Виконте?

— Я из племени кайова, — ответил индеец на сносном английском. — «Па-Виконте» — слово из языка сиу, и я не знаю его. Эта дорога ведет к озеру. Моим братьям нужно туда?

— Да.

— Тогда я хочу предупредить их, — оживился индеец.

— А что случилось?

— То, что вы называете Па-Виконте, по-нашему означает Вода Смерти. Если вы поскачете туда, озеро может погубить вас.

Голос кайова напоминал голос женщины, пытавшейся говорить как мужчина.

— Почему ты угрожаешь нам смертью? — обратился к нему старый охотник.

— Я не угрожаю, а предупреждаю, — возразил краснокожий.

— Это одно и то же. Нам нужно знать причину! Мы твои друзья.

— Это все слова. Я не знаю тебя.

— Меня зовут Макш Папперман, и вот уже сорок лет я вестмен. Те двое джентльменов — Гарриман и Зебулон Энтерсы. Вот тот, третий джентльмен — мистер Бартон, а леди, что стоит здесь, — миссис Бартон, его жена. Рядом со мной — наш красный брат, сын апачей. Зовут его Молодой Орел.

Кайова окинул нас испытующим взором в той последовательности, в которой нас представили. Когда он взглянул на меня, то сразу опустил глаза. Моей жене он уделил больше времени. Потом, подъехав ближе к Молодому Орлу, он спросил:

— У нас рассказывают о Молодом Орле из племени Виннету. Говорят, он даже его родственник. Может, это о тебе ходит такая добрая молва?

— Молодой Орел — это я, — простодушно ответил наш спутник.

— Ты получил свое имя еще ребенком, потому что поймал большого орла и заставил его перенести тебя по воздуху из гнезда на землю. Это правда?

— Правда.

— Тогда вот тебе моя рука. Я вижу звезду «Виннету» на твоей груди. Я тоже «Виннету», но не показываю это каждому встречному. Смотри! Ты мне веришь?

Он распахнул куртку, и нашим взглядам открылась двенадцатиконечная звезда.

— Я доверяю тебе, — ответил Молодой Орел.

— Тогда позволь мне быть вашим проводником! Я ждал вас.

— Ты? Нас? — удивился апач. — Не может быть!

— Не только может быть, но так и есть. Поверь мне.

Молодой Орел, казалось, был сбит с толку. Перед ним был представитель враждебных кайова. Звезда могла маскировать дурные намерения. Я уловил его молниеносный, вопросительный взгляд и тайно дал согласие, опустив веки. Тогда Молодой Орел решился:

— Хорошо. Будь нашим проводником!

Он хотел еще что-то сказать, но его перебил Зебулон Энтерс:

— Сиу уже там?

— Какие сиу? — удивился индеец.

— Которых ведет старый вождь Киктахан Шонка и которые едут к Па-Виконте. А юта со своим предводителем Тусагой Саричем?

Тут дружелюбие исчезло с лица нашего нового знакомого. Он спросил:

— Вы знаете этих двух вождей?

— Да, — ответил Энтерс.

— Я слышал, вы с ними братья. Это так?

— Да, мы братья.

— Это вас Киктахан Шонка выслал к Па-Виконте?

— Да.

— Тогда поторопитесь! Вас там уже ждут. Представьтесь Пиде, вождю кайова, сыну старого и знаменитого вождя Тангуа! Он приведет вас к Киктахану Шонке и Тусаге Саричу.

— Нам надо спешить? Но почему?

— Этого я не знаю. Мне так сказали.

— А что будет потом с вами? Где и когда мы встретимся вновь? — Вопрос был обращен ко мне и моей жене.

— О нас не беспокойтесь, — ответил я. — Если я сейчас пообещаю вам, что мы встретимся в определенное время и в условленном месте, то я сдержу слово, как сдержал его в отношении Утеса Дьявола. А потому спокойно поезжайте дальше. Вы можете положиться на каждое слово, сказанное здесь вам кайова.

— Па-Виконте в самом деле та Темная Вода, в которой погиб наш отец?

— Да. Вы же читали описание в моей книге. Вы сразу узнаете озеро.

— Но дорога нам неизвестна. Сколько нам еще скакать вместе?

Тут кайова быстро ответил вместо меня:

— Отсюда вы поедете одни. Остальные отклонятся от прежнего направления. Так хочет Киктахан Шонка, и вы должны ему подчиниться! Вам не нужно заботиться о дороге. Она идет прямо. Как только окажетесь вблизи озера, вы наткнетесь на часовых, которые и приведут вас к Пиде.

Он сказал это тоном, не терпящим возражений. Оба Энтерса молча подчинились. Они отделились от нас и двинулись своим путем. Мне показалось, что они покидали нас очень неохотно, хотя все же понимали: расстаться с нами придется, иначе их план не осуществится. Когда они удалились за пределы слышимости, кайова обратился к Молодому Орлу:

— Знает ли мой брат этих людей?

— Мы их хорошо знаем, — кивнул тот.

— Знает он, что это ваши враги?

— Да.

— Что они выдали вас Киктахану Шонке?

— И это мы знаем

— И все же вы едете вместе с ними? Уфф, уфф! Как когда-то Виннету и Олд Шеттерхэнд: лучше находиться в центре опасности, чем на краю! — Тут его теплый взгляд вновь скользнул по моему лицу. Кайова продолжал: — Но почему вы сопровождаете их к озеру, которое грозит вам гибелью? Может, для того, чтобы сорвать с них маску лжи, а потом наказать? Нет! У вас есть другие, более важные причины. Смогу ли я их разгадать?

— Попробуй!

— Вы собираетесь подслушать встречу кайова и команчей с сиу и юта. Я прав?

— Мой красный брат, похоже, очень проницателен.

Тут кайова улыбнулся, заметив:

— Пида, друг Олд Шеттерхэнда, еще более проницателен! — С этими словами индеец поднял на меня свои прекрасные, честные глаза: — Нет, он ничего не знает и не узнает о том, что я делаю. Он вождь своего племени и сын своего отца. Как и эти двое, он должен быть вашим врагом. Но он любит Олд Шеттерхэнда, как никого другого. Потому в душе он хочет одного: чтобы Олд Шеттерхэнд вновь смог победить врагов, как прежде, но на сей раз не оружием, а любовью и примирением. Он не узнает, что я сейчас делаю, поэтому я поступаю как хочу, не спрашивая у него на то разрешения. Я отведу вас на то место, которое поистине создано для осуществления ваших намерений.

— Не к Воде Смерти?

— Нет! Мы пойдем кружным путем, чтобы никто нас не видел. Так вы доберетесь не только до Воды Смерти, но и до Дома Смерти. Вы боитесь духов?

— Бояться надо живых, а не мертвых. Никогда раньше не слышал о Доме Смерти. Где он находится?

— Его обнаружили лишь два года назад. Там нашли останки, сохранившиеся с древних времен, бесчисленные тотемы, вампумы и другие святыни. Все это тщательно изучали много недель. Потом была выкурена трубка тайны, и никто теперь не имеет права ступить туда. Тот, кто все-таки отважится, тотчас будет сражен духами умерших.

— И ты хочешь рискнуть?

— Да.

— Вот это мужество!

