Верная Рука

Май Карл

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

 

 

Глава I

ШАКО МАТТО

Как часто мои друзья, с которыми я попадал в разные переделки, а потом и читатели моих книг упрекают меня в том, что с дурными людьми, которые по отношению к нам не проявили ничего, кроме враждебности, и не сделали ничего, кроме вреда, когда они оказывались у нас в руках и мы могли им отомстить, я обходился слишком мягко и снисходительно! Я старался в каждом отдельном случае объективно взглянуть на эти упреки с той точки зрения, с какой они кажутся справедливыми, однако всегда приходил к выводу, что я поступал правильно, и придерживаюсь его по-прежнему. Между местью и наказанием есть большая разница. Мстительный человек ведет себя не только не благородно, но в полном смысле слова дурно; он выступает якобы от имени правосудия, не обладая никаким правом на это, и, позволяя разыграться своим страстям и эгоизму, доказывает лишь то, насколько его слабость достойна презрения. Совсем по-другому обстоит дело с наказанием. Оно есть естественное как и неотвратимое последствие всякого действия, осуждаемого законами и совестью. Тот, кто осуществляет наказание, однако, ни в коем случае не должен думать, что он призван быть судьей. Бывает, что наказание становится в такой степени недозволенным, в какой был им наказуемый проступок, иногда оно может стать актом мести, причем несправедливой. Существует ли вообще настолько безупречный, нравственно чистый человек, который может взять на себя роль судьи, не будучи призванным к этому государственной властью, и судить поступки и действия своих близких?

Кроме того, всегда следует остерегаться считать того, кто совершил ошибку, грех, преступление, единственным виновником происшедшего. Прежде надо исследовать всю предысторию каждого такого дела! Только ли физические и душевные пороки являются врожденными? А не могут ли быть врожденными также и нравственные недостатки? Тогда ведь следует выяснить, каким образом воспитывался преступник! Я имею в виду воспитание в широком смысле слова, а не только влияние родителей, учителей и родственников. На жизненном пути человека встречаются тысячи и тысячи явлений и людей, которые оказывают на него влияние сильнее и глубже, чем те, кого все считают его воспитателями. Какое огромное множество грехов на совести той миллионоголовой гидры, которую мы называем обществом! И именно это общество с истинным наслаждением устраивает суд, если вдруг оказывается, что одного из его членов поразила тяжелая внутренняя болезнь, от которой страдает само это общество! С каким благочестивым выражением лица, потупя глаза, с каким непроницаемым презрением, с каким страхом перед вынужденным общением отшатывается большинство людей от несчастного, на беду которого симптомы этой тяжелой болезни проявились именно в нем!

Если об отношениях в «цивилизованном» обществе я говорю так резко, то относительно так называемых полу— и совершенно диких народов я сужу в любом случае значительно менее строго. Дикий или одичавший человек, который никогда не имел нравственных критериев для оценки собственных действий или потерял их, несет, конечно, гораздо меньшую ответственность за свои проступки, нежели тот, кто мог опереться на нравственные принципы, лежащие в основании нашей прославленной культуры, однако оступился и пал. Какой-нибудь затравленный белыми индеец, который, защищаясь, берется за оружие, заслуживает сострадания, а не хлыста. Человека, из-за какого-нибудь проступка навсегда выброшенного из very morel and virtuous society , принимали только на Диком Западе, там он опускался все ниже, теряя всякую опору в жизни, хотя он и подчинялся суровым, кровавым законам прерии. Тем не менее, по моему мнению, он нуждается в снисхождении и прощении. Виннету, неизменно благородный и великодушный, тоже никогда не отказывал в милосердии такому отверженному, если я его просил об этом. Случалось даже, что он поступал так по собственной инициативе, не дожидаясь моих просьб.

Проявленная в таких случаях гуманность иногда впоследствии вредила нам; это я готов признать; однако преимуществ, которых мы благодаря своим принципам достигли, было значительно больше. Будь у нас больше последователей, мы бы достигли больших успехов. Тот, кто хотел присоединиться к нам, должен был отказаться от грубости и жестокости. И в результате он становился, сам того не осознавая и, возможно, не желая, причем не на словах, а на деле, проповедником и распространителем принципов гуманности, которую, так сказать, впервые вкусил у нас.

Олд Уоббл, которому мы оказали больше снисхождения, чем он заслужил, был тоже одним из таких отверженных. Причиной этого было отчасти и то впечатление, которое сначала произвела на нас его необыкновенная личность, и особенно на меня. Конечно, этому способствовал и его почтенный возраст, и кроме того, у меня в его присутствии всегда возникало совершенно особенное чувство, которое удерживало меня от того, чтобы обращаться с ним жестко. Я был убежден, что я должен поступать всегда так, как мне велит внутреннее, независимое от моей воли, чувство, а оно мне запрещало поднимать на него руку, потому что он, если сам не изменится, будет предан божественному суду. Поэтому после неудачного покушения на меня и попытки украсть лошадей с фермы Феннера, предпринятых им, я освободил его, причем Виннету, как мне показалось, в душе был согласен со мной. Дик Хаммердал и Пит Холберс, а уже тем более Тресков, как полицейский, правда, были явно против. Однако они мне, по крайней мере, не делали упреков, в отличие от хозяина фермы, который не мог себе представить, чтобы человек, от пули которого меня спасли только острые глаза апача, был отпущен нами на волю безнаказанно. Такой глупости, как он это называл, в своей жизни он еще не встречал. Он поклялся, что теперь будет мстить сам и пристрелит Уоббла как собаку, если старик посмеет показаться на ферме еще хоть раз. По отношению к нам Феннер проявил себя с лучшей стороны и принял нас как желанных гостей. Уже после того, как мы с ним распрощались, мы обнаружили у себя такое количество провианта, которого нам хватило бы по меньшей мере дней на пять, так что мы могли все эти дни не тратить время на охоту. Насколько это важно, понимаешь сразу же, как только становится нельзя стрелять из-за близости белых или краснокожих врагов и остается только либо голодать, либо подвергнуть себя опасности быть обнаруженным. То, что у нас был запас продуктов, пришлось нам очень кстати еще и потому, что мы теперь могли быстро двигаться вперед, нигде не задерживаясь, и скоро нагнать Верную Руку — Олд Шурхэнда.

Сразу же после отъезда с фермы мы, собственно, должны были бы пуститься по следу Олд Уоббла. Он уже показал нам, в особенности мне, чего от него можно ожидать, а если ты предполагаешь, что где-то поблизости враг, для которого мишенью служит твоя собственная голова, то лучше всегда знать, где его можно найти. Однако мы хотели встретиться с Олд Шурхэндом как можно раньше, потому что впереди нас, также по направлению к Колорадо, двигались Генерал и Тоби Спенсер со своими людьми, и потому старый король ковбоев отошел для нас на второй план.

За фермой Феннера Репабликан-Ривер описывает большую дугу, и мы, пытаясь срезать угол, образованный этой дугой, направились прямо в Волнистую прерию, чтобы потом снова выйти на берег реки. Перед нами были следы ковбоев, которые прошлой ночью пустились в погоню за Уобблом и его спутниками, но так и не нашли его. Скоро, впрочем, эти следы исчезли, и никаких других до самого вечера мы не видели.

К этому времени нам надо было уже переправиться на другой берег реки, и хотя Репабликан, как и другие реки в Канзасе, широкая и мелкая и ее без труда можно перейти вброд, тем не менее Виннету повел нас к уже известному ему броду. Здесь было так мелко, что даже в самом широком месте вода не доставала лошадям до животов.

Переправившись, мы продрались сквозь кустарник, растущий полосой вдоль реки, и снова углубились в прерию. Едва мы выбрались из кустов, как заметили следы, которые шли вдоль берега реки примерно шагах в пятистах от нее. Дик Хаммердал показал на них и спросил своего тощего друга:

— Видишь темную полосу там, в траве, Пит Холберс, старый енот? Как ты думаешь, что это? Похоже это на след человека?

— Если ты, дорогой Дик, полагаешь, что это след, то я не имею ничего против, — ответил Холберс.

— Да, это след человека. Нам надо посмотреть, откуда он идет и куда ведет.

Он думал, что мы придерживаемся того же мнения и направимся по следу; однако Виннету, ни слова не говоря, повернул направо и повел нас вдоль берега, не обращая внимания на след. Хаммердал, ничего не понимая, обратился ко мне:

— Почему вы не хотите идти по следу, мистер Шеттерхэнд? Если на Диком Западе встречаешь неизвестно кому принадлежащий след, то надо его обязательно прочесть; этого требуют правила безопасности!

— Безусловно, — сказал я.

— Как вы думаете, в каком направлении идут эти следы?

— С востока на запад, естественно.

— Почему это с востока на запад? Этого не может сказать наверняка ни один человек, пока точно все не разузнает. Они могут идти и с запада на восток.

— Если этого не может сказать наверняка ни один человек, то я и Виннету не люди, потому что мы можем.

— Не может быть, сэр!

— Ну да! Уже несколько дней ветер дует с запада, так что трава наклонена к востоку. Каждый на Западе знает, что след, совпадающий по направлению с тем, в какую сторону полегла трава, значительно меньше заметен, чем тот, который не совпадает. Мы находимся на расстоянии примерно пятиста шагов от тех следов. И то, что мы их видим, доказывает, что человек шел против полегшей травы, то есть с востока на запад.

— Тысяча чертей! Я бы ни за что до такого не додумался! А как ты думаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Если ты полагаешь, что я считаю тебя настолько глупым, что тебе не может прийти в голову такая хитрая мысль, то ты прав, — сказал Холберс.

— Прав я или не прав — какая разница! Ты ведь тоже не молниеносно соображаешь; заметь это! Но все-таки, мистер Шеттерхэнд, мы должны пойти по следу, хотя бы для того, чтобы узнать, что за люди оставили его и сколько их.

— А зачем для этого отклоняться от нашего пути на пятьсот шагов? Вы увидите, что очень скоро мы с ними повстречаемся!

— Верно! Об этом я тоже не подумал. Надо же: слыть столько лет за настоящего вестмена и вот теперь попасть на Репабликан, чтобы признать, что еще многому следует поучиться. Не так ли, мистер Шеттерхэнд?

— Похвальное признание! Кто признает свои ошибки и недостатки, находится уже на пути к совершенствованию; это утешение для всякого, кто сказал себе, что он еще далеко не мастер.

Мы проехали совсем немного от брода, когда увидели, что река делает резкий поворот к северу, а к западу теперь простирается открытая равнина. По зеленой полосе, которая виднелась в том направлении и на севере сливалась с линией кустов вдоль Репабликан, можно было догадаться, что там течет небольшая речушка, которая правее, далеко от нас, впадает в Репабликан. До самого устья ручей делал много поворотов и извилин. На краю последнего изгиба, который он делал, напротив нас виднелся маленький лесок, шириной, наверное, в одну милю. Мы остановились, потому что следы, о которых мы говорили, пришли слева ближе к берегу реки и неожиданно появились на нашем пути. Они были оставлены одним всадником, который на некоторое время остановился здесь. Он не спешивался. Следы от передних копыт его лошади описывали полукруг, в центре которого были видны следы от задних копыт. Из этого можно было заключить, что человек, прибывший с востока, осматривался здесь и искал что-то. Затем он прямиком поскакал галопом в тот самый лесок. Значит, это было именно то место, которое он искал. Наши взгляды устремились в этом направлении, когда был сделан окончательный вывод. Я говорю «наши взгляды», имея в виду свой и Виннету, трое наших спутников оценивали ситуацию не так быстро, как мы.

Собственно, нам было все равно, кто этот всадник, да и лесу не стоило уделять особого внимания. Однако след был свежий, оставлен едва ли полчаса назад, и это было уже достаточной причиной для того, чтобы быть начеку.

— Уфф! Во-ух-ке-за! — сказал апач и поднял руку, указывая мне на что-то в лесу.

«Во-ух-ке-за» — слово дакотов и означает копье. Почему Виннету не использовал соответствующее апачское слово? Очень скоро я понял причину этого и в который раз убедился, какие острые глаза у Виннету. Пройдя взглядом по направлению его вытянутой руки, я заметил на краю леса дерево, одна из ветвей которого сильно выдавалась в сторону; на этой ветке висело копье; я это увидел, однако ни Хаммердал, ни Холберс, ни Тресков не разглядели. Копье было так далеко от нас, что напоминало тонкий карандашный штрих на фоне закатного неба. Если бы мы, рассматривая след, не обратили внимания на этот лесок, то никто из нас не заметил бы копья. Разве что подъехав к лесу совсем близко. Когда Дик Хаммердал услышал о копье, то сказал:

— Я его не вижу; но если это действительно пика, как вы думаете, то копья, как известно, на деревьях не растут. Следовательно, это условный знак!

— Знак дакота, — сказал Виннету.

— Значит, это копье дакотское? — спросил толстяк, очень удивившись.

— Да, только я не знаю, какого племени из дакотов.

— Что за племя — какая разница! Удивительнее то, что есть глаза, которые за милю могут разглядеть копье. Главный вопрос в том, что нам теперь с ним делать.

Эти слова относились ко мне, и я ответил:

— Появление копья нам, естественно, не безразлично. Кроме осэджей, здесь нет больше дакотов; мы знаем, что осэджи выкопали топор войны и это копье, безусловно, является для кого-то знаком, само собой понятно, что нам надо разгадать его значение.

— Поэтому мы скачем туда?

— Да.

Он хотел пришпорить свою старую кобылу, но я схватил ее за поводья и сказал:

— Вы хотите рискнуть своей головой? Копье скорее всего означает, что там остановились осэджи и ждут кого-то или, по всей видимости, уже дождались, потому что всадник, следы которого мы видим, поскакал к ним, ориентируясь по копью. Если мы поедем прямо за ним, то нас сразу же заметят. Надеюсь, это вы признаете, Дик Хаммердал!

— Хм! Признаю или нет — какая разница! Но то, что вы сказали, мистер Шеттерхэнд, правильно. Вы хотите сказать, что они нас еще не заметили!

— Да, именно это. Нас совсем не видно на фоне этого кустарника. Тем не менее нам нужно убираться отсюда как можно скорее. Видите, Виннету уже уехал отсюда.

Апач, человек действия, не обращая внимания на нашу беседу, поехал вперед, бдительно поглядывая на север. Мы последовали за ним, пока не потеряли из виду лес, а затем повернули на запад, чтобы подойти к ручью. Мы добрались до него, и теперь нам надо было идти вверх по течению, чтобы под прикрытием кустов с севера подойти к лесу. Но Виннету остановился здесь, спешился, отдал мне свое серебряное ружье и сказал:

— Мои братья подождут здесь, пока я не вернусь и не сообщу, кого увидел у дерева с копьем!

И Виннету, как настоящий разведчик, пополз между кустов. Он с видимым удовольствием выполнял эту работу, а у нас были все основания поручить ее именно ему, потому что как разведчик он никогда и никем не был превзойден. Мы сошли с лошадей и отвели их в кусты к ручью, чтобы напоить, и сами остались там же, дожидаясь возвращения апача. В случае, если в лесу действительно находились апачи, он мог отсутствовать много часов. Однако прошло не более получаса, как он скова появился и сообщил:

— Бледнолицый сидит под деревом с копьем и ждет возвращения краснокожего воина, который был там же полдня, а потом ускакал, чтобы добыть мясо.

Меня полностью удовлетворила эта информация, которая лишний раз свидетельствовала о сообразительности апача. Напротив, Дик Хаммердал, которому она показалась не слишком подробной, спросил:

— Вождь апачей был в самой середине леса?

Виннету кивнул. Толстяк продолжал:

— И он не видел индейцев?

Виннету покачал головой.

— А кто мог бы быть этот белый, который сидит под деревом?

— Олд Уоббл, — ответил апач.

— Черт возьми! Что нужно здесь старому ковбою?

Виннету пожал плечами. Дик Хаммердал снова спросил:

— А кто этот индеец, которого ждет Уоббл?

— Шако Матто — Семь Медведей — военный вождь осэджей.

— Шако Матто? Я не знаю этого парня. Никогда о нем не слышал. Его знает вождь апачей?

Виннету опять кивнул. Ему не нравилось, когда его расспрашивали таким образом, и я с интересом ждал, когда же его терпению придет конец. Толстый коротышка тем временем продолжал с любопытством свои расспросы:

— Этот краснокожий смелый или трусливый парень?

Вопрос был совершенно излишний, имя «Семь Медведей» указывало, естественно, на то, что его обладатель имел дело с гризли. Кроме того, трусливый индеец никогда не станет разведчиком. Кто уложил семь серых медведей и один становится на тропу войны, должен обладать мужеством. Поэтому Виннету не ответил на этот вопрос, а Хаммердал повторил его. Когда он снова не получил ответа, то сказал мне обиженно:

— Почему Виннету не разговаривает со мной больше? Ведь очень важно знать, имеем ли мы дело со смелым человеком или трусом. Поэтому я два раза спросил.

Тогда Виннету, который до сих пор сидел, уставившись в землю, повернулся к Хаммердалу и обратился к нему тем спокойным и вместе с тем пугающе отсутствующим тоном, который я слышал только у него:

— Почему мой брат Олд Шеттерхэнд не спрашивает меня? Почему он сидит тихо? Сначала надо думать, а потом говорить, потому что это пустая трата времени — расспрашивать о вещах, о которых самому можно легко догадаться. Чтобы думать, нужен один человек, чтобы говорить — двое. Зачем двоим говорить, если то же самое может узнать один человек, немного подумав? Мой белый брат Хаммердал, должно быть, имеет большой мозг и хорошо думает; по крайней мере, для этого он достаточно толстый.

Я видел, что Хаммердал, выслушав его наставление, готов был тут же вспылить, но глубокое уважение, с которым говорил Виннету, заставило его взять себя в руки, и он спокойно ответил:

— Толстый или не толстый — какая разница! Никакого значения это не имеет. Но я думаю совсем даже не животом, мозг, как известно, следует искать не в теле, а в голове. Разве я не прав, Пит Холберс, старый енот? Скажи мне!

— Нет, — кратко ответил тот.

Не часто случалось, чтобы долговязый отказывал толстому в признании его правоты, поэтому Хаммердал удивленно воскликнул:

— Нет? Я не прав? Но почему?

— Потому что ты задаешь вопросы, по которым можно догадаться, что мозг у тебя действительно не в голове, а где-то там, где у других людей, с обычным организмом и телосложением, находится печень или селезенка.

— Что? Ты дразнишь меня? Послушай, Пит Холберс, старый енот, если ты собираешься мне говорить всякие гадости, то можно легко…

Я прервал его взмахом руки и показал ему жестом, чтобы он замолчал, потому что Виннету уже схватил свое ружье и взялся за поводья лошади, чтобы уехать с этого места. Он не был недоволен тем, что Дик и Пат полушутливо-полусерьезно спорят друг с другом; просто его внимание привлекло кое-что поважнее. Взяв лошадей под уздцы, мы последовали за ним вдоль зарослей кустарника. Мы подошли к лесу, и тут он сказал очень тихо:

— Олд Шеттерхэнд пойдет со мной. Остальные белые братья останутся здесь, пока не раздастся три раза свист. Потом они поедут к дереву с копьем с нашими лошадьми, где найдут нас с двумя пленными.

Это было сказано так категорично, как будто он был ясновидец и мог точно предсказать, что случится. Он отложил свое ружье, а я свои винтовки, и мы пошли под защитой кустов вверх по ручью, который должен был вывести нас к лесу.

Наступили сумерки, а в зарослях было, конечно же, еще темнее, чем в прерии. Надо ли говорить, что мы продвигались без малейшего шороха? Дойдя до места, где ручей поворачивал направо, мы увидели перед собой лесок. В нем не было молодой поросли, и, значит, мы могли прокрасться незамеченными. Мы перебегали от ствола к стволу, пока не приблизились к дереву, на ветке которого видели копье. Оно стояло на краю рощи, где снова начинался кустарник, и там было несколько светлее, чем под кронами деревьев. Мы смогли, оставаясь сами незамеченными, увидеть, кто находится у дерева с копьем.

Под ним виднелась старая, покинутая кроличья нора, которая представляла собой холмик около метра высотой, на нем сидел бывший король ковбоев. Его лошадь паслась в прерии — доказательство того, что Олд Уоббл чувствовал себя здесь уверенно, если бы это было не так, он спрятал бы лошадь в лесу, где мы заметили вторую лошадь, привязанную к дереву и взнузданную по-индейски. Насколько мы могли разглядеть во все сгущающихся сумерках, это был превосходно сложенный темно-коричневый жеребец. Под седло на нем была подложена замшевая попона, что редкость для индейских лошадей, с вырезанными фигурами, которые четко обрисовывались на белом фоне и изображали медведей. Именно эти медведи и дали Виннету основание с такой уверенностью сказать, что старый Уоббл дожидается Шако Матто.

Все указывало на то, что вождь ушел только за тем, чтобы подстеречь какую-нибудь дичь: запасы продуктов у них иссякли. Если он оставил здесь столь ценную лошадь, следовательно, он тоже считал это место совершенно безопасным. Виннету и я никогда бы не позволили себе подобной беспечности. Все эти обстоятельства позволяли сделать также вывод о том, что между ними были какие-то особые отношения, может быть, они заключили договор. У Уоббла раньше было прозвище Гроза Индейцев, индейцы его ненавидели и боялись. Вождь племени краснокожих мог заключить с ним союз только в том случае, если он ожидал от этого союза больших преимуществ. Поскольку осэджи вступили теперь на тропу войны, то речь могла идти скорее всего о какой-нибудь чертовщине, направленной против белых. Само собой понятно, что это не первая встреча между Уобблом и Шако Матто по этому поводу, и мне казалось вполне вероятным, что осэджи использовали старика как шпиона. Такой подлости от него вполне можно было ожидать.

Если Виннету с такой определенностью предсказал, что мы здесь возьмем двух пленных, значит, он был убежден, что осэдж не заставит нас долго себя ждать. Я считал так же: ни о какой охоте в наступивших сумерках и речи быть не могло. Как будто в подтверждение наших догадок в прерии показался индеец, который твердо и без всякой опаски шагал к роще.

Чем ближе он подходил к нам той особой походкой, что свойственна тем, кто ходит в мокасинах из тонкой кожи без каблуков, тем лучше мы могли его разглядеть. Невысокий, но необычайно крепко и широко скроенный, несмотря на очень кривые ноги и возраст — ему можно было дать больше пятидесяти, — он производил впечатление человека исключительной физической силы. В одной руке он нес винтовку, в другой — убитую куропатку, у самой рощи он должен был разглядеть, несмотря на почти полную уже темноту, следы старика. Так и получилось — он остановился и, обернувшись в сторону леса, громко спросил на довольно сносном английском:

— Кто тот человек, который оставил этот след и сидит сейчас под деревом?

Виннету коснулся моей руки и легко сжал ее — я понял, что он насмешливо улыбается, его развеселило безрассудное поведение осэджа: вопрос его был совершенно излишним. Если в лесу находился его союзник, он мог спокойно войти в него, если же там спрятался враг, то этот вопрос не имел никакого смысла. Старый ковбой ответил тихо:

— Это я, Уоббл, иди сюда!

— Есть ли с тобой другие бледнолицые?

— Нет. Ты ведь должен видеть по моему следу, что я один.

Это было неубедительно. С ним мог быть и кто-то еще, кто сначала отделился от него, а потом от какого-нибудь другого места подошел к лесу, как это сделали мы. И мы знали, что старина Уоббл на Репабликан был не один. Где же теперь его провожатые? Могли ли они ничего не знать о его встрече с осэджем, или он их оставил по какой-то другой, возможно, касающейся нас, причине? Я надеялся это выяснить.

Шако Матто подошел к Уобблу осторожными шагами, сел рядом с ним и спросил:

— Когда Олд Уоббл приехал сюда?

— Почти два часа назад, — ответил старик.

— Заметил ли он сразу условный знак, о котором мы договорились?

— Не сразу. Там, где река делает поворот, я огляделся и подумал, что эта роща — неплохое укрытие. Поэтому я поскакал сюда и, когда подъехал поближе, заметил копье. Ты очень хорошо выбрал это местечко.

— Мы можем чувствовать себя здесь уверенно, потому что кроме тебя и меня в округе никого нет. Я здесь со вчерашнего дня, как мы условились. Но мне пришлось ждать тебя и весь сегодняшний день, мое мясо кончилось, и мне надо было уйти, чтобы подстрелить эту птицу.

Это звучало как упрек. Уоббл ответил:

— Вождь осэджей не будет на меня сердиться, что я заставил его ждать. Потом я скажу ему, из-за чего я прибыл позже, и я убежден, что это известие доставит ему большую радость; this is clear .

— Старый Уоббл был на ферме Феннера?

— Да. Мы приехали туда вчера днем. Посещение трех других ферм, на которые вы хотите напасть, задержало нас дольше, чем мы думали. Ты ждал бы нас сегодня еще целую ночь. Но я прискакал сюда раньше из-за большой и очень важной добычи, которую ты сможешь получить, если примешь мои предложения.

— О какой добыче говорит Олд Уоббл?

— Об этом позже. Прежде всего я хочу тебе рассказать, как мы нашли те четыре фермы, которые вы наметили.

Мы с Виннету подобрались сзади почти к самой кроличьей норе и слышали каждое слово, тем более, что им даже в голову не пришло говорить потише. Из того, что нам удалось подслушать, я убедился прежде всего в том, что был прав, когда предположил, что Уоббл шпионит для осэджей. Речь шла о нападении и ограблении четырех больших ферм, в том числе и владений Феннера. Это старая, к несчастью, снова и снова повторяющаяся история: белые обманывали осэджей в поставках продуктов, и те, чтобы возместить в какой-то степени свои убытки и добыть необходимое им мясо, угоняли с ферм скот. Их преследовали и убивали некоторое количество их воинов, за которых, по воззрениям индейцев, надо было мстить. Поэтому в конце концов на общем совете принимается решение о войне против бледнолицых. Сначала должны были быть разграблены четыре большие фермы на Репабликан. Поскольку в этом деле принимало участие довольно внушительное число ковбоев, а краснокожие боялись этих полудиких и отчаянных ребят больше, чем своих постоянных врагов, то были разосланы разведчики, чтобы разузнать, сколько приблизительно ковбоев надо будет задействовать. Разум подсказывал не давать это поручение индейцам, по крайней мере, своего племени, Шако Матто уже приметил некоторых метисов, о которых он знал, что они не остановятся ни перед чем ради своей выгоды, и тут ему случайно подвернулись Олд Уоббл и его дружки. Индеец, кажется, уже состоял с ним в подобном союзе однажды; хотя в разговоре ничего определенного не прозвучало на этот счет, но иначе осэдж не сделал бы старику такое предложение, которое было сразу же принято. В соглашении предусматривалось, что индейцы получат скальпы, оружие и стада, а Уоббл и его люди — все остальное. Естественно, здесь имелись в виду деньги и предметы, которые можно было легко продать. Кто из этих двоих, Шако Матто или Олд Уоббл, был в большей степени негодяем, сказать было пока трудно. Хотя мы заметили, что вождь ни единого раза не назвал короля ковбоев «мой белый брат», а только его собственным именем — доказательство, что этот субъект пользовался у индейца не большим уважением, чем у бледнолицых.

Когда Уоббл начал свой шпионский объезд, осэджи еще не провели свою «мобилизацию», но поскольку от известий об обороноспособности четырех ферм зависел успех предприятия, то вождь приехал сюда сам, чтобы встретиться с Уобблом.

Старик сообщил, что краснокожие смогут взять фермы с небольшими потерями. Он кое-что предложил, о чем, впрочем, не стоит упоминать, поскольку вследствие нашего вмешательства запланированное нападение должно было провалиться. Вождь с чем-то согласился, а затем вернулся к «ценной добыче», о которой говорил Олд Уоббл в начале беседы. Король ковбоев ответил, как всегда хитро и расчетливо:

— Вождь осэджей должен ответить мне на несколько вопросов, прежде чем я скажу, о чем идет речь. Знаешь ли ты вождя апачей Виннету?

— Эту собаку? Еще бы!

— Ты назвал его собакой. Он был когда-то твоим врагом?

— Три года назад мы выкопали топор войны против шайенов , и в разных боях пали уже многие из их воинов; тут пришел этот апач и вместе с их вождем стал во главе племени. Он труслив, как койот, но хитер, как тысяча старух. Он притворялся, будто хочет сразиться с нами, но все время отступал и, когда мы за ним погнались, неожиданно исчез где-то за Арканзасом. Пока мы там искали его у шайенских ублюдков, он примчался к нашим вигвамам, увел наши стада и стащил все, что осталось у нас дома. Когда мы вернулись, он соорудил из наших же домов укрепления, и они засели там с нашими оставшимися воинами, стариками, женщинами и детьми. Так он принудил нас к миру, который не стоил ему ни капли крови, а нам он стоил чести и славы. Если бы Великий Дух сделал так, чтобы этот паршивый пес попал ко мне в руки!

Военная операция, о которой рассказывал вождь, была действительно мастерски проведена Виннету. Я в то время был, к сожалению, не с ним, но слышал из его собственных уст рассказ обо всех подробностях этого в высшей степени замечательного дела, в конце которого он не только спас дружественных нам шайенов от верного разгрома, но им удалось, несмотря на то, что они были значительно слабее своих врагов, довести войну до победы, не пролив при этом ни единой капли крови. Ярость, с которой Шако Матто говорил о Виннету, была понятна.

— Почему вы до сих пор не отомстили ему? — спросил Уоббл. — Его очень легко схватить! Он редко бывает в вигвамах своих апачей, злой дух постоянно носит его по прерии и горам. Он всегда один, без спутников. Стоит только начать действовать, и он в ваших руках.

— Ты говоришь, не подумав. Именно потому, что он беспрестанно в разъездах, его нельзя поймать. Молва часто доносила до нас названия мест, где его видели, но всегда, когда мы появлялись там, оказывалось, что он уже уехал оттуда. Он похож на борца, которого нельзя схватить или остановить, потому что он намазался жиром. И если даже ты уже почти уверен, что вот-вот его поймаешь, рядом с ним оказывается бледнолицый, которого зовут Олд Шеттерхэнд. Этот белый — самый большой волшебник, какой только есть на свете, и когда он и апач вместе, то даже сотня осэджей не обладает достаточной силой, чтобы схватить их.

— Я докажу, что это ошибка. Ты считаешь Олд Шеттерхэнда тоже своим врагом?

— Уфф! Мы ненавидим его больше, много больше, чем Виннету. Вождь апачей по крайней мере краснокожий, который вместе с нами принадлежит к одному большому народу — индейцам. Шеттерхэнд же — белый, и мы ненавидим его уже за одно это. Он дважды помогал юта, в борьбе против нас; он самый ненавистный враг огаллала, которые нам друзья и братья. Когда наши воины хотели его поймать, он стрелял им по ногам, так что теперь они хромые. Это хуже, чем если бы он их убил. Этот пес говорит, что он только тогда лишает жизни своих врагов, когда они вынуждают его сделать это; он стреляет из своего волшебного ружья в колено или бедро, и индейцы уже на всю оставшуюся жизнь перестают быть мужчинами, воинами. Это ужасней, чем долгая, мучительная смерть. Горе ему, если он когда-нибудь попадется мне в руки! Но этого никогда не случится, потому что он и Виннету похожи на больших птиц, которые летают высоко над морем, и никогда не опустятся настолько низко, чтобы их можно было поймать.

— Ты опять ошибаешься; они очень часто опускаются. Я даже знаю, что они именно сейчас опустились и их можно легко схватить.

— Уфф! Это правда — то, что ты говоришь?

— Да.

— Ты их видел?

— Я даже с ними говорил.

— Где, где же, скажи мне!

Последние слова он почти выкрикнул — таким страстным было его желание поймать нас. Спокойно и осторожно ответил ему Уоббл:

— Я смогу тебе помочь схватить Виннету, Шеттерхэнда и еще трех бледнолицых, потому что я знаю, где их можно найти; правда, я могу сообщить тебе эту тайну только при одном условии…

— Тогда скажи скорее, что это за условие!

— Мы схватим всех пятерых, ты получишь трех других белых, а мне передашь Олд Шеттерхэнда и вождя апачей.

— Кто эти трое других бледнолицых?

— Двое с Запада — Хаммердал и Холберс, и один полицейский, его зовут Тресков.

— Я их не знаю. Мы должны схватить пятерых, но получим только трех, которые нам совершенно безразличны, тебе же оставляем двоих, которые нам как раз очень важны? Как ты можешь требовать это от меня?!

— Я требую это, потому что я сам должен отомстить Виннету и Шеттерхэнду. Ради этого я готов отдать свою жизнь.

— Наша месть не менее важна.

— Может быть, однако где они, знаю только я.

Вождь немного подумал и потом спросил:

— Где они находятся?

— Совсем рядом, this is very clear . Они у меня в ловушке.

— Уфф, уфф! Кто бы мог подумать! Ты уверен в этом, они действительно в ловушке?

— Мне нужно только несколько твоих воинов, чтобы схватить их.

— Тебе нужны мои воины? Нельзя ли обойтись без них?

— Нет.

— У тебя их еще нет. Мои воины должны тебе помочь расставить сети для этих псов; без моих людей эта добыча от тебя уйдет. Как ты можешь требовать так много, оставляя их себе, хотя они нужны нам?

— Вы вообще ничего не получите, если не согласитесь на мое условие.

— Уфф! А что получишь ты, если у тебя не будет воинов осэджей? Ничего, совсем ничего! Ты требуешь слишком много от меня!

Так они продолжали спорить. Шако Матто был слишком умен, чтобы позволить себя одурачить так нагло и откровенно, и Олд Уоббл понял, что, если он не откажется от своих требований, ему придется совсем отказаться от планов мести, и он решил уступить кого-то одного, зато быть уверенным относительно остальных, и объявил:

— Ну ладно! Я пойду тебе навстречу: кроме тех трех белых, Виннету — тоже твой, но Шеттерхэнд должен быть в любом случае мой. Мои с ним личные счеты значительно серьезнее, чем ваши с ним, и если ты мне его не уступишь, то пусть лучше уходят все пятеро. Это мое последнее слово. Теперь можешь делать все, что хочешь.

Осэдж не выказал большой радости и желания тут же согласиться с этим условием. Он очень хотел получить и меня, но, видно, пришел в конце концов к выводу, что все-таки лучше довольствоваться тем, что ему предложено, чем совсем упустить возможность отомстить Виннету. Поэтому он согласился, сказав:

— Пусть будет так, как хочет Олд Уоббл, он получит Шеттерхэнда. Но я хочу наконец знать, где находятся эти пятеро и как мы сможем их поймать.

Старый ковбой сказал, что встретил нас на ферме Феннера, не упомянув, разумеется, о том неприятном положении, в котором там очутился по нашей милости. А закончил он свой рассказ так:

— Теперь ты знаешь, почему я не смог вовремя встретиться с тобой. Я хотел разузнать, что собираются предпринять эти пятеро парней, чтобы добыча не ушла от меня. Ковбои на ферме не знали, в каких отношениях я с Виннету и Шеттерхэндом. Один из этих ковбоев случайно услышал, зачем они приехали на Репабликан, и сказал это остальным. Я тоже это слышал и, когда стемнело, подкрался тихо к окну. Феннер сидел с ними в комнате, а они рассказывали о своих приключениях. Между тем в разговоре они то и дело упоминали о своих дальнейших планах. Они собирались скакать в Колорадо, куда должен был прибыть другой белый, который, кстати, всегда был злейшим врагом краснокожих. Они собирались встретиться с ним, я только не расслышал, где именно, и потом целый отряд бледнолицых должен был напасть…

— Кто этот белый, о котором они говорили? -прервал его вождь осэджей.

— Его обычно называют Олд Шурхэнд.

— Олд Шурхэнд? Уфф! За этой собакой мы охотились три дня, но так и не поймали. При этом он убил двух моих воинов и много лошадей и с тех пор не появляется на наших землях. Он избегает этих мест, потому что боится нашей мести.

— Ты снова ошибаешься. Несколько дней назад он был на ферме Феннера, а оттуда направился в Колорадо, значит, он должен проезжать через ваши земли. Мне показалось, он не слишком-то боится вас.

— Наверное, ему помогает злой дух становиться невидимым! Если он не поедет через большие горы, то на обратном пути он обязательно попадет к нам в руки. В этом можно не сомневаться. Из страха перед нами он скакал, наверное, только ночью, иначе мы заметили бы его.

— Если бы это было так, вы заметили бы днем его следы. Страха же этот парень не ведает. Впрочем, вас и так мало кто боится, это видно по тому, что Виннету и Шеттерхэнд находятся здесь, хотя они ваши смертельные враги и знают, что вы выкопали топор войны.

— Замолчи! Так они поступают не из-за того, что у них нет страха перед нами, а потому, что их ослепил Великий Дух, чтобы они оказались в наших руках. Главное — знать, каким путем они двигаются.

— Ты думаешь, я пришел к тебе, не разузнав этого? Я принял меры, чтобы они не ускользнули от нас. Как долго оставались они на ферме Феннера, я, конечно, не знаю, но сегодня они уже точно в пути, потому что им нужно догнать Олд Шурхэнда. Они, естественно, поскачут вдоль реки, а затем им надо будет переправиться на другой берег, поэтому в местах, где это можно сделать, я оставил наблюдателей. Это тоже причина того, что я здесь один. Следуя моим указаниям, эти наблюдателя должны подстеречь на переправах пятерых негодяев, проследить, куда они направятся и затем сообщить мне. Хитро задумано, как ты считаешь?

— Олд Уоббл поступил очень умно, — согласился осэдж.

Мы с Виннету были, разумеется, другого мнения. Старый король ковбоев, наоборот, сильно промахнулся, решив, что мы будем ехать вдоль реки. Как уже упоминалось, мы сократили расстояние, срезав угол, то есть дугу, которую описывает Репабликан, и оставили его наблюдателей далеко в стороне. Теперь они могли ждать нас, сколько им захочется!

— Вождь осэджей, — продолжал он, — думаю, понимает, что я сделал все, что мог. И сейчас нужно только, чтобы твои воины были на месте, когда они понадобятся.

— Я выеду сейчас, чтобы собрать их, — сказал Шако Матто.

— Они далеко отсюда?

— Они получили приказ собраться у Вара-ту, Дождевой Воды, которая находится на бизоньей тропе. Это место удалено от тех рек, по которым обычно ездят бледнолицые, поэтому мои воины могут появиться там, не замеченные белыми. Поэтому даже те белые, которые знают, что мы выкопали топор войны, и не предполагают, откуда и в каком направлении мы предпримем наступление.

— Я не знаю, где находится Вара-ту. Сколько тебе надо скакать, чтобы прибыть туда?

— Мой конь — лучший скакун осэджей, и он отдохнул. Я приеду туда к утру, а к полудню приведу к тебе столько воинов, сколько необходимо для поимки четырех белых и апача.

— И сколько это?

— Двадцать, более чем достаточно.

— Я так не думаю. Возможно, их бы хватило, если бы у Шеттерхэнда не было проклятого штуцера, который вы считаете волшебным! Хотя я знаю, что никакого волшебства в нем нет, но это ружье действительно в руках его обладателя имеет такую же ценность, как двадцать или тридцать обычных ружей в руках обычных стрелков. Тебе я могу сказать, что стащил однажды у Шеттерхэнда его штуцер, но мне не удалось сделать ни единого выстрела из него. У него очень странная конструкция, и я напрасно ломал тогда над ним голову — не смог пошевелить ни одной пружины, ни одного винта.

— Уфф, уфф! Ты взял себе его ружье и не оставил у себя?

— Нет. Ты, конечно, можешь удивляться, но я заставил себя вернуть его хозяину. Но как будто тысяча чертей накинулась на меня, this is clear! Я бы разбил и уничтожил это проклятое ружье, но Генерал этого не хотел. Этот мошенник намеревался оставить ружье себе и не согласился, чтобы я…

Он остановился на середине фразы. Ему, вероятно, пришло в голову, что о таком происшествии, обернувшемся не в его пользу, лучше умолчать. Но вождь его спросил:

— Олд Уоббл говорит о каком-то генерале. Почему он так неожиданно прервал свою речь?

— Потому что все равно ничего из этого не выйдет. Есть люди, о которых лучше всего вообще никогда не упоминать. Я все-таки надеюсь, что этот Генерал попадется еще раз мне перед смертью. Тогда он получит по заслугам — в десять раз больше, чем в тот раз на ферме Хелъмерса, где он совершил подлость, объявив, что я… Тьфу! Меня берет досада даже сейчас, как будто это случилось только вчера. Ладно, что попусту болтать об этом! Сегодня мы должны обсудить нечто другое. Вождь осэджей хочет привести двадцать воинов? Этого недостаточно, мне надо по меньшей мере пятьдесят, this is clear.

Вождь до этого говорил лишь о двадцати воинах, чтобы не быть заподозренным в том, что он боится, поэтому теперь он быстро согласился:

— Олд Уоббл знает, что говорит. Если он думает, что нам надо пятьдесят воинов, то пусть будет так. Я еду за ними.

— А я остаюсь здесь до твоего возвращения?

— Да.

— Не лучше ли будет, если я поеду с тобой?

— Нет. Ты должен остаться, чтобы встретиться со своими людьми. Они не знают точно места, где ты находишься, поэтому разожги большой костер, который виден издалека.

