Отряд снова тронулся в путь. Заделывать вход в пещеру не было никакой надобности, поэтому его оставили открытым.

Проехав ущелье, Виннету, возглавивший отряд, сразу свернул в лес, где ночевали нихора. Очень скоро обнаружили их следы. Они вели сначала вверх, а потом в глубокую долину, выходившую в широкую прерию. Опасаться внезапного нападения не приходилось, поэтому всадникам разрешили ехать, как они хотят, и громко переговариваться между собой.

Кантор пристроился к Фрэнку сбоку и спросил:

— Герр Франке, не окажете ли вы мне любезность?

— Почему же не оказать? А в чем дело?

— Я заметил, что вы в исключительных отношениях с Олд Шеттерхэндом…

— Да, мы с ним в прекрасных отношениях! На условиях полного равенства.

— Тогда попросите его спеть песню или хотя бы один куплет.

— Э-э, милый друг, нет… Этого я не хочу делать.

— Не хотите? Почему?

— Если бы я попросил его лечь в обнимку с гризли или схватить за рога бизона, он бы сделал это. Но петь? Нет, таких способностей я в нем не предполагаю. Да, кстати, вы все время говорите о музыке вашей оперы, а текст-то у вас есть?

— Нет пока.

— Так не теряйте времени. Поищите подходящего поэта.

— Я хотел бы сам сочинить текст.

— Сами? — удивленно спросил Фрэнк и взглянул на кантора сбоку. — Значит, вы уже изучили науку рифмосложения? И можете выпускать своих героев из-за кулис, чтобы они укладывали свои мысли в рифмованные строфы?

— Надеюсь. К тому же здесь вряд ли найдешь хотя бы одного поэта.

— Ба! Да здесь их тысячи! У вас просто-напросто обман зрения. А между тем даже среди нас есть один поэт…

— В самом деле? Кто же это?

— Не догадываетесь? Мне вас жаль. Приглядитесь повнимательней, и вы сразу увидите, кто хранит в голове крайне редкую стихотворческую формацию. Это доказывают его благородные духотворные и мелодически деликатные черты лица.

— Кого же вы имеете в виду? — спросил кантор, после того как несколько минут внимательно разглядел почти всех присутствующих.

Фрэнк ткнул себя в грудь указательным пальцем и важно произнес:

— Себя.

— Вы умеете сочинять стихи? Невероятно!

— Отчего же невероятно? Я все могу! Вы уж должны были это заметить. Назовите мне любое слово, и я найду вам два десятка рифм к нему! За два, самое большее три часа я готов написать вам весь текст. Я столь потребительски владею своим родным языком, что рифмы так и летят от меня во все стороны. Если вы сомневаетесь, испытайте меня.

— Испытать? А вы не обидитесь?

— Как может лев или орел обижаться на воробья! Да я вообще не обидчив, что само собой разумеется при моем благородном характере. Ну, дайте мне задание, скажите, про что я должен написать.

— Хорошо, давайте попробуем. Возьмем первый акт моей оперы. Занавес поднимается: сцена представляет собой девственный лес, на земле лежит Виннету и осторожно передвигается, выслеживая врага. Что вы заставите его петь при этом?

— Петь? Да ему в это время совсем не до песен!

— Почему? Он должен что-то петь. Если занавес поднялся, публика должна слушать пение.

— Глупая какая-то публика! Виннету выслеживает врага. С чего ему петь? Чтобы враг услышал его пение и смог удрать?

— Это же сцена! Здесь ему необходимо петь!

— Ну, раз необходимо, чтобы звучал его голос, то он может и спеть. Тогда я готов. Итак, он ползет по земле и поет:

Я знаменитый Виннету,

Родился я в Америке.

Два зорких глаза у меня,

Два чутких уха, верите?

Ползу на брюхе я в траве,

Учует нос мой все везде!

Продекламировав незатейливый стишок, он торжествующе взглянул на кантора, ожидая всемерного одобрения, но тот тактично промолчал, и тогда Фрэнк спросил:

— Что скажете? Удивлены, не так ли? Надеюсь, вы сумеете по достоинству оценить услышанное.

— Вынужден вас огорчить, — решился возразить кантор. — Вы сочинили ходульные вирши. Попытайтесь придумать что-нибудь другое.

Когда Хромой Фрэнк услышал этот приговор, глаза его буквально вылезли из орбит, брови высоко поднялись, он закашлял, а потом, перевел дух, обрушился на собеседника:

— Что вы сказали? Как вы назвали? Ходульные вирши, говорите? Кто-нибудь слышал такое? Я, знаменитый охотник, вестмен и Хромой Фрэнк, сочинил ходульные вирши! Мне такое не говорил еще никто, ни один из живущих на Западе людей! В таком случае я вынужден сказать вам, что вы сами стали излишним, прямо-таки ненужным человеком! Почему вы оставили свою службу? Ясное дело — потому что оказались не нужны. А я не последний среди охотников, да еще и корреспондент знаменитого штуттгартского «Доброго приятеля» ! Стало быть, общепризнанный литератор. Сойдите с лошади и развяжите ремни на моих ботинках, вы, несчастный арфист и двенадцатиактный барабанщик, скрипач и треугольничник ! Мне бы надо произнести обвинительную речь, которую греки называли филиппиной , чтобы у вас навсегда отпали уши, но я считаю это недостойным моего кальцинированного достоинства. Лучше я промолчу и просто обдам вас пылью со своих ног, отказывая в своей дружбе. Я даю легированную отставку и буду отныне ездить только в тех районах, где воздушный шар моих мыслей не может быть настигнут и акклиматизирован вашим тяжким взглядом. Пребывайте в своем земном естестве! Я же буду обитать в стране сильных духом, настоящих олимпийцев, в круг которых вы никогда не попадете!

Он пришпорил лошадь и галопом помчался в прерию.

— Стой, Фрэнк, куда ты? — крикнул ему вдогонку Дролл.

— За ваш духовный горизонт, — донеслось в ответ.

Разгневанный малыш ускакал бы очень далеко, если бы не повелительный окрик Олд Шеттерхэнда, вынудивший Хромого возвратиться.

— Что случилось? — спросил у него Дролл. — У тебя лицо свирепого дикаря. Тебя что, снова разозлили?

— Заткнись! Не восставай против моего снисхождения и упорного терпения! Меня унизили таким образом, что мои волосы стоят горным хребтом.

— Кто?

— Этот кантор эмеритус.

— Как?

— Тебе этого знать не надо. Занимайся своим хозяйством, не трогай меня и мои гражданские права!

Дролл улыбнулся и замолчал. Он понял, что сейчас Фрэнка лучше оставить в покое.

Лишенная всякой растительности равнина тянулась бесконечно, почва была твердая, каменистая. На ней просто не могло взойти ни единого ростка. Всадники находились на небезызвестном плато Колорадо, что обрывается ущельями и каньонами к реке того же названия и ее притокам.

Только острый глаз мог заметить здесь следы нихора. Оставалось только удивляться, с какой уверенностью Виннету, ехавший во главе отряда, находил следы, которые бы ни один другой всадник не заметил, кроме, конечно, Олд Шеттерхэнда.

В полдень остановились, чтобы дать отдохнуть женщинам и детям. После двухчасового отдыха отряд продолжил путь, и только к вечеру апач спешился. Олд Шеттерхэнд сделал то же самое.

— Почему остановились здесь? — удивился Сэм Хокенс. — Неужели мы будем ночевать в этой голой местности?

— Нет, — ответил апач, — но осторожность требует, чтобы мы дождались темноты. До Челли осталось полчаса пути. У реки растет лес, в котором нихора, видимо, разобьют лагерь. Местность здесь слишком ровная, они издалека заметят нас и устроят засаду. Придется дождаться ночи, чтобы они нас не увидели.