Мне трудно было понять, серьезно или с иронией издал это восклицание наш друг Молодой Орел. А кайова между тем с улыбкой продолжал:

— Один я бы на такое не решился, но с вами мне ничего не страшно. В этом я убежден, словно услышал завет Великого Маниту. Вы не знаете меня. Вы, конечно, можете мне не доверять. Но я прошу вас все же следовать за мной. Знаете ли вы Кольму Пуши?

— Конечно.

— Она мой друг. А Ашту, скво Вакона, самого знаменитого мужа племени дакота?

— Ее тоже.

— Мы живем далеко друг от друга, но часто посылаем друг к другу гонцов. Надеюсь увидеть обеих в ближайшее время вопреки вражде между нашими народами. Вы верите мне?

Его желание вселить в нас уверенность в нем было очень трогательно. Кто знает, чем он рисковал, служа нам! А самое главное, он, похоже, даже не подозревал, что, назвав этих женщин своими друзьями, он невольно раскрыл свою принадлежность к женскому роду…

— Верим, — ответил я. — Итак, веди нас! Мы последуем за тобой.

Оба Энтерса удалились уже на приличное расстояние. Мы медленно последовали за ними, чтобы братья не смогли нас заметить, а когда они исчезли за горизонтом, мы взяли вправо, чтобы сразу добраться до Дома Смерти. Кайова скакал впереди, а Папперман держался рядом — наверняка чтобы порасспрашивать индейца и познакомиться поближе. Прежде всего он справился, откуда тот знает Энтерсов.

— Я не знаю их, — заявил индеец. — Но Киктахан Шонка выслал гонца, чтобы сообщить о их прибытии. От посланца я услышал, что двое бледнолицых, которые должны приехать, — братья, а их задача — выдать сиу Олд Шеттерхэнда, его скво, старого белого охотника с синей половиной лица и Молодого Орла из племени апачей. Всех четверых ждет неминуемая смерть! Тогда я решил спасти вас. Удалившись от озера на полдня пути, я спрятался в том месте, где вы должны были проехать. Я ждал вчера и сегодня. И вот наконец я увидел вас. Количество соответствовало: один индеец, четверо белых и одна белая скво. Я поскакал к вам и прежде всего постарался разъединить вас с этими опасными братьями. Это мне удалось.

— Значит, ты веришь, что мистер Бартон и Олд Шеттерхэнд — одно лицо?

— Да. Разве я ошибся?

— Спроси его сам!

— Не стоит. Если бы это был не он, вы сразу ответили бы «нет».

Я больше ничего не услышал, поскольку оба пришпорили лошадей. Но Душенька не преминула вставить:

— Вот и все! Кончилось твое инкогнито!

— Еще нет, — ответил я с улыбкой.

— Думаешь, кайова смолчит?

— Если захочу, да.

— Значит, он тебе понравился?

— Конечно!

— Мне тоже. Знаешь, я подметила в нем искренность и печаль. Как будто этот человек постоянно о чем-то тоскует. Не в ваших ли силах помочь ему? Как ты думаешь?

— Хм! Милая, ты хотела бы помочь всем людям на свете, но эту вековую печаль не так легко извести, как тебе кажется. Сначала нужно поближе узнать его, а ведь индейцы очень молчаливы.

— Да, но ты меня знаешь, то, что я захочу узнать, я выпытаю!

— Конечно, конечно! Я это знаю. Ты выспросишь все досконально, будь то белый человек или красный, желтый или зеленый! Но этот парень будет молчать.

— Ты так думаешь?

— Да. Он ничего не скажет!

— Хм! Давай поспорим?

— Я никогда не бьюсь об заклад, ты же знаешь.

Но Душенька не слушала меня:

— Сколько ты заплатишь, если я уже завтра узнаю всю подноготную его печали?

— Сколько ты хочешь?

— Еще пятьдесят марок для нашей радебойльской больницы.

— Дитя, это слишком много! Лучше скажи, сколько заплатишь ты, если к завтрашнему утру ничего не узнаешь?

— Двойную цену! Штраф — сто марок!

— Ты, конечно, щедра! Больница от этого спора только выиграет. Но откуда ты возьмешь сто марок?

— Из моего кредита, который возьму у тебя, мой дорогой!

— Я не дам взаймы ни гроша! Попробуй поговори со старым Папперманом. Может, тебе удастся заинтриговать его.

— Он гол как сокол! У него ничего нет. Отель, и тот уж не его! Впрочем, я прошу тебя убрать его подальше от кайова.

— Почему?

— Потому что с сего момента индейцем буду заниматься я!

— А? Ты хочешь начать дознание прямо сейчас?

— Да. Я должна узнать, что у этого индейца на душе. Вдруг ему можно помочь? Итак, прошу тебя, отзови Паппермана!

Я выполнил ее просьбу, и с этого момента до конца дня моя жена и индеец не расставались. Они явно испытывали друг к другу симпатию. И у меня не было оснований вмешиваться в их отношения.

Мы приближались к горам, среди которых пряталась Темная Вода. К вечеру далеко впереди обозначилась полоска леса, который окружал озеро. Там тридцать лет назад остановились мы на ночлег, прежде чем на рассвете вышли на берег. Сегодня мы обогнули лес и озеро, перешли неглубокий ручей и направили лошадей к нашей цели. Двигаться к Дому Смерти мы не рискнули из-за темноты. Мы разбили палатку и соорудили из камней очаг, пламя которого должно было оставаться для других невидимым. Впрочем, кайова заверил нас, что здесь, наверху, нет ни одной живой души. Внизу, у озера, стояли лагерем кайова и команчи, отдельно друг от друга. Сиу и юта пока не было, но их прибытие ожидалось в любой момент.

Пока Молодой Орел занимался лошадьми, мы с Папперманом добрались до палатки. Старый вестмен был в скверном расположении духа и постоянно ворчал что-то под нос, словно никак не мог найти слов. В конце концов я спросил его, что с ним.

— Что со мной? — Он огляделся и добавил так, чтобы слышал один только я: — Я боюсь.

— Чего?

— И вообще не верю! — повысил он голос, не отвечая мне.

— Кому?

— Кайова!

— Но почему?

— Вы еще спрашиваете? Вы что — ничего не видите? У вас нет глаз?

— Да что такое?

— Странные вопросы! «Чего»… «Кому»… Знаете ли вы, сколько прошло времени, с тех пор как мы повстречали этого кайова?

— Почти шесть часов.

— Верно. А что он сделал за эти шесть часов?

— Привел нас сюда.

— Я не это имею в виду — это его долг. Дело в том, что он занялся кое-какими делами, которые совершенно не входят в его обязанности. Вы этого не опасаетесь?

— Чего?

— Вы считаете нормальным, что этот индеец целых шесть часов кряду едет рядом с вашей леди и она не видит и не слышит вокруг никого, в том числе и вас? Это как?

Так вот оно что! Он ревновал к кайова! Этот одинокий человек любил мою жену, очень любил. Был просто счастлив, когда она уделяла ему внимание. И сегодня, похоже, он почувствовал себя отвергнутым. Но я сделал вид, будто ничего не понял, ответив:

— Ничего страшного. Просто пока у меня не было нужды разговаривать с женой. А потому не вижу даже причин прерывать ее беседу с нашим новым другом.

— Другом? Вы называете его «другом»? Хм!

— Разве нет?