— Этого делать нельзя: костер могут увидеть Виннету и Олд Шеттерхэнд. Лучше…

Он не успел договорить, потому что в этот момент Виннету схватил его обеими руками за шею. Шако Матто тут же вскочил и бросился к своей лошади, чтобы отвязать ее, пришло время действовать мне. Апач взял на себя Уоббла, а я пустился за вождем, кинулся ему на спину, схватив его левой рукой за шиворот, а правой нанес удар. Он споткнулся и упал. Я потащил его к месту, где он только что сидел и где Виннету уже связывал Уоббла. Не прошло и двух минут, как они уже оба были связаны. Как мы договорились, Виннету свистнул три раза, и скоро появились трое наших друзей. Обоиx пленников, еще оглушенных и не вполне понимавших, что происходит, мы перекинули, как мешки, через их лошадей и привязали к ним. И мы уехали из леса, чтобы не наткнуться случайно на дружков Уоббла. Если бы они или хотя бы один из них подъехали к «дереву с копьем» не замеченными нами, то мы подверглись бы большой опасности. Мы поскакали сначала вдоль ручья, потом перешли его и направились в прерию, пока не нашли островок кустарника, где можно было стать лагерем. Почва здесь была влажная и с углублениями от копыт бизонов, в одном из таких углублений мы рискнули развести небольшой костер.

После того как мы сняли наших пленников с лошадей и положили их рядом с костром, они еще долго приходили в себя. Сначала они молчали, теперь же, когда узнали нас, разразились проклятиями, вождь, однако, скоро умолк, Уоббл же продолжал говорить, тщетно пытаясь выбраться из пут:

— Черт возьми! Это же наши знакомые благочестивые пастухи, которые на этот раз привели в свое стадо не одну, а две заблудшие овечки! Что это вам вдруг пришло в голову опять меня ловить? Вы, наверное, вообразили, что я возложил на свою старую, седую голову горящие угли, и теперь раскаиваетесь?

Гордость не позволяла Виннету отвечать ему; я последовал его примеру. Но Дик Хаммердал, который уже знал, какие планы строил против нас старик (об этом я рассказал ему и остальным по дороге), считал постыдным и трусливым оставить слова Уоббла без ответа:

— И не думайте называть себя овечками! Вы хуже и злее хищных зверей, которые убивают, чтобы выжить! Я с трудом удерживаюсь от того, чтобы действительно не положить на ваши пустые головы пылающие угли из этого костра. Поменьше трепите языком, или я это сделаю, уж можете мне поверить!

— Этого никогда не допустит милосердный Олд Шеттерхэнд! — сказал старый ковбой и засмеялся.

— Допустит или не допустит — какая разница! Если вчера вы еще знали меру, то сегодня уже переходите всякие границы. И если вы полагаете, что наглостью поправите свои дела, то совершаете ошибку, и это я вам докажу, как только вы произнесете еще хоть одно слово, которое меня не устроит!

— Неужели? Тогда разрешите по крайней мере вас спросить, по какому праву вы захватили нас и обращаетесь с нами как с пленниками?

— Не задавай идиотских вопросов, старый грешник! Олд Шеттерхэнд и Виннету спрятались в лесу и слышали каждое ваше слово. И теперь у нас есть все основания положить конец вашим злопыхательствам!

Это сообщение окончательно лишило мужества Олд Уоббла. С ужасом он понял: мы знали, что они хотела нас убить, и теперь дерзи — не дерзи, а дела плохи: мы можем отомстить ему. Несмотря на то, что я простил ему уже покушение на меня, и на этот раз, если бы это дело касалось одного только меня, я мог бы склониться к тому, чтобы снова простить его. Но новые их подлые замыслы были направлены против нас всех, и старый ковбой вполне осознал, что на этот раз насмешками и издевательствами он ничего не добьется. Поскольку он больше ничего не говорил, то замолчал и Хаммердал.

Но тут случилось то, что в очередной раз доказало мне, как близок мне по духу вождь апачей и с каким удивительным постоянством наши мысли движутся в одном направлении. Как раз когда мы уезжали из того леса, я подумал о Феннере, его ферме и остальных фермах, на которые должны были напасть индейцы. Фермеры ничего не подозревали, и их надо было предупредить. Хотя после пленения вождя осэджей мы могли ожидать, что исполнение бандитских замыслов приостановится, но мы не были настолько хозяевами положения, чтобы не опасаться какого-нибудь непредвиденного обстоятельства, из-за которого мы можем потерять все достигнутые преимущества. Но кто мог бы предупредить хотя бы Феннера, который оповестит остальных? Тресков — ни в коем случае. Хаммердал и Холберс, хотя они и вестмены, но такое ответственное поручение я не мог доверить им. Речь ведь шла не только о благополучном прибытии на ферму, но и о еще более трудном возвращении. Таким образом, оставались только я и Виннету. Было бы лучше всего, если бы поехал Виннету: он не очень-то ладил с тремя нашими спутниками. Я видел, как Виннету — знаток лошадей — рассматривал и оценивал коня Шако Матто. Затем он поднялся, подошел к нему, взял седельную сумку, вытащил все из нее и положил туда продукты, потом повернулся ко мне и спросил:

— Что скажет мой брат об этом жеребце вождя осэджей?

— Легкие его здоровые, — ответил я, — сухожилия крепкие, а ноги как у антилопы. Скакун моего краснокожего брата должен отдохнуть для переезда в Колорадо, я буду присматривать за ним, поэтому Виннету может оседлать этого чалого, и он домчит моего брата туда и обратно.

— Уфф! Мой брат Шеттерхэнд знает, куда я собираюсь?

— Да. Мы останемся здесь и будем ждать. Возвращайся завтра прежде, чем зайдет солнце.

— Хау! Счастливо оставаться!

Он вскочил в седло и ускакал. Нам больше не о чем было говорить, а тем более давать друг другу какие-нибудь указания. По-другому, конечно, обстояло дело с тремя другими моими друзьями. Я сообщил им тихо, чтобы не услышали наши пленники, о цели ночного путешествия Виннету. Потом мы поели, после чего я назначил часовых — с таким расчетом, чтобы мне спать до полуночи. Время между полуночью и рассветом — самое тревожное в прерии, именно тогда я и хотел сам стоять на часах.

Строго-настрого наказав своим друзьям внимательно следить за пленниками и костром, я улегся и мгновенно заснул, ничто в этот миг меня особенно не заботило и не тревожило. Меня разбудил Дик Хаммердал, наш третий часовой. Пока мой предшественник укладывался, я поднялся. Все было тихо, я вышел из кустов и стал вышагивать туда-обратно, размышляя при этом, что делать с двумя бандитами.

Я не хотел их смерти, хотя по законам прерии было бы вполне справедливо их убить, избавившись тем самым от большой опасности. Но позволительно ли оставлять их коварство без наказания? Если нет, то какую кару выбрать для них? Я подумал, что можно было взять их с собой в Колорадо с тем, чтобы прошло подходящее время для нападения на фермы. Но против такого варианта были весомые возражения. Пленники связаны и не могут двигаться — это нас сильно задержало бы и вообще было бы неудобно во многих отношениях, не говоря уже о том, что мы потащим их как раз туда, куда они все равно бы направились, чтобы мстить. Однако пока это было лучшее решение, поэтому я решил дождаться Виннету и узнать его мнение.

Место, где теперь собирались осэджи, я знал очень хорошо, мы с Виннету бывали там неоднократно. Стада бизонов, которые осенью шли на юг, а весной на север, использовали всегда одни и те же дороги, которые местами были основательно вытоптаны и весь год хорошо видны. На одной из таких троп и находилась Вара-ту, Дождевая Вода. Это место было похоже на то, где мы были сейчас, только там росло намного больше кустов и высокой травы, вообще же оно представляло собой впадину, где собиралась дождевая вода, которая не испарялась в жаркое время года. Виннету намеренно привел нас к этому месту, где мы стали лагерем, потому что оно находилось как раз на пути к Вара-ту. После своего возвращения он, кажется, собирался уделить внимание Дождевой Воде.

Прошла ночь, наступило утро. Но я не разбудил своих друзей, и они продолжали спать. Делать нам было нечего, а силы, которые дает сон, нам еще пригодятся. Когда же они проснулись, мы позавтракали мясом. Пленники ничего не получили; курс лечения голодом отнюдь не вредит таким людям. Потом я снова улегся спать. И так мы провели весь день, чередуя сон и вахту, до самого вечера, когда вернулся Виннету. Он был примерно часов двадцать в пути, ни на секунду не сомкнул глаз и выглядел тем не менее таким свежим и бодрым, как будто он спал и отдыхал столько же, сколько и мы. Конь, на котором он скакал, казалось, тоже совсем не утомился, и я заметил, какой гордый взгляд кинул на него его бывший обладатель — вождь осэджей. И я сразу решил обратить эту гордость в ярость. По законам прерии судьба пленника и всего, что принадлежит ему, в руках того, у кого он в плену. Нам нужны были хорошие лошади. Скакун Виннету и мой были превосходны во всех отношениях. Кобыла Дика Хаммердала, напротив, — крайне безобразна, но зато сильна и вынослива, и, кроме того, его нельзя было заставить расстаться с ней. Лошадь Трескова уже показала себя не лучшим образом. Так же дело обстояло и с лошадью Пита Холберса. Хотя до сих пор это и не особенно мешало нам, но если однажды случится так, что все будет зависеть от скорости наших лошадей, а этого едва ли удастся избежать, то эти две лошади могут подвести нас самым роковым образом. Шако Матто не получит обратно своего чалого — я решил, что это будет для него наказанием, которое он, безусловно, заслужил.

Виннету соскочил с лошади, кивнул мне в знак приветствия и сел рядом со мной. Мы обменялись взглядами и поняли друг друга без слов: он передал предупреждение Феннеру. Тресков, Хаммердал и Холберс напротив, смотрели на него, полные ожидания, и были совершенно разочарованы, так и не услышав от него ни слова, однако не осмелились приставать к нему с вопросами.

Если в отношении своей поездки на ферму он не считал нужным много распространяться, то другие вопросы, которые волновали нас, он не обойдет молчанием, я был в этом уверен. Нам надо было обязательно знать, как обстоят дела с осэджами, которые стали лагерем у Дождевой Воды. Но это место лежало в стороне от пути в Колорадо. Кроме того, нам нельзя было подходить близко к осэджам с пленниками, иначе мы могли их опять потерять. Это обстоятельство занимало Виннету так же, как и меня, поэтому я был убежден, что очень скоро услышу его мнение по этому поводу. И я не ошибся. Через пять минут он спросил меня:

— Мой брат Чарли хорошо отдохнул. Он готов прямо сейчас скакать к Вара-ту?

— Да, — ответил я, — разумеется.

— Мы повезем с собой пленников до границы с Колорадо, но прежде должны узнать, что с воинами осзджей позади нас. Это сможет разведать мой брат.

— Мой брат Виннету поедет с ними отсюда тем же путем?

— Да.

— Когда?

— Как только отдохнет и поест лошадь осэджа.

— Может быть, Виннету лучше подождет утра? Он не спал всю ночь, а нам, возможно, придется обходиться без отдыха ближайшую ночь.

— Вождь апачей привык спать только тогда, когда есть время. У моего брата Шеттерхэнда такое же крепкое тело. Кроме того, я знаю, что не устал.

— Как хочешь. Где мы встретимся?

— Мой брат Чарли знает большую расщелину, которую дакоты называют Ки-пе-та-ки — Старая Женщина?

— Да. Она называется так, потому что похожа на сидящую старуху. Ты будешь ждать меня там?

— Да. Тебе нужно будет время, чтобы осмотреться и выследить осэджей, поэтому мы окажемся там раньше, чем ты и Хаммердал.

— Хаммердал? Он поедет со мной?

— Да.

— Мой брат думает, что это необходимо?

— Да. Но дело вовсе не в количестве осэджей. Шеттерхэнд не испугался бы, если бы их число было бы в десять раз больше, чем их на самом деле. Но очень может быть, что ему понадобится помощь — например, хотя бы для того, чтобы постеречь его лошадь, когда он не сможет идти с ней дальше. Ведь я прав, мой брат?

— Да. Хотя я очень хорошо знаю, что из-за такой заботы обо мне у меня же появятся новые.

Виннету глянул на меня испытующе и тут же кивнул, улыбнувшись. Потом повернулся к вождю осэджей, с которым до сих пор, не обмолвился ни единым словом:

— Шако Матто может ответить мне на вопрос: вы хотели напасть на четыре фермы бледнолицых?

Осэдж не ответил, и Виннету повторил свой вопрос. Когда он не получил снова никакого ответа, то сказал:

— Вождь осэджей так боится вождя апачей, что слова застряли у него в горле.

Он достиг своей цели, потому что Шако Матто раздраженно ответил:

— Я, вождь осэджей, убил семь медведей собственными руками, об этом говорит мое имя всякому, кто слышит. Зачем мне бояться какого-то койота из народа димо?

Виннету, однако, не отреагировал на это оскорбление и спокойно сказал:

— Шако Матто не признает, что он собирался напасть на фермы?

— Нет. Я не признаю этого. Это неправда.

— Но мы знаем, что это так, потому что мы слышали весь ваш разговор с того момента, как ты пришел сюда с куропаткой. Твое копье осталось висеть на суку и показывать, как глуп тот человек, который называет себя вождем. Виннету еще никогда не слышал, чтобы тот, кто хотел спрятаться, сообщал каждому о своем местонахождении условным знаком. Ты можешь и не признаваться в нападении на фермы, оно все равно не состоится. Я предупредил сегодня бледнолицых, и если все-таки осэджские собаки появятся там, то их встретят кнутом. Я сказал также, что Олд Уоббл был шпионом. И если он появится там, то получит не пулю, а петлю на шею, как это полагается шпионам.

Осэдж ничего не ответил, но было видно, в каком бешенстве он из-за того, что Виннету сорвал все его планы. Но король ковбоев воскликнул:

— Я — шпион? Это самая большая ложь, какую только можно придумать. Виннету — самый большой негодяй на земле, если посмел назвать меня шпионом!

Тот, к кому относились эти оскорбления, не ответил. Но я, как друг апача, не мог их проглотить просто так. Поэтому я отдал Холберсу приказ:

— Пит, стяни веревки на его суставах так, чтобы он стал молить о пощаде!

Пит Холберс тронулся с места, но благородный Виннету остановил его словами:

— Не надо. Этот человек не оскорбил меня. Его дни уже сочтены, он стоит ближе к могиле, чем он думает, поэтому не стоит мучить умирающего!

— Ах! — насмешливо ухмыльнулся старик. — Краснокожий начал молиться. Если даже передо мной откроется могила, я все равно не испугаюсь, а только засмеюсь. Жизнь и смерть для меня — ничто. Разговор про загробное воздаяние и Бога — пустая болтовня и сказки, которые выдумали хитроумные проповедники для детей и старух! Я это уже однажды говорил и думаю, что вы еще припомните мои слова: я в этой жизни не для того, чтобы спрашивать у кого-то на что-то разрешения, и пусть дьявол возьмет мою душу, когда я буду отправляться на небеса, если я буду спрашивать у кого-нибудь разрешения! Для этого мне не нужно ни религии, ни Бога!

Да, он говорил это уже один раз, я сразу вспомнил. И, как и тогда, эти слова привели меня в ужас, снова по моей спине пробежали мурашки. Можно ли было оставить такое богохульство безнаказанным? Нет и нет! Я отвернулся от него и подошел к Дику Хаммердалу, чтобы сообщить ему, что он едет со мной к Вара-ту. Он очень обрадовался, потому что рассматривал это поручение как выражение доверия. Мы запаслись мясом на один день и вскочили на лошадей. В тот момент, находясь здесь, в Канзасе, я еще совершенно не мог предположить, какая встреча нам предстоит.

Когда мы покинули лагерь, солнце уже опускалось к горизонту, через полчаса совсем стемнеет. Но для нас это не имело значения, на Западе привыкаешь не навыком, то дорогу в безлунную ночь можно безошибочно найти по звездам, которые служат прекрасными указателями.

Солнце зашло, последние багровые полосы догорали на небе, словно умирающие надежды. Слава Богу, что есть восток, который возвращает нам свет и надежды. Наступила вечерняя темнота, которая в прерии еще чернее, чем ночная, потому что еще не появились звезды, Городской житель должен остановиться и сойти с лошади, пока не зажгутся звезды, если не хочет сломать себе шею. Мы, однако, продолжали нестись галопом по ровной прерии — наши натренированные глаза хорошо видели в темноте, еще лучше нас видели наши лошади. Однажды моя лошадь повернула и сделала большую дугу, хотя я не видел никаких препятствий. Тем не менее я приспустил поводья, зная, что она не стала бы этого делать без причины. Наверное, мы проезжали мимо колонии степных собак. Эти звери часто собираются сотнями и так взрыхляют и портят почву, что каждый всадник, если он не хочет, чтобы его лошадь сломала ноги, должен объехать их. Стук копыт раздавался громче, травы здесь уже не было. Теперь мы находились в западной части штата, которая холоднее, суше и опасней, чем восточная.

Ни деревьев, ни каких-нибудь других предметов, которые могли бы служить опознавательными знаками, здесь не было, а если что-нибудь и было, мы все равно не могли ничего разглядеть в полной темноте. В такой ситуации можно положиться только на то особое чутье, которое бывает врожденным у людей прерии. Может быть, это тот инстинкт, то таинственное внутреннее зрение, которое ведет стаи птиц прямо из Швеции в Египет. Может быть, я не знаю. Но всегда, когда я подчиняюсь этому внутреннему чувству, в результате оно приводит меня к цели.

Дик Хаммердал следовал за мной. Он спросил меня несколько раз, знаю ли я правильную дорогу. Естественно, я не мог ему ответить ничего другого, как только то, что в этом необжитом краю нет вообще никаких дорог. Потом он пожаловался своим скрипучим голосом:

— Не гоните так, мистер Шеттерхэнд! Давайте поедем медленнее. Мне кажется, что мы скачем галопом внутри огромной опрокинутой дымовой трубы. Моя собственная шея чего-нибудь стоит, и кроме того, я не хочу сломать шею своей кобыле, у меня нет второй. Обязательно ли нам так спешить, сэр?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что нам надо до утра добраться до Вара-ту. Это место находится на открытой равнине, и днем нас могут заметить осэджи.

— Заметят они нас или нет — какая разница! Но спешить нам тогда, конечно, нужно. Потому что если они нас увидят, то, значит, мы напрасно проделаем такой длинный путь. Пит Холберс, старый енот, как ты думаешь?..

Я громко рассмеялся. Дик остановился тоже посреди фразы и засмеялся. Он так привык советоваться во всем со стариной Питом, что и теперь обращался с вопросами к нему, к сожалению, отсутствующему.

Скоро появилась звезда, за ней — другая, и в конце концов мы выбрались из «огромной дымовой трубы». И это было очень кстати, потому что местность здесь была, как говорят военные, пересеченная. Нам все время приходилось пересекать многочисленные низины и болота, что, конечно, изматывало наших лошадей. Впрочем, они отдыхали весь день; мой Хататитла не казался уставшим, а кобыла Хаммердала бежала, как тень, постоянно рядом с ней. Конечно, мы иногда останавливались, чтобы дать им отдохнуть и напоить их, если попадалась вода, но в среднем мы все равно двигались так быстро, что лошади Холберса и Трескова давно отстали бы.

Так мы скакали до полуночи, потом звезды исчезли, потому что небо затянуло облаками, надвигалась гроза.

— Только этого нам не хватало! — сердился Хаммердал. — Снова будет чернота кругом. Я предлагаю остаться здесь.

— Зачем?!

— Ну, Вара-ту означает «Дождевая Вода»?

— Да, именно так.

— Ну, вот! Зачем тогда ехать дальше? Если мы остановимся здесь посреди прерии и немного подождем, то у нас будет столько дождевой воды, сколько нам захочется.

— Что за глупые шутки! Вы можете хныкать по поводу погодных изменений сколько угодно, мне же они кажутся как раз кстати. В такой тьме наша встреча с осэджами будет значительно спокойней, чем в светлую и звездную ночь.

— Хм, да. Об этом я не подумал. Вы правы, если, правда, мы вообще когда-нибудь найдем эту Вара-ту

— Еще полчаса — и мы на месте.

— Уже? Я думал, это дальше.

— Почему?

— Шако Матто хотел уехать вечером и лишь к полудню привести своих воинов.

— Да, правильно. Во-первых, место, где мы стали лагерем, в часе езды от дерева с копьем. Во-вторых, после своего прибытия к Вара-ту осэдж отправился бы в обратный путь по крайней мере через полчаса, а то и больше. В-третьих, он возвращался бы со своими людьми, у которых лошади значительно хуже его чалого. Наконец, прибавьте к этому, что мы с вами едем, как будто за нами погоня, и не удивитесь, когда я вам скажу, что через две мили мы у цели.

— Well, если только мы еще ее найдем и не заблудимся в этой египетской солнечной, лунной или звездной тьме!

— Не беспокойтесь, дорогой Дик! Я ориентируюсь здесь.

— Ориентируетесь или нет — какая разница! Если вы только начинаете разбираться!

Я говорил с большой уверенностью, и скоро должно было выясниться, не слишком ли я самоуверен. Нам надо было пересечь далеко раскинувшуюся, широкую низину в форме корыта. Если мы на нее не выедем, значит, мы ехали неправильно. Я уже стал сомневаться, но тут мы ощутили, что почва под ногами пошла под уклон. Здесь мы слезли с лошадей и повели их вниз. Внизу мы опять сели на лошадей и пересекли низину до противоположного склона. Теперь я мог спокойно сказать:

— Мы движемся настолько точно и правильно, словно светит яркое солнце. Еще пять минут галопа по ровной поверхности, и мы выедем прямиком к Вара-ту, столкнемся с этой впадиной нос к носу.

— Для этого используйте, пожалуйста, только свой нос, сэр! А мой понадобится мне еще для других целей. В остальном я очень рад, что при полном отсутствии освещения мы оказались не на Северном полюсе. A есть кусты на Вара-ту?

— Много, и даже кое-какие деревья.

— Мы скачем прямо туда?

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо сначала изучить обстановку. Если бы не было так темно, я оставил бы вас в этой низине с лошадьми, а сам бы попытался подкрасться поближе, хотя не знаю, как бы это у меня получилось. Теперь вы видите, как удачно для нас то, что собирается гроза. Теперь поедем медленнее и очень осторожно.

Мы проехали совсем немного, и тут сверкнула первая молния, при свете которой на расстоянии шагов в пятьдесят мы увидели длинную полосу кустов.

— Мы у цели, — сказал я, соскакивая с седла. — Лошадям нужен отдых. Вы оставайтесь с ними и возьмите мои ружья.

— Договоримся об условном знаке, или вы уверены, что найдете меня, сэр?

— Раз я нашел Вара-ту, значит, найду и вас — вы ведь довольно заметны!

— Вы не слишком удачно пошутили на этот раз, мистер Шеттерхэнд. Ну, вот, перед вами Вара-ту, сталкивайтесь с ней своим носом, если вам так угодно!

Я рукой приказал моей лошади лечь, за ней легла и кобыла Хаммердала. Потом я осторожно направился к кустам.

Представьте себе большую лужу или пруд метров пятьдесят в диаметре, окруженный плотной стеной кустов, кое-где с прогалинами, причем между кустами и водой было свободное пространство, где виднелись ямы, напоминающие огромные раковины — следы бизонов, которые валялись тут в грязи. После таких грязевых ванн звери покрываются коркой, которая защищает их от разных насекомых. Это и была Вара-ту.

Я добрался с легкостью до первой поросли и сразу же слева от себя услышал ржание лошадей. Я наклонился и повернул в ту сторону, потому что в таких случаях всегда важно позаботиться о лошадях своих врагов. Все они были стреножены, кроме одной, которая была привязана к двум колышкам, вбитым в землю. За кустами горело много костров, отблески света которых падали на эту лошадь. Этого было мне вполне достаточно, чтобы различить, что это белый с рыжими пятнами породистый конь. Его роскошная грива была связана в узлы и узелочки, как это делают найини-команчи. Откуда у осэджей такое украшение на гриве коня? Впрочем, сейчас это было неважно, гораздо важнее было то обстоятельство, что лошадей никто не охранял. Эти индейцы, видно, чувствовали себя в абсолютной безопасности. Я отошел несколько шагов назад в темноту, лег на землю и проскользнул в кусты.

Иногда бывает, что все обстоятельства складываются так благоприятно, что удается то, что все считали невероятно трудным и таким было в действительности. Сегодня у Вара-ту все складывалось именно таким образом. Я прополз в кустах совсем немного, и неожиданно передо мной открылась вся сцена, на которой можно было различить все в мельчайших подробностях.

Освещенные четырьмя большими кострами, на пространстве между водой и кустами сидели около двух сотен осэджей и следили с напряженным вниманием за шестью воинами, которые исполняли танец бизонов. Я оглянулся вокруг, и мой взгляд упал на одного нераскрашенного индейца, который стоял, прислонившись к небольшому дереву. Он был связан, как пленник. Я чуть не вскрикнул от удивления, когда рассмотрел его лицо — но это было радостное удивление. Это лицо я знал очень хорошо. Теперь мне стало понятно, откуда эта лошадь с узелками на гриве. Высокий рост, широкие плечи, мощная, но в то же время гибкая фигура, словно высеченные из камня черты лица с выражением гордого спокойствия — все это могло принадлежать только одному человеку, которого я уже долго не видел, но о котором очень часто думал. Это был Апаначка, молодой, благородный вождь найини-команчей.

Что привело его в Канзас? Как попал он в руки осэджей? Осэджи и команчи! Я знал, какая яростная вражда была между этими народами. Он пропал, если мне не удастся его спасти! Спасти? Очень просто! Сейчас за ним никто не следил, потому что все глаза были устремлены на танцующих. За деревом, к которому он был привязан, росли два куста — вполне подходящее укрытие для меня.

Сказано — сделано. Я вылез из кустов обратно, поднялся и поспешил к Хаммердалу.

— На лошадей! — скомандовал я ему, — Садитесь скорей на свою кобылу! Быстрей!

— Что случилось? — спросил он. — Мы уезжаем?

— В плену у осэджей человек, которого я знаю и которого надо освободить.

— О Боже! Кто он, мистер Шеттерхэнд?

— Об этом позже. Поехали же.

Я взял своего коня под уздцы и повел его вперед. Хаммердал быстро, несмотря на свою тучность, вскочил в седло и поехал за мной. Я повел его не туда, где был, а примерно к тому месту, где должен был быть Апаначка.

— Подождите здесь, я приведу еще одну лошадь.

Мне надо было спешить, чтобы освободить пленника до конца танца бизонов, который пока приковал к себе все внимание индейцев. Я подбежал к лошадям, освободил коня команча и хотел повести его с собой. Но он стал сопротивляться, остался на месте и начал громко фыркать. К счастью, я знал, что делать, чтобы заставить его повиноваться себе.

— Эта, кавах, эта, эта, — прошептал я ему, поглаживая его гладкую шею.

Когда он услышал знакомые слова, то сразу пошел за мной. Мы подошли к Хаммердалу, и тут сверкнула молния и ударил гром. Теперь быстрее, как можно быстрее, танец может кончиться раньше из-за грозы.

— Постерегите эту лошадь, на ней поскачет пленник, — сказал я толстяку. — Как только я вернусь, подайте мне мои ружья.

— Well! Приводите его скорей и не застряньте там, — ответил он.

Опять сверкнула молния и грянул гром. Как можно быстрее и одновременно тише я бросился к кустам и стал пробираться к пленнику. Танец еще продолжался, осэджи теперь тянули фальцетом «Пе-тэ, пе-тэ, пе-тэ! — Бизон, бизон, бизон!» и хлопали в такт в ладоши. Они не слышали шуршание веток, поэтому я продвигался вперед как можно быстрее и оказался позади пленника раньше, чем ожидал. Я не заметил ни одного взгляда, устремленного на него. Он, наверное, тоже следил за танцем. Чтобы привлечь его внимание, я слегка коснулся его голени. Он вздрогнул.

— Го-окшо — внимание! — сказал я ему так громко, чтобы он мог услышать меня, несмотря на пение индейцев.

Он слегка наклонил голову — кивок, который заметил только я и который означал, что он почувствовал мое прикосновение и понял мои слова. Он был связан тремя ремнями. Двумя он был привязан к стволу — один держал его за щиколотки, другой был затянут вокруг шеи. И еще одним ремнем ему связали руки, обведя их вокруг дерева. Почти так же, как теперь я освобождал Апаначку, однажды я спасал Виннету и его отца Инчу-Чуну, которых так же привязали ремнями к деревьям киовы. Я был убежден, что Апаначка будет вести себя не менее осторожно и сообразительно, чем они тогда. Поэтому я вытащил нож, и нескольких ударов было достаточно, чтобы разрезать ремни на его ногах и руках. Однако чтобы добраться до ремней на шее, мне надо было встать во весь рост, что было очень опасно -лишь один случайно брошенный взгляд какого-нибудь осэджа, и меня бы заметили. Но тут мне на помощь пришел случай. Один из танцоров подошел слишком близко к воде, из-за одного неловкого движения поскользнулся на влажной земле и плюхнулся в воду. Раздался взрыв хохота, и все глаза устремились на насквозь промокшего «бизона». Этим я и воспользовался. Быстро встал, нанес один удар ножом и тут же снова лег на землю.

— Байте, тоок омину — следуй за мной! — сказал я ему и отполз немного назад.

Двигаясь назад, я не упускал команча из виду. Он еще немного постоял, потом вдруг нагнулся и проскользнул ко мне в кусты. Теперь мне было безразлично, что произойдет дальше — поймать его они уже не смогут! Я взял его за руку и потащил за собой. Тут опять сверкнула молния и оглушительно грянул гром, и через мгновение с небес на нас хлынули потоки воды. Танец должен скоро кончиться, и тогда они, конечно же, заметят исчезновение пленника. Я резко поднялся, дернул за руку индейца, и мы бросились прямо через кусты к Хаммердалу. За нами раздались крики и рев сотен голосов. Толстяк протянул мне ружья, и я тут же вскочил на лошадь. Апаначка увидел своего коня и тоже, не удивляясь и не медля ни секунды, вскочил в седло. Мы поскакали, хотя очень торопиться не было необходимости, потому что шум дождя заглушал стук копыт.

Мы поехали не в том направлении, откуда прибыли, а к Ки-пе-та-ки, где мы договорились встретиться с Виннету. До этого места было не меньше четырех часов езды. Учитывая, что у Виннету не было особых причин быстро уезжать с места нашей вчерашней стоянки, по моим расчетам, мы должны были оказаться у «Старухи» раньше его. Он ведь предполагал, что наша разведка займет больше времени, чем оказалось на самом деле. Кроме того, чтобы узнать, сколько собралось осэджей, нам надо было, если это не будет связано с большой опасностью, дать знать осэджам, что бледнолицые предупреждены об их нападении (чтобы этого нападения не было вообще). Этого сделать нам уже не удалось. Однако я чувствовал себя все равно очень довольным, потому что сумел спасти друга. Что-то мне подсказывало, что теперь нас с молодым и славным вождем найини-команчей будет связывать нечто особенное. Я обычно доверяю своему внутреннему голосу, он редко меня обманывает.

Апаначка еще не разглядел меня до конца и не узнал, кто его освободитель. Мы с Диком Хаммердалом ехали немного впереди него, поэтому он сквозь ливень мог различить лишь очертания наших фигур. Я решил разыграть его и пока оставить в неведении, не открываясь ему. Поэтому я наклонился к Хаммердалу и сказал ему приглушенным голосом:

— Если он спросит, кто я, не говори ему.

— А кто он сам?

— Вождь команчей. Но ты не говори ему, что знаешь это, а то он догадается, что я знаю его.

— А можно ему знать, что мы едем к Виннету?

— Нет. Об апачах ни слова.

— Well! Значит, обо всем молчать?

— Да.

Осэджи, наверное, быстро сели на лошадей и рассыпались по округе. Однако, близко от себя мы, конечно, никого не видели. В потоках воды, обрушившихся на землю, было очень трудно не потерять выбранного направления. Стояла непроглядная тьма, хотя иногда и сверкали молнии, которые, впрочем, не помогали разобраться в окружающей обстановке, потому что слепили глаза. И так продолжалось больше двух часов. Никаких разговоров вести было невозможно, поэтому мы лишь изредка окликали друг друга.

Собственно, мне и не нужно было опасаться, что Апаначка узнает меня раньше, чем мне этого хотелось бы, потому что я был одет совсем по-другому, нежели тогда, когда мы познакомились с ним. Кроме того, я опустил широкие поля своей шляпы так низко, что моего лица не было видно.

Наконец дождь перестал. Но тучи еще не рассеялись, поэтому было по-прежнему темно. Я погонял свою лошадь, чтобы избежать преждевременных расспросов, поэтому Апаначка обратился к Хаммердалу. Я не собирался прислушиваться к их разговору, но те несколько слов, которые случайно все-таки услышал, меня заинтересовали. Поэтому я придержал лошадь, стараясь, однако, не выдать себя. Апаначка использовал наречие, которое знает каждый, кто живет на Западе — будь то белый или краснокожий, — и которое состоит из английских, испанских и индейских слов. Он, наверное, только что спросил толстяка, кто я, потому что тот ответил:

— Он плэйер, и больше ничего.

— А кто это такой — плэйер?

— Артист, который везде ездит и исполняет танцы медведей или бизонов, как осэджи, которых ты видел недавно.

— Уфф! Бледнолицые — странные люди. Краснокожие слишком горды, чтобы танцевать для других. Скажи мне, как его зовут?

— Его зовут Каттапттаматтафаттагатталаттаратташа.

— Уфф, уфф, уФф! Мне надо будет еще много раз услышать это имя, прежде чем я смогу его выговорить. Почему добрый бледнолицый, который спас меня, не разговаривает с нами?

— Потому что он не услышит, что мы ему скажем.

— Он глухой?

— Абсолютно.

— Это очень печалит мое сердце, потому что он не сможет услышать слова благодарности, которые ему хотел сказать Апаначка. Есть ли у него скво, есть ли у него дети?

— У него двенадцать скво, потому что каждый артист должен иметь двенадцать жен, а еще у него двенадцать раз по двадцать сыновей и дочерей, которые тоже все глухие и абсолютно ничего не слышат.

— Уфф, уфф! Поэтому он может общаться с женами и детьми только знаками?

— Да.

— Тогда у него должно быть в запасе десять раз по десять и еще больше знаков! Кто же может всех их запомнить! Он, наверное, очень храбрый человек, если отваживается ездить по этим диким местам, потому что здесь вдвойне опасно, если приходится полагаться лишь на свои глаза.

Веселился ли Дик Хаммердал таким образом, выдавая меня за глухого, или он просто болтал первое, что взбрело ему на ум, «какая разница!», как любил он сам выражаться, потому что произошло нечто, что поставило все на свои места. Сквозь стук копыт наших лошадей мне послышался стук копыт еще какой-то лошади. Я сразу же остановился и как можно тише окликнул Дика и Апаначку, чтобы они тоже придержали лошадей. Я не ошибся. К нам приближался всадник, правда, он должен был проехать немного в стороне от нас. Я, естественно, предположил, что это какой-нибудь осэдж. Если я не ошибся, то он мог бы быть для нас полезен. Через него мы бы сообщили осэджам, кто похитил их пленника. Поэтому я решил поймать его.

— Оставайтесь здесь и возьмите мою лошадь и ружья, — шепнул я своим спутникам, передавая Апаначке коня, а Хаммердалу — ружье. Потом я побежал налево, где, если меня не обманул слух, я ожидал встретиться с приближающимся всадником. Когда он подъехал, я немного пропустил его, затем разбежался и прыгнул сзади на его лошадь. В этот момент, когда он проезжал, я успел заметить, что это был индеец. Он так испугался, почувствовав кого-то у себя за спиной, что даже не попытался защищаться. Я схватил его за горло, и он, бросив поводья, опустил руки. Но лошадь его, почувствовав на себе двойной груз, начала брыкаться и становиться на дыбы. Сидя не в седле, одной рукой я должен был держать индейца, а другой ловить брошенные поводья. Днем мне было бы легче, но в такой темноте я ничего не видел, и все свои усилия направил на то, чтобы не свалиться с лошади. Но тут кто-то возник из темноты и успокоил лошадь, схватив ее за морду. Я освободил правую руку и потянулся за револьвером, успев спросить:

— Кто это?

— Я — Апаначка, — услышал я в ответ. — Олд Шеттерхэнд может скинуть осэджа с лошади.

Он догадался по стуку копыт, в каком положении я оказался, передал поводья наших лошадей Хаммердалу и поспешил мне на помощь. Апаначке удалось обуздать лошадь индейца, которого я с нее скинул. Тут же спрыгнул и он сам, чтобы связать осэджа, хотя тот и не пытался бежать. Он так перепугался, что, казалось, находился в некотором оцепенении.

— Апаначка узнал меня? — спросил я команча.

— Когда ты дал мне своего коня, я узнал в нем твоего Хататитлу, — ответил он. — Потом я заметил, что твой спутник взял у тебя не одно ружье, а два. И, наконец, когда я увидел тебя позади краснокожего воина, я понял, кто ты. На такой прыжок, да еще ночью, мог решиться только Виннету или Олд Шеттерхэнд, хотя этот белый охотник уже, к сожалению, ничего не может услышать! Зачем нам нужен пленник?

— Я думаю, что он разведчик, и нам надо взять его с собой.

Мы позвали Хаммердала. Индеец тем временем обрел способность двигаться и даже пытался оказать сопротивление, которое, конечно, было бесполезно. Он был привязан к своей же лошади, и после этого мы продолжили наш путь.

Не думайте, что теперь мы с Апаначкой стали вести долгие задушевные беседы, как это неизбежно случилось бы, будь он белым. Когда мы тронулись, Апаначка приблизился ко мне, наклонился и заговорил, выражая самыми простыми словами свою глубокую признательность и искреннюю дружбу:

— Вождь команчей благодарен великому и доброму Маниту за то, что он позволил мне еще раз увидеть лучшего среди всех белых воина. Олд Шеттерхэнд спас меня от верной смерти!

— С тех пор, как я вынужден был расстаться с моим юным другом, смелым вождем найини, мое сердце все время тосковало по нему, — ответил я. — Великий Дух любит своих детей и исполняет их желания как раз тогда, когда они считают это невозможным.

И больше между нами ничего не было сказано. Постепенно ночь сменило сереющее утро, и я увидел, что и на этот раз взял правильное направление. Это очень обрадовало меня, потому что я хотел приехать в условленное место раньше Виннету.

Ки-пе-та-ки находится на западе от Канзаса. В последнее время там добывают много соли. Если в каком-нибудь месте встречаются большие залежи соли и с течением времени они вымываются дождями и сточными водами, то там образуются подземные полости, поверхность которых может в какой-то момент обрушиться. Образующиеся таким образом впадины довольно глубоки, имеют обрывистые края и отвесные склоны. Если почва здесь твердая и не пропускает влагу, то впадина со временем заполняется водой, если же верхние слои почвы пористые, то влагу задерживают лишь более глубокие слои, в результате чего здесь образуется различная растительность. В открытой и ровной прерии это выглядит довольно своеобразно: издалека видны только самые верхушки деревьев, поднимающиеся из такой впадины.

Солнце уже поднялось над горизонтом позади нас, когда мы увидели «Старуху». Мы подъехали к этой фигуре с левой стороны, а Виннету должен был ждать нас с правой. Мы остановились, а я один раз объехал ее вокруг, не заметив ни каких-нибудь следов, ни людей. Поэтому мы спустились вниз по склону и устроились на ровном месте. Пленника мы сняли с его коня, который выглядел очень неплохо и был, видимо, одним из лучших у осэджей (а индеец действительно оказался осэджем). Он был в боевой раскраске и, должно быть, поэтому отказался отвечать на наши вопросы.

Теперь у меня было время расспросить Апаначку о том, что он делал все это время, пока мы не виделись с ним. Однако лучше было не начинать самому разговор: но отношению к таким людям, каким был вождь команчей, нельзя проявлять слишком назойливое любопытство. Но Хаммердал не придерживался этих правил приличия. Едва мы сели, он обратился к Апаначке с вопросом:

— Я слышал, что мой краснокожий брат — вождь команчей. Как случилось, что он попал в плен к осэджам?

Индеец улыбнулся и показал руками на свои уши.

— Между тобой и ими был бой? — продолжал настойчиво свои расспросы толстяк.

Апаначка ответил ему тем же жестом. Тогда Хаммердал обратился ко мне:

— Он, кажется, не хочет мне отвечать. Спросите вы его еще раз, мистер Шеттерхэнд!

— Бесполезно, — ответил я.

— Почему?

— Вы не понимаете, что он имеет в виду? Он не слышит.

Толстяк весело рассмеялся, поняв, в чем дело, и сказал:

— Well! Тогда у него тоже, как и у вас, двенадцать жен и двенадцать раз по двадцать сыновей и дочерей?

— Вполне вероятно!

— В таком случае я прошу вас принять во внимание, что я не собираюсь становиться глухим, иначе мы все трое замолчим, и здесь воцарится мертвая тишина! Не могли бы вы, сэр, придумать для меня какое-нибудь занятие, чтобы убить время?

— Пожалуйста. Поднимайтесь наверх и ждите, когда появится Виннету. Мне бы очень хотелось знать заранее, когда он приедет.

— Узнаете вы это или нет — какая разница! Но хорошо, я вам об этом дам знать.

Когда он ушел, Апаначка, видимо, решил, что пора сказать что-нибудь, чтобы у меня не сложилось о нем неблагоприятного мнения. Команч кивком презрительно указал на пленника и заметил:

— Сыновья осэджей не воины. Они боятся оружия смелых мужчин, поэтому набрасываются на безоружных.

— Мой брат был безоружный? — спросил я.

— Да. При мне был только нож, потому что другого оружия мне носить с собой было нельзя.

— А-а! Мой брат отправился в путь, чтобы добыть священный йаткуан — красную глину для трубок?

— Да, Апаначка был выбран по совету стариков, чтобы ехать на север и разыскать священные каменоломни. Мой брат Шеттерхэнд знает, что у краснокожих воин, посланный за йаткуаном от своего племени, едет безоружный. У него не может быть ни лука со стрелами, ни ружья, ни томагавка, потому что есть он может только растения и ему не надо ни от кого защищаться, ведь враждебно относиться к человеку, который едет в священные каменоломни, запрещено. Апаначка еще никогда не слышал, чтобы этот закон нарушался. Псы осэджей навлекли на себя позор, напав на меня, хотя у меня был лишь нож и я показал им вампум, который доказал им, что я на священном пути.