— Но тогда и мы их не увидим.

— Мы найдем их, если не сегодня, то завтра.

Теперь спешились и остальные, обратив внимание, что на севере, у самого горизонта, кружились несколько грифов. Шеттерхэнд указал на этих птиц:

— Где кружат грифы, есть либо падаль, либо какая-то другая пища. Он кружат почти над одним местом. Видимо, там и расположились нихора.

— Мой белый брат угадал, — согласился Виннету. — Птицы укажут нам путь. Мы еще сегодня подкрадемся к лагерю.

— Но надо быть очень осторожными. Эти тридцать нихора проделали далекий путь от Глуми-Уотер. Когда лазутчики делают долгий переход, они обязательно возвращаются туда, откуда начали разведку. Следовательно, на Челли должны собраться все воины нихора перед походом на навахо.

Примерно за четверть часа до наступления сумерек решили снова продолжать путь. Еще не стемнело, и на горизонте отчетливо вырисовалась черная полоска леса.

— Лес на реке Челли, — пояснил Олд Шеттерхэнд. — Оставайтесь здесь. Дальше я поеду один. Одинокого всадника не так легко заметить, как целый отряд.

Охотник, пришпорив коня, поскакал вперед. Вскоре можно было заметить, как он, остановившись в отдалении, рассматривает лес в подзорную трубу. Затем он вернулся и сказал:

— Река Челли течет в глубоком ущелье с крутыми стенами, которые как раз и поросли этими деревьями. Если бы нихора остановились наверху, я бы их увидел. Значит, они остановились внизу, у самой реки. Едем дальше!

Сумерки в тех краях недолги: вскоре стало совсем темно, и теперь все были уверены, что с реки их не увидят. Спустя какую-нибудь четверть часа, по звуку копыт стало ясно, что лошади теперь идут по траве. Вскоре приблизилась и лесная опушка, где путники остановились и спешились. Нечего было и думать о том, чтобы разжечь костер. Надо было также держаться подальше от индейцев, чтобы те не услышали случайного лошадиного ржанья.

Где точно находятся нихора, пока никто не знал, поэтому Олд Шеттерхэнд и Виннету отправились на разведку. Они ушли в лес, и только через полчаса вернулся один белый охотник.

— Мы вышли в самое подходящее место, затем спустились, что в таких потемках было делом самым легким, а потом увидели пламя. Мы насчитали три костра, но их может быть и больше. Возможно, что там находятся не только тридцать краснокожих, но и все воины нихора. Мы можем оказаться в трудном положении.

— А где Виннету? — спросил Сэм.

— Апач спустился на самое дно долины, чтобы вернее осмотреться. Думаю, раньше, чем через час он не вернется. В такой местности, да при стольких кострах надо много труда и времени, чтобы осмотреть весь лагерь.

Как оказалось, времени потребовалось больше, чем полагал Шеттерхэнд: апача они снова увидели только через два часа. Тот, вернувшись к своему другу, произнес:

— Виннету увидел еще два огня. Всего горят пять костров, возле которых расположились нихора. Виннету думает, что их три раза по сто.

— Ты видел вождя?

— Да. Это Мокаши, которого ты тоже знаешь.

— Он воин, которого я уважаю. Если бы мы пришли как друзья, он нам, конечно, ничего плохого не сделал бы.

— Но мы хотим освободить пленников, а значит, стали его врагами и не должны показываться на глаза ни ему, ни его воинам. Виннету видел пленных: восемь навахо и троих бледнолицых. Они лежат возле одного костра и окружены двойным кольцом воинов.

— Ого! Нелегко будет их вытащить.

— Почти невозможно. Сегодня мы ничего не станем делать. Надо ждать до утра.

— Согласен с моим краснокожим братом. Было бы глупостью подвергать свою жизнь опасности, когда успех под большим сомнением.

— Позвольте сказать, что я не согласен, — вмешался в разговор Сэм Хокенс. — Думаете, что завтра нам удача улыбнется больше, чем сегодня?

— Конечно. Надеюсь, вы разделяете нашу уверенность в том, что нихора намерены выступить против навахо?

— Еще бы!

— И вы считаете, что они отяготят себя одиннадцатью пленными?

— Хм! Можно предположить, что они не потащат их с собой.

— Не потащат, а оставят под охраной. Мы дождемся того момента, и нам будет гораздо легче.

— Стало чуть-чуть яснее. Об этом я не подумал, если не ошибаюсь. Вот только бы знать, когда они уйдут.

— Предполагаю, что завтра.

— Было бы хорошо. Но если они останутся, мы подвергнемся большой опасности.

— Придется рискнуть.

— Конечно, но это легко сказать. Здесь нет воды, но есть трава, поэтому лошади будут страдать меньше. Но мы! На Глуми-Уотер мы не могли пить из-за нефтяных пятен, да и сегодня за целый день не выпили ни одной капли воды. Если и завтра не пить, то леди и детям будет тяжело. О мужчинах я не говорю.

— О, и о нас надо говорить, дорогой Сэм! — вмешался Фрэнк. — Мы с вами пока еще не бессмертные души, а всего лишь люди, смертность которых, увы, доказана. Каждое смертное существо должно пить, и я, правду сказать, испытываю такую жажду, что за пару глотков воды или за стакан пива готов заплатить целых три марки.

При этих словах кантор не смог сдержаться:

— Мне чрезвычайно жаль, герр Франке. Если бы у меня была вода, я бы с вами охотно поделился.

Добродушие кантора, похоже, сильно действовало на его душу, ибо его уже печалило, что он недавно разозлил Хромого Фрэнка. Того, временами не менее добродушного, терзало то же чувство. Он укорял себя, что был слишком груб с сочинителем и бывшим органистом. Фрэнк был готов примириться, но боялся уронить свое достоинство и ответил так:

— И вы думаете, что я принял бы ее от вас? Как ни велика моя жажда, характер мой куда тверже. Даже если бы вы откачали для меня весь Мировой океан, я не глотнул бы ни капли. Знайте, что своими «ходульными виршами» вы оттолкнули от себя лучшего друга! Это тяжелая потеря для вас, и печальная, но я при всем своем желании не смогу вам помочь.

Кантора это задело больше, чем можно было ожидать. Когда все поели, пришло время отправиться на покой, он никак не мог заснуть, а все спрашивал себя, каким бы образом он мог помириться с Фрэнком. Неожиданно ему пришла в голову идея, которую он счел превосходной. Фрэнк страдал от жажды. Если бы он смог помочь ему? Внизу, в долине, была вода, а в вещах кантора хранилась кожаная фляга. Конечно, спускаться в долину было запрещено, поэтому он должен был проделать это тайно.

Кантор приподнялся и прислушался. Все спали, кроме дежурившего Дика Стоуна, отошедшего в ту минуту к лошадям. Подушкой слуге муз служило седло, а фляга находилась в седельной сумке. Кантор осторожно вытащил ее и тихо пополз. Действовал он из двух побуждений: хотел помочь Фрэнку и надеялся хоть один-единственный раз оказаться настоящим «героем Запада». Сама лишь мысль о том, что он добудет воду под носом у врага, наполняла его смелостью и гордостью. Каково будет удивление, когда он удачно вернется! Если только принять необходимые меры предосторожности, все должно пройти нормально.