— Думаю, дружбу не стоит раздавать направо и налево. Меня зовут Макш Папперман, калач я тертый, и опыта мне не занимать. Прежде чем назвать кого-нибудь своим другом, я испытаю его. Неделями, месяцами, если потребуется. Но ведь и вы всегда были предельно осторожным, даже осторожнее меня. Сегодня я вас просто не узнаю. Я предостерегаю вас! Я хочу вам только добра. Прошу вас, примите это к сведению.

— Хорошо, хорошо. Пусть они поговорят друг с другом еще шесть часов.

— Нда… Ну, если вы Так считаете… Если вы так уверены, я отбрасываю прочь все подозрения. Итак, вы полагаете, что мы в самом деле в безопасности?

— Именно так.

— Может быть, но такая болтливость кажется мне подозрительной. Нутром чую, он расспрашивает миссис Бартон, чтобы передать потом все кайова и команчам.

— Ну, этого я не боюсь. Впрочем, он пока еще не у них.

— Ладно, буду смотреть в оба! Я не дам обвести себя вокруг пальца!

На том и порешили. Когда я не без иронии спросил Душеньку после еды, удалось ли ей выведать тайну индейца, она разочарованно покачала головой:

— К сожалению, нет. Он молчит.

— Но ты говорила с ним почти шесть часов! И это называется «молчанием»?

— Можно говорить много, но так ничего и не сказать. Мы разговаривали не о его личной драме, а о драме всей красной расы. Он мыслит совершенно правильно и глубоко все чувствует. Я его полюбила, очень!

— Ого!

— Да, правда! Тут я просто обязана тебе признаться.

— Снова признание?

— К сожалению. Я не понимаю себя! Когда он с такой любовью и теплом говорил о своей нации, которую мы, белые, считаем неполноценной, его прекрасные глаза увлажнились. У меня возникло непреодолимое желание поцеловать его и высушить слезы. Об этом я должна тебе сказать — ведь он мужчина! Повторяю: я не понимаю этого…

— А что если я смогу это понять, любовь моя.

— И отпустишь мне грехи?

— С удовольствием. Завтра поговорим об этом. Так тебе удалось узнать, где теперь находится деревня кайова, в которой я тогда был приговорен к смерти?

— Да. Она у Соленой протоки Ред-Ривер. Но сейчас кайова далеко на западе, возле какой-то речушки, название которой у меня вылетело из головы. Кстати, он узнал тебя сразу, как только ты появился.

— Да? Значит, он видел меня не первый раз?

— Не первый. Он был в деревне, когда тебя привели. Он видел, как тебя привязали к столбу пыток. Он все мне рассказал так подробно, как я ни разу не слышала даже от тебя.

— Рассказал ли он о старом Сус-Хомаше, который хотел меня спасти?

— Да. У Сус-Хомаша две дочери. Одна из них — супруга юного вождя Пиды. Они до сих пор живут душа в душу. А тогда на нее напал Сантэр; он ударил ее по голове, и все посчитали ее мертвой. Привели тебя. Оказывается, и сегодня индейцы утверждают, что ты спас ей жизнь. Потому Пида и сегодня в неоплатном долгу перед тобой, он твой друг.

— А его жена здесь?

— Представь себе! Узнав, что к горе Виннету пригласили и Олд Шеттерхэнда, она не могла усидеть дома и захотела снова увидеть своего спасителя. Кажется, с женщинами кайова происходит то же самое, что и с женщинами сиу: они отправились на совет. Но где они сейчас, я не смогла узнать.

— Ты перескакиваешь с одного на другое. Ты говорила о двух дочерях старого Сус-Хомаши. Одна была женой Пиды. Другая…

Тут Душенька выпалила, словно всегда была готова к этому вопросу:

— Ее зовут Какхо-Ото. Она хотела и должна была стать твоей скво, чтобы спасти тебя, но ты отказался. Несмотря на это, она помогла тебе бежать. Она так и не вышла замуж. Ни один мужчина не прикоснулся к ней. Для нее память о тебе и Виннету была всегда священной, она стремилась взрастить в своих соплеменниках миролюбие и любовь к ближнему. Самое заветное ее желание — прийти к горе Виннету и увидеть там тебя. Но тебе не суждено узнать ее. Она давно состарилась и стала безобразной. Она надеется увидеть тебя, но уверена, что ты ее не узнаешь. Именно она и выслала к нам кайова, чтобы предупредить нас и привести сюда. Мы можем полностью положиться на него. Дальше он поведет себя так, будто он наш человек, будет исполнять любое наше желание, если оно не противоречит его понятиям о любви к родине и о чести. Ты рад этому?

— Да, очень! Твоя радость удвоится, когда ты познакомишься с этим человеком поближе. А сейчас, прошу, дай нам спокойно отдохнуть. Похоже, завтра будет тяжелый день; он потребует от нас много сил.

Она согласилась и очень скоро вернулась в свою палатку. Все остальные тоже легли спать. В других обстоятельствах я каждому определил бы время заступления в караул, но я знал, кем был кайова, и мог всецело доверять ему, а потому не счел необходимым выставлять часовых. Однако наш старый Папперман, как известно, придерживался иного мнения. Он лег вблизи индейца, чтобы всю ночь держать его в поле зрения. У меня не было причин препятствовать ему.

Следующим утром меня разбудил не кто иной, как Папперман. Он выглядел очень взволнованным, лицо его стало пунцовым.

— Простите, мистер Бартон, — торопливо начал он, — что я перебил ваш сон! Произошло нечто весьма скверное, заставившее меня разбудить вас сейчас же.

— Что же? — спросил я, быстро вскочив.

— Ужасное! Просто жуткое!

— Да что такое? Говорите скорее!

— Так сразу не могу… Я должен сначала подготовить вас.

— Ни к чему! Выкладывайте напрямик!

— Если я вас не подготовлю, вас хватит удар, от которого вы не оправитесь!

— Только меня одного?

— Да!

— А вас нет?

— Нет, нет! Хотя и у меня волосы встали дыбом, когда я это увидел! Я испугался так, словно это была моя собственная жена, а не ваша!

— Вот оно что… Дело касается моей жены?

— Да, естественно, вашей!

— Слава Богу!

Я облегченно вздохнул. Бравый охотник в самом деле выглядел так, словно случилась непоправимая беда. Но когда он заговорил о Душеньке, я тотчас успокоился.

— Слава Богу? — переспросил он, не веря своим ушам. — Вам не за что его благодарить.

— С ней произошло несчастье?

— Хм, как бы сказать… Скорее, не с ней, а с вами… Да… Сейчас вы полезете в драку!

— Не думаю.

— Ого! Хоть я никогда и не был женат, все же могу представить, что творится на душе у того, кого так нагло обманывают. Я бы разорвал этого мерзавца!

— Какого мерзавца?

— Какого? И вы еще не догадались?

— Нет. Никак вас не пойму.

— Тогда я должен вам сказать правду. Но обещайте мне не падать в обморок!

— Хорошо! Итак, я крепко держусь на ногах.

Вместо того чтобы подойти ближе, как это делают при доверительной беседе, он сделал два шага назад и крикнул:

— Она вам неверна!

— Кто?

— Что за вопрос! Ваша жена, конечно! Душенька, как вы ее называете, когда разговариваете с ней по-немецки.

— Слава Богу! — повторил я. — А я-то ломал голову — что это за несчастье, в котором вы хотите мне исповедаться.