— Ты показал им вампум?

— Да.

— Я никогда не видел его. Он у тебя с собой?

— Нет. Они отняли его у меня и кинули в огонь, который пожрал его.

— Немыслимо! Такое никогда не могло случиться! Вместе с ним они выбросили в пламя свою честь. Они должны были обращаться с тобой как с гостем, даже если бы ты и был их злейший враг!

— Уфф! Они хотели даже убить меня!

— Ты не защищался, когда они напали на тебя?

— Но мог ли я защищаться?

— Нет, я думаю, не мог.

— Если бы я защищался, пролилась бы кровь многих людей. Поскольку я полагался на мой вампум и на древние законы, то был послушен, как ребенок. Отныне каждый честный воин, который встретится с осэджем, может плюнуть ему в лицо и…

Его прервал Дик Хаммердал, который спустился к нам и сообщил, что едет Виннету. Я хотел, чтобы встреча с команчем была для Виннету неожиданностью, поэтому попросил вождя остаться с нашим пленником, а сам пошел с Хаммердалом на другую сторону Ки-пе-та-ки, где появились наши друзья. Я ожидал, естественно, увидеть пять человек, а именно Трескова, Холберса, Виннету, Шако Матто, Уоббла, однако, к своему удивлению, заметил, что с ними еще один индеец. Когда они подъехали ближе, то я увидел, что он привязан к лошади как пленник. Судя по полосам на его лице, это тоже был осэдж.

Я вышел из кустов, чтобы Виннету мог меня заметить, не разыскивая. Он направился тут же в мою сторону, остановился около нас и спросил:

— Мой брат оказался здесь раньше меня из-за того, что случилось что-нибудь плохое?

— Нет. Наоборот, все прошло быстрее и лучше, чем я ожидал.

— Тогда пускай он ведет нас к своим лошадям! Мне надо сообщить ему что-то важное!

Шако Матто услышал эти слова, и я поймал его торжествующий взгляд на себе. Я сказал:

— Лошади находятся на другой стороне, но мы станем лагерем прямо здесь, внизу.

Виннету сразу же сообразил, что речь идет о какой-то загадке. Он быстро взглянул на меня, и на его лице заиграла довольная улыбка. Вождь осэджей обратился ко мне грубым тоном:

— Шеттерхэнд узнает, что случилось, и скоро отпустит меня!

Я ничего не ответил и стал Спускаться. Остальные последовали за мной. Хаммердал и Холберс повели лошадей с индейцами, и толстяк заговорил со своим закадычным другом:

— Значит, у вас произошло нечто очень важное, Пит Холберс, старый енот?

— Если ты думаешь, что это важно, то ты угадал, — послышался ответ.

— Угадал или нет — какая разница! В любом случае это не так важно, как то…

— Оставьте болтовню! — прервал я его. — Прежде чем очередь говорить дойдет до вас, здесь будут говорить другие.

Он понял, что чуть не совершил ошибку, и закрыл себе рот ладонью. Мы спустились вниз, отвязали пленников от лошадей, положили их на землю и сели сами рядом. Виннету, не зная, что я держу пока в секрете от него, украдкой бросил на меня вопросительный взгляд, на который я ответил ему:

— Пускай мой брат скажет мне то важное, что у него есть!

— Мне говорить с открытым ртом?

Он имел в виду, может ли он говорить без оглядки на то, о чем я пока умалчиваю.

— Да, — ответил я. — Надеюсь, не случилось ничего страшного.

Как я и ожидал, вмешался Уоббл и насмешливо заговорил:

— Очень страшное и в высшей степени неприятное для вас! Если вы надеетесь еще долго держать нас в плену, то вы сильно ошибаетесь!

— Ну-ну, — засмеялся я. — Пока карты легли для нас еще лучше, чем раньше.

— Как так?

— Сегодня у нас на одного пленника больше, чем вчера.

— И вы думаете, что это ваше большое преимущество? Пускай Виннету скажет, как обстоят у вас дела!

На этот раз апач преодолел свою гордость и сказал:

— У старого ковбоя яд на языке. Пускай брызгает им на нас, я не буду ему мешать.

— Да, это яд, и такой, от которого вы все погибнете, если не отпустите нас на свободу, this is clear!

— Ты зря стараешься, если хочешь запугать нас! — засмеялся я.

— Все-таки смеешься! Смех у тебя сразу же пройдет, когда ты узнаешь, что произошло во время вашего победоносного отсутствия. — Он показал на нового пленника и продолжил: — Воинам осэджей отсутствие вождя показалось слишком долгим, и, чтобы узнать его причину, они послали к нему этого человека. Он приехал к тому лесу, где вы нас схватили, потом пошел по следу и приехал к лагерю. Теперь понял?

— Я понял только, что при этом он был пойман.

— Прекрасно! Но ты не знаешь, что он был не один. С ним был еще один осэдж, который оказался умнее и осторожнее и сумел ускользнуть. Теперь он уже успел вернуться, захватил с собой сотню индейцев, и они следуют за ними по пятам. Мой совет тебе — отпусти нас прямо сейчас, это лучшее, что ты можешь сделать в настоящий момент. Если появятся эти осэджи и увидят нас у вас в плену, то они не пощадят никого, а сметут вас, как буря жалкие веточки!

— Это все, что ты хотел мне сказать?

— Пока да. Но если ты будешь настолько глуп, что не примешь во внимание мой добрый совет, то у меня для тебя есть еще кое-что.

— Тогда давай лучше сразу это «кое-что».

— Нет. Сначала я все-таки хочу посмотреть, действительно ли Олд Шеттерхэнд обладает хоть сотой долей того ума, который ему приписывают, — ошибочно, конечно.

— Так много мне совсем необязательно, мне достаточно и одной десятитысячной доли, чтобы высмеять твои угрозы. Не забывай, что вы находитесь в нашей власти, а осэджей все еще нет. Что мешает нам убить вас?

— Нет, для этого вы слишком добры и слишком любите Христа. Кроме того, вы знаете, что осэджи отплатят вам за нашу смерть!

— Пара индейцев? Но что они могут сделать с Виннету, не говоря уже обо мне?!

— Да, твое самомнение велико, это я знаю! Но я догадываюсь, что тебе придает такое мужество на самом деле.

— И что же это?

— Как и Виннету, вы были на ферме Феннера и попросили там помощи. Наверное, несколько жалких ковбоев уже в пути.

— Если бы вы хоть мало-мальски могли рассчитать время, то сообразили бы, что он еще не успел бы вернуться с фермы. Я был совсем в другом месте и сейчас докажу вам, что думал о вас, приведя кое-кого.

— Хотелось бы знать, кто это. Будь добр, покажи!

— Тотчас! Эту радость я с удовольствием доставлю тебе и Шако Матто.

Я шепнул несколько слов Дику Хаммердалу на ухо, и он, улыбнувшись, поднялся и ушел. Все, даже Виннету, хотя он и старался не показывать этого, ждали с напряжением, кого приведет Дик. Через некоторое время он вернулся, ведя за собой нашего осэджа.

— Уфф! — воскликнул Шако Матто.

— Тысяча чертей! — воскликнул Уоббл. — Это ведь…

Он посчитал лучше остановиться на середине фразы. Я показал знаком Хаммердалу, чтобы тот увел обратно пленника, который мог выдать как-нибудь присутствие Апаначки. Потом спросил старого ковбоя:

— Ну, как? Ты по-прежнему уверен, что осэджи прискачут?

— Черт тебя побери! — последовал грубый ответ.

— Уфф! — вставил тут Шако Матто. — Олд Уоббл забыл о найини.

— Да, конечно, — откликнулся тот. — Я уже упомянул, что у нас есть еще один козырь, который ты не сможешь побить, каким бы хитроумным себя ни считал!

— И на который я все же хотел бы взглянуть.

— Пожалуйста. Ты, наверное, с удовольствием вспомнишь Льяно, где ты имел честь…

— …быть обокраденным тобой, — продолжил я.

— Совершенно верно. Но я хотел сказать о другом, — засмеялся старик. — Там был один молодой найини-команч. Как его звали?

— Апаначка, — ответил я, делая вид ничего не подозревающего человека.

— Да, Апаначка! Тебе ведь он очень нравился, не так ли?

— Да.

— Ты любишь хвастаться своим добрым сердцем. Я думаю, ты не изменил своего отношения к нему?

— Напротив, я полюбил его еще больше!

Он говорил высокомерным тоном, потому что был уверен в себе. На этот тон перешел и я, потому что я заметил, что Апаначка прекрасно справляется с той ролью, которую я для него предназначил. Вождь найини стоял в кустах на том месте, куда ушел Хаммердал, которого, по всей видимости, Апаначка оставил у наших лошадей. Он, наверное, сам догадался, что я готовлю сюрприз, и, не дожидаясь того, что я позову его, подобрался к нам. Я посмотрел на Виннету и понял, что его-то зоркие глаза уже заметили команча.

— Еще больше? — переспросил меня Уоббл. — Ты, наверное, хочешь этим сказать, что готов для своего друга и брата на любую жертву?

— Конечно. Я никогда не оставлю его в опасности, даже если из-за этого мне пришлось бы рискнуть своей жизнью.

— Прекрасно! Тогда я тебе, кстати, могу сообщить, что он находится в большой опасности.

— Неужели?

— Да.

— И в чем эта опасность?

— Он в плену у осэджей.

— Я так не думаю.

Олд Уоббл наблюдал за мной в надежде заметить ужас на моем лице. Когда же я так быстро и равнодушно ответил, он принялся меня убеждать:

— Ты думаешь, я тебя обманываю, но это правда, это на самом деле так!

— Чепуха.

— Спроси у осэджа, которого поймал вчера Виннету. Он принес нам весть, которая нас обрадовала настолько же, насколько должна огорчить вас.

— Тем не менее это ложь, он не в плену!

— Я клянусь тебе сто раз!

— Клятвы Олд Уоббла не значат для меня ничего. Итак, это и есть твой козырь?

— Конечно!

— Теперь я догадался, чего ты хочешь. Ты полагаешь, что мы обменяем вас на Апаначку?

— Посмотри-ка, каким умным ты стал, когда тебя ткнули носом именно туда, куда нужно. Ты угадал.

— Мне очень жаль, но есть место, куда сейчас же следует ткнуть носом тебя!

— Что за место?

— Кусты справа от тебя. Будь добр, ткни свой нос туда!

Он повернул голову в указанную сторону. Апаначка слышал каждое наше слово, он раздвинул ветки в стороны и выступил вперед. Если прямо перед ними ударила бы молния, Шако Матто и Олд Уоббл пришли бы в меньший ужас, чем теперь, когда появился вождь команчей.

— Ну? — спросил я. — У кого больший козырь?

Никто не ответил. Тут раздался голос того, кто говорил лишь тогда, когда к нему обращался его закадычный друг Дик Хаммердал, а именно голос долговязого Пита Холберса:

— Эй, вот так потеха! Никто не будет обмениваться. Олд Уоббл проиграл!

Старик так скрипнул зубами, что это услышали все, грубо выругался и закричал мне, задыхаясь от ярости:

— Будь ты проклят, подлый пес! Все черти ада служат тебе, потому что ты продал им свою душу, иначе тебе не удалось бы все это подстроить! Я ненавижу тебя такой ненавистью, какую не чувствовал еще ни один человек в мире, слышишь ты, немец проклятый!

— А мне тебя искренне жаль, — ответил я спокойно. — Я знал многих, достойных сожаления людей, но о тебе я сожалею более всех. Ты даже представить себе не можешь, как велико сострадание, которое ты вызываешь. Пускай Бог когда-нибудь почувствует хоть малую часть той жалости, которую я испытываю к тебе сейчас! Это мой ответ на твои проклятия, потому что проклятия из твоих уст каждому, к кому они обращены, должны обратиться в благословение и принести счастье! А теперь я больше не хочу с тобой разговаривать. Ты слишком жалок, на тебя больно смотреть. Убирайся с глаз долой на все четыре стороны!

Я подошел к нему, разрезал веревки, которыми он был связан, и отвернулся. Я думал, он быстро вскочит и кинется прочь. Однако я услышал, как он медленно поднялся, а затем, почувствовал на плече его руку. Он произнес насмешливо:

— Значит, тебе больно на меня смотреть? Поэтому ты меня отпускаешь? Только не воображай, что ты морально выше меня! Если Бог действительно есть, то я в его глазах не ниже тебя! Он создал меня и тебя, и в том, что я в этом мире занимаю не то место, какое занимаешь ты, а другое, виноват не я, а он! К нему обращай свое негодование, а не ко мне. И если есть вечная жизнь и есть высший суд, то тогда не Бог мне, отягощенному так называемыми ошибками и грехами, а я ему вынесу окончательный приговор! Ты увидишь, что вся твоя кротость и набожность не стоит и выеденного яйца.

В сущности, тобой самим движет не что иное, как сознание, что все равно нет добрых и злых людей, потому что во всем виноват один Бог, изобретатель всех грехов. Ну, счастливо тебе, рыцарь любви и милосердия! Сегодня я остался очень доволен тобой и твоими нелепостями. Но не думай, что при встрече с тобой я буду разговаривать не пулями, а как-нибудь иначе. Здесь, в прерии, нам двоим тесно, один из нас должен уйти. Я знаю, что ты очень боишься крови, так я вскрою тебе вены. Это, кстати относится и к остальным. Счастливо оставаться! Вы скоро услышите обо мне.

Оружие мы у пленника отобрали, естественно. Ружье Уоббла висело у седла его лошади, а его нож был на поясе у Дика Хаммердала. Старый ковбой подошел к толстяку и протянул руку, чтобы снять с пояса нож, но тот отвернулся и сказал:

— Что ты хочешь? Нечего шарить на моем поясе.

— Мне нужен мой нож! — заявил Уоббл.

— Теперь он принадлежит мне, а не тебе.

— Ого! Оказывается, я имею дело с ворами и мошенниками!

— Попридержи язык, старый плут, иначе я за себя не ручаюсь! Ты знаешь законы прерии: оружие пленника не принадлежит ему.

— Я больше не пленник!

— Пленник или не пленник — мне это безразлично. Если Олд Шеттерхэнд вернул тебе свободу, то это еще не значит, что он вернул тебе и оружие.

— Возьми его себе и будь ты проклят, толстый пес! Осэджи мне дадут новый.

Он подошел к своей лошади, снял с седла ружье, перекинул его через плечо и хотел было уже вскочить на коня, когда раздался голос Виннету:

— Стой! Положи ружье на место!

В голосе и в лице апача было что-то такое, что заставило Уоббла подчиниться, несмотря на его обычную манеру на все возражать и всему противиться. Он снова повесил винтовку на седло, потом повернулся ко мне и все-таки запротестовал:

— Что это значит? Ружье и лошадь — мои!

— Нет, — возразил Виннету. — Если мой брат Шеттерхэнд вернул тебе свободу, то этим он лишь показал отвращение, которое каждый человек испытывает к тебе. Мы предаем тебя не суду нашей мести, а справедливому суду великого Маниту. Ты получил бы назад и свою лошадь, и винтовку, но ты пригрозил нам, что всем пустишь кровь из вен, поэтому, кроме свободы, ты не получишь ничего. Но если через десять минут ты будешь еще здесь, то мы вздернем тебя на первом попавшемся суку. Я сказал. Хуг! Уходи.

Уоббл громко рассмеялся, низко поклонился и с иронией ответил:

— Сказано по-королевски. Жалко только, что для меня это пустое тявканье. Я ухожу, но обещаю, что мы скоро увидимся.

Он круто развернулся, поднялся по склону низины и исчез за ее краем. Через некоторое время я из осторожности поднялся вслед за ним и увидел, как он медленно брел своей расхлябанной походкой вдоль обрыва. Раньше я уважал этого человека — не только из-за его возраста, но также из-за его славы настоящего вестмена, которая у него тогда была. То, что я его отпустил и на этот раз, было не результатом каких-то долгих раздумий, а скорее минутным порывом, внезапным чувством отвращения, из-за которого я не мог с ним больше говорить.

Виннету вполне одобрил такое мое поведение. Хаммердал и Холберс — нет; однако они все равно не посмели мне делать упреки. Тресков, напротив, недовольный новым проявлением моей мягкости, как блюститель закона, обратился ко мне, когда я спустился обратно:

— Не подумайте ничего плохого, мистер Шеттерхэнд, но мне кажется, вы поступили неправильно. Я не хочу говорить с христианской точки зрения, хотя и здесь вы неправы, поскольку христианство учит не оставлять зло безнаказанным. Но поставьте себя на место человека, состоящего на государственной службе, чей долг — соблюдение законов. Что бы вы тогда сказали, когда из ваших рук, но не по вашей вине, снова и снова ускользает неисправимый мерзавец? Этот подонок заслужил смертной казни уже раз сто, хотя бы как «убийца индейцев». Что должен сказать юрист, если вы прикладываете все усилия к тому, чтобы он в очередной раз сумел избежать заслуженного наказания? Я вас просто не понимаю!

— Как по-вашему, я — юрист, мистер Тресков? — спросил я.

— Думаю, нет.

— Может, криминалист?

— Наверное, нет.

— Хорошо! В мои намерения не входит помогать ему избежать наказания, просто я не хочу быть ни судьей, ни палачом. Я глубоко убежден, что он не избежит своей судьбы и ему будет вынесен приговор еще в этом мире, причем без меня в роли вершителя его судьбы. Вы можете не понимать меня, но не станете же по крайней мере спорить, что в душе, в сердце человека есть законы, которые переступить сложнее, чем любые параграфы ваших кодексов!

— Может быть! В этом отношении моя душа не так тонко устроена, как ваша. Но я должен обратить ваше внимание на те последствия, которые возникнут, если слушаться таинственных и непонятных мне внутренних законов.

— Какие последствия? Назовите мне хоть один случай!

— Вы пощадили Уоббла. Но что нам теперь делать с вождем осэджей, соучастником преступления? Его тоже надо освободить без всякого наказания?

— Я бы освободил.

— Тогда к черту все ваши так называемые законы прерии, которые вы так восхваляли!

— В первую очередь я — человек и лишь в пятую, шестую — вестмен. Осэджей предали белые, теперь, по их воззрениям, они имеют полное право напасть на фермы бледнолицых и отомстить. И должны ли мы теперь судить Шако Матто за несовершенное преступление?

— Ладно, отвлечемся от этого нападения. Но он ведь покушался на нашу жизнь! — сказал Тресков.

— Претворил ли он свои планы в жизнь?

— Конечно, нет. Но вы ведь знаете, что наказуема и попытка убийства.

— Вы сейчас говорите как типичнейший юрист.

— И я обязан вас просить присоединиться к моей точке зрения.

— С удовольствием! Итак, попытка убийства наказуема, а намерения вождя уже вступили в стадию попытки, не так ли?

Тресков помедлил с ответом, потом заворчал:

— Намерения — попытка — может быть, по крайней мере, так называемая отдаленная попытка… Ах, оставьте меня в покое, мистер Шеттерхэнд, со своей казуистикой!

— Well! Надо наказывать Шако Матто?

Полицейский повертелся на своем месте, а затем гневно воскликнул:

— Вы самый плохой адвокат, с которым только может иметь дело судья. Я совершенно запутался!

— Только спокойно, мистер Тресков! Я более суров, чем вы думаете. Я за то, чтобы принять превентивные меры.

— И что вы предлагаете?

— Пока ничего. Я не единственный, кто может здесь сказать что-нибудь.

— Совершенно верно! — тут же отозвался Дик Хаммердал. — Ведь краснокожий тоже должен получить какую-нибудь награду. Ты так же думаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, если ты полагаешь, что он заслужил порядочную трепку, то ты, конечно, прав, дорогой Дик, -ответил тот.

— Тогда давайте советоваться, что с ним делать, — строгим тоном заключил Тресков и сел на место с чрезвычайно серьезным видом.

Мне было в высшей степени интересно наблюдать за тем, как меняется лицо Шако Матто в течение нашего обмена мнениями. От него не ускользнуло ни одно слово, и поэтому он заметил, как я его защищал. До сих пор он смотрел на меня очень угрюмо, теперь же — почти дружелюбно. Мне, впрочем, это было совершенно безразлично, потому что никакие личные чувства и привязанности не руководили мною во время спора с Тресковом. Когда он призвал нас посоветоваться, вождь осэджей нарушил молчание, обращаясь ко мне:

— После того как бледнолицые поговорили, Олд Шеттерхэнд, наверное, выслушает меня?

— Говори! — приказал я ему.

— Много слов, которые я слышал только что, мне непонятны. Но мне понятно, что Олд Шеттерхэнд за меня, а остальные против. Виннету в разговор не вмешивался, и я полагаю, что он согласен со своим другом и братом. Хотя они оба враги осэджей, но все белые и краснокожие знают, что два прославленных воина думают и действуют всегда по справедливости, и я призываю их быть и сегодня справедливыми.

Он остановился и посмотрел на меня, как бы ожидая ответа, и я сказал:

— Вождь осэджей не ошибается в нас, он может ожидать от нас справедливости. Но прежде всего я хочу отметить, что мы не являемся врагами осэджей. Мы хотим жить в мире со всеми белыми и краснокожими. Но если кто-то становится на нашем пути и тем более покушается на нашу жизнь, разве не должны мы защищаться? И если, защищаясь, мы побеждаем этого человека, то разве есть основания утверждать, что мы -враги осэджей?

— Под этим человеком Олд Шеттерхэнд, наверное, подразумевает меня. Но кто может согласиться с тем, что его следует схватить? Шако Матто хотел бы спросить, для чего бледнолицым судьи и суды?

— Коротко говоря, для того, чтобы защищать закон и справедливость. Хотя судьи тоже люди, которые ошибаются, и поэтому…

— Уфф, уфф! — перебил меня вождь осэджей. -… И поэтому эти судьи ошибаются только тогда, когда нужно засудить краснокожих! Олд Шеттерхэнд и Виннету, наверное, тысячи раз слышали жалобы индейцев на бледнолицых. Я не хочу ни повторять их, ни добавлять свои. Но я вождь своего племени и скажу только о том, что пришлось вытерпеть моему народу и что мы теперь поняли заново. Сколько раз нас обманывали бледнолицые! Последний раз это было всего месяц назад, и когда мы потребовали справедливости, то нас просто высмеяли. Что делает белый, если судья отказывает ему в справедливости? Он ищет правды у более высокого суда. Если здесь он тоже терпит неудачу, то он либо линчует своего обидчика, либо создает объединение людей под названием комитет, которые тайно и против законов оказывают ему помощь. Почему краснокожему нельзя действовать так же? Вы говорите «линч», мы говорим «месть». Вы говорите «комитет», мы говорим «совет старейшин». Это равнозначно. Но только вы почему-то называете нас ворами и грабителями, хотя обманываете и обкрадываете нас именно вы. И при этом вы бездушно рассуждаете о любви, вере, добре! Итак, я спрашиваю: кто обманутый и кто обманщик? Кто ограбленный и кто грабитель? Кто виноват в смерти наших воинов и кто отомстит за их смерть? Может… Олд Шеттерхэнд дать правильный ответ на все эти вопросы?

И Шако Матто посмотрел на меня вопросительно. Что, как честный человек, мог я ответить ему? В этом затруднительном положении меня выручил Виннету, который до сих пор хранил молчание:

— Виннету — высший вождь нескольких племен апачей. Ни один вождь не принимает страдания и горести своего народа ближе к сердцу, чем я. То, что сказал Шако Матто, для меня, конечно, не новость. Я сам много раз выступал против бледнолицых — и всегда безуспешно! Но я спрошу: должна ли каждая рыба в пруду, где много хищных рыб, тоже жить за счет мяса других рыб? Должен ли быть всякий зверь, живущий в лесу, где обитают скунсы, тоже скунсом-вонючкой? Вождь осэджей требует справедливости, но сам действует не по праву и закону — преследует тех, кто менее всего виноват в том обмане и тех страданиях, которые терпят индейцы. Разве вождь осэджей не слышал, как мой брат Шеттерхэнд и я обращаемся с нашими злейшими врагами, и разве он не слышал, как только что мы с ним защищали Шако Матто, хотя он и хотел нас убить?! То, что нам сказал вождь осэджей, мы и так хорошо знаем, но то, что мы ему хотим сказать, он, по-видимому, еще не знает: тот, кто ищет справедливости, не должен действовать неправедно! Шако Матто назвал нас мучителями, хотя он знает, что мог бы уже давно лишиться и жизни, и скальпа. Он же сохранит и то, и другое, а может быть, получит еще и свободу. Теперь, если он будет еще утверждать, что мы враги осэджей, то его имя не будет стоить упоминания ни среди белых, ни среди краснокожих воинов. Вождь осэджей произнес длинную речь, я последовал его примеру, хотя ни в моих, ни в его словах не было необходимости. Я сказал. Хуг!

Он замолчал, и вдруг стало совсем тихо. И речь, и сама манера выражаться, и личность Виннету произвели такое впечатление. Я знал, что его слова были обращены не только к осэджу, но и к остальным. Шако Матто лежал с неподвижным лицом, по которому нельзя было сказать, произвела ли речь Виннету вообще какое-нибудь впечатление на него. Тресков сидел в задумчивости, опустив глаза в землю. Наконец он сказал:

— Вы, мистер Шеттерхэнд и Виннету — особые люди. Хочешь ты этого или нет, но в конце концов начинаешь думать именно так, как вы с Виннету. Если вы отпустите вождя осэджей с его двумя ребятами, то я не буду возражать. Я только боюсь, что он все расскажет своим индейцам и они смогут поймать нас или убить.

— Поживем — увидим! Если я вас правильно понял, советоваться вы больше не считаете нужным? — спросил я.

— Нет. Делайте, что хотите.

— Well! Тогда послушайте, что мы с Виннету решили. Шако Матто поедет с нами, пока мы не решим, что его можно отпустить на свободу. Оба его воина могут быть свободны. Снимите с них ремни!

Холберс и Хаммердал охотно выполнили это указание. Когда оба осэджа оказались на свободе, они тут же вскочили и уже хотели сесть на своих лошадей, но я успел предостеречь их от этого:

— Стойте! К Вара-ту вы не поедете, а пойдете. Ваши ружья и лошадей мы забираем. Получите ли вы их обратно, зависит от поведения Шако Матто. Вы расскажете осэджам, что произошло, скажете, что бледнолицые предупреждены и что если нападение на фермы все же состоится, то своего вождя они больше не увидят. Сообщите своим братьям также, что Апаначку, вождя найини-команчей вчера освободил я, Олд Шеттерхэнд!

Им было сложно выполнить все эти указания, и они вопросительно посмотрели на своего вождя. Тот сказал:

— Делайте, что вам велит Олд Шеттерхэнд! Если воины осэджей не будут знать, как им поступать, то пусть спросят Хонске Нонпе — Длинную Руку — ему я передаю приказ!

Когда он давал это указание, лицо его было непроницаемо. Ни единым жестом он не дал понять нам, что означают его слова и эта передача командования для нас — мир или войну.

Оба индейца поднялись по склону и пошли в том же направлении, что Уоббл. Можно было предположить, что, вероятнее всего, скоро они его догонят.

Лошадей я их лишил по нескольким соображениям. Если бы они поехали, а не пошли пешком, то прибыли бы к Вара-ту на несколько часов раньше, следовательно, и ожидаемое нами преследование началось бы раньше. Кроме того, их лошади выглядели неплохо — эти индейцы ведь были по большей части гонцами и разведчиками. Оружие их нам тоже могло пригодиться. Апаначка, например, как я уже говорил, был безоружен, поэтому он получил винтовку Шако Матто, которая оказалась лучше остальных. Само собой разумеется, что вождь команчей отложил на время свои прежние намерения искать священные каменоломни и решил сопровождать нас в Колорадо.

Итак, оставаться у Ки-пе-та-ки нам не было больше смысла. Шако Матто мы привязали к его лошади, однако не слишком крепко и туго. Пит Холберс и Тресков пересели на коней осэджей. Остальные лошади были использованы как вьючные. И мы покинули «Старуху».

Теперь мы удалялись от Републикан-Ривер, потому что она повернула на север в Небраску. Мы же держали курс на запад к реке Соломон. При этом мы были как бы зажаты с двух сторон. Впереди нас опасность исходила от шайки Генерала, на след которого мы надеялись скоро напасть, а сзади — от осэджей, которые скорее всего пустятся за нами в погоню. То, что есть третья, находящаяся к нам значительно ближе, мы и не могли предположить, хотя мы ехали прямо навстречу ей.

Мы могли бы повернуть на юг и двигаться в этом направлении некоторое время, чтобы ввести в заблуждение осэджей. Но в общем-то эти индейцы не очень-то были страшны нам, и кроме того, мы потеряли бы время, сделав такой крюк, и значит, еще не скоро встретились бы с Олд Шурхэндом. Поэтому мы ехали на запад до полудня следующего дня, и тут из-за одной встречи нам пришлось изменить наши планы и все-таки повернуть на юг.

Мы встретили трех всадников, от которых узнали, что в этой области действует довольно большая банда каких-то бродяг. Эти трое попали в руки какой-то части этой банды и были совершенно ограблены, причем один из них был ранен в бедро, хотя и несильно. Кто слышал о таких бандах или даже имел возможность с ними познакомиться, тот, разумеется, поймет, почему у нас не было никакого желания встречаться с этими потерявшими всякую совесть людьми, от которых на Западе каждый уважающий себя человек старается защититься как от паразитов или вредных насекомых, но не пытается вступать с ними в единоборство, потому что это для него позор. Как не возможно мериться силами элегантному фехтовальщику с грубым конюхом, вооруженным навозными вилами, так и всякому честному человеку, оказавшемуся в прерии, надо избегать встречи с этими отбросами общества — не столько из страха, сколько из отвращения.

Вот и мы, не долго думая, повернули на юг и к вечеру достигли Северного Соломона, на правом берегу которого стали лагерем.

Здесь Апаначка нарушил молчание и рассказал мне о том, что с ним было после того, как мы расстались с ним в Льяно-Эстакадо. Впрочем, все это было не слишком интересно. Их поездка с Олд Шурхэндом в Форт-Террел оказалась безрезультатной, они искали там Дэна Эттерса, но не нашли, никто о нем там даже не слышал. После того как Апаначка рассказал это, я сказал:

— Таким образом, мои прежние предсказания сбылись. Я не доверял этому так называемому Генералу. Мне сразу показалось, он хотел обмануть Олд Шурхэнда насчет этого Эттерса. У него были какие-то особые планы при этом, которые я, к сожалению, не смог разгадать. Мне показалось, что он лучше знает взаимоотношения Шурхэнда и Эттерса, чем говорил нам. Тогда же я заметил это нашему другу, но он не мог в это поверить. Он говорил об этом с моим краснокожим братом Апаначкой?

— Нет.

— И он ни разу даже не намекнул, зачем ему так нужен Эттерс?

— Ни разу.

— После этого вы расстались на Рио-Пекос, и ты вернулся к своему народу?

— Да. Я поскакал в Каам-Кулано.

— Где тебя, конечно, с радостью встретила твоя мать?

— Она узнала меня сначала, а потом ее дух снова покинул ее тело, — ответил он печально.

Несмотря на такое его настроение, я все-таки спросил его:

— Ты помнишь слова, которые я слышал от нее?

— Да, помню. Она всегда говорит их.

— Ты и сейчас, как тогда, думаешь, что эти слова из области индейской медицины?

— Да.

— Я так никогда не думал и не думаю так и сейчас. В ее душе живут образы людей и туманные воспоминания. Не замечал ли ты, хоть на мгновение, что эти образы светлеют и очищаются?

— Никогда. Я не часто был возле нее. И в тот раз мне надо было скоро возвращаться домой.

— Почему?

— Воины найини, особенно Вупа-Умуги, их вождь, не простили мне, что я уважаю и ценю моего белого брата Шеттерхэнда и что я курил с ним трубку дружбы и верности. Они сделали для меня жизнь в Заячьей долине невыносимой, поэтому я уехал.

— Куда?

— К команчам-канеа.

— Они сразу же приняли моего брата?

— Уфф! Если бы меня спрашивал об этом не Шеттерхэнд, то я засмеялся бы. Хотя я был тогда самый молодой вождь найини, но меня никто не мог победить. Поэтому никто не возражал против меня, когда воины канеа решали, принимать меня или нет. Теперь я главный вождь канеа.

— Я рад это слышать. А ты не мог увезти с собой свою мать от найини?

— Я хотел это сделать, но человек, который ее муж, не разрешил мне.

— Знахарь? Ты не называешь его отцом. Мне уже тогда показалось, что ты его терпеть не можешь.

— Я никогда не любил его, теперь же ненавижу, потому что он разлучил меня со скво, которая меня родила.

— Ты точно знаешь, что она твоя мать?

Он с удивлением посмотрел на меня и сказал:

— Почему ты спрашиваешь так? Я убежден, что мой брат Шеттерхэнд никогда ничего не скажет без причины, то, что он делает или говорит, всегда тщательно продумано. Поэтому, конечно, он не зря спрашивает об этом.

— Нет, не зря. Но этот вопрос — не плод раздумья, во мне говорит внутренний голос. Мой брат не хочет отвечать на него?

— Если Шеттерхэнд спрашивает, то я отвечу, однако я все равно не понимаю, в чем смысл вопроса. Скво, о которой мы говорим, моя мать. Я всегда это знал, и я люблю ее.

— И она действительно скво знахаря?

— И этого вопроса я не понимаю. Сколько я себя помню, их всегда считали мужем и женой.

— Ты тоже?

— Да.

— Но он тебе не нравится?

— Я сказал только то, что ненавижу его.

— И тем не менее убежден, что он твой отец?

— Его всегда называли моим отцом.

— И он сам себя так называл? Подумай хорошо.

Он опустил голову, помолчал немного, потом снова резко вскинул голову и сказал:

— Уфф! Теперь только я понял, что он никогда, ни единого раза не называл меня ши йе.

— А твоя мать говорила тебе се це?

— Тоже нет!

У большинства индейских народов отец и мать по-разному говорят «мой сын». В данном случае отец должен был бы говорить «ши йе», а мать — «се це».

Апаначка снова заговорил:

— Оба всегда обращались ко мне «оми» — ты. Только мать иногда говорила мне «се це», но только тогда, когда она говорила обо мне с другими.

— Странно, очень странно! Теперь я хотел бы у тебя узнать, называл ли он ее «иво ушингва» — моя скво, а она его «ивуете» — мой муж?

Он снова помедлил немного и затем ответил:

— Мне кажется, что, когда я был маленький, они говорили друг другу так. Но с какого-то времени я перестал слышать эти слова.

— С этого времени они стали употреблять только имена Тибо-така и Тибо-вете?

— Да.

— И ты считаешь, что это выражения знахарей?

— Да.

— Почему?

— Потому что отец всегда говорил, что эти слова знахарские. Наверное, это так, потому что нет ни одного белого или краснокожего, который знал бы эти слова. Или их знает мой брат?

Я, конечно, не знал. Хотя мне сразу пришло на ум французское имя Тибо, но было, разумеется, слишком рискованно как-то связывать эти, пусть даже и похоже звучащие, слова друг с другом. Только я хотел ответить, как в наш разговор почти одновременно и с одинаковой поспешностью вмешались двое — именно после того, как услышали эти имена: Тибо-така и Тибо-вете.

Первым заговорил Виннету, которому я ничего не говорил о матери Апаначки и ее непонятных словах, потому что обещал Апаначке еще тогда, в Льяно-Эстакадо, молчать. Виннету сказал:

— Тибо-така и Тибо-вете? Я знаю эти имена!

Не успел он договорить, как вождь осэджей воскликнул:

— Тибо-така и Тибо-вете я тоже знаю! Они были в лагере осэджей и украли у нас много шкур и лучших лошадей.

Мы с Апаначкой были, естественно, очень удивлены. Команч обратился сначала к Виннету:

— Откуда Виннету знает эти имена? Он был в лагере найини?

— Нет. Мой отец Инчу-Чуна встретил этих людей. Он был бледнолицый, она — индеанка.

— Где он их встретил? Как это было?

— На краю Эстакадо. Они и их лошади умирали от жажды и голода. У женщины был ребенок, которого она кутала в свой платок. Мой отец, вождь осэджей, привел их к воде и накормил. Потом он хотел отвести их в ближайшее поселение бледнолицых, но они попросили его лучше показать дорогу к команчам. Он ехал с ними два дня, пока они не напали на след команчей. Они были смертельными врагами моего отца, и он повернул обратно, дав им мяса и воды и точно показав дорогу.

— Когда это случилось?

— Давно, когда я был еще ребенком.

— Что мой брат знает еще о них?

— То, что женщина потеряла свою душу. Ее речи были путаны, и если она находила какой-нибудь куст, то отламывала ветку и обматывала ее вокруг своей головы.

— Больше Виннету ничего не знает?

— Больше ничего. Это все, что рассказывал мой отец о той встрече.

Апач движением руки подтвердил, что ему нечего больше сказать, и впал в обычное молчание. Но теперь взял слово Шако Матто:

— Я могу еще кое-что сказать. Я знаю об этих ворах больше, чем Виннету.

Апаначка, однако, хотел говорить дальше сам, но я кивнул ему, чтобы он остановился. Вождь осэджей считал тех мужчину и женщину ворами, но это могли быть родители команча, и в этом случае он, конечно, оскорбился бы. Поэтому я вмешался:

— Шако Матто может рассказать нам о тех людях, о которых мы говорим. Наверное, это будет не слишком приятная информация.

— Олд Шеттерхэнд прав. Ничего хорошего, — ответил осэдж. — Может быть, он знает человека, которого звали Раллер и который был тем, кого бледнолицые называют офицером?

— Я не знаю офицера с таким именем.

— Значит, я правильно уже позднее догадался, что он тогда назвал фальшивое имя и пришел к нам специально, чтобы обмануть нас. Мы, и я в том числе, повсюду искали его, но нигде, конечно, не нашли офицера по имени Раллер.

— А что он хотел от воинов осэджей?

— Он приехал к нам один, одетый, как офицер, и сказал, что он посланник Большого Белого Отца в Вашингтоне. Был выбран новый Белый Отец, который через этого посланника хотел нам сказать, что любит краснокожих, хочет поддерживать с ними мир и лучше заботиться о них, чем прежние белые отцы, которые вели себя по отношению к индейцам нечестно. Это понравилось воинам осэджей, они приняли посланника с честью и уважением, которые подобают великому и старейшему вождю. Он заключил с ними договор: они должны были поставлять ему меха и кожу, а он им за это обещал оружие, порох, свинец, ножи, томагавки, одежду, красивые платья и всякие безделицы для наших скво. Он дал осэджам две недели, чтобы обдумать этот договор, и уехал. К назначенному сроку он вернулся и привел с собой одного белого человека и прекрасную молодую краснокожую скво, с которыми был маленький ребенок. У этого белого была перевязана рука. Прекрасное тело скво было пусто, потому что ее оставила душа. Она говорила о Тибо-така и Тибо-вете и обматывала вокруг головы ветки. Иногда она также говорила о каком-то Вава Деррике. Мы не понимали, что она хотела сказать этим, но белый, скво которого она была, сказал, что он сам не понимает ее. Мы приняли их, как будто они были братом и сестрой осэджей. Скоро Раллер снова уехал.

Шако Матто остановился, и я, воспользовавшись моментом, спросил его:

— Какие у них были отношения между собой? Была ли это дружба или обычное знакомство? Я думаю, это очень важно.

— Они были друзья до тех пор, пока думали, что за ними наблюдают. Но как только они оставались наедине друг с другом, как они полагали, то сразу начинали ссориться.

— А были у мужа этой скво какие-нибудь особые приметы?

— У него — нет, но у офицера, который называл себя Раллером, были. У него не хватало зубов.

— Где? — быстро спросил я.

— Двух верхних спереди — справа и слева.

— Это Эттерс! — воскликнул я.

— Уфф! Это Дэн Эттерс! — быстро откликнулся до того молчавший Виннету.

— Эттерс? — спросил вождь осэджей. — Раньше, я не слышал этого имени. Так звали этого человека?

— Первоначально, наверное, нет. Он был, или есть, опасный преступник, который носил много фальшивых имен. Как он называл того раненого белого, когда звал его или говорил с ним?

— Если они не ссорились, то он называл того второго Ло-те. Если же они, когда думали, что одни, начинали ссориться, то Раллер называл его Э-ка-мо-те.

— Ты не ошибся? Вождь осэджей уверен, что хорошо запомнил оба эти имени? Ведь с того времени много. воды утекло.

— Уфф! — воскликнул он. — Шако Матто хорошо запоминает имена своих врагов и держит их у себя в памяти до самой смерти.

Я непроизвольно оперся локтем о колено и положил голову на руку. Мне пришла в голову одна мысль — с одной стороны, довольно смелая, но с другой — сама собой напрашивающаяся. Я не спешил делиться ею с остальными, поэтому Виннету, по губам которого скользнула улыбка, сказал:

— Пусть мои братья взглянут повнимательнее на Шеттерхэнда. Именно так, как сейчас, он выглядит, когда нападает на след. Я знаю его.

Я совсем не думаю, что у меня в тот момент было какое-нибудь особенно умное выражение на лице; наоборот, я знаю, что когда задумываюсь, то выгляжу довольно глупо. По всей видимости, Дик Хаммердал заметил на моем лице именно это выражение, потому что он сказал Виннету:

— По-моему, как раз напротив: мистер Шеттерхэнд выглядит не так, как будто он напал на след, а как будто потерял его. Тебе так не кажется, Пит Холберс, старый енот?

— Хм! — промычал долговязый и в своей обычной прямолинейной манере встал на мою защиту. — Если ты думаешь, что твое лицо выглядит умнее, чем лицо мистера Шеттерхэнда, то ты просто надутый от важности петух, который вообразил себя живым идолом.