Он полз и полз, пока не решил, что Дик Стоун уже не может ни видеть, ни слышать его. Кантор поднялся и ощупью пошел дальше. Вскоре он оказался у спуска в долину. Трудности начинались только теперь. Повернувшись, он стал медленно соскальзывать по склону, цепляясь за землю всеми четырьмя конечностями и осторожно ощупывая ногами стену. Только поставив на твердое одну ногу, он вытягивал другую. Острые камни и колючки расцарапали ему руки, но кантор эмеритус этого не замечал. Чем ниже он спускался, тем сильнее становилось его желание довести до конца свое начинание. Временами он терял почву под ногами и пролетал сразу на пару метров вниз. Спуск получался шумным, но кантор в радостном возбуждении не слышал ни треска ломающихся ветвей, ни стука сталкиваемых им камней.

Он уже заметил свет лагерных костров, полагая, что выиграл свою партию и торопился еще быстрее приблизиться к кострам. Он не заметил, как там насторожились, а пятеро или шестеро индейцев вскочили и вышли навстречу. Остановившись, они затаились и стали ждать. Кантор дышал настолько громко, что нихора теперь уже отчетливо слышали его.

— Уфф! — прошептал один из них. — Это не зверь, а человек! Надо его схватить!

Кантор подбирался все ближе. Индейцы нагнулись, чтобы лучше рассмотреть спускавшегося человека в отблеске костров. Убедившись что он один, нихора вытянули в ожидании руки. Как только сильные и цепкие руки схватили его под мышками, кантор настолько испугался, что просто онемел. Ему крикнули несколько слов, но он их вообще не слышал. Гораздо лучше он понял язык ножа, приставленного к его груди. Ему даже не пришло в голову защищаться.

Можно себе представить, какое впечатление произвело его появление в лагере, хотя оно и не вызвало шума. Белый подкрадывался к лагерю и был схвачен! В этих краях он не мог быть один, а значит, где-то поблизости находятся его спутники. Значит, шуметь нельзя было ни в коем случае. Пленника тотчас же окружили, но никто ничего не говорил. В середину круга вышел сам Мокаши. Прежде всего вождь сделал то, что положено каждому мудрому предводителю: он послал разведчика осмотреть окрестности лагеря. Потом Мокаши спросил у пленника его имя и поинтересовался его намерениями. Кантор ни понял ни слова и что-то пробормотал по-немецки. Тогда Мокаши сказал:

— Он не понимает нашего языка, мы не можем понять его. Надо показать его трем бледнолицым, возможно, они знают его.

Кантора подтащили к костру, возле которого лежали пленники. Как только он появился в свете пламени, Поллер изумленно воскликнул:

— Немецкий регент! Дьявольщина! Этот чокнутый, похоже, сбежал из пуэбло!

Он говорил по-английски с примесью индейских слов, чтобы названный его не понял. Но тот догадался, что разговор идет о нем, и сразу узнал бывшего проводника.

— О, вот и наш проводник! Да еще со связанными конечностями! Герр Поллер, как это вы попали в такое положение? Очень рад вас видеть!

— Эти парни взяли нас в плен, — ответил скаут, естественно, по-немецки.

— Вы не должны говорить то, чего я не понимаю! — резко вмешался в их разговор вождь. — Или вы хотите, чтобы наши ножи проверили ваши шкуры? Ты знаешь этого человека? Кто он?

— Приехал из Германии.

— Уж не та ли это страна, в которой родился Шеттерхэнд?

— Она самая.

— Значит, он тоже знаменитый охотник?

— Нет, он ничего не понимает ни в охоте, ни в оружии. Он сочиняет музыку и поет. Он просто ненормальный!

Вождь взглянул на кантора с меньшей враждебностью. Кстати, у некоторых диких народностей умалишенные даже пользуются уважением. Про таких людей думают, что ими овладел дух, неземное существо. Эту точку зрения разделяют и большинство индейских племен. Они не решаются поднять руку на сумасшедшего, даже если он из враждебного племени. Вождь продолжал расспрашивать:

— А ты точно знаешь, что этот человек не в себе?

— Точно, — ответил Поллер, которому в голову пришла мысль, что он сможет извлечь некоторую выгоду из создавшегося положения. — Я долго был с ним и его спутниками.

— Кто эти спутники?

— Тоже немцы. Они приехали, чтобы купить землю, принадлежащую краснокожим людям.

— Это внушил им Злой дух. Если они купят землю, то украдут ее у нас, а деньги получим не мы, а укравшие нашу землю мошенники. Каждый приезжающий в эти места для покупки земель, становится нашим врагом. И этот человек тоже хочет купить кусок земли?

— Нет, он просто хочет узнать поближе краснокожих воинов и героев, а потом вернуться на родину и слагать там о них песни.

— Тогда он не опасен для нас. Я позволю ему петь, сколько он захочет. А где его спутники?

— Не знаю.

— Так спроси его!

— Не могу, потому что ты запретил нам говорить то, чего ты не понимаешь, а он говорит только на языке своей страны.

— Если так, то я разрешаю тебе говорить на его языке.

— Ты поступаешь правильно, вождь, потому что через меня сможешь узнать важные вещи.

— Какие?

— Переселенцы, к которым принадлежит этот человек, здесь не одни. С ними едут знаменитые охотники, которые, быть может, находятся поблизости. Я почти уверен в этом, потому что иначе нельзя объяснить, как возле вашего лагеря оказался этот безумец.

— Уфф! Знаменитые охотники! Ты имеешь в виду бледнолицых?

— Да. Это Сэм Хокенс, Дик Стоун, Уилл Паркер, Хромой Фрэнк, а возможно, и другие.

— Уфф! Это все громкие, известные имена. Эти люди, правда, никогда не были нашими врагами, но теперь, когда выкопан томагавк войны, надо быть в десять раз осторожнее. Я хочу знать, где они находятся, но остерегайся солгать мне! Как только твой рот произнесет ложь, можешь считать себя мертвецом.

— Не беспокойся! Ты враждебно обошелся с нами, а я же, напротив, тебе докажу, что мы ваши друзья. Я могу сейчас же привести доказательство. Мы сами пытались обезопасить вас от этих белых воинов, заманив их в пуэбло вождя Ка Маку.

— Уфф! Ка Маку наш брат. Они пришли к нему?

— Да, и он взял их в плен: белых охотников, переселенцев, их жен и детей.

— И этого безумного тоже?

— Да.

—А теперь он здесь, среди нас. Он не мог проделать такой далекий путь в одиночку. Я должен знать, сколько человек было с ним и где они сейчас находятся?

Поллер предложил кантору рассказать обо всем начистоту. После некоторого сопротивления тот все выложил, так и не подумав, что к Поллеру надо относиться как к врагу. Бывший проводник переселенцев с удивлением услышал о Шеттерхэнде и Виннету. В самом конце рассказ кантора был прерван вождем, с недоверием слушающим беседу, в которой он не понимал ни слова. Поллер успокоил его:

— Я узнаю от него вещи, очень важные для тебя. Но я должен расспрашивать этого сумасшедшего, что требует времени, поскольку он растерял весь свой разум. Позволь же мне говорить, и ты узнаешь, что сейчас я действую, как ваш друг.

Наконец кантор закончил рассказ. Поллер теперь знал многое и обратился к вождю со следующими словами:

— Сначала узнай самое важное. Там, наверху, сейчас находятся два самых знаменитых человека на Диком Западе: Виннету и Олд Шеттерхэнд.

— Уфф, уфф! Ты говоришь правду?

— Да. Они приехали, чтобы напасть на вас.

— Тогда они должны умереть. Где они скрываются и сколько с ними человек?