— Черт возьми! Мой разум отказывается понимать. Я говорю человеку, что ему изменила его жена, а он повторяет: «Слава Богу!» Уверяет всех, что ему совершенно все равно. Кто сможет это понять? Только не я! — И подойдя ко мне вплотную, продолжал очень серьезным тоном: — Я сам ее любил, очень любил, вашу Душеньку! Я уважал ее и боготворил. Я считал ее лучшей, прекраснейшей и благоразумнейшей женщиной на всем свете. Я мог бы отдать за нее жизнь десять, сто, тысячу раз! Пойти в огонь и в воду! Но все кончено! Она больше не стоит этого, не стоит! Иметь такого мужа — и изменить ему! Да еще с таким, с таким…

— Так с кем?

— И вы не догадываетесь?

— Нет.

— Хм, понятно. Да уж, трудно поверить! Если бы им был я или какой другой белый! Но она предпочла вам краснокожего, что гораздо хуже чем плохо! Это же просто низость!

— Краснокожего, говорите вы? Молодой Орел еще спит, а кайова тут нет — он ушел. Вы его имели в виду?

— Да, его! Ваша жена ведь тоже ушла.

— И это все?

— Нет, еще много чего! Рассказать?

— Да, пожалуйста.

— Все произошло так: я рассердился на этого парня, потому что он вчера столько болтал с ней. Тогда я поделился с вами моими подозрениями. Я понял, что он хотел выведать все у вашей жены, чтобы потом сдать нас индейцам. Тогда я решил понаблюдать за ним. Я не спал всю ночь, дождавшись того момента, когда он проснулся ранним утром. Ваша жена тоже вышла из палатки. Обычно она молится утром и вечером, я это знаю. Она никогда не делает это в палатке, только на чистом воздухе. Она уходит подальше от посторонних глаз, чтобы никто ее не видел. Так и сегодня. Когда она удалилась, кайова встал и пошел следом. Это показалось мне подозрительным. Я выждал некоторое время, а когда ни он, ни она не вернулись, пополз за ними. Вы не можете представить себе, что я увидел!

— Что же?

— Они сидели на одном камне!

— И все?

— Бок о бок!

Он удивленно взглянул на меня и повысил голос:

— В задушевных объятиях!

— И все?

Тут он не выдержал:

— Они целовались!

— И все?

— Краснокожий целовал вашу Душеньку! — едва не орал Папперман.

— И все?

— А ваша Душенька целовала его! — проревел он мне в ухо.

— И все? Больше ничего? — спросил я спокойно.

В этот миг он попятился, всплеснул руками и завопил:

— Вот это да! Я и представить себе не мог! Он не бросился на меня с кулаками… Да он просто обезумел от ужаса! Он спятил, совершенно спятил! Кроме «И все?», я ничего не слышу!

— О, я могу сказать и другое, — засмеялся я. — Они ведь до сих пор сидят там, на камне?

— Надеюсь! И даже очень! Мы изобличим ее! Мы ошеломим ее вашим появлением!

— Давайте так и сделаем.

— Правда?

— Конечно, и сейчас же!

— Тогда идемте! Я проведу вас.

— Подождите еще секунду! Прежде я должен вас предупредить, что не буду так строг с этим индейцем, как вы, вероятно, ожидаете. В последние дни мы столько раз говорили о кайова… Вы знаете, что я у них пережил, когда был там в последний раз?

— Да. Все это знают. И ваша жена уже давно рассказала мне еще раз: вам суждено было умереть, и только благодаря дочери знаменитого воина, которого звали Одно Перо, вы спаслись.

— Верно. Эту дочь звали Какхо-Ото. Ей я обязан своей жизнью.

— Так ради нее вы готовы простить этому кайова то, что он сделал с вашей женой?

— Да.

— Послушайте! Так нельзя!

— Идемте!

— Так вы в самом деле и пальцем не пошевелите?

— Абсолютно.

Тут он воскликнул:

— Мистер Бартон, должен вам сказать, что… что… У меня есть просьба, большая просьба.

— Какая?

— Позвольте мне согнуть этого краснокожего негодяя в параболу и отвесить ему дюжину оплеух!

— Это доставит вам удовольствие?

— Величайшее, неописуемое!

— Ну хорошо…

— Вы не имеете ничего против?

— Ничего, абсолютно ничего.

— Ну, слава Богу! Уж я-то постараюсь! Ну, идемте! Скорее, скорее!

Он зашагал впереди, я — следом. Он вывел меня через заросли к маленькой полянке и затаился в тени последних кустов.

— Смотрите туда. Они еще сидят там! Как вам это нравится?

Душенька сидела с кайова на небольшом камне, положив правую руку ему на плечо. Он находился чуть ниже ее. Его голова нежно склонилась в ее сторону. Папперман взглянул на меня, ожидая приступа неистового гнева.

— Смеетесь? — спросил он тихо и настойчиво повторил: — Я спрашиваю вас совершенно серьезно: как вы это находите?

— Немного интимно, ничего больше, — ответил я.

— «Немного интимно»… — пробормотал он. — Ну а я скажу вам больше: с его стороны это преступно! А поскольку вы позволили мне отвесить ему дюжину оплеух, то я не буду медлить ни секунды.

Он продрался сквозь кусты и поспешил на поляну. С той же быстротой я последовал за ним. Индеец и Душенька тотчас поднялись. Папперман молча набросился на кайова и уже занес было правую руку, чтобы ударить, но я резко перехватил ее и крикнул:

— Стойте, дорогой друг! Не стоит забывать, что в подобных случаях предписано делать джентльмену. Если два джентльмена имеют намерение подраться, то прежде они непременно должны представиться друг другу.

— Зачем это? Мы и так знакомы. Этот краснокожий мерзавец, которого вы называете «джентльменом», знает, что я Макш Папперман, а я знаю, что он вовсе не джентльмен, а просто краснокожий мерзавец. Потому я могу…

— Но вы ведь не знаете его имени. Этот джентльмен, собственно говоря не джентльмен, а леди и зовут ее, насколько мне известно, Какхо-Ото. Вот так!

Я освободил его руку. Папперман безмолвно уставился на меня, будто онемел.

— Какхо-Ото? Не джентльмен, а леди!

— Именно так.

— Значит, дочь вождя по имени Одно Перо, которая в те давние времена спасла вам жизнь?

— Да, это она.

Папперман глубоко вздохнул:

— Такое может произойти только со мной — со мной, Макшом Папперманом! Будь оно проклято, это чертово имя! Я посрамлен на все времена! Я исчезаю! Я стану невидимым! — Он развернулся и помчался прочь. Достигнув кустарника, он на миг обернулся и крикнул: — Мистер Бартон, эта милая шутка, похоже, на вашей совести!

— Почему? — спросил я.

— Вы ведь могли избавить меня от этого срама! Нужно было только сказать, что это не мужик!

— Раскрыть вам эту тайну? Нет, на это я права не имел. Я ведь дал вам понять, что кайова заслуживает доверия. Этого, по-моему, было достаточно. Почему вы мне не поверили?

— Потому что я осел! Полнейший идиот! Болван!

Он замолчал. Какхо-Ото с опущенными глазами стояла передо мной. Ее щеки пылали. Я притянул ее к себе, поцеловал в лоб и сказал на ее родном наречии:

— Благодарю тебя! Я думал о тебе и вспоминал, прежде чем встретил. Хочешь быть нашей сестрой? Моей и моей жены?