— Замолчи! — накинулся на него толстяк. — Сравнить меня с надутым петухом! А что ты понимаешь вообще в идолах?! Чтобы выдумать это замечательное сравнение, тебе, наверное, лет десять пришлось попотеть!

— Сам замолчи! — закричал в свою очередь Холберс. — Ты первый стал выдумывать обидные сравнения, когда перепутал лицо старины Шеттерхэнда и свое! Не он, а ты выглядишь так, как будто потерял и след, и вообще все на свете. Хоть ты мне и друг, но я не позволю тебе безнаказанно обижать мистера Шеттерхэнда!

Он действительно не шутил, иначе не стал бы против своего обыкновения держать такую длинную речь. Я с благодарностью посмотрел на него, хотя, конечно, не принимал всерьез выпады Дика Хаммердала, а потом сказал, обращаясь к Виннету и Шако Матто:

— Мне пришла в голову одна мысль, но скорее всего я ошибаюсь и поэтому не хотел бы высказывать ее прямо сейчас, без проверки. Но в любом случае теперь мне кажется, что я знаю, что значит таинственное слово «Тибо». Очень важно, правильно ли запомнил вождь осэджей те два имени раненого белого. Первое — Ло-те. Шако Матто произносит его в соответствии с особенностями своего языка, в котором звуки «л» и «р» практически не различаются. Следовательно, скорее всего это было французское имя «Лотэр».

— Да, да! — вмешался Шако Матто. — Именно так произносил это имя Раллер.

— Хорошо! Тогда второе имя Э-ка-мо-те означает французское слово «эскамотер», то есть ловкий обманщик, фокусник, искусство которого — ловкость рук, хитрость и проворство.

— Уфф, уфф, уфф! — воскликнул Шако Матто. — Я чувствую, что Шеттерхэнд находится на правильном пути.

— Ты так думаешь? — спросил я обрадованно. — Может быть, раненый белый имел тогда глупость познакомить со своим искусством осэджей?

— Да, такое было. Он делал с вещами все, что хотел, они вдруг исчезали и появлялись в самых неожиданных местах. Мы считали его великим волшебником, равного которому среди краснокожих не найти. Все наши мужчины, женщины и дети наблюдали за ним с удивлением, переходящим в ужас.

— Хорошо! Я хочу напомнить вождю апачей об одном человеке, рассказы о котором он, наверное, не раз слышал. В свое время ходило много толков об одном знаменитом и потом вдруг пропавшем без вести эскамотере, трюки и ловкость рук которого считались просто потрясающими. Это был, как вспомнит сейчас Виннету, не кто иной, как мистер Лотэр, king of the conjurers .

— Уфф! — согласился апач. — О нем много рассказывали в фортах и на стоянках,

— А мой брат знает, из-за чего этот человек должен был исчезнуть?

— Да. Он сделал много фальшивых денег, очень много, и, когда его должны были арестовать, он убил двух полицейских и одного ранил.

— Не только это! — вмешался тут в разговор Тресков. — я знаю если не непосредственных участников этого происшествия, то, во всяком случае, все подробности его. В наших кругах об этом деле говорили очень много, потому что оно оказалось очень поучительным для каждого полицейского. Этот Лотэр очень ловко ушел от преследования, совершив при этом еще несколько убийств. Насколько я знаю, он приехал из какой-то французской колонии, где ему уже нельзя было находиться. Он креол с Мартиники, если не ошибаюсь. В последний раз его видели в Арканзасе в Бентс-Форте.

— Все так, но к этому можно еще кое-что добавить! -вставил я. — Лотэр ведь его имя. Артисты нередко используют свое имя как сценический псевдоним. Но фамилия… Мистер Тресков, вы ведь сможете, наверное, припомнить, как его звали полностью?

— Его звали… его звали… гм, как же его звали? Тоже какое-то французское имя. А, вспомнил! Его звали Лотэр Тибо. Тысяча чертей! Так это же и есть тот самый Тибо, которого, как я слышал, так долго искали!

— Да, это он и есть, совершенно точно. Слово «така» означает «мужчина», а слово «вете» — «женщина». Жена шамана произносила свое полное имя так: Тибо-вете-Элен. По-моему, ясно, что означает это «Элен».

— Имеется в виду имя Элен?

— Весьма вероятно. Если в своем безумии скво шамана не перепутала себя с кем-то еще и она действительно настоящая Тибо-вете-Элен, то значит, это крещеная индеанка из племени моки .

— Почему именно моки?

— Потому что она говорит о ее вава, то есть брате, Деррике. Така, вете, вава — слова из языка моки. Итак, Тибо-така был известный фокусник, которому было довольно легко стать знахарем у индейцев и приобрести у них большой авторитет.

— Но цвет кожи?

— Ну, для такого ловкача изменить цвет кожи — пустяковое дело! Теперь я почти убежден, что Тибо-така и Тибо-вете не муж и жена. Но даже если я ошибаюсь, то, во всяком случае, берусь утверждать, что Апаначка не их сын, по крайней мере не сын эскамотера, который, кстати, и обращался с ним не как с сыном.

Апаначка, разумеется, был под большим впечатлением от наших выводов. На его лице читались противоречивые чувства. То, что шаман оказался не его отцом, а известным преступником, его тронуло меньше, чем то, что я лишил его также и матери.

Я видел, что он очень хочет мне возразить, но показал ему знаком, чтобы он пока подождал делать это, и обратился к Шако Матто:

— Мы прервали рассказ вождя осэджей и просим теперь продолжить его. Белый, который называл себя Раллером, естественно, не соблюдал заключенный договор?

— Нет. Потому что он обманщик, как и все бледнолицые, за исключением Шеттерхэнда и немногих других. Воины осэджей же сдержали свое слово. Они разыскали охотничьи ямы, где были спрятаны шкуры и меха, и привезли для него в лагерь, — ответил Шако Матто.

— Где он находился в то время?

— На реке, которую белые называют Арканзас.

— Ага! На Арканзасе и видели Тибо последний раз. Все совпадает. Было много шкур?

— Много, очень много. Большая лодка была вся ими наполнена.

— Что? У Раллера была лодка?

— И даже очень большая. Мы построили ее для него из шкур и деревьев. Только толстохвостых шкур было десять раз по десять связок, и даже больше, каждая связка — ценой по десять долларов. Остальные шкуры вместе стоили значительно больше, их было бессчетное количество.

— Такая огромная куча? Но он не мог далеко увезти ее и продал, наверное, где-нибудь поблизости. Куда он хотел их отвезти?

— В Форт-Манн.

— А, он находится на реке Арканзас на пересечении путей. Там всегда шла оживленная торговля, и сменялось, естественно, много торговцев шкурами, которые всегда располагают большими суммами. Но там ведь также большой гарнизон. То, что он вообще посмел туда явиться, да еще с таким делом, большая наглость. С вашей стороны было очень неосторожно доверять товары этому проходимцу. Но я надеюсь, вы отпустили его не без провожатых?

— Шеттерхэнд угадал. Мы думали, что он посланник Большого Белого Отца, и поэтому полностью ему доверяли. Тем более что он сам нас попросил проводить его до форта.

— Сколько осэджей поехали с ним?

— Шесть человек. Я был среди них.

— Неужели столько народу поместилось в одной лодке? С трудом в это верится!

— Он взял на лодку только двоих на весла. Остальные четверо ехали на лошадях берегом. Чтобы поспеть за лодкой, нужно было найти лучших лошадей.

— Как хитро задумано! Я уверен, что он рассчитывал и на ваших лошадей.

— Шеттерхэнд снова угадал. Тогда в реке было много воды и сильное течение, и лодка прибыла в форт на день раньше нас. Мы прискакали туда поздно вечером, так что едва успели проскочить в него перед самым закрытием ворот. Лошадей мы оставили с двумя воинами за воротами. Раллер нас встретил хорошо, дал еды и столько огненной воды, сколько мы захотели. Потом мы уснули, а когда проснулись, был уже вечер следующего дня. Раллера не было, второго белого и его скво не было, лошади наши были тоже вне досягаемости. Скоро мы разузнали, что Раллер продал наши шкуры еще до нашего приезда. Как только мы заснули, напившись огненной воды, он подкупил стражников, которые открыли ему ворота, и больше ни его, ни другого белого с его скво не видели. Мы не могли сразу же броситься за ним, ночью это было бессмысленно. Тогда мы стали требовать назад свои шкуры, потом попытались все же выйти из форта, но бледнолицые только смеялись над нами. Когда же они поняли, что мы жаждем мести, то арестовали нас и освободили только через три дня, и все это время нам не давали ни еды, ни воды. Следов этого обманщика, конечно, было уже нельзя разыскать. Зато мы нашли в кустах трупы двух наших воинов, которых мы оставили стеречь лошадей. Они были заколоты около самого форта.

— Вы сообщили об этом убийстве в форт?

— Мы хотели, но нас не впустили обратно. Да еще и угрожали, что снова посадят в тюрьму, если мы попытаемся проникнуть через ворота. Добыча целого племени за год пропала. Мы потеряли двух воинов и лучших лошадей. Вместо того чтобы оказать нам помощь, власти белых хотели нас арестовать. Раллер, убийца и обманщик, остался безнаказанным. Вот какова на самом деле справедливость белых, которые говорят о любви, добре и мире, называют себя христианами, а нас язычниками! Теперь Шеттерхэнд знает, что я могу сказать о Тибо-така и Тибо-вете. Я не хочу его спрашивать, думает ли он еще, что белые лучше краснокожих.

— Вождь осэджей уже слышал, что я не считаю какую-либо расу лучше остальных; среди любых народов и в любой стране есть хорошие и плохие люди… — ответил я и сразу же задал свой вопрос: — Возможно, Шако Матто встречался позже с одним из этих двух бледнолицых?

— Нет.

— И он ничего о них не слышал?

— Тоже нет. С того времени сегодня я впервые услышал имена Тибо-така и Тибо-вете. Мы искали этого человека без двух зубов везде, где только можно, но все тщетно. С тех пор прошло уже больше двадцати зим и лет, и мы начали думать, что его уже нет в живых. Но если он еще не умер, я молю великого и справедливого Маниту, чтобы он попал к нам в руки, потому что великий Маниту добрый и справедливый — в отличие от белых, которые тем не менее называют себя его возлюбленными детьми.

Воцарилась тишина: никто из нас, белых, не чувствовал себя в силах опровергнуть обвинения осэджа. Я вообще редко прихожу в замешательство, но, когда мне приходилось молча выслушивать упреки от индейцев в адрес белых, я не находил слов для ответа. А позднее я понял, что возражать что-нибудь бессмысленно, лишь убедительные примеры из жизни могут доказать, что эти обвинения по крайней мере не касаются тебя. И если бы так действовал каждый, то скоро нас бы никто из индейцев ни в чем плохом не подозревал.

Апаначка волновался все сильнее, однако после моего предостерегающего жеста благоразумно сохранял молчание. К счастью, и Шако Матто не стал вслух развивать дальше свои соображения, иначе он обязательно пришел бы логическим путем к заключению, что шаман команчей и Тибо-така — одно и то же лицо.

Что же касается Раллера, мнимого посланника Белого Отца, то у меня было по поводу него одно предположение, которое, впрочем, сначала показалось мне чересчур смелым. Поэтому я не спешил высказывать его вслух, хотя мои предположения по большей части подтверждались, да и на этот раз ситуация подсказывала мне, что я не ошибаюсь.

Когда Шако Матто сказал, что Раллер выдавал себя за офицера, то мне на ум сразу пришел Дуглас, тот самый Генерал. Собственно говоря, особых причин сопоставлять эти фигуры между собой как будто не было. Оба были преступники, оба выдавали себя совершенно безосновательно за военных. Но это и все, что было у них общего. На первый взгляд. Но что-то снова и снова подсказывало мне, что это один и тот же человек.

Разумеется, Олд Шурхэнд в любом случае был именно тот человек, который держал в своих руках ключ к этой таинственной загадке, хотя сам того и не осознавал. Поэтому я решил держать свои подозрения пока при себе и поделиться ими только при встрече с Олд Шурхэндом. Мы ведь шли за ним по пятам и скоро должны были его догнать.

Эти мысли занимали меня все время, пока мы укладывались, а потом я уснул. Утром они опять ко мне вернулись, а кроме того, меня теперь интересовало и то, кто на самом деле этот Вава Деррик. Скорее всего это был человек, которого я не знал.

Мы скакали тогда по совершенно пустынной прерии, без единого дерева или кустика. Это область между Северным и Южным Соломоном, поросшая лишь низкой бизоньей травой. Во второй половине дня мы приблизились к Южному Соломону и заметили одинокого всадника, который двигался с севера. Мы сразу же остановились и спешились, чтобы он нас не заметил. Но было уже поздно — он повернул к нам. Поэтому мы снова сели на лошадей и поскакали ему навстречу.

Скоро мы могли разглядеть, что это белый, судя по его облику — ковбой. Он, видимо, тоже различил, что наш отряд состоит из белых и индейцев, и резко остановился, в прерии это всегда вызывает подозрение. Держа наготове ружье, он следил за нами. Когда мы приблизились к нему примерно на тридцать лошадиных корпусов, он поднял ружье и приказал нам остановиться, иначе он будет стрелять. Толстяк Хаммердал не принял всерьез эту угрозу, наоборот, стал погонять свою кобылу и при этом крикнул, смеясь:

— Оставьте свои глупые шутки, сэр! Или вы действительно воображаете, что мы боимся вашего пульверизатора? Уберите эту игрушку и успокойтесь, мы не замышляем ничего плохого против вас!

Полное лицо Хаммердала сияло добродушием и дружелюбием. Всадник и его лошадь успокоились, а лошадь даже весело заржала. Опуская ружье, всадник ответил Хаммердалу:

— Эту любезность я могу вам оказать. Я о вас ничего не знаю — ни хорошего, ни плохого, хотя вы должны признать, что я имею все основания считать вас очень подозрительными.

— Подозрительными? Почему?

— Белые и краснокожие не могут быть вместе, если же они все-таки объединяются, то это всегда неспроста.

— Объединяются? Разве вы не видите, что один из индейцев связан?

— Это тем более скверно, что другого вы не связали. Пленник может оказаться приманкой, на которую клюнет рыбка!

— Клюнете вы или нет — какая разница! Но просто так вы от нас не уйдете. Мы хотим знать, кто вы и что за прогулку вы совершаете в этой прерии.

— Прогулку? Спасибо! Путешествие, которое я совершил, вряд ли можно назвать приятным.

— Почему?

— Прежде чем я отвечу, я хочу знать, кто вы.

— Ах, так! Пожалуйста, к вашим услугам! — И указав рукой поочередно на каждого на нас всех, а потом на себя, толстяк продолжил: — Я — император Бразилии, как вы уже могли заметить. Тот несвязанный краснокожий — один из трех королей с Востока , о которых известно лишь, что один — белый, другой — красный, третий — черный; этот, как видите, красный. Человек с одним большим и одним маленьким ружьем, — при этом он показал на меня, — угрюмый бельгиец, который скоро заставит вас говорить, Белый около него — это был Тресков — заколдованный принц из Марокко, за спиной которого его придворный шут…

При последних словах он указал на Пита Холберса, и тот сразу прервал толстяка:

— Держи лучше язык за зубами, старый дрозд-пересмешник! Ты как будто проводишь экскурсию в зверинце.

— В зверинце или не в зверинце — какая разница. Ты хочешь сказать, Пит Холберс, старый енот, что мы должны назвать ему свои имена? Раз так, то ты не знаешь ни меня, ни законов Запада. Он — один, а нас — целый отряд, поэтому сначала должен отвечать он, а не мы, и если он этого не сделает прямо сейчас, то я либо вгоню ему пулю в пузо, либо просто выбью из седла.

Толстяк шутил. Но незнакомец, понял он это или нет, тем не менее бросил презрительный взгляд на старую, лысую кобылу Хаммердала и воскликнул, громко рассмеявшись:

— Luck a day! Эта старая коза вышибет меня из седла? Эта развалюха ведь вот-вот рассыплется! Ну-ну, попробуй! Come on!

Но тот задел толстяка за самое для него больное место: Хаммердал был такого высоко мнения о своей кобыле, что приходил в бешенство, если кто-нибудь позволял себе шутить по поводу ее неказистого вида. Так вышло и на этот раз. Его хорошее настроение как рукой сняло, он прорычал:

— Сейчас, сейчас! Go on!

Кобыла услышала знакомую команду, почувствовала шпоры и тут же сорвалась с места. Она сделала такой скачок, какого от нее никто, кто ее не знал, не ожидал, наскочила на лошадь незнакомца, которая сначала споткнулась, а потом, после второй атаки кобылы Хаммердала, осела назад. Для всадника все произошло так быстро и неожиданно, что он выпустил поводья и вылетел из седла. Мы смеялись, а Дик Хаммердал торжествующе поднял свою толстую, короткую руку и крикнул:

— Heigh day! Ну, вот он и полетел, едва сам не рассыпавшись и не развалившись! Старая коза не ударила лицом в грязь, а, Пит Холберс, старый енот?

Долговязый флегматик, как обычно равнодушно, ответил:

— Если ты думаешь, что она заслужила за это мешок овса, то ты, конечно, прав, дорогой Дик!

— Овса или не овса — какая разница! Здесь все равно, кроме травы, ничего нет.

Незнакомец собрался с силами, поднял свое ружье, которое он выронил при падении, и, угрюмый, снова сел в седло. Чтобы после грубой шутки Хаммердала мы не поссорились окончательно, я сказал ему:

— Что ж, видно, и самый лихой ковбой может недооценивать чужую лошадь и переоценить свою, впрочем, это относится и к всадникам. То, что у нас один индеец связан, еще не основание, чтобы не доверять нам. Гораздо опаснее то, что мы знаем: в этом районе действует банда, поэтому мы хотели бы хотя бы что-нибудь узнать о вас.

Ковбой ответил мне довольно охотно:

— Именно из-за этих бандитов я отнесся к вам с опаской, да и сейчас, признаться, еще не вполне доверяю.

— Хм, может быть! Я надеюсь, что мы все-таки добьемся вашего расположения, если вам известно, например, имя Виннету.

— Виннету? Кто же не знает этого имени!

— Вы знаете, как он обычно одет и вооружен?

— Да. Он всегда в кожаной куртке и штанах, у него длинные волосы, при нем серебряное ружье на…

Тут он остановился, уставился на апача, потом хлопнул себя по лбу и воскликнул:

— Как же я раньше не заметил! Ведь это он и есть, знаменитый вождь апачей! Ну, тогда остальные могут быть кем им только заблагорассудится. Если Виннету здесь, то обман исключается. Теперь я скажу вам все, что вы пожелаете узнать.

— Well! Мы уже сказали, что хотели бы в свою очередь знать, кто вы.

— Меня зовут Белл, и я работаю на ферме Харбора.

— Где находится эта ферма?

— В двух милях южнее этого места, на реке,

— Ферма построена недавно? Я не ошибаюсь?

— Верно. Харбор здесь всего два года.

— Он, должно быть, мужественный человек, если отважился остаться в одиночестве в такой глуши.

— Опять ваша правда. Но мы ничего не боимся. С индейцами мы до сих пор ладили, с бандами, правда, так запросто не поладишь. Когда мы узнаем, что такая шайка действует в Нордфорке, я специально отправляюсь в путь, чтобы разузнать, что у них на уме. Но теперь-то нам нечего беспокоиться, потому что вы видели их в Небраске. А вы поедете еще дальше?

— Мы будем ехать еще около часа, а потом разобьем лагерь.

— Где?

— В любом подходящем месте.

— Можно задать вам еще один вопрос?

— Какой?

— Вы не хотите остановиться на нашей ферме? Это лучше, чем ночевать в прерии.

— Мы не знакомы с ее хозяином.

— Он джентльмен, и к тому же почитатель Виннету, которого уже несколько раз видел. Он много рассказывал мне о Виннету и Олд Шеттерхэнде, которые на своих превосходных вороных конях… — Он снова остановился на полуслове, пристально посмотрел на мою лошадь и продолжил: — Я говорю о Шеттерхэнде и вижу коня, который похож на лошадь Виннету как две капли воды. У вас две винтовки, сэр. Это «медвежий бой»?

— Да.

— А другой штуцер мастера Генри?

— Да.

— Тысяча чертей! Так, значит, вы и есть Олд Шеттерхэнд?

— Разумеется.

— Тогда, сэр, вы должны обязательно исполнить мою просьбу и поехать на ферму! Вы даже не представляете, какую радость доставите хозяину и всем другим! Ночевка под крышей в любом случае приятнее, чем под открытым небом. Ваши лошади получат хороший корм, а вы — лучшую еду, какую только можно найти в прерии.

Приглашение ковбоя было сделано от всего сердца. И он был совершенно прав. Нашим лошадям был необходим хороший корм, а нам пребывание на ферме давало возможность пополнить почти иссякшие запасы провианта. Конечно, лучше было запастись продуктами, чем добывать пропитание охотой и терять на это много времени. Я вопросительно посмотрел на Виннету, чтобы узнать его мнение. Он ответил мне, в знак одобрения опустив веки, а потом кивком показал на осэджа. Я сказал ковбою:

— Вы заметили, что у нас есть пленник. Нам очень важно, чтобы он не ушел от нас. Мы можем рассчитывать, что на ферме он не сможет ничего предпринять, чтобы освободиться?

— Я уверяю вас, сэр, — ответил ковбой, — что у нас он будет себя чувствовать как в самом глубоком подземелье старого рыцарского замка,

— Well, тогда мы с удовольствием примем ваше приглашение. Надеюсь, Харбор примет нас столь же радушно, как вы нам обещаете.

— Не беспокойтесь, мистер Шеттерхэнд! Ваш приезд станет для него праздником.

Мы было уже хотели отправиться дальше, но Шако Матто заявил:

— Вождь осэджей хочет кое-что сказать Олд Шеттерхэнду и Виннету.

— Он может говорить! — разрешил я.

— Я знаю, что вы не убьете меня, а отпустите на свободу, когда мы достаточно далеко отсюда удалимся, чтобы я не смог быстро вернуться домой и повести за вами своих воинов. Я передал командование над сынами осэджей Хонске-Нонпе, потому что он был против войны и против нападения на фермы. Я велел ему передать, чтобы он отбросил всякую враждебность к белым и даже не начинал преследовать вас. Верят Виннету и Шеттерхэнд этим моим словам?

— Мы не можем оказать тебе ни доверия, ни недоверия, мы проверяем тебя. Враг не может стать так быстро другом!

— Тогда послушайте, что я вам скажу! Если вы меня сейчас освободите, то я от вас не убегу.

— Уфф! — ответил Виннету.

— Вождь апачей может удивляться, но это действительно так: я поеду вместе с вами дальше.

— Почему? — поинтересовался я.

— Из-за Тибо-така.

— Из-за него? Мне что-то не очень понятно.

— Вчера вечером я не договорил то, что для меня очень важно.

— Что имеет в виду вождь осэджей?

— Вчера мы выяснили, что Тибо-така теперь шаман найини. Я молчал все это время, потому что обдумывал, что мне делать дальше. Сегодня я пришел к заключению: я поеду с вами, если даже буду освобожден, потому что мне надо завоевать дружбу Апаначки, вождя команчей.

— Зачем?

— Если он станет моим другом, то поможет отомстить этому шаману найини-команчей.

Апаначка, услыхав эти слова, поднял руку словно для клятвы и воскликнул:

— Никогда я этого не сделаю, никогда!

Я тоже вытянул вперед руку и сказал с тем же пафосом:

— Ты сделаешь это!

— Никогда!

— Сделаешь! И с большой радостью, — ответил я убежденно.

— Лучше я умру! Я ненавижу его, но он мой отец.

— Это не так.

— Но его скво ведь моя мать!

— И это не так!

— Как может Олд Шеттерхэнд такое говорить! Может он доказать то, что сейчас утверждает?

— Нет, но внутренний голос подсказывает мне, что это правда.

— Здесь нужны доказательства, а не чувства!

— Ребенком ты был похищен. Тибо-така и Эттерс -похитители, в этом я уверен. Тибо-вете — соучастница, так я подумал только сейчас. Но я думаю, придет время, и ты мне поверишь. Я готов ехать прямо сейчас с тобой и с вождем осэджей к найини, чтобы разоблачить этого шамана. Но сейчас давайте закончим этот разговор и поедем вперед!

Ковбой поехал впереди, чтобы показывать нам дорогу, Уже через полчаса впереди показалась зелень, из чего мы поняли, что приближаемся к реке. Кусты и деревья росли по отдельности и группами, между ними паслись коровы, овцы и лошади. Потом пошли большие поля с маисом и другими культурами, и наконец показался дом, который сегодня должен был нас приютить.

Как только я увидел этот дом, первым моим непроизвольным движением было развернуться и уехать отсюда как можно дальше. Все здесь было очень похоже на ферму Феннера, только еще более по-западному и на другой реке. На ферме Феннера мне угрожала смерть, и сейчас здесь меня охватило тоже какое-то тревожное чувство, удерживавшее меня от того, чтобы сразу войти в дом. Чтобы успокоиться, я приписал это простому сходству окрестностей. Ведь если попадешь в какое-то место, которое очень похоже на то, где ты пережил что-то неприятное, а тем более — опасное, то вполне естественно, что тебя охватывают дурные предчувствия и хочется поскорее убраться оттуда.

Я не стал делиться своими сомнениями с друзьями — меня вполне могли поднять на смех, по крайней мере отнестись к ним иронически. Белл поехал вперед, чтобы сообщить о нашем приезде. Нас встретил сам хозяин фермы. Его семья, кроме него, состояла из его жены, трех сыновей и двух дочерей — все они были крепкие, жилистые, с натруженными руками. Сразу было видно, что они не боятся индейцев, вернее, им совсем даже не нужно их бояться. Они приветствовали нас весьма радушно. Эта приветливость передавалась и их работникам, которые из любопытства тоже собрались перед домом, чтобы увидеть знаменитого вождя апачей. Он кивнул им просто и с достоинством, как подобает королю, на сан которого он в самом деле, во всяком случае в моих глазах, по своему разуму и своим делам вполне мог бы претендовать.

Ферма, построенная из досок, потому что на Соломоне мало камня, больше походила на южную асиенду. Высокий, из толстых жердей забор окружал большой двор, в северной части которого стоял жилой дом. В южной части был сделан навес для скота. Кроме того, здесь были также простые хозяйственные постройки и хижины для работников и гостей. За изгородью были загоны для лошадей и скота, причем отдельный для верховых лошадей Харбора и членов его семьи. Сюда же привели наших лошадей и, по желанию моему и Виннету, поставили охранять их двух пеонов . На ферме Феннера наших лошадей хотели украсть, и их едва удалось спасти. Дом состоял из трех помещений. Одна большая комната занимала всю переднюю половину дома, не считая двери. Я увидел три застекленных окна. Вся мебель была самодельная, простая и рассчитанная на долгий срок. На стенах висели охотничьи трофеи и оружие. По тыльной стороне дома располагались кухня и спальни, которые были предложены нам. Мы, конечно, от них отказались и заявили, что будем спать в этой большой гостиной с открытыми окнами.

После того как пеоны под нашим наблюдением отвели наших лошадей в загон, а мы сами обосновались в доме, из предосторожности надо было спросить хозяина, есть ли кто-нибудь еще на ферме, кроме его семьи и работников. Ответ последовал не самый утешительный:

— Час назад прибыл врач с одной больной, которую он сопровождает в Форт-Уоллес.

— Откуда они прибыли? — поинтересовался я.

— Из Канзас-Сити. У нее какая-то неизлечимая болезнь, и она едет обратно к своим родственникам.

— Старая или молодая?

— Я этого не смог разглядеть. У нее что-то вроде рака, обезображено все лицо, она все время куталась в одеяло. У них две верховые лошади и одна вьючная.

— Есть провожатые?

— Нет.

— Тогда этот врач либо очень смелый, либо очень неосторожный человек. И я сочувствую даме, которой пришлось совершить такое большое и нелегкое путешествие в седле. Ведь сюда можно добраться и по-другому.

— Я тоже сказал это врачу, но он ответил мне совершенно справедливо, что из-за того, что болезнь производит на всех неприятное впечатление, им приходится путешествовать по пустынным местам.

— Да, против этого трудно что-либо возразить. Когда они хотят отправиться отсюда?

— Завтра утром. Они оба очень устали, быстро поели и попросили отпустить их во флигель, чтобы поспать. Их лошади стоят на заднем дворе.

Присутствие больной леди нас не особенно обеспокоило, лишь возбудило сочувствие. У нас не было никаких причин подозревать тут что-нибудь неладное. Если они еще не уснули, я мог бы пойти с ними познакомиться, но мне не очень хотелось этого.

Перед домом не было никаких скамеек, и мы сразу пошли в комнату, где для нас был приготовлен весьма приличный стол. Хозяин, его жена и дети подсели к нам, и, пока мы ели, завязалась беседа, которую обычно называют «разговором у костра». Вождь осэджей сел между Виннету и мною уже как свободный человек: мы сняли с него ремни. Он был нам очень признателен за это, справедливо расценив снятие ремней как доказательство нашего доверия к нему. Я был убежден, что мы не раскаемся в совершенном, хотя Тресков, к слову сказать, был с нами не согласен.

Когда стало темнеть, зажгли одну большую лампу, которая осветила всю комнату. И как всегда бывает, уютный свет лампы сделал атмосферу непринужденной, разговор становился все более и более оживленным. Было много рассказов о разных приключениях, которые не смог бы выдумать писатель и с самой богатой фантазией. Всех веселил Дик Хаммердал. Правда, фермер и его семья очень расстраивались из-за того, что Виннету ответил решительным отказом на все их настойчивые просьбы поведать что-нибудь из своей богатой приключениями жизни. Даже в узком кругу друзей вождь апачей никогда не вступал в пустые разговоры, тем более в роли рассказчика. Он был человеком дела. Даром красноречия он был наделен, и притом отменно, но пользовался им только тогда, когда в этом была надобность. Но уж если он начинал говорить, то его образная, убедительная речь напоминала разыгравшуюся бурю, которая увлекала любого.

Много интересного рассказывал и Харбор. Он много ездил по Штатам, попадал в разные переделки, но в конце концов составил состояние удачной и, я особенно хочу подчеркнуть, честной торговлей. После чего он покончил с кочевой жизнью и после нескольких попыток где-нибудь обосноваться, обустроился наконец два года назад здесь, на Соломоне.

Что мне больше всего в нем понравилось, так это светлая и крепкая вера, никогда не покидавшая его. Кроме того, меня обрадовало то, что он не придерживался распространенных здесь взглядов на индейцев. Он приводил в пример многих краснокожих, характер и образ жизни которых мог послужить примером любому белому. И когда Тресков возразил ему и сказал, что индейцы не поддаются влиянию цивилизации и христианства, то Харбор помрачнел и задал полицейскому весьма серьезный вопрос:

— Что вы, собственно говоря, подразумеваете под цивилизацией и христианством? Если же вы и то и другое так хорошо знаете, то скажите мне, что они принесли краснокожим! «По плодам их узнаете их», — написано в Священном Писании. Покажите-ка мне, пожалуйста, эти плоды, которые получили индейцы от таких цивилизованных и христианизованных белых дарителей! Подите прочь с этой цивилизацией, которая питается только грабежом земли и купается в крови! Подите прочь с таким христианством! Мы тут не будем говорить только о краснокожих. Загляните в любую часть света, как бы она ни называлась! Разве повсюду там цивилизованнейшие из цивилизованных, называющие себя христианами, но таковыми не являющиеся, не совершают постоянно кражи, беспримерное ограбление стран, в ходе которого рушатся империи, уничтожаются нации, миллионы и миллионы людей лишаются своих исконных прав? Если вы добрый человек, а вы, разумеется, хотите им быть, то вы не должны судить с точки зрения завоевателей; вы должны учитывать мнения и чувства побежденных, угнетенных, порабощенных. «Я принес вам мир; я оставлю вам свой мир!» — сказал Спаситель. Несите этот мир как подлинный христианин во все страны и всем народам! Повторяю еще раз: не говорите мне о вашей цивилизации и вашем христианстве, пока ради презренной выгоды еще проливают сталью и железом, порохом и свинцом хоть каплю человеческой крови!

Харбор откинулся на спинку стула и замолчал. Никто ему или не смел, или не хотел возражать. Первый, кто нарушил тишину, был Виннету, Самый сдержанный и непроницаемый, он схватил руку фермера, крепко пожал ее и сказал:

— Мой белый брат говорил так, как будто он читал в моей душе. Из какого источника черпает он эти мысли и эти чувства? Скажи мне!

— Этот источник в сердце не белого, а индейца, который стал священником и распространителем истинного христианства. Ни один белый проповедник не может с ним сравниться. Я встретил его в первый раз по ту сторону Моголлонских гор на Рио-Пуэрко. Я попал в плен к навахам , которые приготовили меня к мучительной смерти. Но когда появился он и произнес речь, меня тут же освободили. И телом, и духом это был настоящий Голиаф. Физически, кстати, он был настолько силен, что не боялся идти один на один с гризли.

— Уфф! Это не кто иной, как Иквеципа!

— Нет. Вождь апачей ошибается. Навахи называли его Сикис-Сас.

— Это одно и то же имя. Он был моки. И эти оба имени на разных языках значат одно: Большой Друг. Белые в Нью-Мексико и люди, которые говорят по-испански, называют его падре Дитерико.

— Да, точно, именно так! Виннету, выходит, тоже его знает?

— Я видел его и слышал, как он говорит, еще маленьким мальчиком. Его душа принадлежала доброму и великому Маниту, сердце — всем, кого обижают и унижают, а рука — любому, белому или краснокожему, кто попадает в опасность и кому нужна помощь. Он стал христианином и крестил двух своих сестер. Великий Маниту сделал их очень красивыми, и много воинов отдали свои жизни, добиваясь их любви, но тщетно. Старшую звали Техуа — Солнце, а младшую Токбела — Небо. Однажды они со своим братом исчезли — никто не знает, куда, и никто их больше не видел.

— Ни один человек? — спросил Харбор.

— Никто! — ответил Виннету. — С Солнцем и Небом краснокожие воины потеряли всякие надежды, а в Иквеципе пропал такой проповедник христианства, какого не было никогда от одного моря до другого. Он был друг и брат, верный советник моего отца Инчу-Чуны. Он много бы отдал, даже свою жизнь, чтобы узнать, какой несчастный случай унес всех троих, потому что только беда могла быть причиной того, что они исчезли и больше не вернулись.

Фермер прислушивался к каждому слову Виннету с необычайным вниманием. Потом спросил:

— Если бывший вождь апачей готов был принести такую большую жертву, способен ли на это нынешний?

— Я готов пойти на все ради чести моего отца, душа которого принадлежала Большому Другу.

— Счастливый и удивительный случай привел вас сегодня ко мне. Я могу вам кое-что о нем сообщить.

При этих словах Виннету, образец выдержки и спокойствия, распрямился весь, как туго сжатая пружина, вскочил со стула и вскрикнул:

— Сообщить? О Иквеципе, о падре Дитерико, которого мы считали навсегда потерянным?! Ведь может быть ошибка, обман.

— Это не ошибка и не обман. Мое сообщение верно, но, к сожалению, оно не такое приятное, как хотелось бы вам. Его нет в живых.

— Уфф! Он убит?

— Да.

— А его сестры?

— О них я ничего не знаю.

— Совсем ничего?

— Ничего. Я не знаю также, что было с ним после его исчезновения и смерти. Я даже не могу сказать, как он погиб и кто его убийца.

Здесь Виннету сделал над собой усилие и взял себя в руки. Он опустил голову, и его роскошные, спадающие с плеч волосы упали вниз и закрыли, как занавесом, лицо.

— Уфф, уфф! — раздалось из-за этого занавеса. — Он убит, убит! Убийца заплатит нам за это своей жизнью. Но докажи мне, что это правда!

Апач откинул волосы назад и весь устремился вперед в ожидании ответа.

— Я видел его могилу, — произнес спокойно Харбор.

— Где? Когда?

— Я все расскажу, но прошу вождя апачей снова сесть на место и выслушать меня спокойно.

Виннету медленно опустился в кресло, перевел дыхание, провел рукой по лбу и сказал:

— Мой белый брат прав. Не подобает воину, тем более вождю, давать волю своим чувствам. Я буду спокойно слушать.

Харбор сделал глоток чая из стоявшей перед ним чашки и спросил:

— Был ли когда-нибудь вождь апачей в парке Сент-Луис?

— Много раз, — ответил Виннету.

— Знакомы ли ему окрестности Пенистого водопада?

— Да.

— Знает ли он одну очень опасную горную тропинку оттуда к Чертовой голове?

— Я не знаю ни тропинки, ни Чертовой головы, но найду и то, и другое. Хуг!

— Там наверху я как раз принял решение о том, что навсегда откажусь от дикой жизни и Дикого Запада. Тогда я был уже женат, и у меня было двое малышей и небольшое состояние. Но кто однажды попробовал вкус жизни на Западе, тому нелегко вернуться назад. Так случилось, что я оставил жену и детей — слава Богу, в последний раз — и с несколькими людьми отправился в Колорадо. Они хотели там поискать золото. Выступили мы в добрый час, но чем дальше, тем больше я тосковал по жене, по детям. Тогда я убедился, что далеко не одно и то же — скитаться в горах и подвергать себя сотням опасностей холостяку или семейному человеку. Сначала нас было четверо, один повернул назад уже у самых гор из трусости. Вообще это длинная история, но я буду краток. С неописуемым старанием, в жутких лишениях два месяца мы искали золото, но и следа его не нашли. Один из нас, получше нас и понимавший в этом деле, как-то сорвался со скалы и сломал себе шею. Оставшись вдвоем, мы были совершенно уверены, что теперь-то уж ничего не найдем. Охотничье счастье нам изменило, и мы часто голодали. Одежда износилась, и мы ходили в лохмотьях. Мы так бедствовали, как и в книжке не придумают. Мой товарищ очень ослабел, заболел, и в конце концов это стоило ему жизни. Нам надо было переправляться через один горный поток, но перед этим много дней подряд шли дожди, и он был слишком бурный и опасный. Я хотел подождать, пока вода спадет. Но мой товарищ решил переправляться сразу. Его снесло течением, и после долгих поисков я нашел его труп с размозженной головой. Я остался один, и у меня не было другого выхода, кроме как повернуть назад. Силы мои почти иссякли, когда через несколько дней я все-таки добрался до Чертовой Головы. Хотя я там еще никогда не был, но сразу понял, что это именно то, что нужно. Гора действительно так похожа на голову дьявола, будто на этом месте сидел сам сатана и позировал скульптору. Я упал на мох и чуть не заплакал от счастья. Однако, хотя вода у меня была, но есть было нечего. Мое ружье поломалось, я не держал в зубах ни кусочка мяса уже два дня. Силы почти совсем оставили меня, когда, повернувшись на бок, я заметил на другой стороне скалы вырезанные ножом или еще чем-то острым буквы. Тут же силы опять вернулись ко мне, я встал и подошел к скале ближе. Кроме букв были вырезаны еще и фигуры. Это были человеческие фигуры справа и слева от высеченного в скале креста. Над крестом можно было прочесть «На этом месте Дж. Б., отомстив за своего брата Е. Б., убил падре Дитерико». Под этими словами было нарисовано солнце, слева и справа &т которого стояли буквы «Е» и «Б».

Когда рассказчик дошел до этого места, его прервал Виннету:

— На скале было высечено именно это имя? Падре Дитерико?

— Да.

— И убийца обозначен буквами Дж. Б. ? Знает ли мой брат Харбор, чье имя начинается на эти буквы?

— Таких людей, наверное, тысячи.

— Но ведь все это может быть обманом!

— Нет, я уверен, что это не был обман.

Помолчав, Виннету снова спросил:

— А где была могила? Ведь не в скале?

— Нет, не в скале, но совсем рядом. Холмик был обложен мхом, и было видно, что за могилой ухаживают.

— В такой глуши? В горах? Уфф!

— Это не покажется вам удивительным, если вы послушаете дальше мой рассказ. Когда я осознал, что там написано, то упал замертво и, очнувшись через день, едва смог подняться. Я дополз до воды и немного попил, потом, к своему счастью, в кустах нашел несколько грибов и тут же съел их. Потом я снова уснул, а когда проснулся вечером, то обнаружил рядом с собой наполовину обжаренную тушу дикого козла. Я не стал долго размышлять, откуда она взялась, и тут же стал есть. Утром я проснулся, чувствуя себя вполне нормально. Я кричал, пытался найти следы того, кто оставил мне это мясо, но безуспешно. В конце концов я стал спускаться к Пенистому водопаду. Хотя эта тропка очень опасная, но я счастливо добрался до него на следующий уже день. Когда у меня стало подходить к концу мое мясо, я встретил охотника и дальше начал выбираться из парка. Однако это уже не относится к делу. Главное я рассказал, и надеюсь, вождь апачей поверит мне и признает, что падре Дитерико нет в живых.

Виннету совсем поник головой, но когда он все же поднял ее, то я заметил недоверие в его глазах и поэтому сказал:

— По-моему, не подлежит никакому сомнению, что убийство было действительно совершено.

— Так же думает мой брат о могиле и надписи?

— Да.

— А вдруг есть еще один падре Дитерико?

— Возможно.

— Тогда надпись — это не доказательство того, что в этой могиле лежит Иквеципа.

— Есть и другие доказательства. Наш гостеприимный хозяин мистер Харбор рассказал нам на самом деле значительно больше, чем он предполагает. Наконец я нашел так долго разыскиваемого Вава Деррика.

— Уфф, уфф! Кто это?

— Иквеципа.

— Уфф!

— Ты еще больше удивишься тому, что я скажу дальше. Токбела, младшая сестра Иквеципы, — Тибовете, скво шамана найини.

— Уфф! Ты всеведущий ясновидец?

— Нет. Я только размышляю. Размышляя, я пришел еще к одному выводу: Техуа, старшая сестра падре, возможно, еще жива.