Поллер дал ему подробный ответ, потому что надеялся на благодарность краснокожих, а потому не намерен был их путать и обманывать. Когда он закончил, вождь недолго постоял, глядя в землю прямо перед собой, а потом сказал, обращаясь к соплеменникам:

— Мои братья слышали то, что сказал этот бледнолицый. Но языки у белых раздвоены, как у змей: на одном кончике находится правда, на другом — ложь. Мы должны еще убедиться, что же мы только что слышали. Сейчас я назначу разведчиков, которые поднимутся наверх.

Вождь прошел от костра к костру, чтобы выбрать воинов, способных шпионить за такими людьми, как Виннету и Олд Шеттерхэнд. Избранники удалились, вооружившись только ножами. Потом вождь вернулся к Поллеру и проговорил, показывая на кантора:

— Этот бледнолицый одержим духом, который предписывает ему только петь, значит, он не причинит нам никакого зла. Пусть он свободно ходит по лагерю, куда ему взбредет в голову, но если он вздумает убежать, то получит пулю в лоб. Скажи ему это!

Поллер, конечно, повиновался. Когда отставник услышал пересказ слов вождя, он торжествующе сказал:

— Видите, я оказался прав! Для слуги искусства опасностей не бывает — музы защитили меня. Заметьте себе, что мы, композиторы, люди не обычные!

Такая самоуверенность вывела Поллера из себя:

— Что там болтать о музах! У вас есть другой охранитель — безумие.

— Без-у-ми-е? Что вы под этим понимаете?

— Ни один индеец не сделает зла безумному человеку, поэтому вы и можете прогуливаться тут совершенно свободно.

— Вы хотите сказать, что… — И кантор пристально посмотрел Поллеру в глаза.

— Именно это я и хочу сказать, — кивнул тот.

— …что меня они считают безумным? Но почему?

— Да потому, что они не могут понять, как это разумный человек отправляется через океан, на Дикий Запад, чтобы повидать людей, о которых делает музыку.

— Делает музыку? Простите, герр Поллер, но вы использовали абсолютно неправильное выражение. «Делает музыку» скрипач в пивной, а я композитор. Я сочиняю героическую оперу в двенадцати актах, и вам тоже выпадет честь в ней появиться.

— Благодарю! Но индейцы, в общем-то, правы, потому что мне кажется, вы рехнулись, и крепко. Впрочем, не злитесь на меня.

— Лучше бы я лежал связанным на земле, сэр, как вы, но считался бы разумным человеком. Скажите об этом вождю!

— И не подумаю. То обстоятельство, что вы можете свободно передвигаться, может быть чрезвычайно полезно для нас. Только не вздумайте бежать! Они вас тут же убьют.

— Я же нахожусь под защитой искусства.

— Да оставьте вы свое искусство! Думайте о себе, что хотите, но поймите же и то обстоятельство, что вы можете принести пользу! Видели, как вождь на нас смотрит, как он за нами наблюдает? Мы не можем слишком много говорить между собой, иначе у него проснутся подозрения. Вы можете подойти ко мне и стоять рядом, ожидая момента, когда я улучу момент и что-нибудь вам скажу. Это будет очень полезно для ваших друзей.

— Охотно сделаю это, герр Поллер. Мы, служители искусства, витаем в высших сферах, но если я смогу быть полезным людям в обычной жизни, то, не колеблясь, спущусь вниз.

Поллер очень хотел нагрубить, но сдержался:

— Вас обезоружили, но вы уж постарайтесь тайком завладеть ножом! Надеюсь, вы все-таки выполните мое пожелание?

— А зачем вам нож?

Уже сам по себе этот вопрос говорил о полной неприспособленности кантора к обычной жизни. Поллер хотел было сказать об этом, но вдруг побоялся ранить музыкальную душу. Он придумал отговорку:

— Чтобы освободить себя и ваших товарищей.

— Но их же никто не взял в плен.

— Кто знает, что может произойти. Я не сказал вождю всей правды, но случай может навести его шпионов на верный след. И тогда может статься, что ваших друзей схватят. Только вы их сможете спасти, а для этого нужен нож.

— Что ж! Если моим друзьям нужно, я готов однажды сыграть роль негодяя и украсть нож у краснокожих.

Поллер был прав, ибо вождь уже встал и направился к беседующим, чтобы разделить их, однако его отвлекло возвращение разведчиков, подтвердивших правильность слов бывшего скаута.

— Его счастье! — отреагировал вождь. — Если бы он обманул меня, еще до рассвета ему пришел бы конец. Он предал бледнолицых и теперь думает, что я буду ему за это благодарен, но он заблуждается, потому что предатель хуже самого злого врага.

Мокаши выслушал подробный рассказ лазутчиков, а потом сказал:

— Мы застанем их спящими, и тогда не придется сражаться. По два наших воина на каждого из них, на Виннету — трое, на Шеттерхэнда — четверо, а еще трое на часового, чтобы быстрее убрать его. Ружья нам не понадобятся, только ножи и томагавки, да еще ремни, чтобы связать пленных. Столь знаменитых воинов не убивают, привезти их в наши вигвамы живыми — вот высшая доблесть, а для них страшный позор попасть нам в руки, не вступив в сражение.

Он выбрал самых сильных и верных среди своих людей, после чего отправился с ними наверх. Луна стояла высоко над долиной, но ее бледное сияние не проникало под кроны деревьев, под которыми исчезли краснокожие лазутчики.

Наверху царила глубокая тишина. Ши-Со закончил свое дежурство, передав пост Дроллу. Бывалый альтенбуржец медленно прохаживался взад-вперед. Все остальные крепко спали, кроме Хромого Фрэнка, который видел странный сон: будто он поругался с кантором и бросился на него, готовый подмять под себя. В самый ответственный момент Фрэнк проснулся. Он открыл глаза, увидел луну и несказанно обрадовался, поняв, что ссора происходила только во сне. Перевернувшись на другой бок, он пожелал взглянуть на лежавшего неподалеку отставника, но… того на месте не оказалось. Фрэнк не поверил своим глазам, он сел и огляделся — кантора не было! Бравый саксонец пересчитал всех спящих: одного не доставало. Тогда Фрэнк разбудил другого соседа, Сэма Хокенса, и прошептал:

— Сэм, прости, что мешаю тебе выспаться, но я что-то не нахожу кантора. Куда он мог подеваться? Может, разбудить остальных?

Хокенс зевнул и ответил так же тихо:

— Будить? Не нужно, сон всем полезен, если не ошибаюсь. Думаю, мы управимся вдвоем. Этот сочинитель мог опять выкинуть какой-нибудь фортель, чтобы, скажем, под луной подумать о своей опере. Пойдем-ка поищем его!

— Но куда?

— Думаю, в лес он не пошел, да и по склону, к краснокожим, не стал спускаться.

— Что ты! Он определенно профильтровался налево, чтобы воспеть лунный свет из деспективы . Туда и надо отправиться. Ружья возьмем? Вряд ли они понадобятся.

— Понадобятся — не понадобятся, но ружья бросать не стоит. На всякий случай прихвачу свою Лидди.

Перед уходом они справились у Дролла, не видел ли он кантора. Тот сказал, что, должно быть, тот совершил свою дурость еще до смены постов.

— Если пойдем по полукругу, то непременно наткнемся на его следы, если не ошибаюсь, — сказал Сэм. — Луна, правда, светит не ярко, но и этого вполне достаточно, чтобы его увидеть. Когда его поймаем, пусть не обижается!

Хокенс и Фрэнк пошли сначала на запад, потом повернули назад, к востоку, описывая полукруг вокруг лагеря. Идти им пришлось нагнувшись, чтобы разглядеть на земле следы. Не найдя их, вестмены решили, что разыскиваемый ушел очень далеко. Дролл следил за ними, пока они не исчезли. Вдруг он заметил, как из леса вынырнули трое индейцев и неслышными шагами двинулись навстречу. Тут же Тетка ощутил, как две сильные руки сдавили ему шею. Он хотел крикнуть, но из горла вырвался только слабый хрип, потом удар томагавка уложил его на землю.