Она кивнула, а потом поспешила уйти. Душенька прежде всего поинтересовалась, почему Папперман хотел ударить индеанку. Нескольких слов было достаточно, чтобы она все поняла. Она от души рассмеялась и поблагодарила меня за то, что я раньше не раскрыл ей секрет кайова. Если бы я это сделал, то сегодняшней забавной неожиданности не приключилось бы.

Потом мы вернулись к палатке, у которой я развел маленький костер, а Душенька приготовила кофе. К нам подсели Папперман и Какхо-Ото. Оба старались казаться безразличными. Но старый вестмен принял допущенную им оплошность слишком близко к сердцу. Он исподтишка наблюдал за женщиной, которая теперь, при ближайшем рассмотрении, представлялась ему верхом совершенства. Неожиданно для всех он схватил ее руку, притянул к губам и невнятно пробормотал:

— И ее я хотел… ударить! Разве я сам не заслужил зуботычины?

На этом инцидент был исчерпан. Они стали лучшими друзьями. После завтрака собрали палатку. Теперь мы привязали шесты вдоль корпуса лошадей, а не поперек, поскольку Какхо-Ото сказала, что дорога к Дому Смерти очень узка. И действительно, временами она так круто вела вниз, что вскоре мы уже не могли двигаться дальше верхом и нам пришлось спешиться. Мы следовали вдоль узкого ручья, проточившего в земле глубокую расщелину. Через час мы наконец спустились вниз. Там мы обнаружили груду щебня и скальных обломков, свидетельствовавших о том, что здесь много веков назад произошел гигантский обвал.

— Мы добрались до Дома Смерти, — объявила Какхо-Ото, указав на камни.

— Это он? — удивился я. — Значит там, внутри, пещера?

— Да. Ее сделали люди. На самом деле никакого обвала не было. Идемте.

Вслед за индеанкой мы обогнули завал и остановились перед входом в пещеру, напоминавшим ворота. По бокам стояли высокие камни, шириной почти в два метра. Оказалось, что это рельефные фигуры вождей. В их волосах торчали орлиные перья.

— Но это ведь не Дом Смерти, то есть не место погребения, — заметил я, — а храм совета, на алтаре которого хранят «лекарство», пока не исполнится решение совета.

Какхо-Ото улыбнулась:

— Я знаю, но мы не можем сказать об этом простым людям, иначе место не будет считаться священным, как того желают вожди. Впрочем, здесь столько трупов, что название Дом Смерти подходит как нельзя лучше. Итак, войдем?

— Сколько отсюда до озера?

— До воды всего две сотни шагов.

— Тогда нужно быть осторожными. Могут появиться враждебные индейцы, которых едва ли сдержит запрет да и вообще они просто могут не знать о нем. Значит, прежде всего нужно спрятать лошадей и постараться не оставлять никаких следов. Только тогда мы войдем внутрь. Итак, для начала отыщем место, которое послужит для животных укрытием.

— Оно уже найдено, — решительно заявила Какхо-Ото. — Я нашла его, прежде чем покинула озеро, чтобы выехать вам навстречу. Идемте!

Она привела нас в ущелье, великолепно подходящее для наших целей. Воды и корма здесь было предостаточно. Мы расседлали лошадей и мулов, «захромали» их, оставив с ними охранника, нашего доброго Паппермана. Он сразу же согласился на свою штатную должность, чтобы, как он выразился, «не ползать где попало». Все остальные вернулись к Дому Смерти.

Мы обошли окрестности, заметая за собой ветками следы. Дом Смерти был хорошо замаскирован кустами и деревьями, и ни один случайный путник не догадался бы, что за ним скрыт настоящий храм. Осмотревшись, мы обнаружили в указанном направлении зеркало озера, но скальный обрыв, ведущий к нему, оказался недоступен для спуска или подъема.

Потом мы перешли к осмотру самого храма. Пройдя ворота, мы очутились в весьма высоком помещении, с причудливыми стенами. Они стояли не отвесно, а под углом и представляли собой уложенные друг на друга гигантские плиты. В результате образовались ниши, служившие склепами для человеческих останков.

В центре зала располагался высокий каменный алтарь. Позже мы выяснили, что внутри его имелась полость, прикрытая тяжелой плитой. На ней были изображены рельефные фигуры: двенадцать орлиных перьев и двенадцать рук, крепко сжатых в кулаки. Причем руки чередовались с перьями. Сжатый кулак означает секрет, орлиное перо — знак вождя. Следовательно, только вожди имели право находиться возле алтаря и его тайна считалась священной. Плита была черной от копоти, потому что на каждом совете на ней зажигали огонь. Каких-либо сидений нигде не было видно.

Освещение этого странного храма показалось мне таинственным. Две трети его окутывала тьма. Скудный, едва пробивающийся свет сочился из стен. Кое-где плитняк вообще отсутствовал — и через эти отверстия проникало солнце. Но стены были чрезвычайно массивными, и конец длинных отверстий снизу нам был не виден. К тому же отверстия снаружи были тщательно замаскированы, чтобы никто не смог их заметить. Поэтому большая часть света терялась еще не достигнув внутреннего пространства храма. Подобное таинственное освещение я наблюдал в одной из гробниц египетских фараонов, но та была очень низкая. А этот храм у Озера Смерти имел такую высоту, что при взгляде вверх создавалась иллюзия бесконечности. В каждой из ниш притаились темные, сидящие на корточках мумии, в которых едва ли можно было узнать кого-либо; были тут и побелевшие, скрючившиеся скелеты, горки черепов и костей, не имеющих никакого отношения друг к другу.

Над каждой нишей прямо на камне были высечены контуры орлиных перьев — знак того, что останки принадлежали вождям.

Затхлости в храме не ощущалось, поскольку отверстий, по которым поступал свежий воздух, оказалось довольно много. Я заметил, что от одного отверстия или, так сказать, от одного «окна» к другому можно перебраться без особого труда. Хотя, наверное, сейчас это проделать трудно. Дело в том, что от «окна» к «окну» и от ниши к нише вели каменные ступени, которые когда-то достигали самого дна, но самые нижние, к моему немалому огорчению, отсутствовали. Их просто-напросто срубили. И проделали это совсем недавно, что было заметно по более светлой поверхности камня.

— Жаль, что там нет ступеней, — посетовала Душенька.

— Почему? — спросил я.

— Потому что я с удовольствием поднялась бы наверх.

— Да ты скалолазка!

Она в самом деле любила лазать по горам. В любой горной местности мне всегда приходится удерживать ее от этих порывов.

— Тиран! — заклеймила она меня. — Уж тебя-то я знаю: никто, кроме тебя, и не подумает забраться на самый верх! А тебе обязательно понадобится заглянуть во все эти ниши. Обязательно обследовать каждое «окно», чтобы узнать, что там, снаружи. Разве не так?

— Так. Хотя в каждую нишу я заглядывать не собираюсь. Но в том, что я просто обязан добраться до какого-нибудь из окон, я не сомневаюсь. Нам необходимо осмотреться сверху. Возможно, увидим что-нибудь важное.

— Но как ты доберешься до ступеней?

— Очень просто: соорудим лестницу.

— Вот это идея! — воскликнула она, захлопав в ладоши. — Сделаем лестницу, и сейчас же!