— Твои мысли творят чудеса — они могут воскрешать мертвых!

— Ты слышал, что под надписью было высечено изображение солнца. Старшую сестру звали Техуа, то есть Солнце. Это она пришла к могиле и оставила свой знак; значит, она была еще жива, когда Иквеципа был убит.

— Уфф! Эта мысль так проста, что напрашивается сама собой. Но если Техуа еще жива, то где ее искать?

— Не знаю. Она, видимо, скрывается, и либо она не хочет, либо не может открыть свое местопребывание.

— С чего ты это взял?

— Жареное мясо было приготовлено ею.

— Уфф!

Обычно столь сообразительный, Виннету никак не мог оправиться от удивления. Но у меня просто было больше материала для осмысления всего рассказанного. Если он бы зная столько же, он еще быстрее меня пришел бы к выводам.

— Я утверждаю, что мясо приготовила она, — продолжал я, — и у меня есть основания для такого заявления. Если бы тот, кто оставил это мясо, не имел отношения к могиле и убийству, он бы обязательно либо показался, либо еще как-то обнаружил себя. Однако этот неизвестный, наоборот, пожелал остаться неузнанным.

— Но можно также предположить, что это был сам убийца, которому в любом случае нельзя было показываться на месте преступления, — ответил Виннету. — Ведь известно, что убийцу всегда тянет на место, где совершено преступление.

— Это я учел. Но тот, кто оставил еду, наверное, должен был обладать милосердным и сострадательным сердцем. Как это сочетается с теми чертами, которые характеризуют обычно убийцу?

— Итак, Олд Шеттерхэнд полагает, что это была Техуа?

— Да.

— Но зачем ей прятаться, если она знает, сколько друзей тоскуют по ней?

— Это, наверное, тайна, которую я еще не разгадал. Впрочем, может быть, и не тайна. Предполагая, что убийца может вернуться, как и ты, кстати, это предположил, она решила остаться там, поджидая его! Возможно, поэтому Техуа и не возвращается на родину, что у нее там семья.

— Семья? Мой брат хочет сказать, что она замужем?

— Почему бы и нет? Если младшая сестра стала скво шамана, старшая могла еще раньше выйти замуж!

— Может быть. Но есть одно обстоятельство, которое сводит на нет все расчеты моего брата Шеттерхэнда, каким бы проницательным он ни был. Наш белый брат Харбор был другом падре, он знал его сестер, а они его. Он чуть не умер от голода у могилы, а кто-то неизвестный оставил ему еду. Если бы это была Техуа, она узнала бы мистера Харбора и не стала бы прятаться.

— Она скорее всего не узнала его. Ведь с тех пор, как они исчезли, прошло больше двадцати лет. К тому же все, что пришлось пережить мистеру Харбору в последние два месяца, тоже очень изменило его.

— Уфф! Сегодня моему брату Шеттерхэнду удается опровергнуть все мои возражения! На каждый мой довод он выдвигает свой, который я признаю вполне справедливым. Сегодня я словно ослеп и не вижу на несколько шагов вперед!

— О нет! У меня намного больше простых догадок, чем веских доводов и предположений. Только если мы поедем к Пенистому водопаду и разыщем могилу, выяснится, какие мои мысли правильны, а какие ошибочны.

— Да, нам надо обязательно найти могилу, а потом напасть на след убийцы. И горе ему, если убийца попадется! Ему не будет никакой пощады!

— В таком случае я готов проявить тоже максимум усилий для достижения этой цели, и я убежден, что наши поиски увенчаются успехом.

— Почему мой брат так уверен в этом?

— А не кажется Виннету, что убийца мог быть не один?

— Скорее всего не один.

— Хорошо! Тогда один из них уже на пути туда.

— Уфф! Кто это?

— Дуглас, так называемый Генерал.

— Уфф, Уфф! Этот человек, ты думаешь, причастен к убийству падре? Почему это пришло тебе в голову?

Вы, наверное, вспомните, что Генерал тогда на ферме Хельмерса потерял свое кольцо, которое досталось мне. Оно было у меня на пальце и сегодня. Я снял его и протянул апачу со словами:

— Мой брат, конечно, помнит ферму Хельмерса и это кольцо. Пусть он прочтет буквы, которые нацарапаны на его внутренней стороне.

Виннету взял кольцо и прочитал: «Е. Б. 5. YII. 1842». Потом передал его фермеру.

Харбор рассмотрел кольцо и воскликнул:

— Черт возьми! Это все те же самые буквы Е. Б., которые я видел на скале. И имя убийцы тоже с буквой Б., которая…

То, что он сказал дальше, я не слышал, потому что мое внимание было отвлечено кое-чем другим. Фермер сидел как раз перед окном, в тот момент я смотрел на него и в поле моего зрения попадало и окно, за которым я увидел лицо человека, вглядывавшегося в нас. Лицо было светлое, как у белого, и оно показалось мне знакомым, хотя я не смог сразу вспомнить, где именно я его видел. Только я хотел привлечь внимание присутствующих к непрошенному наблюдателю, как сидящий рядом со мной Шако Матто, который тоже заметил его, вытянул руку в сторону окна и громко закричал:

— Тибо-така! Снаружи около окна стоит Тибо-така!

Все, кому это имя было знакомо, вскочили со своих мест. Да, это был знахарь найини-команчей! Только лицо его сегодня было не красным, а белым, почему я и не сразу узнал его. Заклятый враг у окна, а мы в комнате, освещенные ярким светом! Мне тут же вспомнился выстрел Олд Уоббла, и я крикнул:

— Погасите свет! Он может выстрелить!

Не успел я договорить, как зазвенели осколки разбитого оконного стекла и в окне появилось дуло ружья. Я прыгнул как можно дальше, к косяку двери, чтобы укрыться за ним. В то же мгновение прогремел выстрел. Пуля предназначалась явно для меня: она пробила спинку стула, на котором я сидел, и попала в стену за ним. После неудачного выстрела ружье тут же исчезло из оконного проема, а я бросился к лампе и потушил ее, так что дверь скрылась во мраке, я прыгнул к ней, растворил ее, вытащил из-за пояса револьвер и осмотрелся. Луны и звезд на небе не было. Тьма стояла непроглядная. Слышно тоже ничего не было, потому что оставшиеся в комнате подняли ужасный шум, несмотря на все уговоры Виннету утихомириться. Наконец, он оставил свои бесплодные попытки, подошел ко мне и, бросив взгляд во мрак, сказал:

— Здесь оставаться нельзя, надо уходить и как можно дальше отсюда!

Если бы этот шаман был более сообразителен и если бы у него было время, он остался бы на месте, дожидаясь, пока я покажусь в дверях, чтобы опять попытаться меня подстрелить. Но он ускакал сразу же после первого выстрела. Когда мы с Виннету отбежали от дома и упали, приложив уши к земле, то ясно различили стук копыт трех лошадей, которые удалялись от фермы на запад.

Три лошади? Значит, знахарь был на ферме не один? И как он вообще смог пробраться сюда с далекого юга через области, населенные враждебными индейскими племенами? А главное, с какой целью он предпринял это путешествие?

Однако я не спешил с ответом, а стал размышлять, потому что привык оценивать то или иное событие после учета и сопоставления всех мелочей и уж потом принимать решение, чтобы предвидеть и быть готовым к новым опасностям. Размышления Виннету шли примерно в том же направлении, через несколько секунд он сказал:

— Тибо-така оказался бледнолицым, а именно белым врачом, который должен везти тяжелобольную в Форт-Уоллес. Что скажет мой брат Шеттерхэнд?

— Что ты правильно думаешь. Эта больная леди -Тибо-вете, здоровая, по крайней мере физически, женщина, которую он выдает за больную, чтобы закрыть ее лицо покрывалом, иначе возникнут подозрения, почему белый едет с краснокожей. На самом деле они едут к Генералу в Колорадо. Мы встретим убийц у могилы падре. Пойдем назад на ферму.

Мы направились к дому и увидели, что все выскочили наружу с оружием в руках. Дик Хаммердал, который услышал имя Тибо-така, но сделал из этого неправильные выводы, крикнул:

— Раз Тибо-така здесь, значит, и команчи тоже здесь. Они хотят напасть на нас! Мистер Харбор, собирайте своих людей, мы будем защищаться!

Пока толстяк отдавал это в высшей степени своевременное и важное с военной точки зрения приказание, я обошел дом, чтобы посмотреть на наших лошадей. Потом послышался командирский голос фермера, и когда я снова вернулся к передней части дома, то обнаружил массу народа, включая женщин, в полной боевой готовности. Только Виннету не было видно, он прошел в комнату, зажег лампу и уселся на свое место. Все что-то кричали, давали свои советы, царила невероятная суматоха, которой я попытался положить конец:

— Эй, тихо! Что здесь происходит?

— Странный вопрос! — ответил мне Хаммердал. — Ведь здесь команчи!

— Где?!

— Как где? Здесь! И знахарь уже стрелял!

— Наверное, он попал вам в голову, дорогой Дик, потому что, кажется, вы потеряли разум. Как могут попасть команчи сюда, на Соломон?

— На своих лошадях, естественно!

— Уж тогда скорее на обезьянах и верблюдах! Вы только подумайте, сколько племен им нужно было бы пройти! Кайова, чироки, чоктавы, крики, семинолы, оттава, майами, арапахо, шайены, осэджи и многие другие! Только безумный мог бы решиться на такой поход! Это совершенно невозможно!

— Возможно — невозможно — какая разница, если это все-таки случается! Разве я не прав, Пит Холберс, старый енот?

— Баранья башка!

Длинный Пит ответил на этот раз одним, но очень емким словом. Все засмеялись, но толстяк почувствовал себя оскорбленным и, рассердившись, ответил:

— Потише разбрасывайся головами животных, иначе скоро свою потеряешь! Я хотел предупредить вас о нападении команчей и не виноват в том, что они не могут сюда добраться. Или лучше, чтобы я не предупреждал вас, а они все-таки появились?!

Итак, два друга снова поссорились, но можно было быть уверенными, что скоро они опять помирятся.

Меня обрадовало, что Шако Матто остался с нами, ведь он вполне мог воспользоваться моментом и ускользнуть, но он даже предупредил нас, увидев шамана. Он действительно по своей доброй воле хотел ехать с нами. Я подошел к нему и сказал:

— Отныне вождь осэджей свободен, он может идти, куда хочет.

— Я остаюсь с вами! — ответил он. — Апаначка должен был привести меня к Тибо-така, но теперь шаман сам появился, и он от меня не уйдет. Ведь вы последуете за ним?

— Безусловно! Ты сразу его узнал?

— Да. Я узнал бы его и через тысячу лет. Что он делает здесь, в Канзасе? Зачем он ночью пробрался на ферму?

— Он не пробрался, а был здесь. — Я повернулся к фермеру и спросил его: — Тот врач со своей больной еще здесь?

— Нет. Белл, ковбой, сказал, что они уехали.

— Этот человек был вовсе не врач, а шаман найини-команчей, а женщина — его скво. Кто-нибудь говорил с ней?

— Нет. Но я слышал, как она говорила.

— И что?

— Она требовала от этого мнимого врача миртовый венок, но он быстро вывел ее из комнаты.

— Он ведь хотел уехать только утром. Почему он переменил свое решение?

Тут встал ковбой и сказал:

— Здесь я могу вам помочь, мистер Шеттерхэнд. Этот незнакомец вышел во двор, чтобы взглянуть на своих лошадей. Он услышал смех в комнате, когда мистер Хаммердал рассказывал одну из своих веселых историй, и спросил меня, что это за люди в доме. Я ему, конечно, ответил и даже в темноте заметил, как он ужаснулся. Потом мы вместе подошли к дому, и он долго стоял у окна и наблюдал за вами. Потом он дал мне несколько долларов и сказал, что ему нельзя здесь оставаться, потому что недавно в Канзас-Сити он выиграл у вас процесс, связанный с крупной суммой денег, и теперь боится кровавой мести. Поэтому ему лучше сейчас тайно уехать, а я не должен был говорить вам, что видел его. У этого дьявола был такой жалкий вид, он был так напуган, что я помог ему и вывел его со двора. Потом он, наверное, укрыл где-то лошадей и эту женщину, а сам вернулся и попытался вас убить.

— Мистер Белл, вы, конечно, совершили большую ошибку, но вы ведь не знали, что он негодяй и преступник. Он говорил только обо мне?

— Да.

— И ни одного слова об этом молодом воине, которого мы называем Апаначка?

— Ни одного!

— Well! Я хотел бы теперь осмотреть то помещение, в котором они отдыхали.

Ковбой зажег фонарь и повел нас через двор к очень низкому зданию с плоской крышей, в котором и была, собственно, одна комната. Я, конечно, не рассчитывал на то, что наш шаман окажется настолько неосторожным, что оставит или потеряет что-нибудь важное, я делал только то, чего требовала самая элементарная осторожность. Писатель, который пишет длинные романы, не пережив сам все то, что описывает, сейчас, разумеется, сделал бы так, чтобы Олд Шетерхэнд нашел в этом домишке какое-нибудь письмо, сумку или что-нибудь иное, что сразу бы позволило нам разгадать все тайны. Но поскольку все, что я пишу, — истинная правда, то я должен признать, что не нашел ничего, совсем ничего. Поэтому я, удовлетворенный, отправился обратно в комнату, где уже все собрались, обсуждая эту интермедию.

Если я сказал «удовлетворенный», то для этого было веское основание. Сегодня, как и на ферме Феннера, я чудом избежал смерти. Внутренний голос, предупреждавший меня при нашем прибытии сюда, принадлежал, несомненно, моему ангелу-хранителю. Я не прислушался, к нему, но тем не менее был спасен им, направившим в миг опасности мой взгляд в соответствующее окно. Сходство сегодняшнего происшествия с событиями на ферме Феннера было поразительным. Не хватало только нападения на наших лошадей или даже на нас самих; тогда бы оба вечера совпали почти полностью.

Может быть, кто-то, смеясь, покачает головой, прочтя мои слова об ангеле-хранителе? Ну что ж, я охотно смирился бы с этим и взял бы на себя труд убедить сомневающегося, что ангел-хранитель все-таки существует. Но оставим это и продолжим наш рассказ.

Я сел на тот же стул, где меня едва не настигла пуля шамана. Все еще пребывали в некотором возбуждении, поэтому обсуждение случившегося шло весьма оживленно, если не сказать, бурно. Больше всех неожиданным появлением Тибо-така и Тибо-вете был затронут, конечно, Апаначка, который, несмотря на мои возражения, продолжал считать их своими родителями. Все, кроме меня и Виннету, пытались убедить его в обратном, но он в ответ только тихо качал головой. Мне и Виннету это было вполне понятно. Что он мог еще нам ответить?! Естественно, об этих двоих ничего хорошего мы не могли сказать; А он не мог их никак защитить. Ему и не оставалось ничего другого, как только молчать, что он и делал с завидным упорством.

Потом разговор переключился на цель и причины поездки шамана и его скво. Нам с Виннету было очень весело наблюдать, как все спорят друг с другом, пытаясь доказать каждый свое, естественно неверное, предположение. Мы не считали нужным делиться со всеми остальными нашими соображениями, потому лишь заверили, что завтра поедем за знахарем и выясним все, что нам еще не ясно.

Отправляться в путь нам завтра надо было рано, пора уже было устраиваться на ночлег. Поскольку от Тибо-така вполне можно было ожидать, что он вернется и предпримет что-нибудь против нас, то я посчитал необходимым выставить часовых, как мы это делали в открытой прерии. Однако Харбор остановил меня и сказал:

— Нет, сэр, этого я не допущу. Вы не знаете, что вас ждет впереди, может быть, вы не проведете спокойно уже ни одной ночи. Так что выспитесь хоть здесь! Я попрошу ковбоев и пеонов охранять ваш покой. Мы привыкли быть все время настороже. В конце концов, речь идет ведь лишь об одном человеке, который и так вас сильно боится. Если он попробует вернуться, то мои люди зададут ему перцу, не сомневайтесь. Так что вы можете спать спокойно.

На том мы и порешили. Предварительно я еще раз сходил в загон и проверил, все ли там в порядке.

Фермер был в общем прав. Знахарь, которому его спутница сейчас обуза, вряд ли сможет что-нибудь предпринять против нас. Однако что-то меня все равно тревожило. Мне не давала покоя одна мысль: для полного сходства происшествий сегодняшнего дня и того, что случилось на ферме Феннера, не хватает лишь одного — нападения!

В итоге я очень поздно погрузился в тревожный сон и проснулся весь в холодном поту от какого-то, сейчас уже не помню какого именно, неприятного сна, так что я даже был рад, что снова бодрствую. Я встал и тихо, чтобы никого не разбудить, выбрался наружу. Появились звезды, и при их свете было видно довольно далеко. Я опять пошел к загону, где дежурили два пеона.

— Все в порядке? — спросил я, закрывая за собой ворота.

— Да, — последовал ответ.

— Хм! Мой конь и конь Виннету обычно лежат ночью, сейчас они стоят, и это мне не нравится.

— Они встали только что, когда вы пришли.

— Из-за меня они не стали бы подниматься. Надо посмотреть!

Я подошел к обеим лошадям. Они смотрели в сторону дома, глаза их беспокойно блестели, а когда они заметили меня, то стали фыркать. Такое их поведение было следствием специального воспитания. Они были приучены в отсутствие своих хозяев вести себя тихо вблизи опасности, если же появляемся мы, то они предупреждали нас фырканьем. Так было и сейчас. Я подошел к часовому и сказал:

— Что-то здесь не в порядке. Что именно, я еще не знаю. Но будь внимателен! Где-то около дома бродят люди, друзья или враги, это мы увидим потом. Но раз они прячутся, то вряд ли это друзья. Либо они спрятались в кустах, либо еще ближе, в той высокой траве.

— Вот дьявол! Это не могут быть бандиты, которых разыскивал Белл у Северного Соломона?

— Посмотрим. Всегда лучше начинать действовать первым, чем дожидаться активности врага. Ага, я вижу: прямо напротив входа в дом что-то возвышается над травой. Так, теперь я не смогу вернуться в комнату, чтобы разбудить товарищей. У вас есть ружья?

— Да.

— Держите на прицеле вход. Но не стреляйте, пока я вам не скажу.

Я сложил руки рупором около рта и трижды издал крик орла — так громко, чтобы он был слышен по крайней мере на полмили. Через несколько секунд раздался такой же крик, и тоже трижды, из дома. Это был ответ Виннету на мой предупреждающий сигнал. А еде через несколько секунд из травы поднялись многочисленные темные фигуры, и округа огласилась воем, в котором я узнал сигнал шайенов к атаке.

Что они здесь делали? Как они попали сюда с истоков Репабликан-Ривер? Если они хотели напасть на ферму, значит, они откопали топор войны — так же, как осэджи. Впрочем, нам нечего было их бояться — мы были их друзьями. Вы помните, что рассказывал Шако Матто Олд Уобблу тогда, под деревом с копьем. Хотя я не был с Виннету в той войне шайенов с осэджами, но ни один индеец не мог быть другом Виннету и при этом врагом Шеттерхэнда.

Странно было, что они не напали прежде всего на лошадей, как это обычно делают индейцы. Целью нападения был именно дом, что указывало на какие-то особые причины. По всей видимости, они собирались подкрасться к двери дома и, распахнув ее, ворваться внутрь, однако я успел предупредить тех, кто внутри, и, значит, нападение было сорвано.

Меня очень волновало то, что могло случиться. Пока они продолжали стоять перед домом, хотя это было небезопасно, потому что его защитники могли начать стрельбу из окон. Потом они прекратили свои завывания и рев, и наступила полная тишина. Как я и предполагал, Виннету решил начать переговоры. Он открыл дверь, выступил вперед и произнес своим звучным голосом:

— Я слышу военный клич шайенов. Это я, Виннету, вождь апачей, который курил с вами трубку дружбы и мира. Как зовут предводителя воинов, которых я вижу перед собой?

Из полукруга, который образовывали воины от одного угла дома к другому, раздался один голос:

— Вич Панака — Железный Нож — предводитель шайенов.

— Виннету знает всех выдающихся воинов шайенов, но среди них нет Вич Панаки. С каких пор тот, кто называет себя так, стал вождем своего племени?

— Он скажет это только тогда, когда захочет.

— Хочет он сделать это сейчас?

— Нет.

— Почему? Разве он стыдится своего имени? Почему здесь появились шайены? Чего они хотят?

— Нам нужен Шако Матто.

— Уфф! Откуда они знают, что он здесь?

— И об этом им не надо говорить.

— Уфф, Уфф! шайены, кажется, могут только реветь, а не говорить! Виннету привык, что ему отвечают, когда он спрашивает. Если вы ему не ответите, он уйдет обратно в дом и будет спокойно ждать, что произойдет.

— Нам нужен Шако Матто, осэдж. Выдайте его нам, и мы уйдем.

— Для шайенов будет лучше, если они сразу уйдут, не дожидаясь выдачи вождя осэджей.

— Мы не уйдем, пока вы нам его не выдадите. Мы знаем, что в доме находятся Виннету, Олд Шеттерхэнд, а также молодой вождь найини-команчей Апаначка, которого вы нам тоже должны выдать.

— Вы хотите убить Шако Матто?

— Да.

— И Апаначку тоже?

— Нет. С ним ничего не случится. С ним кое-кто хочет просто поговорить. Потом он пойдет, куда захочет.

— К вам не выйдет ни он, ни Шако Матто.

— Тогда мы будем считать Виннету и Шеттерхэнда врагами и убьем их!

— Попробуйте, но вряд ли это вам удастся.

— Виннету, видно, совсем обезумел. Он не видит, что наших воинов больше восьмидесяти? Мы даем вождю апачей час, чтобы посоветоваться с Олд Шеттерхэндом. Если через час нам не будут выданы Шако Матто я Апаначка, вы все умрете. Хуг!

Прежде чем Виннету успел ответить, случилось нечто, чего ни он, ни предводитель шайенов совсем не ожидали. И в этом был виноват я. Все обстоятельства этого неожиданного нападения показывали, что мы имеем дело с очень неопытными людьми. Нападая на дом, они выстроились перед ним дугой, словно нарочно подставляясь поудобнее обстрелу из окон; это, конечно, было ошибкой. Апач тоже явно с презрением относился к этим восьмидесяти индейцам, называя их не «воины шайенов», а просто «шайены»; тут уж я слишком хорошо знал своего Виннету. Разве должны мы относиться к этим людям как к старым, опытным воинам? Это мне и в голову не пришло бы. Самым лучшим мне показалось побыстрее окончить дело; не надо им давать возможности похвастаться, что мы обходились с ними как с настоящими воинами. Поэтому я незаметно от них выскользнул из загона, лег на землю и пополз в траве за спинами воинов, пока не оказался около Железного Ножа. Мне удалось проделать это довольно легко и быстро, потому что все взгляды шайенов были устремлены не назад, а вперед, на дом. Едва только их предводитель сказал свое последнее властное «Хуг!», как я вскочил, ринулся сквозь строй индейцев и встал рядом с вождем. Пока шайены не оправились от моего неожиданного появления, а Виннету не успел ответить как полагается на этот смехотворный ультиматум, я громко сказал:

— Не надо ждать целый час нашего решения, шайены могут выслушать его прямо сейчас. Это я, Олд Шеттерхэнд, шайены хорошо знают мое имя. Если среди вас есть хоть один, кто решится поднять на меня руку, пусть выйдет вперед!

Как я ожидал, так и вышло. Воцарилась напряженная тишина. Если мое смелое, на первый взгляд, даже безрассудное появление было для них только неожиданностью, то теперь мое заявление просто ошеломило их, тем более что я стоял перед ними так спокойно, словно за стойкой бара, хотя в руках у меня не было ружья. Не медля ни секунды, я взял за руку вождя и сказал:

— Вич Панака через несколько минут узнает, что мы решили делать. Он пойдет со мной!

Я взял его крепче за руки и пошел с ним к дому. С моей стороны это было просто наглостью, которая, впрочем, сделала свое дело: индейцы были так смущены, что не делали никаких попыток сопротивляться. Как ребенка, я подвел вождя к Виннету, который взял его за другую руку. Вдвоем мы ввели, вернее, втащили индейца в дом и закрыли дверь.

— Скорее дайте свет, мистер Харбор! — крикнул я, входя в темную комнату. Сначала вспыхнула спичка, а затем Харбор зажег и лампу, при свете которой мы могли рассмотреть лицо Железного Ножа. Оно нам понравилось в этот момент.

Все произошло так быстро, что шайены только теперь осознали, какую большую ошибку они совершили. Мы услышали их крики и вопли, однако нимало не волновались, потому что, пока их вождь был в нашей власти, нам нечего было бояться каких-нибудь выпадов со стороны индейцев. Я пододвинул вождю стул и сказал дружелюбно:

— Вич Панака может сесть! Мы друзья шайенов и рады видеть его у себя как гостя.

Ему эти слова показались тоже, наверное, очень странными, поэтому он без возражений сел. Он, пришедший с восьмьюдесятью воинами, чтобы захватить небольшую ферму, через десять минут после первого воинственного крика в самом деле был уже в ней, правда, не как победитель, а практически как пленник или заложник, и теперь он не мог не уловить иронии в моих словах. Моя дерзость, которая заслуживала, конечно, порицания, все-таки предотвратила кровопролитие и сделала ситуацию даже в чем-то забавной. В итоге все козыри были у нас, шайены же остались ни с чем.

По выражению лица Виннету и по его взгляду я понял, что заслужил его похвалу. В глубине души я просто ликовал, но сказал лишь несколько слов:

— Я вижу все, что хочет мне сказать мой брат, но в ответ говорю одно: он — мой учитель, а я всего лишь ученик. — Мы без слов пожали друг другу руки.

Шайен тем временем сидел, не смея поднять глаз. Напротив него сидел Шако Матто, который, бросив на него мрачный взгляд, спросил:

— Узнает ли меня вождь шайенов? Я Шако Матто, вождь осэджей, выдачи которого вы требуете. Как он думает, что мы с ним сделаем?

На скрытую угрозу, которая прозвучала в этих словах, последовал ответ:

— Шеттерхэнд назвал меня гостем.

— Так сказал он, не я. Вы потребовали моей смерти, теперь я имею право потребовать твоей.

— Олд Шеттерхэнд защитит меня.

На это заявление, относящееся ко мне, я строго ответил:

— Это будет зависеть от того, как ты будешь себя вести. Если ты правдиво расскажешь мне все, что я потребую, тогда я возьму тебя под свою защиту. Вы не встречали сегодня белого с краснокожей скво?

— Мы видели их.

— Этот человек вам сообщил, что мы находимся здесь и что с нами Шако Матто?

— Да.

— За это сообщение он потребовал себе Апаначку? Ты, кстати, видишь его здесь.

— Да.

— Что он хотел сделать с Апаначкой?

— Этого я не знаю, потому что не спрашивал его — нам безразлична судьба этого неизвестного молодого воина.

— Где находится этот белый?

— Я не знаю.

— Не обманывай меня! Ты должен был как-то передать ему Апаначку. Если ты скажешь мне еще хоть раз неправду, я передам тебя Шако Матто, твоему заклятому врагу. Итак?

Угроза подействовала. шайен ответил:

— Он там, с моими воинами.

— Его скво с ним?

— Нет. Она осталась там, где лошади.

Прежде чем я успел продолжить свой допрос, вмешался Виннету:

— Я много раз был у шайенов, но никогда не видел Вич Панаку, как это вышло?

— Мы из племени нуквейнт-шайенов, у которых вождь апачей никогда не был.

— Я узнал, что хотел. Мой брат Шеттерхэнд может продолжать.

Я опять спросил шайена:

— Я вижу, вы взяли в руки томагавки войны. Против кого вы пошли войной?

Он помедлил с ответом и, лишь когда я сделал угрожающее движение к Шако Матто, сказал:

— Против осэджей.

— Я так и думал! Вы услышали, что осэджи покинули свой лагерь и отправились походом против бледнолицых, и вы решили воспользоваться случаем?

— Да.

— Тогда радуйтесь, что встретили нас. Осэджи вернулись. Они с радостью получили бы восемьдесят скальпов. Я думаю, что эта весть склонит вас к миру. Что вы будете теперь делать?

— Мы возьмем с собой Шако Матто, а Апаначка может остаться с вами.

— Что за глупости! Ты мой пленник, и ты знаешь, что я не стану этого делать. Ты думаешь, мы боимся твоих людей? Нуквейнт-шайены известны как никудышные воины.

— Уфф! — вспылил индеец. — Кто сказал эту ложь?

— Это не ложь. Сегодня вы сами это подтвердили. Вы начали свое нападение, как юнцы. Если мы расскажем о том, как я привел тебя сюда, все в горах и в прерии будут смеяться, а остальные племена шайенов откажутся от вас из-за стыда. У тебя есть выбор. Если ты хочешь войны, то как только раздастся первый выстрел на улице, мы убьем тебя. Ваши пули вряд ли…

— Зачем так много слов? — прервал меня Виннету, вставая и направляясь к Железному Ножу. — Мы покончим с шайенами прямо сейчас!

Виннету подошел к шайену и одним быстрым движением сорвал у него висевший на груди талисман. Вождь вскочил с испуганным криком, но я удержал его и, усадив обратно на стул, сказал:

— Сиди смирно! Ты получишь назад свой талисман, если только будешь слушаться и повиноваться!

— Да, именно так, — согласился Виннету. — Я хочу, чтобы шайены вернулись домой с миром. Если вы поступите так, то ничего плохого не случится и никто не узнает, что вы вели себя как малые дети. Если ты не согласишься, я брошу твой тотем в очаг, и потом заговорят наши ружья. Хуг!

Кто знает, что для индейца, тем более для вождя, значит его тотем и какой позор для него потерять его, тот, конечно, не удивится, что шайен, пусть и после долгих споров и сопротивления, согласился на наши требования.

— У меня тоже есть одно условие, — объявил вдруг Тресков.

— Какое? — спросил я.

— Шайены должны выдать нам Тибо-така и Тибо-вете.

— Это совершенно немыслимо! Это было бы с нашей стороны большой ошибкой. Я убежден, что знахарь давно уже убрался отсюда. Как только я увел вождя шайенов, он понял, что дело проиграно, и сейчас его уж и след простыл. Но, по-моему, это даже лучше для нас, почему — это вы скоро узнаете.

О заключении мира с шайенами не стоит много распространяться. В конце концов они были даже рады бескровному окончанию их неумелого нападения на ферму. Они уехали к полудню, а через час после них отправились и мы, и с нами Шако Матто с оружием, как свободный человек. Он был очень рассержен из-за того, что от нас опять ускользнул шаман, но как всегда веселый Дик Хаммердал успокаивал его:

— Вождь осэджей может не волноваться, он обязательно попадется нам. Кому суждена виселица, тот от нее не уйдет.

— Для него мало виселицы, он должен умереть в страшных мучениях, — ответил осэдж

— Смерть в любом случае — самая страшная казнь Он будет повешен. Для этого парня и не может быть лучшей смерти. Не так ли, Пит Холберс, старый енот?

— Да, дорогой Дик, — ответил длинный Пит — Ты как всегда, совершенно прав!

 

Глава II

КОЛЬМА ПУШИ

На следующий день после того, как мы покинули ферму Харбора, лошадь Трескова оступилась, упала и сбросила седока, но тут же поднялась и понеслась дальше. Одна нога полицейского зацепилась в стремени, и лошадь проволокла его несколько метров по земле. Хотя мы быстро помогли ему и остановили резвое животное, но все же предотвратить удар копытом не удалось. К счастью, он пришелся не на голову, а на плечо. На месте удара очень скоро появилась опухоль, Тресков ощутил, что у него онемела половина тела. Теперь он едва мог двигать ногой, то есть ехать верхом был не в состоянии, а это означало, что мы не могли двигаться дальше.

На наше счастье, поблизости был ручей, и мы перенесли Трескова к нему, а потом разбили лагерь.

Виннету осмотрел раненого. Кости не были повреждены, но место, куда ударило копыто, не только вспухло, но и побагровело. Мы сделали холодный компресс и попробовали вправить Трескову сустав, но он буквально взвыл. У нашего бравого полицейского было много разных достоинств, но терпеливость не входила в их число, увы… Впрочем, не он один не умел мужественно переносить боль, по моим наблюдениям, никто из представителей белой расы не может похвастаться этим, во всяком случае, в сравнении с индейцами.

Он стонал при каждом нашем прикосновении к ране и при каждом собственном движении; впрочем, мы на это особого внимания не обращали, тем более что онемение у него прошло. Он мог шевелить рукой и ногой уже на следующий день. Через два дня опухоль была едва видна, боль утихала, и мы решили двигаться дальше.

Это досадное происшествие стоило нам трех дней, и наверстать их было никак нельзя. Олд Шурхэнд с момента своего прибытия в парк забрался так далеко, что мы были уже почти готовы отказаться от мысли догнать его.

И все же не делать этого было никак нельзя. Шурхэнд был один, а за ним шли люди, которым он не доверял. Если бы он знал, что Генерал направляется в ту же сторону и даже в в тот же самый парк, он бы, разумеется, принял какие-то меры предосторожности, но он этого не знал. Я опасался и Олд Уоббла, а кроме того, мне не было точно известно, куда именно движется король ковбоев и его спутники, у меня были лишь смутные предположения на этот счет. Вполне могло быть и так, что он идет за нами по пятам, одержимый планами мести. То обстоятельство, что его лошадь была у нас, хотя по существу ничего не меняло, но все же немного сдерживало его. И вот теперь эта трехдневная задержка давала ему возможность свести все наше преимущество на нет.

Мне надо было подумать и о Тибо-така. О цели его поездки мы по-прежнему не знали ничего наверняка, но то, что он направлялся в Форт-Уоллес, было ложью. Я, как и Виннету, полагал, что белый шаман был послан Генералом в Колорадо по дороге, неизвестной никому из нас. Там они должны были в каком-то определенном месте встретиться. Но один человек, который к тому же вез с собой жену и поэтому был затруднен в любом маневре, никаких опасений не вызывал.

Так что дальше мы двигались с большей осторожностью, прошли вдоль границы и значительно углубились на территорию Колорадо без каких-либо помех. Никаких следов присутствия в этих краях тех, кого мы опасались, нам не встретилось. Мы находились теперь вблизи Стремительного ручья. Виннету знал там старый, давно заброшенный лагерь, до которого мы намеревались добраться к вечеру. Там, по описанию апача, бил неиссякающий ключ, а само место стоянки было окружено каменной грядой. Камни лежали так, как будто окрестные жители специально притащили их сюда со своих полей и уложили по кругу друг на друга. Это было прекрасным укрытием от возможного нападения.

Вскоре после полудня мы заметили следы приблизительно двадцати конных, которые пришли с северо-запада и, казалось, также направлялись к Стремительному ручью. По следам было видно, что лошади — подкованные, и это обстоятельство плюс то, в каком хаотичном порядке они двигались, позволяло предположить, что всадники были белыми людьми. Мы отправились по их следам, хотя они уводили нас несколько от того направления, которое нужно было нам самим. Но на Диком Западе не выяснить, кому принадлежит встретившийся в пути след, — непростительная небрежность, здесь человек всегда должен знать, чего он может ожидать от другого.

То, что они шли к горам, само собой разумелось: в то -время очень много говорилось о встречающихся там довольно значительных месторождениях золота и еще более крупных — серебра. Вероятнее всего, это были следы одной из расплодившихся, как грибы, в последнее время групп авантюристов, которые собираются, едва услышав подобные слухи, а затем так же быстро расходятся. В эти не то шайки бандитов, не то артели золотодобытчиков стекаются самые отчаянные и бессовестные бродяги, которые хотят от жизни всего и сразу, но, конечно же, не умеют ничего добиваться.

Следы были, по крайней мере, пятичасовой давности. Таким образом, у нас были все основания полагать, что сегодня мы с этими людьми не встретимся. Мы следовали за ними без опасений, пока не дошли до того места, где они останавливались. Множество выброшенных ими консервных банок говорило о том, что здесь они отдыхали примерно в полдень. Мы спешились, чтобы тщательно осмотреть место, но не нашли ничего, что бы дало повод для беспокойства.

Дик Хаммердал поднял бутылку, поднес ее к свету и, обнаружив, что в ней остался еще глоток, отправил его в рот. Но быстро отбросил бутылку. Скривившись и сплюнув, он с отвращением сказал:

— Фу ты! Вода, затхлая, старая, теплая вода! А я-то думал, что нашел глоток старого доброго бренди. Это не могли быть джентльмены! Кто таскает с собой бутылку с одной водой, того я презираю — я, нормальный мужчина! Ты тоже так думаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, — проворчал долговязый. — Если ты ожидал найти выпивку, то я от души тебя жалею! Ты, значит, думал, что здесь, на Западе, кто-то способен подложить тебе под нос полную бутылочку бренди?

— Полную или пустую — какая разница, если бы в ней с самого начала был бренди. Но вода! Подсовывать ее мне — это же просто мерзко!

Люди умные потому таковыми и слывут, что, хотя и не всегда, но чаще всего все же избегают того, чтобы делать глупости. А мы? О других я умолчу, но то, что и Виннету, и я не осмотрели с самого начала эту бутылку — с нашей стороны было непростительной глупостью. О пустых консервных банках, в общем-то, сказать нечего, но бутылка должна была привлечь наше внимание. Ее таскали с собой не ради бренди, она была флягой, которую наполнили и положили в седельную сумку, чтобы, когда поблизости не окажется реки, утолить жажду. На Диком Западе в то время бутылки, конечно, не были диковинкой, но их все же не выбрасывали, а поднимали. Безусловно, и эта была не выброшена за ненадобностью, а просто забыта. Это и сурку понятно. Когда хозяин заметит пропажу и вернется, чтобы забрать бутылку, он обнаружит и нас. Вот о чем следовало подумать и чего мы не сделали. Сейчас я могу только отругать себя за тогдашнюю невнимательность. Ее последствия, конечно, не заставили себя ждать.

Люди стояли на этом месте около двух часов, и было это часа два назад. Мы шли по их следам вперед еще, может быть, полчаса по заросшей травой прерии, пока на горизонте с обеих сторон не показались кусты, а справа за ними — залесенная возвышенность, предгорье Сэндитолс, за которым поблескивала река. К ней мы и собирались выйти. Виннету указал на возвышенность и сказал:

— Когда придет время разбивать лагерь, мы должны быть там, за горой. Мой брат пойдет за мной! — И он направился вверх.

— А эти следы? — спросил я. — Мы что, оставим их?

— Сегодня — да. Но завтра, я уверен, мы увидим их снова.

Его расчет был бы верен, не соверши мы промашки с бутылкой. Ничего не подозревая, ни о чем не догадываясь, мы стремились поскорее достигнуть рокового для нас лагеря.

Дальше мы продвигались сквозь кусты и через час достигли горы, за которой начиналась целая горная цепь. Апач скакал первым, а мы — за ним и к вечеру оказались в широкой, полого поднимающейся долине, посреди которой блестело озерцо. Над его поверхностью играли бесчисленные маленькие рыбки. Вокруг росли тенистые деревья, порознь или группками, а на противоположном берегу озерца мы разглядели сквозь заросли нагромождения камней, которые издалека казались руинами древнего города.

— Мне кажется, это и есть тот самый лагерь, — сказал Виннету. — Здесь мы будем в безопасности от любого нападения, если выставим караул при входе в долину.

Он был, как всегда, прав. Едва ли где-нибудь поблизости можно было найти другое место, более подходящее для безопасной стоянки. Парадокс, но самые, на первый взгляд, спокойные и удобные места очень часто таят в себе нечто коварное — это известно любому вестмену, а мы об этом тогда так легкомысленно забыли, за что и были наказаны.

Но этот урок жизнь преподала нам немного позже, а пока мы скакали по мягкой земле, которая почти полностью скрадывала цокот копыт, друг за другом, вдоль озерца. Вдруг Виннету, ехавший во главе отряда, резко остановился и поднял палец, требуя молчания. Он прислушался.

Мы последовали его примеру. С противоположной от нас стороны каменной гряды доносились какие-то звуки. С расстояния, на котором мы от нее находились, они были едва слышны… Апач спешился и подал мне знак сделать то же самое. Мы оставили лошадей своим спутникам и начали медленно подкрадываться к камням. Чем ближе мы подползали, тем отчетливей становились эти звуки. Высокий мужской тенор или же очень низкий женский альт на одном из индейских языков пел медленную и жалобную песню. Ее нельзя было назвать индейской, но в то же время она и не обладала мелодией в нашем понимании, краснокожий исполнитель добивался чего-то среднего: мелодия бледнолицых окрашивалась языком и манерой петь индейцев. Я мог побиться об заклад, что поющий, он или она, и слова и мелодию выдумал сам. Это была в общем весьма незамысловатая песенка, которая, однако, независимо от воли исполнителя, исходила из его души и иногда отчего-то замирала так же загадочно, как и начиналась снова.

Мы подползли еще ближе и взглянули через узкую щель в большом камне.

— Уфф, уфф! — сказал Виннету неожиданно — почти в полный голос.

— Уфф, уфф! — сказал я тоже, потому что был удивлен не меньше его.

Совсем близко к камню, за которым мы затаились, сидел индеец, очень похожий на… Виннету, вождя апачей!

Его голова была непокрыта. У него были такие же, как у Виннету, длинные темные волосы, заплетенные в косу, спускавшуюся до самой земли. Охотничий костюм его был из кожи, а ноги обуты в мокасины. Вокруг пояса индеец повязал пестрое одеяло, поверх которого, кроме ножа, не было видно никакого оружия. Рядом с ним на земле лежала двустволка. На дереве при помощи шнурков и ремней были развешаны различные вещи, но ни одна из них не могла бы принадлежать шаману.