Сэм Хокенс и Хромой Фрэнк прошли уже, пожалуй, две трети своего пути, когда услышали резкий боевой крик Виннету, а секунду позднее послышался голос Олд Шеттерхэнда:

— Вставайте! Враги!

— Бог мой! На нас напали! Быстрее туда! — закричал Фрэнк и повернулся, устремляясь к лагерю. Сэм двумя руками обхватил его и удерживал изо всех сил.

— С ума сошел! — прошипел он приглушенным голосом. — Слушай! Все уже кончено. Нам там нечего делать.

Многоголосый победный вопль подтвердил его слова. Фрэнк попытался вырваться, бормоча что-то о невозможности бросить друзей, но Хокенс держал его крепко:

— Тише ты, вестник несчастья! Говорю тебе, мы ничем уже не сможем помочь. Успокойся!

— Успокоиться? Ты в своем уме? На наших друзей напали, а я должен быть спокойным! Нет, я поспешу им на помощь! Оставь меня, иначе заработаешь дырку от пули в своей френологии!

Но Сэм не отпускал Хромого:

— Посмотри на луну! Индейцы увидят, как мы приближаемся, и подстрелят нас раньше, чем мы пальцами шевельнем ради наших благоверных. С ними ничего не случилось — их взяли во сне. Никакого боя не было, и сейчас они лежат рядышком, связанные. Вот если мы будем вести себя разумно, нам, возможно, удастся их спасти.

— Я отдал бы собственную жизнь, только бы освободить их.

— Пожалуй, этого не потребуется. Теперь я рад, что ты меня разбудил. Если бы мы не пошли искать кантора, то лежали бы сейчас связанными вместе со всеми, а теперь мы свободны, и, насколько я знаю Сэма Хокенса, он не успокоится, прежде чем не вызволит друзей, если не ошибаюсь, хи-хи-хи!

Но Хромого Фрэнка убедить было не так просто. Тот, крайне возбужденный, стоял, прислушиваясь к происходящему в лагере, наклонившись вперед, готовый немедленно помчаться на шум борьбы. Сэм продолжал крепко держать его и уговаривал до тех пор, пока тот окончательно не успокоился. Они вошли в лес и двинулись вдоль опушки, но прошагали совсем не далеко, когда послышался громкий призыв:

— Эй, идите сюда!

— Стой, — прошептал Хокенс — Люди, которых зовет вождь, пройдут вдоль склона, и мы можем с ними столкнуться, если пойдем дальше. Прислушайся!

Мокаши говорил в сторону долины. Вскоре послышался шум срывающихся камней, хруст веток и топот множества ног. Чтобы свести столько внезапно захваченных пленников в долину, требовалось гораздо больше индейцев, чем было сейчас наверху. А ведь надо было еще отвести коней и снести отнятые вещи. Смешалось все: голоса, стук копыт и шум людских шагов. Затем мимо двоих вестменов прошествовала длинная вереница людей и лошадей. В лунном свете Сэм и Фрэнк даже смогли хорошо разглядеть лица. Все их друзья были связаны по рукам и ногам, а поэтому шли только маленькими шажками. Кроме кантора, все были здесь. Виннету и Шеттерхэнд шли между четырьмя коренастыми индейцами.

Когда шествие миновало, Хромой Фрэнк погрозил вслед кулаком и сказал:

— Если бы я только мог, я бы разорвал этих краснокожих мерзавцев на куски и выбросил как опилки на ветер! Но я уж сумею им разъяснить, каков Хромой Фрэнк в гневе и ярости! Они ушли, а мы стоим здесь, словно два рваных зонтика или словно у нас ноги обросли фетровыми валенками. Неужели не пойдем за ними?

— Нет, это был бы ложный путь. Для перехода с пленниками они выберут самую удобную дорожку, а поэтому будут долго спускаться. Мы же слезем здесь.

— А потом?

— Потом увидим.

— Хорошо, тогда вперед, Сэм! А то у меня уже руки чешутся!

Они осторожно спустились в долину, где им стало легче ориентироваться по свету пылающих костров. Дальше они шли чуть выше индейского лагеря, пока не подошли к тому месту, где одна против другой стояли две высокие и плоские скалы, образующие как бы каменную хижину, в которой как раз хватало места на двоих. Перед этим укрытием стояло несколько низеньких сосенок, нижние ветки которых прикрывали вход. Вестмены проползли под ветвями и легли так, что их головы могли смотреть меж стволов. Они устроились как можно удобнее, и тогда Фрэнк толкнул своего спутника, шепча:

— Смотри-ка, мой великий компримированный дар не ошибся! Вон этот растяпа сидит у огня. Это он нас и предал, этот двенадцатифактный эмеритус!

— Ты прав, это действительно он.

— Похоже, его не считают пленником. Почему они его не связали?

— И мне это непонятно.

— А посмотри, кто там лежит!

— Нефтяной принц! И два других мерзавца, Батлер и Поллер, тоже при нем.

Вестмены насчитали с полторы сотни индейцев; значит, еще столько же пошли на белых. У реки паслись или спали расседланные лошади. Оставшиеся в лагере воины рассматривали долину. Откуда-то с другой стороны донесся радостный вой, и индейцы у костров ответили таким же криком. Это приближалось к лагерю описанное выше шествие.

Сначала появился маленький авангард, затем прошли Олд Шеттерхэнд и Виннету в окружении восьми воинов. Оба шли с высоко поднятыми головами, внимательно разглядывая место лагеря и располагавшихся возле костров людей. Да и у других вестменов не замечалось признаков подавленности, а вот немецкие переселенцы выглядели очень жалкими, особенно их жены, изо всех сил старавшиеся унять плач детей. Исключение составляла только фрау Розали Эберсбах, хотя и связанная, но ступавшая очень гордо и с вызывающим выражением на лице.

Только теперь кантору стало ясно, какую ошибку он совершил. Оценив ситуацию, он с подавленным видом подошел к Олд Шеттерхэнду и промямлил:

— Герр Франке жаловался на жажду, и я тайком спустился сюда, чтобы доставить ему радость…

— Тихо! — прервал его охотник.

Несколько индейцев тотчас оттащили отставника от приведенных пленников. Теперь нихора образовали широкий круг, в середину которого вышел вождь с самыми выдающимися воинами.

— Вождь апачей пришел убить нас, — обратился он к Виннету, — за это он сам умрет у пыточного столба.

В ответ Мокаши услышал лишь презрительное восклицание. Виннету спокойно уселся на землю. Он был слишком горд, чтобы защищаться. Вождь нихора нахмурил брови и теперь обратился к Шеттерхэнду:

— Белые люди умрут вместе с апачем, они хотели нас убить.

— Кто вам это сказал? — спросил белый охотник.

— Вот этот человек, — и вождь указал на кантора.

— Он вообще не говорит на языке, который ты понимаешь.

— Мне донес его слова вот этот белый! — вождь показал на Поллера.

— Врет он. Ты же знаешь меня, вождь. Разве кто-нибудь может назвать Олд Шеттерхэнда врагом краснокожих?

— Нет, но сейчас война, и все бледнолицые стали нашими врагами.

— Теперь мы знаем, в чем дело. Посмотри вон на тех бледнолицых, обманщиков, воров и убийц. Только для того, чтобы поймать их, мы прибыли сюда. Отдай их нам, и мы уйдем, не вмешиваясь в ваши дела!