Выйдя из храма, я вырезал две длинные жерди и перекладины. Ремней у нас хватало, и вскоре лестница была готова. Мы вернулись в храм, приставили ее к стене. Наша конструкция доходила как раз до нижней ступени. С нее мы поднялись выше, а потом стали карабкаться дальше по торчащим из стены камням. Это было небезопасно. Любой такой камень, прежде чем довериться ему, необходимо было тщательно проверить. Так мы преодолели много ниш, внимательно осматривая их содержимое. Я не стану описывать все эти мумии и скелеты. Я не из тех, кто ради сенсаций смакует кровавые и ужасные подробности.

Забравшись довольно высоко, мы достигли окна, оказавшегося таким большим, что в нем можно было стоять в полный рост. Это и был ход наружу. Нам пришлось преодолеть немалое расстояние, пока мы не оказались на вершине искусственной горы. Перед нами открылась гладь озера. На всякий случай мы спрятались за камни: ведь окажись поблизости кайова или команчи, они тотчас заметили бы нас. И вовремя! Мы увидели довольно много индейцев, продвигавшихся верхом вдоль берега примерно в двухстах шагах от храма.

— Это сиу старого Киктахана Шонки, — определил я. — Юта либо уже проехали, либо еще не появлялись.

— Значит мы прибыли вовремя, — подала голос Душенька. — Теперь, пожалуй, стало опасно?

— Для них, но не для нас, — заметил я.

Молодой Орел был спокоен, но Какхо-Ото заволновалась:

— Я должна вас покинуть. Вы мне доверяете? Вы верите, что я не сделаю вам ничего дурного?

— Верим, — ответил я на ее родном языке. — Когда тебя ждать?

— Пока не знаю. Я хочу разведать, что там происходит. Потом я обо всем расскажу вам. Если ничего примечательного, то я приду не скоро. Если что-нибудь важное — быстро вернусь назад. Где мне вас искать?

— Там, где захочешь.

— Тогда я попрошу вас остаться у места стоянки лошадей. Не подвергай себя опасности! Не предпринимай ничего, а самое главное — не подкрадывайся к нам! Достаточно, что я охраняю вас. Мои глаза — ваши уши! Вы узнаете все, что смогу узнать я.

Я пообещал исполнить ее желание, после чего она удалилась. Мы же остались наверху, наблюдая за краснокожими. Прошло много времени, пока прошли все сиу. Почти сразу за ними появились юта. Мне украдкой приходилось наблюдать за этими недалекими, исполненными ненависти людьми, и на душе от этого у меня было скверно.

— Кто победит? — обратилась ко мне Душенька. — Они или мы?

— Мы, — уверенно ответил я. — Разве не видишь, что это не наша гибель, а наша победа?

— В чем же она выражается?

— Взгляни на них! Их медлительность, их поникшие фигуры, равнодушие и обреченность! А пустые мешки для корма животных, а седельные сумки?

— О чем ты?

Молодой Орел тоже обратил на меня вопрошающий взор. Я продолжал:

— У них нет провизии. Ни для себя, ни для лошадей.

— Но они обязательно получат ее от теперешних союзников — кайова и команчей.

— Ничего не изменится — все это ненадолго. Старые индейцы очень легкомысленны, даже больше, чем их юные соплеменники в прежние времена. Они думают только о прошлом и неспособны понять настоящее. Они привыкли ступать на тропу войны отдельными группами, а не все вместе. Такие группы легко содержать. Тогда хватало бизонов для охоты, а путь по травянистым прериям давал лошадям необходимый корм. Весной индеец заготавливал мясо на шесть месяцев, осенью — тоже на шесть. У них всегда имелись большие запасы пеммикана, а значит, они легко могли обеспечить себя провиантом на время длительных военных походов. Где теперь бизоны? Где другое зверье? Где сейчас тот индеец, что запасал в палатке мясо на долгие месяцы? Где лошади, что были раньше, на которых можно положиться в голод, мороз, зной или грозу? Все это кануло в лету. Кто сейчас полагает, что может вести себя по-старому, тот погиб. Мой «медвежебой» висит дома. Мой штуцер-»генри» и револьверы убраны в чемодан. Они отжили свой век. А чем занимаются Киктахан Шонка и Тусага Сарич? Они выступили в поход с огромным количеством воинов! С людьми и лошадьми, на которых нет и следа военных обычаев! Без достаточной провизии! Теперь они вынуждены вымаливать ее у кайова и команчей. А где их собственные запасы мяса и хлеба? У них их нет! А как они будут двигаться четырехтысячным отрядом без обоза! Откуда взять столько ежедневного провианта, лошадиного корма и воды для стольких безумцев? Их даже не надо отправлять на тот свет. Они сами погибнут от голода, холода и жажды, — все, все! Они готовы идти на нас, и мне кажется, будто я вижу не их тела, а лишь томящиеся души, обреченные на голод там, в их пустынной Стране Вечной Охоты!

— Уфф, уфф! — воскликнул Молодой Орел, которого, похоже, задели мои слова.

Душенька внешне оставалась спокойна. Рассудком она прекрасно понимала, что я прав, но ее добрая душа уже видела перед собой страдания четырех тысяч опускающихся людей. И наше участие в этом их падении делало ей больно.

Когда прошел последний юта, мы снова спустились вниз, тщательно спрятали лестницу, так что даже острый индейский глаз не смог бы ее обнаружить, потом вернулись к Папперману и нашим лошадям.

— Какхо-Ото была здесь, — сообщил тот. — Она поспешила оседлать коня и умчалась прочь. Куда — сказала, вы знаете.

Теперь мы разбили палатку и расположились поудобнее. Я твердо решил выполнить просьбу нашей подруги и не подвергать нас никакой опасности. В любом случае это было разумно, и мы спокойно остались здесь, в укрытии, стараясь лишний раз не шуметь и не двигаться. Наконец у меня выдалось время взяться за завещание Виннету и рассмотреть его. Я открыл пакеты, а потом мы вдвоем, Душенька и я, углубились в чтение тетрадей. О содержании я расскажу в другом месте, сейчас же я только замечу, что никогда прежде мы еще не читали ничего подобного и что сокровище, открывшееся нам на этих старых страницах, дороже и ценнее любых денег или драгоценных камней.

К вечеру явилась Какхо-Ото. Она сообщила, что кайова, команчи, юта и сиу собрались теперь вместе силой в четыре тысячи человек, по тысяче от каждого племени. Итак, наши догадки подтвердились. Первую половину дня они ели, вторую начали совещаться. После длительного противостояния объединение племен фактически уже произошло, так что долгих совещаний не требовалось.

— Так состоится ли главное совещание? — уточнил я.

— Да, оно все же будет, — кивнула индеанка.

— Когда?

— Ровно в полночь.

— Если бы я мог присутствовать на нем, но так, чтобы меня никто не видел!

— Нет! Отсюда — никуда! Слишком опасно! — Эмоциональная Душенька категорично всплеснула руками.

— Почему опасно?

— Если они тебя схватят, ты погиб! Я, как твоя жена, все время вынуждена следить за тобой, чтобы ты хотя бы остался в живых!

Какхо-Ото улыбнулась. Я тоже изобразил что-то похожее на улыбку и спросил Душеньку:

— Но если теперь окажется, что это не опасно?