Этот индеец был старше апача, но и теперь можно было заметить, что когда-то он определенно слыл красавцем. Черты его лица казались строгими и серьезными, но было в нем нечто, что невольно наводило наши мысли на сравнение его облика с обликом… нежной, женственной скво. Мне уже не казалось, что этот краснокожий напоминает Виннету, меня вдруг непонятно почему охватило чувство, описать которое сложно, почти невозможно. Я столкнулся с какой-то загадкой, ускользающим, завуалированным образом, и за эту вуаль заглянуть было никак нельзя.

Краснокожий все еще пел вполголоса. Но как странно соединялась эта тихая, чувственная песня с его смелым, волевым лицом! Как могла жесткая, неумолимая складка этих полных губ сочетаться с необычайно мягким и теплым блеском его глаз, глаз, относительно которых я могу утверждать, что они были совершенно черными, хотя, как известно, черных в полном смысле этого слова глаз просто не существует. Этот краснокожий явно не тот, кем хотел казаться, но догадаться о том, кто он на самом деле, было никак невозможно! Видел ли я его когда-нибудь раньше? — спросил я себя. Или ни разу, или сто раз! Он был для меня загадкой, но почему — этого я тогда, конечно, объяснить никак не мог.

Виннету поднял руку и прошептал: «Кольма Пуши!»

Его глаза были широко раскрыты, казалось, он хотел рассмотреть мельчайшие черточки лица этого индейца. Такой взгляд я редко видел у апача.

Кольма Пуши! Значит, я угадал: мы встретили действительно загадочную личность. Мы много раз слышали о том, что наверху, в парках, живет индеец, которого близко не знает никто, он не принадлежит ни к одному из известных племен и гордо отказывается от любой формы общения. Он охотится то здесь, то там, а когда невзначай встретится с кем-нибудь, то тут же исчезает неведомо куда, как шиллеровская «Девушка-чужестранка», так же быстро, как и появляется. Никогда он не проявлял никакой враждебности ни по отношению к краснокожим, ни по отношению к белым, но вряд ли кто может похвалиться, что был его спутником хотя бы в течение суток. Одни видели его на коне, другие — пешим, но всегда у видевших возникало ощущение, что его оружие в любом случае сумеет найти обидчика, и поэтому с ним никто не шутил. Он был и для индейцев, и для белых нейтральным и как бы неприкосновенным человеком. Говорят, он стал таким нелюдимым после того, как однажды в гневе стал возражать Великому Маниту и тем самым вызвал его месть. Есть индейцы, утверждающие, будто этот краснокожий и вовсе даже не человек, а дух одного знаменитого вождя, которого Маниту отослал с полей вечной охоты обратно, чтобы тот разузнал, как там внизу живется его краснокожим детям. Нет никого, кто бы знал его имя, данное ему от рождения, но поскольку каждая вещь и каждый человек должны как-то называться, то его прозвали за непроницаемо темные, как ночной мрак, глаза Кольма Пуши, что и значило — Темный Глаз или Черный Глаз. Кто именно дал ему это имя, так к нему подходившее, этого тоже никто не знает.

И вот этот самый загадочный из индейцев был сейчас перед нами. Виннету его не знал, даже ни разу не видел прежде, но тем не менее был абсолютно уверен, что это и есть Кольма Пуши. Мне и в голову не пришло усомниться в правильности этого утверждения, каждый, кому этот краснокожий попался бы на глаза и кто хоть раз слышал что-нибудь о Кольма Пуши, с первого же взгляда определил бы, что это именно он, и никто другой.

Мы совсем не намеревались долго слушать его пение и, кроме того, не хотели заставлять наших спутников ждать, поэтому вышли из-за укрытия, подняв шум.

Молниеносным движением Кольма Пуши выхватил свое ружье, направил его на нас, щелкнул курком и крикнул:

— Уфф! Два человека! Кто вы?

Это прозвучало столь же повелительно, сколь и кратко. Виннету уже открыл было рот, чтобы ответить; но тут с Кольма Пуши произошла неожиданная перемена. Он опустил ружье, и, держа его одной рукой, упер приклад в землю, вытянул другую руку в приветствии и прокричал:

— Инчу-Чуна! Инчу-Чуна, вождь апа… Впрочем нет, это не Инчу-Чуна, это может быть только Виннету, его сын, еще более прославленный, более великий, чем отец!

— Ты знал Инчу-Чуну, моего отца? — спросил Виннету.

Казалось, он размышлял — признать это или не признать. Наконец ответил:

— Да, я его знал, я видел его однажды или дважды, и ты — его подобие.

Голос Кольма Пуши звучал мягко и одновременно сильно, решительно, он был еще звонче, еще богаче оттенками, чем у апача, но высоким, почти, как у женщины.

— Да это я — Виннету, ты узнал меня. А тебя зовут Кольма Пуши?

— Знает ли меня Виннету?

— Нет. Я даже не видел тебя ни разу. Я угадал это. Разрешит ли нам Кольма Пуши, о котором мы всегда слышали только хорошее, сесть с ним рядом?

Индеец пробежал глазами и по мне. Потом бросил на меня еще один взгляд — резкий, пытливый, — и ответил:

— И я тоже слышал много хорошего о Виннету. Я знаю, что часто с ним бывает один бледнолицый, никогда не совершивший ни одного дурного дела, и зовут его Олд Шеттерхэнд. Это тот бледнолицый?

— Да, это он, — сказал Виннету.

— Тогда садитесь рядом и будьте гостями Кольма Пуши.

И он протянул нам руку, которая показалась мне необычайно маленькой.

— Мы здесь не одни. Наши спутники ожидают нас за камнями у воды. Можно ли им подойти сюда?

— Великий Маниту создал землю для добрых людей. Если здесь места хватит для всех, то приведи их сюда.

Я пошел за ними.

С другой стороны в каменной гряде был довольно широкий проход, которым мы на этот раз и воспользовались. Когда мы вошли в круг, то увидели Виннету и Кольма Пуши, сидящих друг подле друга под деревом. Кольма Пуши посмотрел на нас выжидательно. Его взгляд скользил по нашим спутникам с любопытством, какое обычно выказывают по отношению к незнакомым людям, задерживаясь на короткое мгновение на каждом из нас; когда он миновал Апаначку, то вдруг вернулся и остановился на нем, как зачарованный. Кольма Пуши толчком оторвался от земли, словно под действием невидимой силы; не опуская глаз ни на секунду, он сделал несколько шагов к Апаначке и остановился, следя за каждым движением молодого индейца с неописуемым напряжением. Потом быстро подошел к нему совсем близко и спросил, почти заикаясь:

— Кто, кто ты? Скажи, скажи мне!

— Я — Апаначка, прежде вождь найини-команчей, а теперь канеа-команчей, — ответил наш друг.

— И что ты ищешь здесь, в Колорадо?

— Я направлялся на север, чтобы посетить священную каменоломню, но встретил Виннету и Олд Шеттерхэнда, а они шли в горы. Я изменил свой путь и последовал за ними.

— Уфф, уфф! Вождь команчей! Этого не может быть, не может быть!

И он уставился на Апаначку так пристально, что тот не выдержал и спросил:

— Ты знаешь меня? Ты меня когда-то уже видел?

— Я должен был, должен был тебя увидеть! Ведь это уже было во сне, во сне моей давно минувшей юности!

После этих слов он успокоился, словно выплеснув наконец что-то давно его терзавшее, и протянул вождю руку со словами:

— Будь тоже моим гостем! Сегодня такой день, какой редко бывает.

Он снова повернулся к Виннету, рядом с которым сидел теперь я, и, не переставая следить глазами за Апаначкой, вернулся на свое место. Выражение его лица при этом было таким мечтательным, что, казалось, он снова был в «снах своей юности». Подобное поведение редко встречается среди индейцев, и оно не осталось незамеченным. Не ускользнула его странность и от нас с Виннету, но мы ничем этого не показали, настолько озадачила нас эта сцена.

Лошади были отправлены на водопой и затем пастись в траве. Двое наших собрали сухого хвороста для костра, и мы разожгли его, как стемнело. Пит Холберс тут же ушел в дозор. Его должен был сменить Тресков, за ним — все остальные…

Мы сидели, расположившись большим кругом, в центре которого горел огонь. Потом мы вынули свой провиант и предложили Кольма Пуши присоединиться к нам, полагая, что у него нет вообще никакой еды.

— Мой брат ведет себя как друг Кольма, — сказал он. — Но я тоже могу дать ему мяса, оно очень сытное.

— Откуда у тебя мясо? — спросил я.

— Его помог мне добыть мой конь.

— Почему ты не привел его сюда?

— Потому что я не собирался здесь оставаться, а хотел двигаться дальше. Мой конь находится там, где для него безопасней, чем здесь.

— Ты не считаешь это место безопасным?

— Для одного человека — нет, но вас много, и вы выставили караул. Вам нечего бояться.

Я бы охотно продолжил обсуждать эту тему, но он вел себя все же как не слишком разговорчивый человек, и я отказался от дальнейших вопросов. Он спросил, куда мы движемся. Когда же узнал, что целью нашего путешествия является парк Сент-Луис, то стал еще молчаливее, чем был раньше. Это нас не поразило и не обидело. На Диком Западе по отношению к людям мало тебе знакомым надо быть еще более осторожным, чем где бы то ни было в другом месте. Только Дик Хаммердал был недоволен тем, что мы так мало узнали от странного индейца, ему не терпелось выяснить побольше, и он спросил в своей обычной, располагающей к доверию манере;

— Мой краснокожий брат слышал, что мы пришли из Канзаса. Позволено ли будет нам узнать, откуда пришел он сам?

— Кольма Пуши приходит отсюда и уходит туда. Он как ветер и может выбрать любой путь, — последовал весьма загадочный ответ.

— И куда он пойдет отсюда?

— Сюда и туда, смотря куда направится его конь.

— Well! Или сюда, или туда — какая разница! Ладно, но человек должен по крайней мере знать, куда скачет его конь? Или нет?

— Если это знает Кольма Пуши, то другим знать не обязательно.

— Ох! А для меня нельзя сделать исключение?

— Нет.

— Что ж, сказано откровенно. Однако и грубо! А ты, Пит Холберс, старый енот, этого не нахо…

Только тут он заметил, что Пита нет рядом, и проглотил последнее слово. Кольма Пуши сказал строго:

— Бледнолицый, которого зовут Хаммердал, назвал меня грубым. Но разве учтиво — желать, чтобы я открывал рот, когда я хочу держать его закрытым? Толстый человек, кажется, плохо знаком с Западом. Здесь всегда лучше, чтобы никто не знал, откуда человек идет и куда. Кто молчит о цели своего путешествия, тот не спешит к опасности, может быть, ожидающей его там. Хаммердал в его годы мог бы уже понять это.

— Спасибо, — смеясь, ответил тот, получив такую строгую отповедь. — Жаль, ужасно жаль, мистер Кольма Пуши, что вы не школьный учитель! У вас есть для этого все способности! Впрочем, я ничего дурного не имел в виду. Вы мне чрезвычайно понравились, и я буду только рад, если ваш путь совпадет с нашим. Вот почему я спросил.

— Что мой толстый белый друг не подразумевал ничего дурного, я знаю, иначе бы я вообще ничего ему не ответил. Совпадут или нет наши пути, выяснится само собой, а потом уже я решу, идти ли мне с вами вместе. Хуг!

На том эта странная беседа и закончилась. Мы собирались вставать назавтра очень рано и потому скоро легли спать. Когда Пит Холберс, которого сменил Тресков, вернулся в лагерь, все уже спали.

Как долго я спал — не знаю, но разбудили меня дикие крики. Как только я открыл глаза, то увидел на мгновение стоящего надо мной человека, который замахивался прикладом. Я не успел и пальцем пошевелить, как на меня обрушился удар, и я потерял сознание.

Любезный читатель, я знаю: ты — столь чувствительная и тонкая натура, что сможешь мне посочувствовать. Вот как это обычно бывает после подобных происшествий: человек приходит в себя и донимает, что беспечность обходится очень часто дороже всего на свете. Но и это понимание — очень смутное, ибо пострадавший от такого удара в полном смысле слова тупоголов. Сначала ее вообще не ощущаешь, живешь словно с поленом наверху, и только после того, как в ней улягутся гул и жужжание, тебе начинает казаться, что ты обладаешь вообще не головой, а просто неким наростом над туловищем, его бесполезным продолжением, которое и приняло на себя удар. То, что это продолжение и есть, собственно говоря, голова, в голову не приходит (уж простите за нечаянный каламбур). Затем, когда гул превращается в рези и сдавливание черепа, появляется смутная догадка: а может, твой череп был втиснут наполовину или даже целиком в пресс для вина в качестве огромной пробки? Следующая стадия этого состояния — когда каждый удар пульса, с которым кровь достигает головного мозга, создает впечатление, что голова находится под трамбовкой масловыжималки или лежит на наковальне, а в черепе еще к тому же копаются львиные когти. Я понимаю, что не слишком-то подобает джентльмену описывать все ощущения после удара по голове, поэтому я резюмирую: они в конце концов сводятся к тупости в высшей степени!

После того, как я прошел все стадии этого процесса, увидел все существующие в природе цвета, может быть, даже и рентгеновские лучи перед глазами и прибой ста океанов прошумел в моих ушах, я не мог больше ни видеть ничего, ни слышать, не в силах был даже пошевелиться. А потом опять потерял сознание.

Когда я во второй раз пришел в себя, то почувствовал, что по-прежнему вполне владею всеми своими телесными и душевными способностями; единственное, чего я не мог утверждать точно — находится ли на моих плечах, как и прежде, голова или там вырос приклад. Мне потребовалось напряжение действительно всех сил, чтобы хотя бы открыть глаза. Но то, что я увидел, никак нельзя было назвать утешительным зрелищем.

Горел большой, очень яркий огонь, и передо мной сидел Олд Уоббл. Его полный ненависти взгляд был направлен на меня.

— Наконец-то! — вскричал он. — Вы выспались, мистер Шеттерхэнд? Вам снился я, не так ли? Я убежден, вы были в своих снах ангелом. Сейчас я вам охотно подыграю. This is clear! Вы хотите познакомиться со мной как ангел? Но давайте уточним, какой именно ангел — мести или спасения?

— Хау! — ответил я. — Я не умею актерствовать и не смогу сыграть ни ту роль, ни эту.

Меня выводило из себя то, что я должен отвечать этому человеку, но упрямое молчание было бы глупее, Я огляделся. Все мои товарищи были схвачены и связаны, даже Тресков, который стоял в дозоре. Очевидно, он был недостаточно внимателен и позволил застать себя врасплох. Слева от меня лежал Виннету, справа — толстяк Хаммердал. Оружие у нас отобрали, сумки опустошили. Из двадцати человек, сидевших вокруг нас, я не знал никого, кроме Олд Уоббла. Это были те самые люди, чьи следы мы видели вчера. Но как они очутились в лагере? Они ведь были впереди нас и взяли налево, тогда как мы повернули направо! И тут мне вспомнилась злополучная бутылка для воды, и в один миг стало ясно, какую ошибку мы совершили.

Король ковбоев сел прямо передо мной. От радости, что ему удалось меня поймать, издевательски смеялась каждая складочка, каждая морщинка на его обветренном лице. Завитки его единственной пряди длинных серых волос придавали ему сходство с гигантской Эвменидой , ставшей вдруг мужчиной, или Медузой Горгоной . И от его щупалец, как и от щупалец спрута, убежать было невозможно. Часто отблески то высоко взлетающего, то падающего пламени костра придавали ему гротескно-фантастический вид, и его длиннорукая, длинноногая фигура казалась преувеличенно зловещей. В других обстоятельствах я вполне мог поверить, будто попал в сказку. Но я имел дело с менее поэтической реальностью и вполне осознавал это.

Дать более полный ответ на его вопрос, чем тот, который он уже получил, я не мог. Он, видно, решил, что с моей стороны это наглость, и продолжил со злостью:

— Вы слишком много себе позволяете, и если будете продолжать вести себя так же, я прикажу связать вас так крепко, что кровь хлынет из вашей головы. У меня нет ни малейшего желания выслушивать ваши насмешки и оскорбления. Я не индеец! Вы понимаете, что я хочу этим сказать?

— Отлично понимаю. У вас не та натура, которую называют гуманной.

— Это еще что такое?

— Если опуститься как можно глубже в звериное царство и поискать что-то похожее на вашу натуру там, то ей будет соответствовать самое отвратительное, самое жестокое существо — вот что такое вы!

Под смех окружающих он прокричал:

— Этот парень, видно, на самом деле так глуп, что не понял меня! Я сказал: вы должны быть благодарны Богу, а заодно и мне, что я не индеец! Это только краснокожие тащат своих пленников черт-те куда, чтобы привести их к своему стойбищу. Они еще и кормят их хорошо, чтобы те смогли потом выдержать пытки пострашнее. Я с вами поступлю иначе, мы оба все-таки белые люди, и поэтому вы испытаете то же, что испытал и я в вашем обществе, когда пленникам предоставляют возможность надеяться на побег. Кто не имеет надежды на спасение и желает быстро и безболезненно умереть тот обычно использует ваше старое, затрепанное средство — злить того, кто взял вас в плен. Индейцы в таких случаях очень сожалеют потом о том, что они убили пленника во время секундного приступа гнева. Если вы имеете наглость думать, что сможете выбирать между этими «либо — либо», то ошибаетесь. Пока вы с нами, у вас не будет никакой возможности для побега, но не рассчитывайте и на то, что сможете довести меня до такого состояния, чтобы я влепил вам пулю в лоб и лишил себя удовольствия, которое получу, когда вы медленно и красиво перейдете из этой жизни в ваш пресловутый лучший мир. Ведь раньше я вас знал довольно хорошо и понимаю, что сами вы в лучший мир отправиться не можете. Мне будет достаточно одной благодарности! Можете ли вы вспомнить что-нибудь из того, о чем вы болтали во время переезда через Льяно-Эстакадо, я имею в виду ваши рассуждения о вечной жизни?

Я ничего не ответил, и он продолжал:

— На ваш взгляд, там, наверху, должно быть так чудесно, что я, как ваш лучший друг, которым был, кстати говоря, всегда, хотя вы, может быть, и считаете по-другому, просто готов разрыдаться при виде вас здесь, томящегося земной жизнью. Поэтому я открою вам двери рая, но, правда, только после маленькой неприятной процедуры, которую я для вас приготовил, заботясь исключительно о том, чтобы потустороннее великолепие показалось вам еще более желанным.

— Ничего не имею против, — заметил я как можно более равнодушным тоном.

— Я был в этом уверен! Надеюсь, что вы, относясь ко мне не менее нежно, чем я к вам, окажете мне такое удовольствие. Я просто сгораю от нетерпения — так хочется поскорее узнать, как там, наверху. Вы не хотите после зачисления в мертвецы появиться однажды передо мной как привидение и поделиться какими-нибудь любопытными сведениями? Ибо, я полагаю, вы способны на благодарность. Я гарантирую вам наилучший прием. Согласны вы на это, мистер Шеттерхэнд?

— Согласен! Я сделаю даже больше того, о чем вы просите, — я уйду к мертвым только после вас и, конечно, только в том случае, если уверюсь, что вас там окружают тысячи привидений — видеть только одно привидение, да еще мое, — это слишком мало для такого лихого парня, как вы!

— Well, я уступаю вам путь туда, — сказал он и рассмеялся. — Я знаю, что вы никогда и ни при каких обстоятельствах не теряете мужества. Но я должен сказать вам вот что: если вы сохраняете еще какую-то надежду на свое спасение, то вы плохо знаете Фреда Каттера, которого зовут еще Олд Уобблом. Я окончательно хочу свести с вами счеты, и черта, которую я подведу снизу, будет чертой через всю вашу жизнь. От этого вас не спасет даже ваша прославленная мудрость, которая вообще-то не столь велика, как вы сами думаете. Вы вчера после полудня пристрелили пса, который искал себе подобных. Во всяком случае, ваших мозгов не хватит на то, чтобы понять, что я под этим подразумеваю.

— Хау, бутылку, и больше ничего!

— Правильно! Вы, значит, догадливы. Пока не пробил ваш последний час, можете стать вполне сносным вестменом… Да, та бутылка стала для вас роковой! Было бы еще кое-что существенное в этой бутылке, а именно — ее бывшее содержимое. Но чтобы кто-то из-за пустой бутылки отправился в Страну Вечной Охоты, такого еще не бывало!

Вместо меня ответил Дик Хаммердал:

— Это нам и в голову не пришло. А вы действительно настолько наивны, что воображаете, будто мы поднесем к носу что-либо, побывавшее в ваших руках?

— Хорошо сказано, толстячок! Я вижу, вам пришла охота пошутить! Ну, так знайте: я использовал бутылку из-под выпитого виски как флягу для воды. Если вы помните, там оставался один глоток, а сейчас его уже нет, — да-да, вы верно подумали: я, как только заметил пропажу, остановился и повернул обратно. Если вам это неизвестно, то я вам сообщу: тут места, где жизнь иногда зависит от капли воды! Когда я попал в ту часть прерии, где вы разбили в полдень лагерь, то сразу же увидел вас, но опознать точно не смог. Вы поскакали дальше и прошли совсем рядом со мной, и тут я, конечно, к своей радости, понял, что вижу джентльмена, которого ищу. Я помчался как можно быстрее назад и привел моих людей. Мы шли за вами до самой этой долины, где ваш караульный оказался настолько любезен, что позволил нам на себя напасть. Мы прокрались сюда и окружили вас. Вы же спали крепким сном, сном праведников, и видели, наверное, такие замечательные вещи во сне, что нам было жалко вас будить. И мы теперь предлагаем вам поездить с нами вместе. Мистер Шеттерхэнд, к сожалению, не сможет принять в этом участие, поскольку он намеревается вообще покинуть нас. Из этой прекрасной долины он поднимется по лестнице на небо. Не пройдет и дня, как это случится. Жаль, но это, безусловно, помешает ему присоединиться к нам.

— Хватит болтать чепуху! — вмешался вдруг один из тех, кто стоял, прислонившись к дереву, скрестив руки на груди. — Что должно случиться, то и случится. И без долгого обсуждения. Вы еще рассчитаетесь с Олд Шеттерхэндом, но это нас не касается, для нас важнее ваше обещание!

— Я его исполню, — отвечал Олд Уоббл.

— Так делайте это, а не болтайте!

— У нас есть еще время!

— Мы хотим знать, на что можем рассчитывать!

— Вы это уже знаете!

— Нет. Пока вы не поговорите с Виннету, все остальное для нас не имеет значения. Вы затащили нас на север, в Канзас, оторвав от хорошего дела, теперь, когда мы поймали этого парня, мы хотим узнать — те надежды, которые вы нам внушили, они оправдаются?

— А почему бы им не оправдаться?

— Тогда используйте Виннету и не трепите так долго языком с Олд Шеттерхэндом! Нам ведь нужен Виннету!

— Не спешите так, Кокс, не спешите! У нас столько времени в запасе, что вы можете и подождать.

Итак, человека, стоящего у дерева, звали Кокс. Я предположил: судя по тому, что он говорил о Канзасе и о тамошних делишках, люди, которые на нас напали, и есть те самые трампы, которых мы намеренно пропустили вперед. Кокс был, вероятно, вожаком этой банды, и Олд Уоббл уговорил его отправиться с ним, чтобы преследовать нас — при определенном условии, конечно. И это условие еще предстояло узнать. Я, как выяснилось позднее, угадал верно.

Положение наше было незавидно. Люди, в руки которых мы попали, были куда опасней, чем банда опустившихся индейцев. И из всех нас наихудшие перспективы были именно у меня. Олд Уоббла нельзя было заподозрить в пустых угрозах. Моя жизнь повисла на волоске.

Кокс подошел к апачу и сказал:

— Мистер Виннету, дело, собственно, в том, что мы намерены предложить вам сделку. Надеюсь, вы не откажетесь.

Виннету понял, так же как и я немного раньше, что продолжать молчать смысла нет. Мы должны выяснить намерения этих людей, а значит, нам придется говорить с ними. Поэтому апач ответил:

— Какую сделку имеет в виду бледнолицый?

— Я буду краток и откровенен. Олд Уоббл хотел отомстить Олд Шеттерхэнду, а сам на это не отваживался. Он пришел к нам и попросил, чтобы мы ему помогли. Мы были, естественно, готовы помочь, но только при условии, что получим за это хорошую награду. И тогда он обещал нам золото. Много золота. Надеюсь, вы меня поняли?

— Уфф!

— Я не знаю, что вы хотели сказать этим «Уфф». Но надеюсь, что оно означает согласие. Здесь, в Колорадо, недавно открыли замечательную placer . Мы как раз направлялись на ее поиски. Но, конечно, все это еще пока вилами на воде писано. Кто ничего не находит и не получает, только зря вытягивает свой и без того длинный нос. Поэтому мы договорились с Олд Уобблом: мы сделаем то, что он хочет, за особую благодарность с его стороны. Вы ведь, мистер Виннету, знаете много мест, где есть золото, не так ли?

Виннету, которого в данный момент прежде всего заботило мое спасение, не раздумывая и секунды, ответил:

— Есть краснокожие, которые знают места, где лежат кучи золота.

— И вы?

— И я.

— Вы покажете нам хотя бы одно такое место?

— Краснокожие не рассказывают об этих местах никому.

— А если их заставляют?

— Тогда они предпочитают умереть.

— Хау! Убить себя не так легко!

— Виннету никогда не боялся смерти.

— После всего, что я слышал о вас, я этому верю. Но сейчас речь идет не только о вас, но и обо всех ваших спутниках. Олд Шеттерхэнд должен умереть, здесь ничего не изменишь, раз это обещано Олд Уобблу. Вы и другие ваши друзья еще сможете спастись, если покажете нам хорошую placer.

— Это точно?

— Да.

— Я могу надеяться, что вы сдержите свое слово?

— Вполне можете.

— Бледнолицый должен ждать. Я хочу подумать. Виннету умолк и закрыл глаза в знак того, что он не намерен больше ничего говорить. Наступила пауза. Он, конечно, прекрасно знал места залежей золота. Но никакая, даже самая страшная, угроза не могла заставить его выдать хоть одно из них. Он должен обмануть трампов и показать свою якобы сговорчивость. У него было две задачи: первая — спасти меня, а вторая — выиграть время, чтобы дождаться удачного момента для освобождения.

— Ну, и когда же я получу ответ? — спросил Кокс, когда пауза показалась ему слишком затянувшейся.

— Бледнолицый не получит золота, — сказал Виннету и снова открыл глаза.

— Почему? Это что, означает, что ты отказываешься показать нам placer?

— Нет.

— Как я должен это понимать? Ты не отказываешься, но мы не получим того, что ищем! Что это за ответ?

— Это не ответ. Виннету знает, где можно найти не только placer, но и большую, богатую бонансу . Он не расскажет, где она, если речь идет только о его жизни, если же речь идет о многих людях, то он назовет место бонансы, но только тогда, когда сможет его найти.

— Что? Ты можешь и не можешь? Никто не в состоянии делать и то, и другое сразу!

— Это возможно, потому что Виннету не нужно золото. Когда он находит его, то не думает об этом много. В Колорадо я знаю только одно место, где земля не прячет золото, это и есть та бонанса. Она необычайно богата, но я забыл путь, ведущий к ней.

— All devils! Знать, где находится необычайно богатая бонанса и забыть дорогу к ней? Это приводит меня в бешенство! Такое может случиться только с индейцем! Не можете ли вы, по крайней мере, сказать, что находится рядом с ней?

— Это я знаю. Она находится у Беличьего ручья. Я однажды ездил туда с Олд Шеттерхэндом за водой. Там мы неожиданно увидели из-подо мха блистающую землю. Мы сошли с коней и осмотрели это место. Там лежало очень много золота, его намыла сама вода. Оно было и в маленьких самородках, и в больших.

— Какого именно размера были большие? — спросил Кокс, и все внимательно прислушались.

— Как большая картофелина. Некоторые даже крупнее.

— Черт возьми! Там лежат миллионы долларов! И вы оставили их там!

— Зачем нам нужно было брать с собой золото?

— Как это зачем было нужно брать золото? Послушайте, ребята, эти двое нашли огромную бонансу, а теперь он спрашивает, зачем ему нужно было брать с собой золото! Ну как вам это нравится? И это Виннету, тот самый хваленый индеец, о котором говорят как о чуде?

Общее изумленное бормотание было ему ответом. Можно было представить, с каким вниманием слушали трампы слова апача. Им и в голову не приходило сомневаться в их правдивости. На Диком Западе все и повсюду знали, что Виннету — исключительно правдив. Я тоже был убежден, что он не лгал: существовала на самом деле когда-то какая-то богатая бонанса, но только находилась она скорее всего не у Беличьего ручья, а где-то совсем в другом месте.

— Чему белые так удивляются? — спросил апач. — Повсюду есть места, где Виннету и Олд Шеттерхэнд могли набрать золота. Когда оно им требовалось, они шли к одному из таких мест, тому, что было поближе к ним. Мы как раз направлялись к Беличьему ручью, чтобы наполнить золотом одну сумку, но вы перешли наш путь.

— Ага! Вы, значит, собирались за золотом! Мы так и подумали, когда увидели, что вы направляетесь в горы. Но постой, постой! Ты же только что сказал, что не знаешь, где находится бонанса! — со скрытой угрозой в голосе закончил свою тираду Кокс.

— Так и есть. Я забыл, где это, но Олд Шеттерхэнд очень хорошо запомнил то место.

Теперь я понял, что он задумал и как мне спастись от смерти. Если они хотят идти к бонансе, путь к которой знаю я один, им придется сохранить мне жизнь.

Что замысел оказался верен, стало ясно, когда Кокс закричал:

— Хорошо, очень хорошо! Виннету или Олд Шеттерхэнд укажут нам это место — не имеет никакого значения! Если Виннету не может привести нас туда, то это сделает Олд Шеттерхэнд.

— А вы не поторопились ли говорить так, не спросив об этом меня, мистер Кокс? — сказал Олд Уоббл.

— А почему это я должен вас спрашивать?

— Да потому, что Олд Шеттерхэнд принадлежит мне.

— Этого никто не оспаривает.

— Ого! Вы сами это оспариваете.

— Как?

— Ведь вы собираетесь взять его с собой к Беличьему ручью, так? Но сегодня он должен умереть! Здесь, в этой долине.

— Должен? Нет, теперь об этом забудьте! Он поживет еще немного, чтобы проводить нас к бонансе!

— Нет уж, я против этого!

— Сдается мне, вы лишились рассудка, Олд Уоббл!

— Как раз потому, что разума у меня больше, чем у вас, я не соглашусь на отсрочку!

— Больше? Ого! Уж не хотите ли вы отказаться от бонансы?

— Именно!

— All devils! Значит, вы действительно сошли с ума!

— Мне так не кажется! Я знаю, что делаю! Я нанял вас, чтобы поймать Олд, Шеттерхэнда, а в награду за это я вам дал совет заставить Виннету показать вам placer. Бонанса, таким образом, — ваша, а не моя! И ради того, от чего я не получу никакой выгоды, я не отдам Олд Шеттерхэнда!

— Нет, вы его все-таки отдадите!

— Это вы так думаете! Но мы еще посмотрим, что из всего этого выйдет в конце концов. Вы — наивный человек: неужели вы всерьез верите в то, что Олд Шеттерхэнд отведет вас к бонансе?

— Конечно!

— А вот мне так не кажется!

— Хотелось бы посмотреть, как он сможет от этого отказаться!

— Отказаться? Да он о таком и не думает! Он просто-напросто сбежит, смоется, и ищите тогда ветра в поле!

На это Кокс громко рассмеялся и крикнул:

— Смоется, от нас смоется? Вы помните такое, ребята, чтобы кому-нибудь, кто был нашим пленником, удалось от нас сбежать?

Ответом ему был хохот, но Олд Уоббл гневно воскликнул:

— Как же вы глупы! А еще считаете дураком меня — подумать только! Если вы воображаете, что этого парня можно удержать, то мне вас бесконечно жаль! Он разрывает руками железные цепи и если не добивается своего силой, то применяет хитрость, а в этом он, уж поверьте мне, — великий мастер!

— У нас железных цепей нет, и мы в них не нуждаемся, сыромятные ремни лучше, намного надежнее! А хитрость — ну что хитрость? Я хотел бы посмотреть на человека, за которым следят двадцать пар глаз, таких, как наши, а он умудряется бежать с помощью хитрости! Да он еще только начнет задумывать свою хитрость, как это тут же кто-нибудь из двадцати да заметит! Чего не увидит один, не упустит другой, и самый хитроумный план, какой он только способен изобрести, будет тут же раскрыт!

— Смешно слышать, что некоторые люди о себе воображают! Или вы не знаете, что, сколько бы раз его ни ловили индейцы, ровно столько раз он снова и снова от них убегал?

— Мы не индейцы!

— Да он и от белых убегал! Я повторяю: этот мошенник может такое, чего не могут другие! Его ничем не удержишь! Таких, как он, надо расстреливать сразу же, как только поймаешь! Если этого не сделать, он обязательно утечет, как вода между пальцами! Я знаю это очень хорошо, потому что испытал это на собственном опыте.

— Вы делаете из мухи слона! Повторяю еще раз: хотел бы я поглядеть на человека, который сможет бежать от меня! Он поедет с нами и поведет нас к бонансе!

— А я в это не верю!

Они стояли друг против друга, готовые сцепиться: насмешник, скептик и богохульник Олд Уоббл и Кокс, властный предводитель трампов, без колебаний согласившийся поймать и убить меня! Это был очень интересный, настолько захватывающий момент, что я даже забыл, что темой спора была моя жизнь, хотя и не единственной темой.

Кокс положил руку на плечо Олд Уоббла и сказал угрожающим тоном:

— Вы действительно полагаете, что меня интересует — верите вы в это или нет?

— Надеюсь!

— Хау! Тогда вам не на что надеяться!

— Так вы намереваетесь обвести Олд Уоббла вокруг пальца и стать клятвопреступником?

— Нет! Мы сдержим слово!

— А, ну это звучит уже по-другому!

— Только звучит! Мы обещали схватить Олд Шеттерхэнда и передать его вам! Мы его поймали, и, можете быть уверены, мы вам его отдадим, но не сегодня!

— Черт вас побери с вашими обещаниями! Вы не сможете его удержать, я это говорил и скажу еще раз!

— Мы его удержим! И если вы собираетесь как-то помешать нам взять его с собой, то посмотрите сюда, в этот круг! Нас двадцать человек!

— Да, вот на чем держится ваша власть! — закричал тот яростно.

— Конечно! И придется с этим смириться! Тем более что все это ненадолго!

— Ненадолго? Навсегда! Я говорю, он сбежит! Ладно! Самое лучшее — это вообще ни о чем его не спрашивать, а просто пустить ему пулю в голову! И это сразу прекратит все споры!

— Не играйте с огнем, мистер Уоббл! Даже если вы хоть пальцем прикоснетесь к Олд Шеттерхэнду, в следующую секунду получите пулю от меня! Зарубите это себе на носу!

— Вы… осмеливаетесь мне угрожать?

— Осмеливаюсь? Тут и осмеливаться нечего! Мы притащились сюда по вашей милости и поддерживали, сколько могли, товарищеские отношения с вами! Но сейчас не до выяснения наших отношений — речь идет о бонансе, стоимость которой, вероятно, много миллионов! Да какое нам дело, черт возьми, до вашей жизни! Так что подумайте! Олд Шеттерхэнд едет с нами, и если вы, повторяю, нанесете ему хотя бы одну царапину, то немедленно отправитесь туда, куда вы хотели отправить его!

— Вы угрожаете мне смертью! Значит, так вы понимаете товарищеские отношения, о которых вы только что рассуждали?

— Да, они самые! А что товарищеского в том, что вы хотите лишить нас бонансы?

— Ну ладно, мне придется смириться! Только и я собираюсь выставить одно условие!

— Какое же?

— Я хочу, если мы найдем бонансу, получить свою долю, this is clear!

— Well! Разумеется! Теперь вы видите, что мы желаем вам добра?

— Да, но и вам, если вы найдете несколько глыб золота, придется благодарить не кого иного, как меня! Ну, а что касается Олд Шеттерхэнда, то я буду надеяться не на вас, а на самого себя.

Он повернулся ко мне и произнес насмешливо:

— У меня есть превосходное средство удержать вас от побега!

Он указал на мои ружья — штуцер и «медвежий бой» — и пояснил:

— Без этого оружия вы никуда от нас не денетесь! Я хорошо знаю вас: эти ружья вы не оставите ни за что на свете! Однажды я ими уже пользовался, жаль только — недолго! Теперь они мои навсегда!

— И как долго продлится это «навсегда»? — поинтересовался я.

— Всю оставшуюся мне жизнь!

— Это будет недолгий период, уверяю вас — смерть давно охотится за вами и подобралась уже совсем близко! Ну зачем же вам обременять себя этим оружием? Я уверен: очень скоро оно вернется ко мне!

— Хау! Не рассчитывайте в этот раз на фортуну!

— Я никогда не рассчитываю ни на фортуну, ни на случай! Я говорю так только потому, что знаю: мое время умирать еще не пришло!

— Вот как? Неужели вы находитесь в настолько приятельских отношениях с небесной канцелярией, что когда вы понадобитесь там, наверху, за вами пришлют скорохода и деликатно попросят получить свою долю высшего счастья?

— Не богохульствуйте! Я еще не созрел для смерти, мне еще многое надо успеть сделать!

— О! И вы думаете, что Бог любезно подождет, пока вы не подготовитесь? Вы переоцениваете его терпеливость, вот что я скажу! Или вы не согласны с этим?

Естественно, отвечать на эти издевательства я не стал. Тогда он толкнул меня ногой и заорал:

— Извольте отвечать, когда вас спрашивает Олд Уоббл! Когда вы меня отправили из Ки-пе-та-ки без лошади и даже без оружия, вы, конечно, не думали, что я отыграюсь так скоро? Но я пришел к осэджам! И там получил другую лошадь и ружье — у того парня, что дал их мне, не было ни капли смекалки! Хонске-Нонпе, которому было это приказано, не имел ни малейшего желания вас преследовать, он находил смешными любые военные действия против бледнолицых и вернулся со своими воинами домой! Позор! У меня, конечно, было слишком мало времени! Тогда я поскакал к трампам и нанял, как вы слышали, этих джентльменов. Естественно, за ваш счет! И вам придется заплатить по этому счету! Теперь моя лошадь и мое ружье снова при мне, да к тому же еще и ваши ружья. Вы же теперь — никто и ничто и достойны лишь пинка.

И он со злостью пнул ногой в живот сначала меня, а потом Виннету. Уже было собрался ударить и Хаммердала, приподнял, но тут же снова опустил его — толстяк был ему безразличен. Олд Уоббл отвернулся от него. Наш друг не терял способности острить в любом положении и на этот раз высказался в своем обычном стиле:

— Вам, несомненно, повезло, уважаемый мистер Уоббл!

— О чем это вы, не пойму, — сказал старик.

— О том, что вы вовремя убрали свою ногу!

— И что из этого?

— Да то, что мой живот — очень чувствительное место!

— О! Это очень интересно! Нужно разок проверить, так ли это!

И он сильно пнул Хаммердала. Однако он не мог предположить, что наш толстяк, несмотря на размеры своего живота, весьма проворен и ловок, даже со связанными руками. Он согнул колени, подтянул ноги к животу и, упершись руками позади себя в землю, резко, как распрямляющаяся пружина, ударил головой в грудь Олд Уоббла. Толчок получился такой мощный, что сам Хаммердал упал на то же место, где лежал до этого броска, а старый ковбой полетел прямо в костер. Уоббл выпрыгнул из него очень быстро, но и этого короткого мгновения оказалось достаточно, чтобы половина его длинной седой гривы и бахромы на куртке опалилась. Раздался дружный хохот. Разъяренный Олд Уоббл обрушился, однако, как ни странно, не на Хаммердала, а на трампов, которые от этого развеселились еще больше!

Пока он посылал на их головы разные проклятья, Дик Хаммердал повернулся к своему приятелю и сказал:

— Ну что, разве не отлично было это сделано, старина Пит?

— Хм, если ты думаешь, что удар был хорош, то ты прав!

— Этот старый проходимец думал, что сможет дать мне пинка! И я ему не помешаю! Что ты скажешь на это?

— Я бы тоже отправил его в огонь!

Олд Уоббл тем временем направился к Дику, чтобы поквитаться. Но Кокс остановил его и сказал:

— Оставьте их в покое. Олд Шеттерхэнд принадлежит тебе, но остальные — нам, и я не хочу, чтобы их мучили без. нужды!

— С чего это вы вдруг стали таким гуманистом? — сказал старик ворчливым тоном.

— Называйте меня, как хотите, но эти люди должны ехать со мной, а я не могу таскаться с калеками! К тому же, кроме ссор с ними, у нас есть дела и поважнее. Мы ведь пока не знаем, где их лошади! Ищите их!

Лошадей мы выпустили пастись, привязав к колышкам, и их скоро нашли.

Пока я лежал без сознания, трампы поели и теперь намеревались поспать до утра. Кокс назначил двоих в караул, и затем все легли в ряд. Вдруг Олд Уобблу пришла в голову идея, весьма для нас неприятная — он лег между мной и Виннету и привязал мою руку к своей ремнем. Сначала эта предосторожность показалась мне напрасной: никаких мыслей о побеге у меня до сих пор даже не возникало. Но теперь я стал о нем думать!

Нет такого положения, как бы плохо оно ни было и какие бы люди ни окружали пленника, чтобы он совсем не имел шансов освободиться. И сейчас я тоже в этом не сомневался! До Беличьего ручья нам добираться еще долго, в пути бывает всякое, в том числе и множество ситуаций, при которых можно совершить побег. Впрочем, я пока совершенно не думал о столь далеком будущем. У меня была надежда, расположенная гораздо ближе к нам, и эта надежда звалась Кольма Пуши.

Если кто-нибудь спросит меня, почему это имя не упоминалось в этом эпизоде моей повести до тех пор, пока все не улеглись спать, я отвечу: просто потому, что Кольма Пуши здесь не было. Первое, что я сделал, когда очнулся от обморока, — это осмотрелся вокруг, и мне сразу же стало совершенно ясно, что загадочного индейца здесь уже нет.