— Уфф! Олд Шеттерхэнд, видно, стал ребенком, раз говорит такое. Эти бледнолицые принадлежат нам, они умрут у столбов пыток. То же самое произойдет и со всеми вами. Какой вождь отдаст просто так своих пленников! И добычу нашу мы вам не возвратим. Ваша смерть прославит наше племя, а после смерти, в Стране Вечной Охоты, наши души станут одними из самых главных, а ваши будут служить нам.

Шеттерхэнд, несмотря на связанные руки, неподражаемо гордо повел кистью и спросил:

— Это твое твердое решение? Но мы не были вашими врагами.

— Теперь мы считаем вас врагами.

— Хорошо, а теперь мое последнее слово. Вы не вправе удерживать нас, и должны вернуть добычу. Наши души никогда не будут прислуживать вашим. Мы, если того пожелаем, в любой момент сможем отправить вас всех в Страну Вечной Охоты, где вы станете нашими слугами. Я все сказал.

— И ты осмеливаешься так говорить со мной? — вождь подошел ближе к охотнику. — Посчитай своих людей. Даже если бы они не были связанными, их всего горстка, а у нас во много раз больше храбрых воинов.

— Хо! Олд Шеттерхэнд и Виннету, связаны они или нет, не привыкли пересчитывать врагов. Все решают превосходство оружия и сила духа.

— Где же ваше оружие? Где тот дух, о котором ты говоришь? — Вождь нихора не мог сдержать своей усмешки. — Три ваших знаменитых ружья висят на моем плече…

— Дух, о котором я говорил, отберет их у тебя!

В тот же миг охотник оказался рядом с вождем, поднял связанные руки и резким ударом сведенных кулаков поверг его на землю. Через секунду к лежащему без сознания вождю наклонился Виннету, невообразимым образом сумел двумя связанными руками выхватить у него из-за пояса нож и перерезать ремни на кистях Шеттерхэнда, после чего белый охотник освободил руки своего краснокожего друга. Еще два взмаха, и они освободили ноги. Все это произошло так быстро, что индейские воины от неожиданности и удивления застыли на месте. Надо было воспользоваться моментом, и Олд Шеттерхэнд поднял левой рукой вождя с земли, а правой приставил нож к его груди.

— Назад! — крикнул он уже мчавшимся со всех сторон нихора. — Если кто-нибудь из вас посмеет только шевельнуть ногой, мой нож окажется в сердце вашего вождя! А теперь взгляните на Виннету! Он продырявит ваши головы из моего Волшебного ружья!

Виннету уже держал штуцер «генри» наизготовку. Суеверия у краснокожих были велики, но момент оставался крайне опасным. Если бы одному-единственному нихора хватило храбрости рвануться вперед, Виннету, конечно же, застрелил бы его, но тогда все равно порыв мести уничтожил бы пленников. Пока «чары» действовали, но в любую секунду они могли потерять свою силу. И тут подоспела помощь, на которую даже смелый охотник и не надеялся. Из леса раздался повелительный крик:

— Назад, краснокожие! Если немедленно не отойдете, то попробуете наших пуль. Сейчас мы пулей собьем перо у вашего младшего вождя. Не послушаете нас — продырявим ему голову! Огонь!

Младший вождь с орлиным пером в волосах стоял рядом с Олд Шеттерхэндом. Мрачные, задиристые взгляды, которыми он окидывал обоих смельчаков, красноречиво свидетельствовали, что он не позволит себя запугать. В этот момент в лесу грохнул выстрел, и пуля сбила перо с его головы. Это подействовало, ибо услышанная всеми угроза действительно могла осуществиться. Воин нихора ведь не догадывался, что в темноте скрываются всего лишь два человека, поэтому он испуганно вскрикнул и отскочил прочь от огня. Остальные нихора быстро последовали его примеру.

— Нам повезло! — заметил Олд Шеттерхэнд апачу. — Это был голос Сэма, а с ним, конечно, Хромой Фрэнк. Держи под прицелом вождя, а я пока разрежу путы другим.

Освобождение пленников произошло мгновенно. У индейцев не было времени опомниться. Все отобранное у белых, включая оружие, они принесли с собой и сложили кучей возле огня. Белым оставалось только нагнуться, чтобы снова завладеть собственными ружьями и ножами. Не прошло и двух минут с начала этой сцены, как они вернули себе свободу и оружие.

— Теперь берите лошадей, потом за мной, в лес! — приказал Олд Шеттерхэнд.

И он повел в поводу своего коня и жеребца Виннету, пока апач поднимал с земли вождя нихора, после чего исчез с ним в том направлении, где слышался голос Сэма. Место у костра опустело. Ошарашенные краснокожие тупо глазели вокруг. А у героев всего этого действа просто не было времени заметить маленькое происшествие, которое впоследствии причинит им немало хлопот. Кантору эмеритусу вдруг вспомнилось, что в верхнем кармане его жилета хранится перочинный нож. Желая исправить совершенную им ошибку, он наклонился к Поллеру и сказал:

— Я сейчас вспомнил про свой перочинный нож. Вы хотели помочь моим товарищам. Вот он.

— Спасибо! — Поллер пришел в восторг. — Ложитесь рядом и перережьте мои ремни, да так, чтобы никто не заметил. Потом вы отдайте нож мне, и я позабочусь о дальнейшем.

— Но вы должны освободить от пут всех моих товарищей!

— Конечно, конечно! Быстрее!

Кантор отдал Поллеру свой нож именно в тот момент, когда Олд Шеттерхэнд взял на себя освобождение белых. Тут кантор сказал:

— О, смотрите! Ваша помощь уже не нужна. Шеттерхэнд уже освободил всех. Можете вернуть мне нож.

— Не мешайте! — буркнул Поллер. — Идите к своим, а мы трое придем следом.

Кантор встал и, как требовал Шеттерхэнд, подошел к своей лошади.

У огня остались лежать только Батлер, Поллер и Нефтяной принц. Индейцы, не желая быть мишенями для белых, отступили к реке. Воспользовавшись суматохой, белые укрылись под деревьями на краю долины. Оттуда Олд Шеттерхэнд крикнул краснокожим:

— Воины нихора должны сохранять спокойствие. При малейшем признаке враждебности с вашей стороны мы убьем вождя. Когда рассветет, поговорим о его судьбе. Мы друзья всем краснокожим и посягнем на его жизнь только в том случае, если вынуждены будем защищаться.

Индейцы восприняли это как само собой разумеющееся, хотя Олд Шеттерхэнду не пришло бы в голову даже в случае нападения совершить убийство. Тем временем Сэм Хокенс и Хромой Фрэнк вышли из-за камней.

— О нас, — произнес Сэм, — краснокожие джентльмены, пожалуй, не подумали. Триста таких лбов позволили двоим вестменам ошарашить себя. Ни о чем подобном я не слыхал! Хотя дело в конце концов кончилось бы тем же, но чуть позже, потому что мы выжидали только момента, хи-хи-хи-хи!

— Да, вы настоящие герои! — согласился Олд Шеттерхэнд полушутливо, — А где же вы прятались? Кажется, вы пошли погулять, вместо того, чтобы хорошо выспаться?

— Да не то, чтобы погулять, — ответил Хромой Фрэнк. — Я увидел сон, который привел во внутренее возбуждение мою физикальную душу. Я пробудился и, к своему изумлению, не нашел господина кантора. Тогда я разбудил друга Сэма, и мы отправились возвращать отсутствующего к присутствующим. А тем временем случилось нападение, чему мы не могли никак воспрепятствовать. Потом мы спустились в долину и спрятались, выжидая удобный момент для вашего освобождения. Счастье, что герр отставник удалился из лагеря, если бы не это обстоятельство, нас бы тоже взяли в плен.