— Тогда я пойду с тобой и проверю! Быть вестменом-холостяком искусство не великое. А вот быть женатым вестменом — это да! Если мы, женщины, вдруг подслушаем чей-нибудь разговор, то вокруг сразу разгорается страшный ажиотаж. Но когда господа мужчины ползают круглые сутки по лесу, чтобы подслушать индейцев, все считают это, во-первых, делом необходимым, а во-вторых, еще и смелым, геройским поступком. У меня на этот счет есть одна хорошая мысль, которая сделает опасное подслушивание совершенно ненужным.

— Какая?

— Какхо-Ото сама примет участие в главном совещании и расскажет нам потом, о чем там говорилось.

Тут я не выдержал, громко рассмеялся и ответил:

— И это «хорошая» мысль? Да это же глупость чистейшей воды! Никогда ни одно существо женского пола не имело и не имеет право участвовать в совещании такого ранга!

— В самом деле нет?

— Нет!

— Какой позор вам, мужчинам! Но мы любой ценой должны узнать, что там скажут! Как мы это сделаем?

Тут индеанка снова улыбнулась, ответив:

— Вам все же придется самим пойти на это собрание.

— Нам? Нам обоим? — не поверила удивленная Душенька.

— Да.

— Подозреваю, что лично мне уж никак не в качестве женщины…

— Все будет тайно. Никто вас не увидит. Вожди войдут в Дом Смерти. Шаман команчей хочет так, да и шаман кайова согласен с ним. Они утверждают, что Дом Смерти еще тысячу лет назад был Вигвамом Совета верховных предводителей, станет он им и теперь. Но все же это место захоронения вождей и женщинам под страхом смерти запрещено появляться там, да и простым воинам тоже.

— Невероятно! — оживилась Душенька. — Значит, они войдут в Дом среди ночи?

— Да, чуть раньше, потому что церемония должна начаться ровно в полночь.

— Значит, мы должны проникнуть туда заблаговременно, возможно в одиннадцать.

— Но без тебя.

— Почему?

— Ты ведь только что сама слышала, что женщинам вход туда строго запрещен под страхом смерти. Это слишком опасно. Твое участие в ночной авантюре совершенно исключено.

— Ого! Тогда я отказываюсь подчиниться! Если ты сейчас же не возьмешь свои слова назад, то я сама пойду к Дому Смерти, спрячусь и подожду там до полуночи, чтобы подслушать не только индейцев, но и вас.

— И где же ты собираешься спрятаться?

— Этого я не знаю.

— Но должна знать.

— Уже заранее?

— Конечно! Легко сказать «я спрячусь». Подходящее место найти не так просто, на это потребуется время, а его у нас не так много. Мы еще не знаем, сколько человек явится сюда…

— Знаем, — вмешалась Какхо-Ото. — Придут Кикта-хан Шонка, Тусага Сарич, То-Кей-Хун и Тангуа, четыре верховных вождя, а кроме них — два шамана кайова и команчей и еще пять младших вождей от каждого из четырех племен. Также разрешено присутствовать нескольким простым воинам: они должны принести хворост и старика Тангуа, который не может идти. Каждое племя зажжет собственный костер совета. Общий для всех огонь разожгут на алтаре, который позже примет «лекарства» всех вождей, до тех пор пока все, что решится на совете, не будет исполнено.

— Значит, мы можем предположить, — подхватил я, — что присутствовать будет по меньшей мере человек тридцать. Как они разделятся и где усядутся, нам пока неизвестно. В нижней части Дома нет ни одного угла, где мы могли бы остаться незамеченными. Там вообще нет ни единого предмета, за которым можно спрятаться, — есть только алтарь, вокруг которого они соберутся.

— Так давайте спрячемся наверху! — воскликнула Душенька, удивившись собственной сообразительности. — С помощью лестницы. В нишах, отдушинах, углублениях…

— Совершенно верно, — кивнул я. — Но об огне ты не забыла?

— О чем ты?

— О чем? Ну и вопрос! Там можно задохнуться от дыма или выдать себя кашлем. Не забывай, они разожгут пять костров! Огонь будут поддерживать сучьями и хворостом. Окажись материал недостаточно сухим, поднимется такой чад, что там, наверху, где ты хочешь спрятаться, мы и минуты не выдержим, если не отыщем местечко, в котором нас не достанет никакой дым.

— Думаешь, там есть такое?

— Надеюсь. Ты права: надо подняться наверх. Но не слишком высоко, иначе мы ничего не услышим! Надо узнать направление ветра и прикинуть силу тяги. Вход дома открыт, все оконные отверстия сквозные, значит, тяга должна быть хорошей. Но в какую сторону пойдет воздушный поток? Предлагаю испытать. До сумерек у нас еще четверть часа. Идемте скорее внутрь, разожжем огонь и посмотрим, куда потянет дым.

— Вот тут-то нас и сцапают! — вставил молчавший до этого Папперман.

— Там никого нет, — уверила Какхо-Ото. — Можно не опасаться.

Мое предложение было принято. Мы отправились к постройке, собрав по пути сухие сучья. Снова вытащили лестницу. Папперман остался внизу раздувать огонь, а мы вчетвером поднялись наверх, наблюдая за медленно разливающимся по всему храму дымом. Обнаружив подходящее для нас место, мы спустились вниз, чтобы погасить огонь и тщательно уничтожить его следы. Когда мы вернулись к месту нашей стоянки, Какхо-Ото попрощалась с нами. Пока моя жена готовила у костра ужин, мы растопили медвежий жир и сделали несколько маленьких свечек. Карабкаться в темноте по торчащим из стены ступеням, да еще без какой-либо опоры и перил, было все-таки опасно. Каждый неосторожный шаг грозил падением. Потому я и хотел подняться один, вместе с Молодым Орлом. Душенька, собственно, была бы там лишней, к тому же она все равно не поймет ни слова из переговоров, которые, естественно, будут вестись на индейских наречиях. Но она больше боялась за меня, чем за себя, и была убеждена, что в ее присутствии я стану вести себя гораздо осторожнее.

Ближе к одиннадцати мы отправились в путь и дали Папперману наказ, если утром он нас не дождется, осторожно провести разведку. Мы прихватили с собой револьверы, хотя и не думали, что они нам пригодятся.

Подъем оказался тяжелее, чем раньше, поскольку пришлось тянуть за собой лестницу. Я лез первым, за мной — Душенька, Молодой Орел — позади. Наконец, добравшись до самого верха, мы спрятали лестницу в глубокой выемке, погасили свечки и вылезли наружу.

Над нами нависал купол звездного неба. Ярко сияла луна. Матово-серебристый свет исходил от зеркала озера, застывшего в обрамлении береговых зарослей.

Долго ждать нам не пришлось — вскоре мы заметили медленное движение расплывчатых фигур индейцев. Многие тащили связки дров и хвороста. Мы насчитали тридцать четыре человека. Разглядели мы и носилки, на которых несли вождя кайова. Дождавшись, пока последний индеец не исчезнет внутри храма, и мы проскользнули внутрь, погрузившись в кромешную тьму.

Снизу доносился едва различимый таинственный шорох. Никто не разговаривал. Похоже, все было заранее и подробно спланировано. Вдруг внизу вспыхнула искра, потом еще и еще. Появились маленькие огоньки, и вскоре запылали четыре костра, образовав квадрат, в середине которого возвышался алтарь. Вокруг каждого костра расположилась группа индейцев во главе с вождем. Дым не причинял нам беспокойства, исчезая через отверстия с противоположной стороны. Свет огня едва-едва пробивался наверх, и в мерцании пламени все пришло в движение: ниши, мумии, скелеты, кости… Душенька схватила меня за руку и прошептала:

— Как все необычно! Это пугает меня!