Где же он был? Может быть, где-то рядом? А не связан ли он с трампами? Но это подозрение я сразу же отмел прочь. Репутация Кольма Пуши на Диком Западе не позволяла даже и предполагать такое.

Тогда возник второй вопрос: может быть, он услышал, что трампы приближаются, и поэтому скрылся? Но если это так, то ему тоже нельзя доверять. Ведь ничто не могло помешать ему в этом случае разбудить нас и предупредить об опасности. Нет, нет, его исчезновение должно иметь другое объяснение…

Я припомнил, что Дик Хаммердал спрашивал его о том, поедет ли он с нами, и он ответил, что решит это сам. Его лошади здесь не было, но она, безусловно, была спрятана где-то неподалеку, и он, когда мы все заснули, ушел, чтобы привести ее, а может — кто его знает! — и вообще уехать. Если верно второе, тогда странно, почему его уход не сопровождался прощанием. Возможно, он хотел избежать каких-то назойливых вопросов. За время нашей первой, краткой беседы он ведь дважды подчеркивал, что они ему неприятны! Итак, сделал я вывод, если он ушел совсем, дело наше плохо, но если он отправился за своей лошадью, и это было незадолго до нападения — то он, вероятнее всего, поспешил обратно, услышав шум, который подняли трампы. Затем он, видимо, обнаружил, что ситуация изменилась, и подслушал все, что было здесь сказано. Если слава, которая о нем шла, была верна, то он, несомненно, принял решение действовать на нашей стороне. Тем более, что он не только обрадовался встрече с Виннету, но и — что в данных обстоятельствах даже более важно — проявил какой-то, пока непонятный и необъяснимый, трепетный интерес к Апаначке. А людей, к которым испытывают столь сильное расположение, не оставляют в беде.

Если эти мои предположения верны, Кольма Пуши сейчас находится где-то поблизости, и я смогу, как только трампы заснут, дождаться от него какого-нибудь знака. Но твердой уверенности в этом у меня все же не было, и нервы мои были напряжены до предела. Зная несравненную проницательность Виннету, его умение просчитывать различные варианты предполагаемых ситуаций, я не сомневался, что и он вполне мог надеяться на помощь от Кольма Пуши.

Ожидания оказались не напрасными. Оба караульных сидели по разные стороны костра, чтобы его поддерживать. Сидящий напротив меня вскоре прилег. А тот, что сидел на моей стороне, повернулся ко мне спиной и закрыл меня от глаз другого. Такой момент на месте Кольма Пуши, если он здесь, я бы ни за что не упустил. И только я об этом подумал, как порыв ветра в один миг взъерошил все кусты и деревья в долине. Если Кольма Пуши все-таки здесь, он появится очень скоро: под шелест и шум листвы можно подкрасться совершенно незаметно. Иногда я поднимал голову и озирал круг спящих. Уже через полчаса я убедился, что, кроме караульных, меня и Виннету, все остальные спят. Итак, справа от меня лежал Хаммердал, а слева — Олд Уоббл, за ним — Виннету и Пит Холберс, левее которого расположились трампы.

Едва я подумал, что сейчас самое лучшее время, чтобы подойти Кольма Пуши, как заметил справа и чуть позади от себя легкое, медленное движение. И рядом с моей головой появилась другая…

— Олд Шеттерхэнд не должен двигаться! — зашептал мне знакомый голос Кольма Пуши. — Мой белый брат думал обо мне?

— Да, — ответил я так же тихо.

— И верил, что я приду?

— Да.

— Кольма Пуши сначала направлялся к Виннету, но около него нет никакого укрытия! Поэтому я пришел к Олд Шеттерхэнду, ведь мы сейчас у караульного за спиной! Мой белый брат может мне сказать, чего он хочет! Я готов и слушаю!

— Хочешь ли ты нас освободить?

— Да!

— Где?

— Это должен решить Олд Шеттерхэнд. Ему виднее, как это сделать лучше всего.

— Пока это делать рано. Нам надо спасти и всех своих спутников. Но будет ли следовать после этого за нами мой краснокожий брат?

— Охотно!

— Как долго и как далеко?

— Пока вы не станете свободными.

— Ты, может быть, слышал, о чем здесь говорилось?

— Да. Кольма Пуши лежал за камнем и слышал все.

— И то, что мы направляемся к Беличьему ручью?

— Да, и я знаю это место!

— Есть на пути к нему какое-нибудь удобное для стоянки место, до которого мы сможем добраться сегодня к вечеру? Было бы отлично, если бы там было много деревьев и кустов, во всяком случае, побольше, чем здесь, где трудно подобраться к часовым и где одного взгляда достаточно, чтобы оглядеть всех нас!

— Кольма Пуши знает одно такое место. Оно находится как раз в дне пути отсюда, и поэтому не будет ничего удивительного в том, что вы там остановитесь. Но пойдут ли туда белые люди?

— Конечно! Они, кажется, совсем не знакомы с этой местностью, и если мы поведем их к Беличьему ручью, то им придется положиться полностью на своих проводников.

— Тогда Олд Шеттерхэнд должен скакать отсюда прямо на вест-зюйд-вест и перейти через Стремительный ручей! Потом ему надо идти вдоль этого ручья по другому берегу, пока он не достигнет места, где сливаются южный и северный его притоки. Оттуда он пойдет до последней излучины южного притока, а там на вест-норд-вест по широкой прерии с высокой травой, где часто встречаются кусты. Он поскачет по ней, пока не увидит холм, у подножия которого бьет несколько ключей. У этого холма, вокруг этих источников, растет много деревьев, а чуть севернее ключей и находится то самое место, где надо разбивать лагерь.

— Я найду эти источники.

— И Кольма Пуши придет туда.

— Но только после нас.

— Олд Шеттерхэнд думает, что я этого не понимаю? Я не оставлю следов. Что еще мне скажет Олд Шеттерхэнд?

— Пока ничего. Ведь я не знаю, как выглядит этот лагерь. Я надеюсь, там ты сможешь приблизиться к нам, и тогда уж подойди ко мне или Виннету — никто другой из нас не обладает ловкостью, необходимой для того, чтобы воспользоваться твоей помощью мгновенно и энергично.

— А сейчас я могу исчезнуть?

— Да. Я благодарю моего краснокожего брата Кольма Пуши, и готов, как только мы освободимся, в любой момент предложить ему свою жизнь.

— Великий Маниту направляет каждого из своих детей, возможно, Кольма Пуши тоже однажды понадобится помощь Виннету или Олд Шеттерхэнда. Я ваш друг, и вы можете быть моими братьями.

Так же беззвучно, как появился, он прокрался обратно. До меня донеслось еле слышное покашливание апача, хотя Олд Уоббл почти заглушил его своим храпом. От него все это, конечно же, не ускользнуло.

Мы были оба обрадованы и знали, что наше теперешнее положение продлится не слишком долго. Теперь мы могли спать спокойно. Но мне не давали уснуть мысли о Кольма Пуши. Он говорил на отличном английском, использовал выражения «вест-зюйд-вест» и «вест-норд-вест», чего никогда не делал, во всяком случае при мне, ни один индеец. Откуда он позаимствовал эти слова, если ни с кем не поддерживает отношений и ведет одинокую, отшельническую жизнь? Вполне вероятно, что когда-то раньше он тесно общался с белыми, подолгу жил среди них. Но в той же степени вероятно и то, что он вынес из этого общения крайне неприятные ощущения и выбрал одиночество как способ существования именно вследствие этого опыта.

Утром, когда я проснулся, трампы стояли рядом со мной. Они делили добычу — осматривали наши вещи, перетряхивая все, вплоть до мелочей. Делали они это весьма бесцеремонно. Олд Уоббл взял все мои вещи. Кокс присвоил себе серебряное ружье Виннету. Ему и в голову не пришло, что повсюду, где в его руках увидят это ружье, люди станут считать его грабителем и убийцей, в лучшем случае вором. Коня апача он тоже присвоил, а заодно распорядился и моим, сказав Олд Уобблу:

— Другой вороной, на котором сидел Олд Шеттерхэнд, получаете вы, мистер Каттер. Вы можете еще раз убедиться, что я ничего против вас не имею.

Олд Уоббл в ответ покачал головой и ответил:

— Большое спасибо, но мне этот жеребец не нравится.

Я понял, почему он так сказал. Ведь он был, можно сказать, близко знаком с Хататитла.

— Почему же? — спросил Кокс удивленно. — Вы же превосходный знаток лошадей и должны понимать, что никакое другое животное с этим вороным не сравнится.

— Это я, конечно, знаю, но гораздо охотнее возьму себе вон того. — И он указал на лошадь Шако Матто.

Потом Кокс выбрал лошадей из тех, на которых до сих пор ехала его компания, разумеется, для меня и остальных моих спутников. Лошади трампов не шли ни в какое сравнение с нашими. И только старую кобылу Дика Хаммердала не захотел взять никто. Мне стало даже отчасти весело после этого бессовестного дележа, я мысленно предвкушал неповторимое зрелище — дело в том, что наши своенравные жеребцы не выносили в седле никого чужого.

Наш провиант тоже отняли. И тут же съели, нас же покормили весьма скудным завтраком. Трампы напоили коней и стали собираться в путь. Нас они привязали к своим клячам руками вперед, так, чтобы мы могли держать поводья. Потом они занялись трофейными лошадьми. Лошадь осэджа не доставила им особых хлопот, она сама горела желанием поноситься, но чалый Апаначки рванул с места, едва только всадник забрался в седло, и умчался. Прошло довольно много времени, прежде чем они вернулись. Кокс взбирался на Илчи Виннету. Конь казался спокойным, как будто был добрейшей манежной клячей. Но едва бродяга уселся в седле, как Илчи взвился в воздух и описал большую дугу. И тут же раздался еще один крик рядом — это мой Хататитла столь же быстро расправился со своим седоком. Оба свергнутых лошадьми всадника вскочили на ноги, бранясь, с огромным удивлением уставившись на вороных, стоявших теперь так спокойно, как будто несколько секунд назад ничего вовсе не происходило. Трампы решились еще раз попробовать оседлать вороных, но через мгновение были скинуты и во второй раз. У них хватило запала и на третью попытку, но с тем же успехом. Олд Уоббл осторожно, так, чтобы это не очень бросалось в глаза, хихикал на протяжении всей этой сцены, а в конце концов разразился громким хохотом и прокричал вожаку:

— Теперь вы понимаете, мистер Кокс, почему мне не нравился черный дьявол? Эти вороные так выдрессированы, что даже лучший наездник в мире не продержится на них и минуты.

— Почему вы говорите мне об этом только сейчас?

— Потому что я хотел доставить вам удовольствие узнать радость полета. Ну и как, вы рады?

— Черт вас побери! Так они действительно никого к себе не подпускают?

— Ни единого постороннего человека.

— Досадно. Что же делать?

— Если вы не хотите летать постоянно, верните их прежним владельцам. Попозже можно попробовать сделать этих плутов поуступчивей.

Этот совет был принят. Мы получили своих коней, и сразу же после этого вся наша пестрая и весьма живописная кавалькада тронулась в путь.

Когда мы проехали вход в долину, Кокс приблизился ко мне и сказал:

— Я надеюсь, у вас хватит благоразумия, чтобы не осложнять своего положения собственной строптивостью. Скажите, вы действительно знаете путь к бонансе?

— Знаю.

— Я надеюсь, вы не уведете нас в сторону.

— Я тоже.

— Итак, куда мы направляемся сегодня?

— К одному источнику по ту сторону Стремительного ручья.

Мне чрезвычайно понравилось, что он воспринял как само собой разумеющееся то, что я стал проводником. Ведь на самом-то деле о местонахождении бонансы я знал только со слов апача. Чтобы выяснить, как обстоят у трампов дела со знанием местности, я принялся выпытывать:

— А вы сами бывали в тех краях? Около Беличьего ручья?

— Нет.

— А кто-нибудь из ваших людей?

— Никто. Вы будете показывать дорогу.

— Это может сделать и Виннету.

— Он не запомнил места, где лежит золото.

— А вы действительно считаете, что я вам его покажу?

— Естественно.

— В таком случае, вы странный человек.

— Почему же?

— Ну подумайте: чего я добьюсь, если помогу вам заполучить золото? Ничего, совершенно ничего. Жизни моей придет конец. Единственное, что продлевает мою жизнь, так это поиски бонансы. Но неужели вы думаете, что для меня будет большой радостью, если вы, напав на нас, ограбив и решив убить меня, вдобавок ко всему еще и сделаетесь миллионерами?

— Хм, — пробормотал он, но больше ничего не прибавил.

— Кажется, вам дело еще не представлялось с такой стороны?

— Конечно, нет, но вам придется считаться и с судьбой ваших товарищей.

— Что вы имеете в виду?

— Если мы не найдем бонансы, все они умрут.

— Что мне до этого, ведь я-то умру в любом случае. Кто собирается считаться со мной? Когда я буду мертв, какая мне будет разница — живут другие или нет?

— Вы не можете быть так жестоки.

— Я? Жесток? Да вы, кажется, веселый парень. Говорите человеку о жестокости, а сами собираетесь его убить, если не получите золота. Мне нужна только свобода, и тогда никаких разговоров о жестокости не будет.

— Я еще не сошел с ума.

— Тогда и не упрекайте меня в жестокости.

Он поглядел по сторонам и сказал:

— Well, давайте поговорим откровенно. Вы в самом деле намереваетесь скрыть от нас placer?

— Разумеется.

— Выкиньте это из головы. Иначе ваши друзья умрут, да и вы сами кое-что потеряете.

— Что же?

— Ведь еще не окончательно решено, что я передам вас Олд Уобблу.

— Ах, вот как?

— Да, — ответил он. — Его счастье, что он ускакал вперед и не слышит, о чем мы с вами беседуем. Если вы укажете нам бонансу я она окажется на самом деле такой богатой, как описывал Виннету, то я освобожу не только ваших товарищей, но и вас самого.

— И вы можете мне это обещать?

— Обещать твердо я, увы, ничего не могу.

— Тогда и нечего было мне это говорить. Я хочу знать точно, что со мной будет.

— Напротив, был смысл это вам сказать. Все зависит от запасов бонансы. Вы, я подозреваю, должны лучше всех знать, как с этим обстоит дело.

— Конечно, я это знаю: речь идет о миллионах.

— Ну, тогда — по рукам, и вы уже заслужили свободу.

— А вы скажете об этом Олд Уобблу?

— Предоставьте решать это мне самому. Если старику придет в голову как-то помешать мне, я просто отправлю его ко всем чертям.

— Это не получится, он тоже собирается поучаствовать в дележе бонансы.

— Какой же вы все-таки глупец! Вы не поняли, что с моей стороны это был просто тактический ход.

Ну как я мог ему объяснить, что на самом деле глупее всех вел себя в этой ситуации именно он? Если он собирается нарушить слово, данное Олд Уобблу, то разве я могу надеяться, что он сдержит обещание, данное мне? Ему, конечно, и в голову не приходила мысль освободить меня в случае, если мы найдем бонансу. Ему это совсем не нужно, и даже более того — не нужно также оставлять свидетелей совершенного надо мной насилия, поэтому его обещание насчет того, что мои друзья останутся живы, было весьма сомнительно. Сейчас он хочет от меня рвения и услужливости — но, получив placer в свое распоряжение, не остановится перед клятвопреступлением, вообще ни перед чем и более страшным. Но что меня возмущало больше всего, так это то, каким доверительным тоном позволял себе говорить со мной этот негодяй.

В эти минуты я охотнее всего плюнул бы ему в лицо, но тем не менее оставался внешне спокойным.

— Ну как, вы все обдумали? — спросил он через некоторое время.

— Да.

— И что вы собираетесь делать?

— Сначала посмотрю, сдержите ли вы свое слово.

— И покажете мне, значит, где находится placer?

— Да.

— Well. Ничего умнее вы и придумать не могли. Впрочем, имейте в виду: даже если я нарушу свое слово, мертвому вам будет совершенно все равно, получили мы золото или оно осталось в земле.

Таково было неожиданное завершение нашего разговора. Действительно, тогда мне будет все равно. Но у меня было по крайней мере утешение в том, что я знал точно: никакой жилы на Беличьем ручье нет, значит, он, а не я будет обманут. Я с удовлетворением представил себе, какое у него будет в этот момент выражение лица.

Он ненадолго удалился, и я получил возможность послушать почти столь же занимательную беседу, как только что состоявшаяся наша с ним. Позади меня ехали Дик Хаммердал и Пит Холберс с одним бродягой. Надзор за нами, кстати говоря, был не такой уж и сильный, ведь мы все-таки были связаны и, по мнению трампов, сбежать не могли бы никак.

Оба приятеля развлекались беседой со своим сопровождающим, вернее, говорил Дик Хаммердал, а Пит, если его о чем-нибудь спрашивали, давал односложные ответы. Пока рядом со мной находился Кокс, я не слышал ничего из того, что говорилось сзади, и не обращал на это особого внимания. Теперь же я расслышал, как Дик сказал:

— И вы действительно верите, что крепко держите нас в своих руках?

— Да, — отвечал бродяга.

— Слушайте, у вас какое-то совершенно искаженное представление о нас. Ведь мы-то вовсе не считаем себя вашими пленниками.

— И тем не менее, вы — пленники.

— Глупости. Мы просто скачем рядом с вами прогулки ради, вот и все.

— Но вы же связаны.

— Это чтобы доставить вам удовольствие.

— Спасибо. Но вы также ограблены.

— Да, ограблены. Вот это действительно чрезвычайно нас огорчает. — Но сказав это нарочито печально, толстяк тут же рассмеялся.

Дело в том, что он и Пит еще до выезда зашили деньги в жилеты.

— Что ж, если вам пришла охота посмеяться, это хорошо. Это полезно для поднятия настроения, — сказал, разозлившись, бродяга. — Но на вашем месте я был бы посерьезней.

— Посерьезней? Да что у нас за причины вешать нос? Совершенно никаких. Мы чувствуем себя сегодня нисколько не хуже, чем всегда.

Тут бродяга не выдержал, выругался и сказал:

— Я раскусил вас, ребята: вы хотите меня подразнить. Вас, должно быть, ужасно злит, что вы попали к нам в руки.

— Злит нас это или нет — какая разница! У вас-то злиться нет причин. Пит, старый енот, ты ведь тоже не помнишь, чтобы мы давали к этому повод?

— Да, я такого не могу припомнить, дорогой Дик, — отвечал его долговязый друг.

— Я злюсь? — закричал бродяга. — Совсем наоборот.

— Злитесь, злитесь. И мы даже знаем, что скоро вы будете злиться еще больше.

— Когда и почему?

— Когда? Когда мы вас покинем. Почему? Да потому, что вы никогда больше не встретите таких спокойных и преданных вам людей.

— Это что — юмор висельника? Вы только вспомните, что вас ожидает.

— Ничего не знаю. Какая такая славная судьба?

— Да вас прикончат, всех изжарят.

— Хау! Пустяки, совершенно не страшно. Ведь когда нас прикончат, мы будем гореть спокойно.

— Чокнутый!

— Чокнутый? Послушайте, если вы нас держите за безумцев, то мне, конечно, придется оставить шутки и поговорить с вами серьезно! Так вот: если кто-то из нас и сошел с ума, то это вы, я могу поклясться! Только тот, у кого мозги не на месте, может считать, будто вы держите нас в своих руках надежно и крепко. Я хоть и полноват немножко, но сумею протиснуться через любую дыру. Долговязого Пита вы нипочем не сможете задержать — его нос торчит над всеми вашими барьерами и сетями. Олд Шеттерхэнда и Виннету — тем более! Кто воображает, что они в его власти, тот точно потерял рассудок до последней капли… Я говорю вам, и учтите, за свои слова я привык отвечать, что мы убежим от вас раньше, чем вы об этом подумаете. А вы останетесь стоять с разинутыми ртами. Или нет, мы сделаем еще лучше! Мы обратим ваше оружие против вас же и сами вас захватим. Тогда-то вы уж захлопнете свои пасти! Провести с вами вместе больше, чем один день, — позор, которого я при моей нежной душе и не менее нежном теле просто не вынесу. Мы смоемся! Не так ли, Пит, старый енот?

— Хм, — пробормотал долговязый. — Если ты думаешь, что мы это сделаем, то ты прав, дорогой Дик. Мы смоемся.

— Убежать от нас? — бродяга саркастически рассмеялся. — Запомните, ребята: это невозможно, и так же верно, как то, что меня зовут Холберс!

— Боже, еще один Холберс! Мило! А зовут вас случайно не Пит?

— Нет. Мое имя Хозия. Но почему это вас интересует?

— Хозия? Уфф! Еще бы это нас не интересовало! Конечно, интересует!

— К чему это «Уфф»! Чем вам не нравится мое имя?

Вместо того, чтобы ответить на этот вопрос, Дик повернулся к Холберсу:

— Ты слышал, Пит Холберс, старый енот, что, оказывается, этот человек носит прекрасное, благочестивое библейское имя?

— Если тебе кажется, что я слышал, то ты прав, — ответил тот.

— И что скажешь?

— Ничего.

— Ты совершенно прав, дорогой Пит. Если имеешь дело с бродягой, то лучше всего помалкивать, но ведь я ко всему прочему еще и очень любопытный парень, и, откровенно тебе признаюсь, мне трудно держать язык за зубами.

— Это что еще у вас там за секретные разговоры? — спросил бродяга. — Не связаны ли они с моим именем?

— Как посмотреть, но в общем-то — да.

— И каким же образом?

— Сначала я попрошу вас ответить мне на один вопрос. Скажите-ка, а не носит ли кто-нибудь еще в вашей семье похожее библейское имя?

— Есть еще одно.

— Какое?

— Джоул.

— Уфф! Снова пророк! Ваш отец, кажется, был очень благочестивым, хорошо знающим Библию человеком! Не так ли?

— Ничего такого я о нем не знаю. Но знаю, что он был весьма толковым парнем и никогда не позволял пасторам водить себя за нос. В этом я весь в него.

— Так ваша мать была очень верующей?

— Увы, да.

— Почему «увы»?

— Она своими молитвами и причитаниями настолько огорчала отца, что он был вынужден скрашивать свою жизнь глотком-другим бренди. Умный человек не может спокойно выносить постоянное присутствие такой богомолки в доме. Ему только и оставалось, что идти в кабак. И это было лучшее, что он мог сделать!

— Понятно. Он скрашивал свою жизнь так старательно, что в конце концов она стала беспросветной, а его самого от этого просто тошнило?

— Да, ему это надоело, и, когда в один прекрасный день он увидел, что обладает избытком веревки, ему не пришло на ум ничего лучше, как повесить ее на прочный гвоздь, сделать петлю и просунуть в нее голову. Он провисел довольно долгое время, пока веревку не обрезали.

У меня даже руки зачесались (к сожалению, связанные), когда я услышал, какие циничные выражения подобрал этот парень за моей спиной для своего отца-самоубийцы. Хаммердал, конечно, поостерегся выказывать свое возмущение, чтобы пристыдить бессовестного бродягу, оскорбившего память своего покойного отца, он преследовал свою, тайную, цель в этом разговоре и поэтому, смеясь, продолжил:

— Да, это, конечно, очень редкий случай: человек с дурными наклонностями сует голову в петлю, чтобы от них избавиться. Но, мистер Холберс, если я правильно вас понял, вы говорили, что весьма похожи на своего отца?

— Да, я это сказал.

— В таком случае храни вас Бог от веревки!

— Хау! Если я в чем-то и подобен ему, то только не в этом. Жизнь так прекрасна, что я буду стараться изо всех сил продлить ее. По крайней мере, у меня никогда не появится желания засунуть голову в петлю. У меня нет ни малейшего повода к этому, и, кроме того, я не настолько глуп, чтобы взять вечно молящуюся и рыдающую женщину в дом.

— И все же я не беру обратно своего предупреждения! Уже бывало так, и не раз, что кто-то оказывался в петле, не имея к этому ни малейшей склонности. Ты ведь не возразишь мне, Пит Холберс, старый енот?

— Хм! Я не стану возражать, если ты считаешь, что такое бывает. Но я добавлю к твоим словам еще кое-что: этот мой тезка, который так же умен, как и его отец, вероятно, меня понимает.

— Zounds! — воскликнул бродяга. — Это что, деликатный намек на виселицу?

— Почему бы и нет? — спросил Хаммердал.

— Потому, что я против таких намеков.

— Я не пойму, отчего вы так сильно расстраиваетесь. Мы хотели всего лишь сказать, что веревка, даже без чьего-то особого желания, может вдруг оказаться на шее. И когда я предупреждал вас о веревке, то делал это из лучших побуждений!

— Большое спасибо! Но я обойдусь как-нибудь без подобных предупреждений.

— Well! Чтобы все же перейти к вашей матери, я хотел бы узнать, не обладала ли она какими-нибудь другими качествами, кроме набожности, которые сохранились бы у вас в памяти?

— Другими качествами? Я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Ну, например, что касается воспитания. Набожные люди имеют обыкновение быть чрезмерно суровыми к своим близким.

— Ах, это! — Бродяга рассмеялся, не испытывая ни малейшего подозрения относительно цели расспросов Хаммердала. — Увы, то, что вы сказали, правда. Если бы синяки, которые я получал, оказались бы сейчас снова и все вместе на моей спине, то я не смог бы сидеть на лошади от боли.

— Значит, методы, применявшиеся при вашем воспитании, были очень убедительными?

— Да, и применялись они чаще всего на моей спине.

— Так же обстояло дело, как я понимаю, и с Джоулом, вашим братом?

— Да.

— Он еще жив?

— Конечно, а кто думает иначе, тот и сам может оказаться очень скоро мертвецом!

— А где он сейчас со своими трогательными воспоминаниями о воспитании спины и, что весьма вероятно, других частей тела тоже?

— Здесь.

— Что? Здесь, с нами?

— Конечно. Вон тот человек, который скачет рядом с Коксом, как раз он и есть.

— Good luck! D) Так здесь целых два пророка. Хозия и Джоул, оба сразу! Что ты скажешь на это, Пит Холберс, старый енот?

— Ничего, — отвечал долговязый.

— А какое вам, собственно, дело до меня и моего брата? — поинтересовался бродяга, которого наконец удивила тема беседы.

— Вы это скоро, вероятно, узнаете. Скажите-ка мне еще: а кем был ваш отец?

— Он был всем, чем может быть человек, что, вероятно, и раздражало его жену.

— То есть, видимо, всем и ничем одновременно. Меня, впрочем, интересует только то, кем он был в тот самый день, когда он обнаружил у себя лишнюю веревку?

— Тогда? Незадолго до этого он основал брачную контору.

— Удивительно! Чтобы и другие получили свою порцию семейного счастья? Для всеобщего блага? Это было очень мило с его стороны!

— Да, намерения-то у него были хорошие, только результаты получились, увы, прямо противоположные.

— Ах, неужели не нашлось пары душ, которые пожелали бы соединиться друг с другом?

— Нет, ни одной!

— Так вот почему он предпочел веревку.

— Да. Он повернулся спиной к жизни, которая ничего не могла ему предложить.

— Отличный парень! В высшей степени джентльмен! Если бы он был здесь, то смог бы сейчас предаться приятным воспоминаниям! Трусливо бросить жену и детей? Тьфу ты, черт!

— Не болтайте чепухи! Когда он ушел, у нас дела пошли лучше.

— Конечно! Когда муж больше не пропивает деньги, дела его вдовы и детей, благодаря ее заработкам, идут лучше день ото дня!

— Слушайте, о чем это вы? Моя мать всегда кормила семью.

— «Кормила» просто не то слово. Да она работала как лошадь!

— Откуда вы это знаете?

— Она жила в маленьком городишке Смитвилле, что в Теннесси, после того как ее муж, а ваш дорогой отец повесился?

— Верно! Но скажите, откуда вы это…

— А потом вместе с детьми она переехала на Восток? — перебил его уверенно Дик Хаммердал.

— Тоже верно! Теперь, наконец, скажите…

— Подождите! И там она тоже трудилась так, что смогла много зарабатывать и даже взять к себе маленького, хилого племянника и вырастить его. Позже, когда ее суровое воспитание стало уже совершенно невыносимым, в одно прекрасное воскресенье он исчез. Так или нет?

— Так. Но мне непонятно, откуда вы все это знаете?

— У него также была сестра?

— Да.

— И где она теперь?

— Она умерла.

— То есть вы и ваш благочестивый братец Джоул остались единственными наследниками своей матери?

— Конечно!

— Ну, и где же это самое наследство?

— У черта! Где оно еще может быть? Что мы могли еще сделать с парой сотен долларов, как не пропить их?

— Well! Вы, кажется, действительно очень похожи на своего отца! Я вам скажу в третий раз: берегитесь веревки! А ты что скажешь, Пит Холберс, старый енот? Достойны эти два братца того, чтобы кое-что получить?

— Хм, — буркнул тот, на этот раз весьма сердито. — Как скажешь, дорогой Дик.

— Well, так они это не получат! Ты согласен?

— Да, они этого недостойны.

— Достойны они или нет — какая разница! Был бы прямо-таки стыд и позор, если бы они это получили.

— В конце концов, что такое «это»? О чем вы, собственно, говорите? — Бродяга был заинтригован.

— Не о чем, а о ком, — ответил Хаммердал.

— Следовательно, обо мне и моем брате?

— Да.

— Вы чего-то хотите нас лишить?

— Угадали.

— Чего же?

— Наших денег.

— Ваших денег? Что вы, черт возьми, хотите этим сказать? Мы вытрясли все из ваших сумок.

— Хау! Вы полагаете, что мы все, что имели, притащили сюда, на Дикий Запад? У Пита есть имущество, и у меня тоже кое-что, это много тысяч долларов, мы их копили специально для того, чтобы подарить вам и вашему замечательному Джоулу. Но мы передумали: вы ничего, совершенно ничего, ни единого цента, не получите.

Я не видел лица бродяги, но очень хорошо представлял себе его выражение в эти минуты. После довольно долгой паузы он забормотал:

— Ваше… имущество должны были… мы должны были… получить?

— Да.

— Вы хотите меня одурачить.

— Ничего подобного.

Бродяга, кажется, изучал лица обоих приятелей, потому что опять наступила долгая пауза, и затем я услышал его изумленный голос:

— Не понимаю, зачем я вообще тут с вами беседую?! У вас такие физиономии, как будто всю эту чушь вы говорите всерьез, но чушь — она чушь и есть, и ничего более.

— Послушайте еще раз, что я вам скажу: если вы считаете себя человеком, до которого мы можем снизойти, чтобы пошутить с ним, то вы ошибаетесь! Вы отчасти болван, а отчасти — мерзавец, мы же, напротив, умные и достойные люди, которым и в голову не придет смеяться над ослом и негодяем!

— Zounds! Вы, кажется, забыли, что вы наши пленники! Но я не обиделся. Если бы вы обращались так с настоящим негодяем и мерзавцем, эта «смелость» вышла бы вам боком!

— Хау! О нас не беспокойтесь, мы вас не боимся! Сколько мы себя помним, мы обычно все называли своими именами. И нам еще ни разу не приходилось называть подлеца достойным человеком!

— А если я вас накажу за эти слова?

— Глупости! Вы что — наш школьный учитель, а мы — ученики? Если вы сделаете нам что-нибудь плохое сегодня, то уже завтра мы отомстим вам, если захотим — уж будьте уверены! А что касается «негодяя» и «болвана», то ни за что я не возьму этих слов обратно, потому что они очень подходят вам. Но вы-то это знаете даже лучше меня.

— Выражайтесь яснее!

— Вы не поняли, что все мною сказанное имеет под собой основание.

— Черт вас поймет!

— Для этого времени не будет. Вы гораздо ближе черта и не многим лучше! Уточним: ваша фамилия -Холберс?

— Да. Холберс.

— А фамилия моего друга?

— Та же.

— А его имя?

— Пит, как я слышал. Пит Холберс. Так ведь он… ох!

И он замолчал. Я услышал, как он едва слышно свистнул сквозь зубы, а потом торопливо забормотал:

— Пит, Пит, Пит… Так звали мальчика, кузена, которого мать взяла к нам и… Возможно ли это? Этот долговязый парень — наш маленький Пит?

— Это он! Наконец-то вы нашли звонок на двери! Сочувствую — это стоило вам большого труда! Вам не следует больше воображать себя очень умным — вот что я думаю насчет этого.

Бродяга пропустил этот выпад мимо ушей.

— Что? Возможно ли? — изумленно воскликнул он. — Так ты и есть тот самый Пит, который всегда добровольно шел к матери на порку вместо нас?! И которого такое заместительство сделало больным настолько, что он ударился в бега?

Пит мог только кивнуть — я не услышал ни единого слова.

— Это же с ума сойти! — продолжал его двоюродный брат. — И теперь ты у нас в плену!

— И вы собираетесь его убить! — напомнил Хзммердал.

— Убить! Хм. Об этом я ничего не могу сейчас сказать. Расскажи мне, пожалуйста, Пит, как ты сюда попал и что делал все это время?

Пит кашлянул и, отбросив свою обычную немногословную манеру выражаться, сказал:

— Я не понимаю, чем провинился настолько, чтобы вы стали позволять себе тыкать мне. Такое можно стерпеть только от джентльмена, а не от проходимца, который оставил свою честную репутацию так далеко позади, что не стыдится ходить в трампах! Мне должно быть стыдно, что я сын брата вашего отца, но могу сказать в свое оправдание, что за это родство я не отвечаю. Мне поэтому очень радостно оттого, что я сделался вашим родственником против собственной воли.

— Ого! — Бродяга понял его и пришел от этого в ярость. — Ты стыдишься меня. Но ты не стыдился нас, когда позволял нам тебя кормить?

— Вам? Только вашей матери. А то, что она мне дала, я честно заслужил. Пока вы занимались всякой ерундой, я должен был работать так, что моя шкура трещала, кроме того, я получал на десерт еще и побои — за вас. Я не испытываю особой благодарности за это ни к кому из вашего семейства. И все же я собирался доставить вам немного радости. Мы искали вас, чтобы передать наши сбережения, вестменам деньги ни к чему. Вы могли стать богатыми. Теперь мы видим, что вы и ваш брат — жалкие, опустившиеся бродяги, и Боже нас упаси от того, чтобы этот капитал, который мог бы осчастливить многих прекрасных людей, передать в ваши руки. Мы встретились впервые с детства, оказались совершенно разными людьми. Я отдал бы очень многое за то, чтобы никогда больше не испытать такую досаду и обиду, как при этой встрече!

Я удивился: обычно скупой на слова, Холберс произнес такую долгую и связную речь. Самые безупречные джентльмены не могли бы в этой ситуации вести себя более корректно, чем Дик Хаммердал, который за все это время не вставил ни словечка, хотя очень любил это делать. Но, как только появилась пауза в этом страстном монологе, сказал:

— Так, дорогой Пит! Так их! Ты говорил прямо моими словами! Мы можем осчастливить других, порядочных, людей, а не этих проходимцев. Я сказал бы точно так же, совершенно так же.

Посторонним бродяга отвечал все-таки немного иначе. Теперь он знал, что Пит его родственник, и предпочел иронию всем прочим способам ответа, презрительно рассмеявшись:

— Мы не завидуем этим хорошим, «порядочным» людям, которые получат ваше золото. В горстке сэкономленных вами долларов мы не нуждаемся. Мы будем владеть миллионами, как только завладеем бонансой!

— Сначала ее нужно еще найти, — саркастически заметил Хаммердал.

— Конечно, найдем ее не мы, а Олд Шетттерхэнд!

— И он же покажет вам это место!

— Естественно!

— Да, да! Я уже вижу, как он указывает пальцем в землю и говорит: «Вот здесь. Лежат, глыба на глыбе, один самородок больше другого. Будьте так добры — унесите их отсюда!» Но что вы сделаете с нами тогда от радости? Скорее всего, я думаю, вы всех нас скопом расстреляете. Потом вернетесь на Восток, положите деньги в банк и станете жить на проценты — как тот богатей из Евангелия. И велите выпекать для вашего животика каждый день пирог с черносливом. Так мне все это представляется. А тебе, Пит Холберс, старый енот?

— Да. Все верно, особенно насчет пирога с черносливом, — заметил Пит, на это раз снова сухо.

— Глупости! — со злобой воскликнул Хозия. — в вас говорят досада и зависть! Вам самим до смерти охота воспользоваться этой бонансой!

— Что? Этой бонансой? Ох, мы предоставляем ее вам от всего сердца дарим! Мы уже предвкушаем забавное зрелище — выражение ваших лиц, когда вы окажетесь там. У меня на этот счет есть только одно опасение, но очень серьезное.

— Какое?

— Как бы вы от блаженства не забыли взять золото!

— О, не беспокойся, когда это случится, мы головы не потеряем. Мы очень хорошо знаем, что нам следует делать с ним!

— Я так и знал!

— Вот именно! Так что это — не ваша забота! Но сейчас я должен поехать к моему брату и сообщить, что нашелся Пит, который не позволяет называть себя на «ты»!

Он пришпорил свою лошадь и проскакал мимо меня, к началу процессии, где и ехал Джоул, его брат-подлец.

— Что ты думаешь об этом? — услышал я, как Хаммердал спросил своего друга.

— Ничего! — кратко ответил Пит.

— Отличные родственнички!

— Есть чем гордиться!

— Тебе, наверное, весьма досадно!

— О, нет! Они мне теперь совершенно безразличны.

— А я не это имел в виду.

— Что тогда?

— Наше золото.

— А что наше золото?

— Кому мы теперь его подарим? Я не хочу быть богатым. Не хочу сидеть на мешке с деньгами и все время бояться, что меня обворуют — это лишит меня крепкого, здорового сна.

— Да, теперь придется снова ломать над этим голову!

— Снова и с самого начала, чтобы все хорошенько обдумать. Кому отдать наше золото? Глупая история!

Я повернул к ним голову и сказал:

— Оставьте вы это. Только забот насчет того, куда пристроить золото, вам сейчас не хватало.

Они подъехали ко мне с двух сторон, и Дик сказал:

— Никаких особых забот. А может быть, вы знаете кого-нибудь, кого мы сможем одарить этим золотом?

— Я могу назвать сотни имен. Но я имел в виду не это. У вас на самом деле есть это золото?

— Увы, в данный момент нет. Оно у Генерала — вы же знаете, мистер Шеттерхэнд.

— Тогда пока и не ломайте себе голову над этим. Кто знает, схватим ли мы Генерала?

— Но ведь вы и Виннету с нами! Это значит, что Генерал уже почти у нас в руках! Вы слышали, о чем мы говорили?

— Да.

— И что мы нашли кузена Пита?

— Да.

— И что вы скажете на это, сэр?

— Что вы были неосторожны.

— Как? Мы должны были скрыть, кто такой Пит Холберс?

— Нет. Но вы говорили так, как будто хорошо знали, что мы скоро будем на свободе.

— А это ошибка?

— И очень большая! Подобная уверенность может легко возбудить подозрения, которые могут стать для нас опасными или даже гибельными.

— Хм! Это точно. Мне следовало бы доставить этим ребятам радость и повесить нос, так, чтобы он касался седла?

— Ну, не совсем так!

— Но вы тоже говорили с Коксом и Олд Уобблом весьма уверенным тоном.

— И все же не так неосторожно, как вы сейчас с этим Хозией Холберсом, который, к счастью, недостаточно умен, чтобы быть недоверчивым. Ваша ирония в отношении больших золотых глыб была чрезвычайно опасна для нас. Трампы должны верить до последнего момента, что я веду их к бонансе.

— И когда наступит этот последний момент?

— Может быть, уже сегодня.

— Это правда?

— Я думаю!

— И как?

— Этого я пока точно не знаю. Кольма Пуши, индеец, придет и освободит меня.

— Вы это точно знаете?

— Да. Он мне так сказал. Как я буду себя вести, когда освобожусь, это зависит от многих обстоятельств. Я не буду спать, но вы должны притвориться спящими. Передайте это всем остальным! Я не хочу с ними говорить сам, потому что у трампов могут возникнуть в связи с этим подозрения. Мне не надо изображать покорного, а вы же, напротив, должны показать свою неуверенность.

Они не поняли, что Кольма Пуши уже появился возле меня, и спросили, откуда я знаю, что он придет. Тогда я попросил их снова отъехать назад и спокойно ждать развития событий. Лучше, чтобы трампы видели меня, говорящим со своими друзьями, как можно реже.

Братья Холберса придержали лошадей и оказались рядом с Диком и Питом. Тут Хозия указал на Пита и сказал:

— Это он, мой братец для битья, который строго запрещает говорить ему «ты».

Джоул скользнул презрительным взглядом по Питу и ответил:

— Он должен быть рад, что мы ему вообще разрешаем с нами разговаривать! Так, значит, у него есть золото, но он не хочет отдавать его нам?

— Он говорил тут о целом состоянии!

— А ты ему поверил?

— И не подумал!

— Да ты только погляди на него! Пит — и состояние! Ха-ха! Он дурачком прикидывается. И как ты попался на такую чепуху? Идем!

Они снова ускакали вперед. Дик Хаммердал пошутил:

— Итак, нас назвали хитрецами и дураками, Пит Холберс, старый енот! Эти два качества мы можем поделить. Если ты не против, я возьму себе хитрость, ну а тебе — все остальное.

— Я согласен! Так и должно быть у друзей! Один хранит у другого свой капитал!

— Черт! Не слишком-то любезный ответ! Благодарю тебя!

— Пожалуйста! Всегда рад оказать тебе любезность.

Я попросил, чтобы меня пропустили в начало кавалькады, как проводника.

Мы двигались довольно резво и подошли уже к слиянию двух притоков Стремительного ручья. Почва здесь была пропитана влагой, и на травяном ковре часто встречались деревья и кусты, то большими, то малыми группами. Я поскакал быстрее, что не осталось незамеченным.