— Пожалуй, вы заблуждаетесь, — возразил Олд Шеттерхэнд. — Я убежден, что никакого нападения вообще не было бы, если бы этот несчастный спокойно спал. Где он, кстати? Что-то я его не замечаю.

— Здесь я, здесь… — затараторил кантор извиняющимся тоном, выходя из-за дерева.

— Отлично! Скажите-ка мне, как вам пришла в голову мысль уйти из лагеря?

— Я хотел принести воды, герр Шеттерхэнд.

— Воды? Снизу? Из реки? Да разве можно было отважиться на такое! Разве ваша жажда стала такой невыносимой, что вы не могли дождаться утра?

— Я хотел воды не для себя.

— Для кого же?

— Для моего доброго друга Хромого Фрэнка. Он пожаловался на жажду, а я еще и поссорился с ним… Вот и подумал, что мы помиримся, если я ему принесу воды.

— Что за глупость! Из-за какой-то пустяковой ссоры вы подвергли смертельной опасности все наши жизни! Не находись мы в самом сердце диких краев, я бы выгнал вас из отряда. Но сейчас, к сожалению, я не могу этого сделать, ибо так вы немедленно погибнете.

— Кто, я? Никогда! Тот, кому суждено исполнить высокую культурную миссию, подобно моей, выражающейся в сочинении двенадцати актов, не может погибнуть!

— Оставьте свое шутовство! В дальнейшем я буду связывать вас по вечерам, чтобы вы не совершали глупости. В первом же цивилизованном поселении по дороге я вас оставлю. Вы сможете спокойно собирать материал для своей оперы, где угодно и сколько угодно. Ну, а реки-то вам удалось достичь?

Кантор отрицательно покачал головой и рассказал о своем пленении и обо всех дальнейших событиях, не умолчав и о том, что одолжил свой нож Поллеру.

— Черт возьми! — выругался Олд Шеттерхэнд. — Этот человек просто притягивает к нам несчастья. Теперь придется побеспокоиться, чтобы эти мошенники от нас не сбежали. Я-то надеялся, что…

Громкий крик нихора прервал его рассуждения. Взглянув на освещенное место, он сразу понял, в чем дело. Поллер, Батлер и Нефтяной принц внезапно вскочили и рванули со всех ног по направлению к лошадям краснокожих.

— Они удирают! — закричал Хромой Фрэнк. — Скорее по коням и за ними, иначе…

Он не закончил фразы, потому что решил немедленно действовать, но Олд Шеттерхэнд крепко схватил его и удержал на месте.

Индейцы тоже помчались к лошадям, но три беглеца оказались проворней, и, несмотря на отчаянный вой краснокожих, послышался удаляющийся топот лошадиных копыт.

— Вот они и убежали! Навсегда скрылись от нас! — причитал Фрэнк. — Почему вы меня не пустили в погоню?

— Потому что это очень опасно, да и не нужно.

— Опасно? Вы считаете, что я испугаюсь трех этих негодяев?

— Я имею в виду краснокожих. Мы еще не договорились с ними, и приходится быть очень осторожными. Если мы бросимся преследовать беглецов, то попадем в руки к нихора. Мы останемся здесь до тех пор, пока не разберемся с ними.

— И позволим трем мошенникам уйти?

— Да в силах ли мы поймать их среди ночи? Если такая возможность и существует, оставим ее краснокожим. Слышите? Они уже пустились в погоню за беглецами, значит, мы можем не утруждать себя.

— Ну, уж эти-то индейцы не слишком перетрудятся.

— И этим только докажут, что мы поступили разумно. Если мы дождемся дня, то сможем прочесть следы и последовать за ними.

— Но у парней будет такое огромное преимущество!

— Пожалуй, мы их догоним, и их легко будет задержать, потому что защищаться они не смогут. Ведь у них и оружия-то всего, что перочинный нож, любезно подаренный нашим господином кантором, а это не слишком опасная штука.

Все согласились, что он прав, и даже Фрэнк последовал общему примеру. Через какое-то время снова послышался конский топот, а потом все стихло. Погоня оказалась безрезультатной; в случае удачи индейцы бы долго ликовали.

Завтрашний день обещал быть напряженным, поэтому все вынуждены были снова улечься спать. Виннету и Олд Шеттерхэнд бодрствовали, наблюдая за нихора, ибо те в любой момент могли отважиться освободить пленного вождя. Ночью нихора вели себя спокойно, а когда наступило утро и спящие белые пробудились, они увидели сидящих на берегу реки индейцев, так и не сомкнувших глаз.

До сих пор никто не разговаривал с Мокаши, да и он не раскрыл рта, лежа так неподвижно, словно удар Олд Шеттерхэнда умертвил его. Однако вождь был жив и зоркими глазами смотрел вокруг.

Пришло время сказать ему, чего от него хотят, и Олд Шеттерхэнд собирался взять слово. Но Виннету, догадавшись об этом, кивком попросил друга помолчать и, вопреки своему обыкновению, сам обратился к Мокаши:

— Вождь нихора — сильный человек, великий охотник и очень смелый воин. Самого сильного бизона он убивал одной стрелой, поэтому его и назвали Мокаши. Я мог бы говорить с ним как с братом и другом, поэтому прошу его сказать, кто я такой!

Такое обращение показалось странноватым, но оно имело свою цель.

— Ты Виннету, вождь апачей, — ответил Мокаши.

— Верно. Только почему ты не назвал племя, к которому я принадлежу?

— Потому что все племена апачей признали тебя вождем.

— Да, это так. А знаешь, к какому народу относятся навахо?

— Они тоже апачи.

— А нихора, назвавшие тебя своим вождем?

— Апачи.

— Твои уста говорят правду. И все, кто принадлежат к великому народу апачей, — братья. Когда у отца много детей, то среди них царит любовь и взаимовыручка. Так должно быть. В нужде и беде они помогут друг другу, они не то что драться, даже ссориться не должны. На юго-востоке живут команчи, смертельные враги апачей. Каждый год их воины приходят биться с апачами, поэтому наши племена должны сплотиться в борьбе против этих воров и убийц. Однако мы этого не делаем. Наоборот, наши племена враждуют между собой, уничтожают друг друга, и в итоге, когда приходит необходимость, слишком слабы, чтобы отразить смертельного неприятеля. Мое сердце отяжелело от этих забот. Нихора и навахо называют меня вождем апачей, но они сами апачи, поэтому должны слушать слова, исходящие из моих уст. Ты взял в плен Виннету и его белых братьев, хотя мы ничего вам не сделали, а я принадлежу к одному с тобой народу. Можешь ты мне назвать разумную причину своего поступка?

— Твое сердце больше склонно к навахо, чем к моему племени.

— Ты ошибаешься. Я ваш общий брат.

— Твоя душа принадлежит бледнолицым, нашим врагам.

— И опять ты заблуждаешься. Я люблю всех людей одинаково, и мне неважно, какого цвета у них кожа — белая или красная. Но все злые люди — мои враги, будь они белые или индейцы. Топор войны выкопан, и теперь брат идет на брата, чтобы пролить новую кровь. Это плохо, потому сегодня я не считаю себя вашим другом. Я не помогаю ни вам, ни навахо, я только призываю закопать томагавк войны и опять жить в мире.

— Этот невозможно. Мир может наступить только после того, как прольется кровь. А до тех пор мы не будем слушать никого, кто говорит о мире.

— И даже меня?

— И тебя тоже.