— Хочешь уйти? — улыбнулся я.

— Нет, нет! Ведь такое никогда не повторится. Подумать только, мы как будто в аду!

Слова ее не были преувеличением, но я уточнил, что мы в чистилище. Фигуры внизу были жалкими душами, собравшимися вершить свое последнее черное деяние. Пока я об этом раздумывал, прозвучали первые слова:

— Я Ават-Това, шаман команчей. Я говорю: пришла полночь!

— Я Онто-Тапа, шаман кайова. Я возвещаю о начале переговоров! — вторил ему другой голос.

— Пусть начнутся! Пора начинать! — по очереди произнесли другие вожди.

Мы и теперь не могли узнать лиц говоривших — мы видели только их фигуры и слышали голоса, доносящиеся и в самом деле как из преисподней. Тем временем к алтарю подошел шаман команчей и произнес:

— Я стою перед священным хранилищем «лекарств». В храме нашего старого, знаменитого брата Тателлы-Саты висит гигантская шкура давно вымершего серебристого льва, на которой написано следующее: «Храните ваши „лекарства“! Бледнолицый переправится через Большую Воду и преодолеет широкие прерии, чтобы забрать их у вас. Если он хороший человек, он принесет вам настоящую благодать. Если нет, то от него придет великое горе во все ваши поселки и вигвамы!»

Потом к алтарю вышел шаман кайова.

— А рядом со шкурой серебристого льва висит шкура большого военного орла, на которой написано: «Потом появится герой и назовут его Молодым Орлом. Он три раза облетит Скалу Лекарства и снизойдет к вам, чтобы вернуть все, что отнял бледнолицый». Я спрашиваю вас, верховные вожди четырех союзных племен, останетесь ли вы верны решениям, которые были приняты вами сегодня?

— Будем верны, — прозвучало в ответ.

— И вы готовы сложить здесь ваши «лекарства» под залог, чтобы все, что вы будете делать, исполнилось?

Раздалось громкое многоголосое «да!».

— Тогда несите их сюда и оставьте здесь!

Вожди так и сделали. Даже Тангуа заставил поднести себя к алтарю, чтобы собственной рукой возложить на него «лекарство». Киктахан Шонка посетовал:

— Здесь лишь половина. Другая потеряна в пути, когда Маниту отвернул от меня свой взор. Скоро он снова обернет ко мне свой лик, чтобы уберечь от потери и этой половины. Груз моих зим тянет меня к могиле. Неужели мне после смерти суждено остаться без «лекарства» и быть обреченным на вечные скитания? Хотя бы ради моего спасения я должен сделать все, чтобы сдержать сегодняшнее обещание!

Индейцы подняли плиту с алтаря, а потом, когда все «лекарства» были спрятаны внутри, снова положили ее на место. Затем сверху наложили хворост и разожгли костер. Естественно, по-индейски: появился лишь маленький огонек, едва поглощающий кучу дров, которые постоянно подкладывали назначенные заранее воины. Это был костер совета, возвестивший о его начале.

Собрание проходило очень торжественно. Конечно, все началось с церемониальной трубки мира. Несмотря на то, что вожди и раньше уже неоднократно совещались, речи лились рекой. Кое-какие даже можно было назвать образцом индейского ораторского искусства. Мой мозг лихорадочно работал, чтобы не упустить ни единого слова. Результат переговоров оказался следующим: четыре племени планировали нападение у горы Виннету на лагерь апачей и их союзников, в результате чего праздник чествования вождя апачей должен быть сорван. Одновременно они надеялись завладеть большой добычей и всеми сокровищами, которые сейчас потоками стекались в этот лагерь — ведь почитатели Виннету добровольно сдавали наггиты и другие драгоценные металлы. Их жертвовали целые племена, кланы или просто энтузиасты почитатели.

Индейцы намеревались остаться здесь, у Темной Воды, еще несколько дней, чтобы отдохнуть от долгой, утомительной поездки, а потом совершить марш к некому месту, которое называли Долиной Пещеры. Эта долина лежала вблизи горы Виннету и могла, как утверждалось, скрыть такое большое количество воинов. Оттуда, из укрытий, они и должны будут потом напасть на апачей и их друзей.

После принятия решения все замолчали, но продолжали сидеть глядя в костер, пока в ночи не растворился последний уголек. Индейцы покинули храм так же, как и вошли: тихо, неторопливо, один за другим.

Душенька перевела дух:

— Ну и вечер! Ну и ночь! Такого я никогда не забуду! Что будем делать теперь?

— Спустимся и заберем «лекарства», — ответил я.

— Разве мы имеем на это право?

— Нам никто не запрещал. Конечно, ни один индеец не рискнул бы прикоснуться к ним. Для нас же это просто вынужденная необходимость.

Молодой Орел все слышал, но ничего не сказал. Мы снова зажгли свечки, вытащили лестницу, после чего осторожно спустились вниз. Тут юный апач обратился ко мне на своем родном наречии:

— Ты в самом деле хочешь их забрать?

— Да, безусловно, — ответил я. — Они — сила в моих руках, причем огромная и благословенная!

— Понимаю. Но я индеец и прекрасно знаю значение и неприкосновенность талисманов — лекарств», которые лежат здесь. Знаешь ты, что подсказывает мне мой долг?

— Догадываюсь. Ты должен помешать мне даже прикоснуться к ним. И можешь даже применить силу. Но разве я намереваюсь осквернить их, посягнуть на их святость, повредить?

— Нет. Таких намерений у тебя нет. Ты Олд Шеттерхэнд, а я просто мальчишка. Борьба с тобой грозит мне смертью. И все же я прошу тебя выслушать одно условие.

— Хорошо.

— Если ты хочешь быть бледнолицым посланцем серебристого льва, являющегося нам, чтобы забрать наши «лекарства», то позволь мне тогда стать посланцем военного орла, который спустится с горы Виннету, чтобы вернуть «лекарства» своим братьям!

— Ты сможешь?

— Если ты решишь, то смогу.

— Летать?

— Да.

— Три раза вокруг горы?

— Да.

Настал кульминационный, даже великий по своей значимости момент! Он заговорил о полетах. Он так уверял, что сможет их совершить, что у меня вскоре не осталось никаких сомнений. Он имел в виду самый настоящий физический полет. Но я думал и о полете духа, который он, представитель помолодевшей нации, должен был совершить, если хотел вернуть утерянные за многие столетия «лекарства». И я испытывал огромное, можно даже сказать — святое к нему доверие.

— Я верю тебе. А сейчас возьму их, но передам тебе по первому твоему требованию.

— Тогда твою руку!

— Вот она!

Крепкое рукопожатие решило исход дела.

— Так возьми их! — произнес он и взялся за плиту, чтобы помочь мне отодвинуть ее. Она все еще была горячей.

Когда я забрал «лекарства» из открытого алтаря, мы задвинули плиту на прежнее место, а потом покинули храм. С этого момента наше пребывание у Темной Воды завершилось. Мы пробыли здесь совсем немного, но результатами были полностью удовлетворены.