— Вижу, что мои слова напрасны, а Виннету не привык говорить впустую. Продолжайте свой спор с навахо, но берегитесь втягивать в него меня и моих белых братьев! Ты обошелся с нами как с врагами, но мы хотим это забыть. Сейчас ты у нас в руках, твоя жизнь зависит от нашей воли. Скажи, хочешь ли ты, чтобы в палатках ваших врагов говорили: «Олд Шеттерхэнд и Виннету пленили Мокаши, хотя при нем было три сотни воинов»? Хочешь, чтобы о тебе говорили: «Он вынужден был вернуть даже белых скво и детей, плененных им»?

Виннету сказал это специально, поскольку подобное было бы для Мокаши величайшим позором. Вождю нихора надо было выпутываться. Если он не станет препятствовать уходу бывших пленников, за это сам получит свободу. Взамен он получит обещание, что его позор будет забыт. Вождь мрачно глядел перед собой и молчал. Тогда Виннету продолжил:

— Твои воины уверены, что мы тебя сразу же убьем, если только они попытаются напасть на нас. Ты слышал, как об этом сообщил им мой брат Шеттерхэнд?

Мокаши кивнул.

— Ну, теперь ты знаешь, что тебя ожидает. Решай сам свою судьбу. Мы требуем свободного прохода и возвращения всего отнятого у нас.

— Теперь это наши вещи!

— Нет. Мы не оставим в ваших руках ни единой своей иголки.

— Тогда будет бой!

— Но прежде ты умрешь!

— Я воин и смерти не боюсь. Мои люди отомстят за меня.

— Ошибаешься. Мы находимся под защитой скал и деревьев. Кроме того, не забывай: мы никогда не считаем своих врагов, нам все равно, триста их или меньше, а твоим воинам известно, какое у нас оружие. Уверяю тебя, вы нас не победите.

— Тогда пусть мои люди умрут со мной. Они так же, как и я, запятнаны позором, о котором ты сказал раньше.

— Если ты будешь вести себя разумно, а они станут тебе повиноваться, то вы сотрете с себя это позорное пятно. Мы обещаем, что никому не скажем о событиях сегодняшней ночи.

Глаза Мокаши засветились радостью, он воскликнул:

— Ты обещаешь? Ты сдержишь слово?

— Разве Виннету когда-нибудь нарушил данное слово?

— Нет, но скажи мне, как вы будете относиться к нам после того, как мы вас отпустим.

— Так же, как и вы к нам. Если последуете за нами, чтобы опять напасть, мы будем защищаться.

— Куда вы направитесь?

— Пока не знаем. Мы должны поймать трех сбежавших пленников. Куда они поехали, туда мы и отправимся. Если они поедут к навахо, и нам придется выбрать этот путь.

— Вы объединитесь с ними против нас?

— Мы будем склонять их к миру, как я пытался уговорить тебя. Я уже говорил: мы не хотим быть вашими врагами. Решайся быстрее! Нам надо выезжать, иначе трое бледнолицых получат слишком большое преимущество.

Мокаши закрыл глаза, взвешивая все за и против. После непродолжительного раздумья он снова открыл их и объявил:

— Вы получите все принадлежащее вам, а потом можете ехать.

— И вы не будете нас преследовать?

— Мы забудем про вас, но вы не должны говорить, как я попал в ваши руки!

— Решено! Готов ли мой брат Мокаши раскурить с нами трубку мира?

— Да.

— Стой! — вмешался Олд Шеттерхэнд. — Мой брат Виннету забыл нечто важное. Он не сказал о восьми навахо, оказавшихся в руках нихора.

— Я думал о них, — ответил апач.

— Мы должны требовать их освобождения.

— Какое вам до них дело? — вспылил Мокаши. — Разве они ваши спутники? Разве мы взяли их в плен в вашем присутствии? Вы сказали, что не считаете себя ни их врагами, ни нашими, и я этому поверил. Может, я ошибся? Я выполняю ваше желание в отношении вас самих и ваших вещей. А эти навахо никакого отношения к вам не имеют, и вы не можете требовать их освобождения. Если вы будете настаивать, я возьму свои слова назад, и пусть бой решит, кто из нас прав.

Человечность заставляла Олд Шеттерхэнда упорствовать в своем требовании, однако Виннету думал достичь той же цели иным образом. Он подал тайный знак своему другу и сказал нихора:

— Мой брат Мокаши прав. Мы не будем требовать от вас навахо, потому что они не были нашими спутниками, но ты знаешь, что их, как и вас, я считаю своими братьями, а потому прошу выслушать мою просьбу.

— Виннету может говорить. Я слушаю его.

— Что вы намерены сделать с этими пленниками?

— Они умрут у столбов пыток, как и все навахо, попадающие в наши руки.

— Тогда я прошу тебя не предавать их смерти сейчас.

— А когда?

— Когда закончится война и топор войны снова будет зарыт.

— Это произошло бы и без твоей просьбы. Ты — самый знаменитый воин апачей и должен знать обычаи всех племен. Пленных не убивают в походе, они получают свое после возвращения победителей домой.

— Итак, мы договорились, и теперь можем раскурить трубку мира.

— Тогда развяжите меня и выведите на открытое место, чтобы мои воины видели, как мы курим калюмет.

Его желание было исполнено, после чего все уселись на открытом месте, там, где вчера горел костер. Виннету набил свою трубку, зажег ее и дал Мокаши сделать первую затяжку. Потом трубка пошла из рук в руки. Даже женщинам и детям пришлось приложиться к ней, иначе договор, по индейским понятиям, не распространится на всех. Когда церемония закончилась, Мокаши пожал всем, даже детям, руки и отправился к своим людям, чтобы сообщить о происшедшем.

— Я охотно бы освободил и восьмерых навахо, — заметил Олд Шеттерхэнд, — а теперь придется оставить их в руках нихора.

— Пусть мой брат не беспокоится, — уверил его Виннету, — с ними ничего не случится.

— Я не так уверен, как ты.

— Нихора будут вынуждены отдать и этих пленных.

— Кто их вынудит? Навахо? Каким образом?

— Мы сообщим им об этом.

— Значит, ты думаешь, нам надо отправиться прямо к навахо?

— Мы должны это сделать, поскольку Нефтяной принц поскакал прямо к ним.

— Хм, мой брат прав! У этих парней нет оружия, они не могут подстрелить дичь, они не могут разжечь костер, они просто вынуждены искать людей, а там, куда они едут, других людей, кроме навахо, нет. Правда, неизвестно, как их примут навахо. Если они объявят себя врагами нихора, расскажут, что были у них в плену и бежали, то прием может быть сносным.

— Мой брат мог бы учесть, что они могут сказать и другое. Они расскажут про разведчиков-навахо и про то, что Хасти-тине был убит нихора. Они приплетут и тебя, и меня, чтобы только войти в доверие к навахо.

— И попросить у них оружия и всего, в чем они нуждаются. Ты думаешь, они своего добьются?

— Зависит от того, что они расскажут. Нитсас-Ини, великий вождь навахо, слывет очень умным человеком; он проверит каждое сказанное ими слово, прежде чем поверит. Но посмотри-ка на нихора! Они садятся на лошадей.

Мокаши сказал своим людям, что мир заключен. Те не очень-то в это поверили, но вынуждены были согласиться, поскольку была раскурена трубка мира. Они сели на лошадей и ускакали прочь. Потом несколько воинов вернулись, они сложили на землю все трофеи, которые могли быть востребованы белыми. Кое-каких мелочей все же не оказалось, но это действительно были мелочи, на которые не стоило тратить лишних слов, ведь прежде речь шла о делах серьезных, а то и вообще о жизни и смерти!