Чтобы лишить меня возможности бежать, Кокс и Олд Уоббл приказали мне ехать между ними. Перед нами снова замаячили островки деревьев, когда вдруг Олд Уоббл поднял руку и прокричал?

— All devils! Кто там? Ребята, будьте осторожны! Соберите всех пленных вместе, боюсь, этот человек приложит все усилия, чтобы освободить их!

— Кто это? — спросил Кокс.

— Лучший друг Виннету и Олд Шеттерхэнда. Его зовут Олд Шурхэнд. Я могу поклясться, что это он.

Всадник вынырнул из леска и на полном скаку помчался к нам. Он был от нас еще далеко — мы не могли различить лица, но видели его длинные волосы, которые развевались сзади, как чадра. Это придавало ему большое сходство с Олд Шурхэндом, но я заметил также и то, что всадник был далеко не могучего телосложения. Не Олд Шурхэнд, а Кольма Пуши скакал нам навстречу. Он хотел показать, что следует за нами.

Сначала он сделал вид, что никого не заметил, потом насторожился, приостановил лошадь и оглядел нас. Сделал вид, как будто собирался свернуть, да вдруг передумал, решил дождаться нашего приближения. Когда мы оказались на том расстоянии, с которого можно различить лицо, Олд Уоббл проговорил с явным облегчением:

— Это не Олд Шурхэнд. Какой-то индеец. Хорошо, просто отлично! К какому племени он может принадлежать?

— Дурацкая встреча! — сказал Кокс.

— Почему же? Главное, что это не белый. Конечно, этому индейцу совсем не надо путаться у нас под ногами. This is clear! Мы должны что-нибудь придумать, чтобы ему не пришло в голову за нами шпионить.

Мы доехали до индейца и остановились. Он приветствовал всех гордым взмахом руки и спросил:

— Не видел ли мой брат краснокожего воина, который нес седло и искал своего коня, бежавшего от него этой ночью?

Кокс и Олд Уоббл громко расхохотались, и первый ответил:

— Краснокожий, который таскает седло! Отличный воин!

— Почему смеется мой белый брат? — спросил индеец серьезно и недоуменно. — Когда конь убегает, его ведь нужно искать!

— Очень верно! Но тот, кто позволяет своему коню убежать, а потом носится за ним с седлом, не может быть хорошим воином! Он твой друг?

— Да.

— А у тебя есть еще друзья здесь?

— Нет. Пока мы ночью спали, конь сорвался, но было слишком темно для того, чтобы его искать. Утром мы отправились за ним, но я не нашел ни воина, ни его коня.

— Ни коня, ни его самого! Веселая история! Вы, кажется, очень дельные ребята! И заслуживаете уважения. К какому племени вы принадлежите?

— Ни к какому.

— Так вы изгнанники! Сброд, банда опустившихся индейцев! Ну ладно, я буду человечным и милосердным. И помогу вам. Да, мы его видели.

— Где?

— Приблизительно в двух милях отсюда. Тебе надо просто вернуться по нашим следам. Он спрашивал нас о тебе.

— Какие слова сказал этот воин?

— Очень хорошие, уважительные слова, которыми ты можешь гордиться. Он спросил, не встречали ли мы вонючей красной собаки, которую тащит по прерии блоха.

— Мой белый брат неправильно понял воина.

— Правда? А как ему следовало говорить?

— Не встречали ли вы собаку, которая гонит вонючих блох по степи. Такие должны были быть слова, и собака скоро догонит блох.

Его конь встал на дыбы от легкого движения шенкелями и поскакал длинными прыжками, а потом пустился в галоп по нашим следам, как и было сказано индейцу. Все глядели ему вслед, а он ни разу не обернулся. Кокс проворчал:

— Проклятое краснокожее чучело! Что он имел в виду? Он не так понял мои слова. А, мистер Каттер?

— Нет, — ответил Олд Уоббл. — Он всего лишь хотел что-нибудь сказать, все равно что, и не задумывался над смыслом своих слов.

— Well! Он проскачет две мили и потом пусть поищет дальше. Краснокожий «воин» с седлом на спине! Двое отличных ребят! Эти индейцы совсем опустились!

После этой короткой интермедии мы поехали дальше. С бродяг что возьмешь, они никогда не были настоящими вестменами, но как мог Олд Уоббл посчитать слова краснокожего простой бессмыслицей! Я бы на его месте заподозрил бы индейца и проследил за ним. Кто не воспринимает такой ответ как предупреждение или намек, того, значит, Дикий Запад ничему не учит.

Мы проехали еще немного, и снова произошла встреча, для нас очень важная — после нее все, хотя и в разной степени, потеряли спокойствие. Эта встреча была весьма странной.

Мы скакали вдоль узкой полосы кустарника, которая издалека казалась извивающейся по прерии лентой. Когда мы достигли конца этой ленты, то увидели двух всадников с вьючной лошадью, которые появились справа и должны были на нас наткнуться. Они тоже нас увидели, но никаких попыток спрятаться не последовало ни с их стороны, ни с нашей. Мы проехали дальше и увидели, что один из всадников держит в руке ружье, полагая, видимо, что речь может пойти о встрече с врагом.

Когда мы приблизились еще шагов на двести, то всадники остановились, определенно намереваясь пропустить нас, не поговорив. Олд Уоббл сказал:

— Они не хотят нас знать! Так мы сами подойдем к ним.

Так и произошло. Мы поскакали вперед, и тут я услышал позади себя громкие восклицания.

— Уфф! Уфф! — прозвучал голос Шако Матто.

— Уфф! — вторил ему Апаначка. Его удивить могло только что-нибудь очень необычное, и я взглянул на незнакомцев попристальней. И был изумлен не меньше, чем оба индейца. Всадник с ружьем в руке был не кто иной, как белый шаман найини-команчей Тибо-така, а другой всадник не мог быть не кем иным, кроме его краснокожей скво, таинственной Тибо-вете. Вьючная лошадь у них была и на ферме Харбора.

Шаман забеспокоился, увидев, что мы не проскакали мимо, а направляемся прямо к нему. Затем он вдруг поскакал нам навстречу и прокричал, полоснув рукой в воздухе:

— Олд Уоббл! Олд Уоббл! Welcome! Если это вы, то мне нечего бояться, мистер Каттер!

— Кто этот парень? — спросил старый ковбой. — Я его не знаю.

— Я тоже, — ответил Кокс.

— Тогда неплохо было бы это выяснить!

Олд Уоббла можно было узнать даже издалека. Его тощий, высокий, весь как бы нарочно вытянутый кем-то силуэт трудно было спутать с каким-нибудь другим, а длинные седые космы, сейчас, правда, наполовину обгорелые, делали облик пожилого короля ковбоев совершенно неповторимым. Но шаман узнал и нас, когда мы подъехали поближе. Сначала он опешил и замер, на его лице читалось то, как он в растерянности судорожно соображает: бежать ли ему или стоять на месте; потом он разглядел, что мы связаны, и чуть не задохнулся от радости:

— Олд Шеттерхэнд, Виннету, Шако Матто и… — Он не хотел называть имени своего предполагаемого сына. — И их приятели, все связанные! Это чудесно, просто чудесно, мистер Каттер! Как вам это удалось? Как вы все это провернули?

Мы подъехали к нему совсем близко, и Олд Уоббл поинтересовался:

— А кто вы, собственно, такой, сэр? Вы меня знаете? Мне кажется, и я вас должен знать, но никак не могу вспомнить.

— Вспомните Льяно-Эстакадо!

— Какой момент?

— Когда мы были в плену у апачей.

— Мы? Кто это — мы?

— Мы, команчи.

— Вы считаете себя команчем?

— Когда-то считал, теперь — нет.

— И скажите мне, ради Бога, чего именно вы перестали бояться, когда увидели меня?

— Совершенно верно! Перестал! Вы не можете быть другом моих врагов, потому что когда-то украли ружье у Олд Шеттерхэнда, а еще потому, что вы — друг Генерала. И на ферме Харбора я слышал от Белла, ковбоя, что у вас была серьезная стычка с Виннету и Олд Шеттерхэндом. Поэтому я так рад, что встретил вас!

— Well! Это все, конечно, хорошо, но…

— Да вы вспомните! — перебил его бывший команч. — Правда, я тогда был загримирован; кожа моя была такого же, как у индейцев, красного цвета и…

— All devils! Крашеный под индейца? Теперь вспомнил! Вы — шаман команчей?

— Вот-вот, это я и есть!

— Интересно, интересно, вы должны мне все это рассказать! Придется немного здесь задержаться, чтобы послушать вас — ведь ваше приключение из самых редких и удивительных!

— Спасибо, мистер Каттер, большое спасибо! Я должен заметить, что надеюсь вам все это рассказать, но позже. А сейчас скажу только то, что сегодняшний день — самый счастливый в моей жизни. Я вижу этих людей в ваших руках, но, если бы это зависело от меня, я расстрелял бы их на месте. Держите же их крепче… держите!

Пока он все это говорил, я внимательно рассматривал второго всадника. Это была скво, но уже без той вуали, которая покрывала ее лицо на ферме Харбора. На ней была мужская одежда, но это была она, без сомнений. Эту высокую, широкоплечую фигуру я видел в Каам-Кулано. Невозможно было забыть это лицо: черты его казались почти европейскими, но их искажало страдальческое выражение, кожа на ее лице была очень смуглой и сплошь покрытой сетью морщин, а взгляд безутешных, горящих глубоким внутренним огнем глаз словно навсегда замер на какой-то одной, видимой только ей точке. Этот взгляд не мог не наводить на мысль о безумии. Она сидела на коне по-мужски, крепко и уверенно, как опытный наездник. Ее конь побрел к нам, и мы образовали полукруг около шамана. Она остановила коня, не произнеся при этом ни слова, по-прежнему устремив оцепеневший взгляд в пустоту. Я взглянул на Апаначку. Он сидел в седле совершенно неподвижно, как статуя. Для него в этот момент, казалось, не существовало вообще никого, кроме той, которую он привык называть своей матерью. И все-таки он не сделал ни малейшей попытки приблизиться к ней.

Шаман с видимой неловкостью посмотрел на свою скво, но ее равнодушие успокоило его совершенно; он снова повернулся к Олд Уобблу и сказал:

— Я, как уже говорил, должен спешить, но как только мы с вами встретимся снова, я вам расскажу, почему я так сильно рад тому, что вы поймали этих людей. Что с ними будет?

— То, что должно быть, — ответил старик. — Я знаю вас слишком мало, чтобы отвечать на такой вопрос.

— Well! Я думаю, что вы не будете с ними церемониться — и ужасно этому рад. Они заслужили смерть, и только смерть, вот что я вам скажу. И вы не совершите большого греха, если оборвете их жизни. Уже одно то, что я вижу их связанными, приводит меня в восторг. Какая услада для глаз! Могу я посозерцать эту картину еще немножко, мистер Каттер?

— Почему бы нет? Любуйтесь ими, сколько захотите!

Тибо-така подошел поближе к осэджу, рассмеялся ему в лицо и сказал:

— Это Шако Матто, который так много лет стремился меня разоблачить! Жалкий червяк! Ты и все твои друзья схвачены и теперь гуляете по прерии связанными, как мы с тобой когда-то. Да, слабоват ты оказался мозгами! А это… это был отличный трюк, не правда ли? Так дешево купить так много мехов — вряд ли кому-нибудь когда-нибудь еще раз такое удастся!

— Убийца! Вор! — гневно выкрикнул вождь. — Если бы мои руки были сейчас свободны, я бы задушил тебя.

— Охотно верю. Но это у тебя не получится, так что души самого себя!

Он повернулся к Трескову:

— Это и есть тот полицейский ловкач, о котором предупредили мои ковбои, когда он засел в комнате? Глуп же ты, парень, вот что я тебе скажу! Что ты тогда вынюхивал? Смешной и напрасный труд! Всего через неделю все твои сведения устарели. А мы пойдем дальше. Как тебе это нравится?

— Неделя еще не кончилась! — ответил Тресков. — И скоро вы заговорите по-другому, мсье Тибо.

— Mille tonnere! Вы знаете мое имя? Скажите, пожалуйста: иногда и полицейские, оказывается, могут кое-что разузнать. Я вас поздравляю с этим достижением, сэр!

Он подошел к Апаначке и коротко бросил ему в лицо:

— Ekkuehn… Собака!

И перешел к Виннету:

— А это вождь апачей, самый славный из всех вождей! — сказал он язвительно. — А ведь никто и подумать не мог, что он так опустится. Но это ведь наша заслуга, не так ли? Я надеюсь, на этот раз ты находишься по дороге к полям вечной охоты. Если нет, то берегись встречи со мной! Иначе я пошлю тебе пулю в голову, и у солнца появится наконец возможность просветить твои мозги с обеих сторон.

Виннету ничего не ответил. Он даже не взглянул на Тибо-така. Не будь на нем ремней, он, может быть, и не стал бы столь равнодушно сносить эти издевательские насмешки, если бы он еще и не презирал этого человека, но сейчас всем свои обликом выражал презрение к этому никчемному типу, как это умеют делать все индейцы. Мне тоже очень хотелось проигнорировать все дурацкие выпады белого шамана, но разум диктовал мне выбрать другое поведение, чтобы вытянуть из него хоть какие-нибудь сведения, и любое неосторожно высказанное им слово могло для этого пригодиться. Поэтому я повернулся к нему, как только он подъехал, и сказал веселым тоном:

— Кажется, я следующий? Ну что ж, начинайте, вот он я, стою здесь, связанный. У вас есть редкий шанс — излить наконец всю свою душу. Так что давайте!

— Diable! — воскликнул он злобно. — Этот парень, кажется, только того и ждет, чтобы я с ним заговорил! Это на него похоже! Да, я с тобой поговорю, мерзавец, и сделаю это основательно! Ты угадал!

— Well! Я готов, но не хотите ли, прежде чем начать, получить один добрый совет?

— Что еще за совет? Выкладывай!

— Будьте осторожней, когда беседуете со мной! Вам придется узнать, что и у меня есть свои капризы!

— Да, у тебя они есть, но скоро тебя от них отучат. Тебя, может быть, злит то, что я тыкаю? Можешь обращаться ко мне так же интимно — на «ты»!

— Спасибо! Я никогда не братаюсь с тупыми и жалкими идиотами. Я терплю их «ты» потому, что лопотать по-другому они не умеют.

— Это ты мне, жалкий негодяй? Ты думаешь, что если однажды избежал моей пули, то она тебя больше никогда уже не найдет?

Он направил свое ружье на меня и взвел курок; тут же подскочил Кокс, ударил по стволу ружья и предупредил:

— Спрячьте оружие подальше, сэр, или я вмешаюсь в ваши дела! Учтите все: кто заденет Олд Шеттерхэнда, получит пулю от меня!

— От вас! А вы кто такой?

— Меня зовут Кокс, и этот отряд подчиняется мне.

— Вам? А мне казалось, Олд Уобблу.

— Мне.

— Тогда извините, сэр! Я этого не знал. Но сколько я могу терпеть оскорбления?

— Потерпите. Мистер Каттер позволил вам без моего разрешения высказать этим людям свое мнение, и я до сих пор не мешал вам делать это. Если же они отвечают вам «любезностью» на «любезность», то виноваты в этом вы сами. А касаться их или вообще как-либо вредить им я вам не позволяю!

— Но могу я, по крайней мере, говорить с этим человеком дальше?

— Ничего не имею против.

— И я также, — вставил я. — Беседа с индейским шутом всегда меня очень сильно забавляет!

Тибо-така поднял руку и сжал кулак, но тут же опустил ее и произнес заносчиво:

— Хау! Тебе не следует опять меня сердить! Не будь ты пленником и повстречайся мне в прерии один, уж тогда… За тобой должок за прошлый твой визит в Каам-Кулано. И я с тобой еще посчитаюсь, да так, что твои мозги не перенесут потом и одного упоминания об этом!

— Да, и вас самого, и ваши средства и вправду уже невозможно выносить! Слушайте, скажите откровенно! Было ли в вашей жизни хоть что-нибудь доведенное до конца удачнее, чем этот самый визит? Только отвечайте как на духу! Ну? Я не хочу вас обидеть: кому не дано, тому не дано, но я думаю, что и здесь, под защитой, у вас опять ничего не выйдет!

— Ч-черт! — воскликнул он. — Как я только это терплю! Как только я смогу…

— Да-да. Вам всегда чего-то не хватает. Ни разу Вава Деррик не смог отправить вас куда-нибудь одного — вы были вынуждены все время позволять кому-то помогать вам!

Его зрачки расширились, глаза с ненавистью глядели на меня. Он просто сверлил меня взглядом, но я не перестал улыбаться. Он рассвирепел и стал кричать:

— Что тебе наплел тогда этот окаянный парень, мальчишка Бендер?

Ах, значит, Бендер! Это имя начиналось на «Б». Я тут же подумал о буквах «Дж. Б», и «Е. Б», на могиле убитого отца Дитерико. Кто скрывался под именем Бендер? Так, конечно, я спросить не мог. Надо было действовать хитрее. И задать вопрос быстро, чтобы ошарашить его. Так я и сделал.

— Тогда? Когда тогда?

— Тогда, в Льяно-Эстакадо, у вас, когда он со своим бр…

Он осекся, но я быстро продолжил его прерванную фразу:

— …со своим братом подрался? Хау! Что он мне сказал тогда, я уже давно знал, и гораздо больше, чем он! У меня была возможность много раньше изучить дело отца Дитерико!

— Ди-те-ри-ко?! — произнес он ошеломленно.

— Да. Если вам сложно произнести это имя, можно также сказать Иквеципа, так его звали на родине, у моки.

Сначала он онемел, потом его лицо стало быстро меняться: он сглотнул слюну, замялся в нерешительности, снова сглотнул, как будто в глотке у него застрял слишком большой кусок, и наконец издал громкий, чрезвычайно воинственный вопль и вслед за тем прорычал:

— Собака, ты снова меня перехитрил! Ты должен, ты должен умереть! Получай!

Он резко поднял ружье вверх и взвел курок. Кокс рванулся к нам, но он опоздал бы спасти меня от разъяренного проходимца, если бы я не помог себе сам. Я нагнулся вперед, чтобы ослабить поводья, сжал ногами бока коня и крикнул:

— Чка, Хататитла, чка! — Выше, Молния, выше!

Этой командой, которую вороной прекрасно понял, я хотел поправить свое положение как всадника со связанными руками. Жеребец изогнул тело, как кошка, и прыгнул… Я оказался совсем рядом с Тибо. Балансируя на одной ноге, второй и обеими руками я ударил его, и одновременно с выстрелом он просто-таки вытряхнулся из седла, потом его еще раз швырнуло дальше, и он описав в воздухе большую дугу, шлепнулся на землю.

В этот момент у всех, кроме Виннету и самого Тибо, вырвались вопли ужаса, изумления или одобрения. Мой замечательный конь, совершив свой великолепный прыжок, не сделал больше ни шагу и стоял теперь так спокойно, как будто был весь отлит из бронзы. Я повернулся к шаману. Он собрался с последними силами и схватил свое выпавшее во время падения ружье. Кокс отреагировал мгновенно: выбил ружье у него из рук и сказал:

— Я подержу его оружие, пока вы не отъедете подальше отсюда, сэр, иначе с вами случится несчастье! Я вам уже говорил, что не потерплю никаких военных действий против Олд Шеттерхэнда, особенно со смертельным исходом!

— Да оставьте его! — в сердцах сказал я. — Ничего он мне не сделает. Помните, я вас предупреждал: увы, этот человек непроходимо глуп.

— Убейте его, мистер Кокс! Он должен умереть! — взвыл Тибо.

— Точно, — подтвердил тот. — Его жизнь обещана Олд Уобблу.

— Слава Богу! Иначе бы я его пристрелил, как только ружье вернулось бы ко мне. И даже невзирая на опасность быть пристреленным вами. Вы и представить себе не можете, насколько ловок этот негодяй, он и черта обставит! Виннету просто невинный ангел по сравнению с ним! Пристрелите его, пристрелите!

— Можете быть уверены — ваше желание будет исполнено, — заявил Олд Уоббл. — Он или я! Для нас двоих на земле оставлено только одно место, и займу его я, а ему придется уступить. Я готов поклясться вам в этом всем, чем хотите!

— Так сделайте же это скорее, иначе он удерет!

Его скво, не обращавшая никакого внимания даже на выстрелы, тем временем, доскакав до кустов, отломила две ветки, скрестила их и положила себе на голову. Потом она направила лошадь к тому бродяге, который стоял ближе всех остальных, и сказала, показывая на свою голову:

— Смотри, это мой myrtle wreath! Этот myrtle wreath мне подарил мой Вава Деррик!

Тут бывший команч забыл обо мне и поспешил к ней в страхе от того, что она может выболтать один из его секретов. Он погрозил ей кулаком и прокричал:

— Замолчи, безумная, прекрати свой бред!

Затем обернулся к бродяге и пояснил:

— Жена моя совершенно невменяема и несет всякую чепуху.

Он убедил бродягу, но его замечание услышал и Апаначка. До сих пор молчавший, он подъехал к скво, как только услышал ее голос, и спросил:

— Узнает ли меня моя пиа? Открыты ли ее глаза для сына?

Команчи говорят «пиа», когда обращаются к матери.

Она посмотрела на него, печально улыбаясь, и покачала головой. Однако Тибо-така тотчас же направился к Апаначке и прикрикнул на него:

— Замолчи!

— Она моя мать, — спокойно ответил Апаначка.

— Теперь уже нет! Теперь вам друг до друга нет никакого дела.

— Я — вождь команчей, и пусть белый, который обманул ее и меня, тут не приказывает. Я буду с ней говорить!

— Я ее муж, и не разрешаю это!

— Попробуй помешать мне, если сможешь.

Тибо-така не посмел поднять руку на Апаначку, хотя тот и был связан; он повернулся к Олд Уобблу.

— Помогите мне, мистер Каттер! Вы единственный человек, которому я доверяю. Он, мой бывший приемный сын, и есть тот, кто сделал мою жену безумной. Каждый раз, когда она его видит, ей становится хуже. Пусть он оставит ее в покое. Умоляю, помогите, сэр!

Олд Уоббл досадовал на то, что Кокс объявил себя предводителем; сейчас ему представился удобный случай показать, что он тоже кое-что значит. Он воспользовался этой возможностью и сказал Апаначке повелительно:

— Эй, что ты хочешь от нее, краснокожий! Ты же слышал, что ей до тебя нет дела. А ну-ка, проваливай отсюда!

Апаначка, разумеется, не мог ему позволить разговаривать с собой в таком тоне. Он смерил старого ковбоя презрительным взглядом и спросил:

— Это кто смеет так говорить со мной, главным вождем команчей из племени найини? Это лягушка квакает или ворона каркает? Я не вижу никого, кто бы мог помешать мне говорить с этой женщиной, которая была мне матерью!

— Ого! Лягушка! Ворона! Выражайся полюбезней, малый, иначе мне придется поучить тебя, как нужно вести себя в присутствии короля ковбоев!

Он протиснулся на лошади между Апаначкой и женщиной. Команч сделал один шаг назад и направил своего коня в другую сторону; старик последовал за ним. Апаначка проехал дальше, Олд Уоббл тоже. Так они дважды объехали Тибо-вете, таким образом, что она оставалась в самом центре, а путь к ней неизменно закрывал собой Каттер. При этом ни один из них не сводил с другого глаз.

— Слушайте-ка, Каттер! — крикнул Кокс. — Дайте отцу и сыну самим разобраться в этом деле! Вас это не касается!

— Меня просили о помощи, — отвечал старик.

— Вы тут главный или я?

— Я, потому что я вас нанял!

— И вы верите, что вам удастся мне помешать?

— Еще как верю! Уж краснокожего, да еще и связанного, я удержу в узде!

— Связанного? Хау! Подумайте об Олд Шеттерхэнде и этом чужаке! А вас с этим краснокожим и равнять нечего.

— Он может попробовать!

— Well! Как хотите! Меня это больше не касается!

Теперь глаза всех были направлены на двух соперников, которые все еще ездили кругами, Олд Уоббл — по внутреннему, а Апаначка — по внешнему. Тибо-вете, как сомнамбула, застыла в центре. Тибо-така внимательно наблюдал за их маневрами: он был больше всех заинтересован в исходе этой весьма необычной дуэли. Апаначка через некоторое время поинтересовался:

— Может быть, Олд Уоббл наконец пропустит меня к этой скво?

— Нет! — заявил старик.

— Так я заставлю его сделать это!

— Попробуй!

— Я не пощажу старого убийцу индейцев!

— И я тебя!

— Уфф! Оставляю скво тебе.

Он развернул своего коня и сделал вид, будто собирается покинуть круг.

Насколько я знал Апаначку, это была уловка; он пытался отвлечь внимание старика хотя бы на одно мгновение. Приближался финал дуэли. Олд Уоббл позволил себя обмануть. Повернувшись к Коксу, он прокричал самодовольно:

— Ну, кто был прав? Чтобы Фред Каттер позволил краснокожему победить себя! Такого никогда не было и не будет!

— Осторожно! Берегись! — Это выкрикнули трампы.

Старик обернулся и увидел, что лошадь Апаначки мощными прыжками движется на него. Он громко закричал от страха, но увернуться уже не успел. Прошло всего несколько секунд, и все было кончено. О прыжках моего Хататитла на Западе сочинялись легенды, этот тип прыжка даже получил особое название — Force-and-adroit , Апаначка применил другой, более смелый. Он издал резкий вопль атакующего команча, подлетел к старику и взмыл над его лошадью так легко и плавно, как будто в седле вовсе не было всадника. Он рисковал жизнью, не забывайте, что он все еще был привязан к лошади и руками и ногами. Прыжок удался прекрасно. Но как только его конь коснулся копытами земли, Апаначка едва не полетел с него вниз головой, но быстро развернулся и направил коня вперед. Тот пролетел еще несколько футов и остановился. Я перевел дух…

А что же Олд Уоббл? Его, как пушечным ядром, вышибло из седла; лошадь его упала, перекатилась несколько раз с боку на бок и вскочила невредимой. Он же остался лежать на земле без сознания. Начались суета и неразбериха. Для побега момента лучше не придумаешь, и, конечно, нам удалось бы скрыться, но без имущества. Поэтому мы остались.

Кокс встал на колени рядом со стариком и осмотрел его. Тот был жив и очнулся от обморока очень скоро. Но когда он, попытавшись встать, попробовал было опереться о землю, то сделать этого не смог. Его пришлось поднимать, и когда Уоббл, дрожа и покачиваясь, встал на ноги, то оказалось, что он способен двигать только одной рукой — другая плетью повисла вдоль тела. Старик был сломлен. И куда девалась вся его боевая удаль? Теперь эта была просто ходячая развалина.

— Разве я вас не предупреждал? — спросил Кокс. -Вот вам результат! Что значит ваш титул короля ковбоев, когда вы в ваши девяносто лет имеете противником Апаначку!

— Застрелите его, застрелите немедленно! Этот проклятый парень меня надул! — рассвирепел старик.

— Зачем же нам в него стрелять?

— Я приказываю! Слышите вы, я приказываю! Ну, долго я еще буду ждать?

Конечно, не нашлось никого, кто бы его послушался. Он бушевал, кричал во все горло еще некоторое время, пока на него не рявкнул Кокс:

— Или успокойтесь, или мы бросим вас здесь и поскачем дальше! Вы ревели как дикий зверь! Возьмите себя в руки! Надо посмотреть, что с вами случилось!

Олд Уоббл понял, что Кокс прав, и позволил снять с себя свою видавшую виды куртку, что не прошло для него безболезненно. Никто из трампов ничего не понимал в медицине. И Кокс в весьма, правда, своеобразной манере, но обратился за помощью к нам.

— Слушайте, негодяи, есть среди вас кто-нибудь, кто разбирается в ранах и тому подобном?

— Наш домашний и придворный лекарь — Виннету, — ответил Дик Хаммердал. — Если вы позвоните в ночной колокольчик, он тотчас появится.

Но на этот раз Дик ошибался: когда апача попросили осмотреть руку, он объявил:

— Виннету не учился лечить убийц. Почему даже сейчас, когда требуется наша помощь, он назвал нас негодяями? Почему он не делал этого раньше? Старый ковбой привык делать только то, что хочет, и то, что ему нравится. Но это не нравится другим. Виннету все сказал! Хуг!

— Он тоже человек! — воскликнул Кокс.

Странно это прозвучало в устах предводителя диких скитальцев прерии, весьма странно… Виннету, конечно, ничего ему не ответил. Когда он заявляет, что все сказал, это означает, что он для себя все уже решил и бесполезно требовать от него каких-то еще слов. Вмешался Дик Хаммердал:

— Вы хотите сказать, что среди вас есть человек? Я думаю, что мы тоже не дикие звери, которых можно поймать, если захочется, или застрелить! Мы люди! А будут ли с нами обращаться как с людьми?

— Хм! Это совсем другое!

— Другое или нет — какая разница! Даже если и другое! Освободите нас и отдайте наши вещи, тогда мы сможем залечить этого старика так, что вы не нарадуетесь на него. Впрочем, на земле нет другого существа, у которого бы все так же просто соединялось в теле: он состоит из кожи и костей. Стащите с него кусок его шкуры и оберните вокруг переломанной кости, все равно у него останется еще целая гора кожи для новых переломов. Ты ничего не имеешь возразить на это, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, — сказал долговязый. — Я бы не стал ему завидовать сейчас, дорогой Дик.

Каттер стонал и жалобно скулил. Острые края кости мучили его каждый раз, когда он двигал рукой, врезаясь в рану. Кокс подошел к нему, но очень быстро отошел обратно и сказал мне:

— Я услышал от Олд Уоббла, что вы тоже немного смыслите в хирургии. Займитесь этим!

— Это его желание?

— Да.

— И вы полагаете, что я выполню его? Вы мне настолько доверяете?

— Да. Может быть, он вспомнит об этом позже и позволит вам уйти.

— Мило! Да он, оказывается, добрейший и милосерднейший из людей. «Может быть», именно, «может быть, позволит»! Какая наглость с моей стороны — пытаться уйти от него. Как же такая мысль вообще могла прийти мне в голову! А вы не подумали о том, что мы все могли бы убежать, если бы захотели? Вы действительно верите, что мы — овечки, которые безропотно тащатся туда, куда их ведут пастухи, и которым можно в любой момент приставить нож к горлу? А если я скажу, что помогу старику только после того, как вы нас освободите?

— То мы, конечно, на это не согласимся!

— А если я потребую только, чтобы меня не убивали и обращались нормально со мной и моими друзьями?

— Может быть. Об этом я с ним поговорю!

— Может быть! Опять «может быть». И мне Стараться за это «может быть»? Не слишком ли мала ваша оценка моих услуг?

— Well! Так я пойду и спрошу?

— Спросите.

Он довольно долго разговаривал с Олд Уобблом, потом сообщил:

— Он упрям. Настаивает на том, что вы должны умереть. И ради этого вытерпит любую боль. Очень он вас ненавидит.

Это было сказано слишком сильно для моих друзей. Такого вынести они не могли и выразили свое негодование весьма бурно.

— Я ничего не могу поделать! — оправдывался Кокс. — После такого ответа вы, конечно, не будете им заниматься, мистер Шеттерхэнд?

— Почему же? Вы тут недавно сказали, что он тоже человек. Это не так. Но я-то точно человек и вести ceбя буду по-человечески. Я постараюсь отбросить все прочие мысли и видеть в нем только страдальца. А то, что вы во всем этом также играете одну бесконечную роль, то печальную, то смешную, это вам самому скоро станет ясно.

— Вы что-то затеяли?

— Я или кто-то другой — какая разница, как любит выражаться наш друг Хаммердал. Я имею в виду только то, что для каждого человека однажды бьет час расплаты за грехи его. И с вами это тоже случится! Идемте!

Мои товарищи хотели меня удержать, а больше всех Тресков. Я не возражал им, просто вообще никак не отвечал. Меня отвязали от лошади и подвели к Каттеру. Тот закрыл глаза, чтобы не видеть меня. Руки мне, конечно, развязали. Перелом был двойной, опасный сам по себе, а Каттеру в его возрасте нечего было и надеяться на то, что кости срастутся.

— Мы должны как можно быстрее уехать отсюда, -заявил я. — Ему необходима вода. Река рядом. Он вполне может сам держаться в седле, даже несмотря на руку.

Каттер ответил бранью и поклялся жестоко отомстить Апаначке.

— Вы не очень-то рассчитывайте на этих людей! — прервал я его. — Неужели вам недостает разума, чтобы осознать, что вы сами виноваты в том, что произошло?

— Нет, вот как раз на это и не хватает, — ответил он зло.

— Если бы вы не указывали команчу, что ему следует делать, ему бы не было нужды вас опрокидывать.

— Поэтому я и сломал руку?

— Именно. Следовательно, и в этом повинны тоже вы сами.

— Я что-то ничего не понял. Объясните все толком, без этих ваших дурацких колкостей!

— Ваша рука была бы в целости, если бы вы не взяли мое ружье.

— Какая здесь связь?

— Когда вы падали с лошади, ружье висело у вас на плече. При ударе о землю ваша рука попала между двумя ружьями, отсюда и двойной перелом. Если бы вы не так рьяно заботились о моем имуществе, встали бы с земли невредимым.

— Вы говорите это только для того, чтобы разозлить меня! Хау!

— Нет, это правда, и мне совершенно все равно, верите ли вы в нее или нет.

— Я верю, во что хочу, а не в то, что вам нравится! Теперь вас снова свяжут, и мы поедем к реке. Будь проклят этот чужак со своей женщиной! Если бы не они, всего этого бы не произошло. Должно быть, это предостережение, которое послал нам сам Бог, — лучше, мол, обходить его людей стороной!

Даже теперь этот человек был способен богохульствовать! Я охотно позволил себя связать, хотя и лишился при этом великолепной возможности для побега. Когда я стоял около Олд Уоббла, поблизости лежало мое ружье, и мой вороной ждал меня. На все ушло бы с полминуты, не больше: вскочить с ружьем на коня и ускакать. Но что потом? Я, конечно, постарался бы освободить своих товарищей ночью. Но тогда трампы тоже не хлопали бы ушами. Сейчас же, напротив, у них не было ни малейших подозрений, и это облегчало Кольма Пуши наше освобождение нынешней ночью. Поэтому я и не стал бежать.

Апаначка стоял около скво и пытался заговорить с ней, но без какого-либо заметного успеха. Тибо наблюдал за ними с едва сдерживаемой яростью, хотя и не осмеливался мешать команчу. Думаю, это ему подсказывал опыт общения со мной. Даже когда я подъехал к ним, он ничего не сказал, но подошел ближе. Я прислушался; Апаначка пытался добиться от женщины самых простых слов, но все напрасно.

— Твой дух ушел и не хочет возвращаться! — с болью сказал он. — Сын не может говорить со своей матерью — она его не понимает!

— Позволь я попробую воззвать к ее душе! -предложил я, подойдя к ней с другой стороны.

— Нет, нет! — крикнул Тибо. — Олд Шеттерхэнд не должен с ней говорить, я этого не разрешаю.

— Вы это разрешите, — сказал я ему. — Апаначка, последи за ним. Как он только шевельнется, прыгай через него так же, как в прошлый раз, и сломай ему ногу! А я помогу!

— Мой брат Шеттерхэнд может на меня рассчитывать, — ответил Апаначка. — Он может говорить со скво, а если белый шаман попробует шевельнуть рукой, тут же окажется трупом под ногами коня!

Он занял позицию около Тибо, и я почувствовал себя гораздо увереннее.

— Была ли ты сегодня в Каам-Кулано? — спросил я женщину.

Она покачала головой и посмотрела на меня пустыми глазами. Я почувствовал, как отчаяние перехватает дыхание у меня в горле, но, прогнав его от себя, продолжил:

— Есть ли у тебя «нина та-а-упа» — муж?

Она снова покачала головой.

— Где твой «то-ац» — сын?

Ответом было все то же покачивание.

— Видела ли ты свою «икокхе» — старшую сестру?

Никакой осмысленной реакции. Мне стало ясно, что она равнодушна к вопросам из жизни команчей. Я попробовал зайти с другого конца:

— Знаешь ли ты Вава Иквеципа?

— Ик-ве-ц-па, — тихо прошептала она.

— Да. Ик-ве-ци-па, — повторил я, четко произнося каждый слог.

Тогда она ответила, как будто сквозь сон, но все же:

— Иквеципа мой вава.

Значит, мои предположения оказались верны: она была сестра падре.

— Знаешь ли ты Техуа? Те-хуа!

— Техуа была моя «икокхе» — старшая сестра.

— Кто такая Токбела? Ток-бе-ла!

— Токбела — это «нуу» — это я.

Она стала внимательнее. Слова, донесшиеся в затуманенное сознание Тибо-вете из детства и юности, потревожили какие-то образы в ее памяти. Душа безумной заметалась, силясь вырваться из-под тяжелого гнета больного разума, но тщетно: выхода из мрака она не нашла. И все же взгляд ее глаз больше не был пустым; постепенно он становился все более живым. Теперь мы уже могли добраться и до здравого смысла. Время было дорого, я и спросил то, что было для меня сегодня самым важным:

— Знаешь ли ты мистера Бендера?

— Бендер-Бендер-Бендер, — повторила она за мной, и некое робкое пока подобие улыбки появилось на ее лице.

— Или миссис Бендер?

— Бендер-Бендер! — повторила она, и в ее глазах промелькнула искра света, улыбка стала по-настоящему милой, голос — ясным.

— Может быть, ты знаешь Токбелу Бендер?

— Токбела Бендер — это не я!

Теперь она смотрела только на меня, и уже вполне осмысленно.

— А кто такая Техуа Бендер?

Она радостно всплеснула руками и сложила их на груди, как будто неожиданно нашла что-то давно потерянное, и ответила:

— Техуа — миссис Бендер, конечно, миссис Бендер!

— Были ли у миссис Бендер дети?

— Двое!

— Девочки?

— Оба мальчики. Токбела носила их на руках.

— Как звали этих двоих мальчиков?

— Да, у них были имена — их звали Лео и Фред.

— Какого они были роста?

— Фред — такой, а Лео — такой!

Она показала рукой, какого роста были дети. Мои расспросы привели к результату даже большему, чем я надеялся сначала. Я перехватил взгляд Тибо, которого Апаначка держал в постоянном напряжении; этот взгляд был прикован ко мне, в нем сквозила плохо скрываемая ярость, как у кровожадного разбойника, который намеревается вот-вот наброситься на жертву. Но мне до этого не было никакого дела. Память возвращалась к Тибо-вете, и если я это использую не мешкая и с толком, то смогу уже сегодня узнать все, что требуется для того, чтобы пролить свет на жизнь Апаначки и Олд Шурхэнда. Получилось так, словно именно меня призвала судьба, чтобы возник этот самый свет. Но только я наклонился к женщине, чтобы задать ей новый вопрос, как мне помешали. Двое трампов принесли мои ружья — «медвежий бой» и штуцер. Один из них сказал:

— Олд Уоббл хочет, чтобы вы тащили сами свое несчастливое оружие, которое ломает людям кости. Мы повесим ружья вам на спину.

— Нет уж, лучше я сам это сделаю. Освободите мне руки! Потом вы сможете их снова связать.

Они сделали, как я просил. Оба ружья вернулись ко мне! И это примирило меня с тем, что наша со скво беседа была так некстати прервана. Трампы забирались на лошадей, и значит, любые расспросы будут исключены. Но, хотя это время еще не наступило, от дальнейшей беседы пришлось отказаться, потому что, пока я надевал ружье, лицо бедной женщины снова стало совершенно потухшим.

Мне захотелось понаблюдать за тем, как Апаначка теперь будет вести себя с Тибо-така и Тибо-вете, но он сам подъехал ко мне и спросил:

— Белый шаман отделится от трампов?

— Вполне вероятно.

— И он возьмет скво с собой?

— Да, конечно!

— Уфф! Значит, она не сможет поехать с нами?

— Нет.

— Почему нет?

— Апаначка должен сначала сказать, почему он хочет, чтобы скво осталась с нами.

— Потому что она моя мать.

— Но это не так — она тебе вовсе не мать, — сказал я как можно мягче.

— Если бы она не была мне матерью, то не любила бы меня так сильно и не обращалась бы со мной, как с сыном.

— Хорошо! Но разве принято у воинов-команчей, тем более — вождей, брать с собой женщин и матерей, когда им предстоит трудный и дальний поход и они заранее знают, что впереди их ждет много опасностей?

— Нет.

— Почему тогда Апаначка хочет взять эту женщину с собой? Я предполагаю, что у него есть какие-то особые причины для этого. Не так ли?

— Есть только одна причина: она не должна оставаться с бледнолицым, который выдавал себя за краснокожего воина и многие годы обманывал найини.

— Он ее не отдаст.

— Мы заставим его сделать это!

— Это невозможно. Апаначка забыл, что он в плену.

— Но это ненадолго!

— Можем ли мы сообщить это трампам? И потерпят ли они сами рядом с собой женщину, даже на короткое время?

— Нет. А куда направляется белый шаман со скво? Что он хочет с ней сделать? Если мы ее отпустим с ним, я никогда больше не увижу ту, которую считаю своей матерью.

— Апаначка ошибается. Он увидит ее.

— Когда?

— Может быть, очень скоро. Мой брат Апаначка должен обо всем подумать заранее. Белый шаман её не отдаст, трампы ее не возьмут, и нам она будет только мешать, когда обнаружит, что среди нас ее мужа нет и что мы к тому же пленники. Если Тибо-така увезет ее с собой, всего этого не будет и ты увидишься с ней очень скоро.

— Дальняя поездка трудна для нее!

— С нами, может быть, ей придется ехать еще дальше!

— И Тибо-така не будет с ней приветлив!

— Как не был и тогда, в Каам-Кулано. Ведь она к этому привыкла. Впрочем, ее дух теперь редко бывает с ней, и она просто не заметит, что он с ней неприветлив. Кажется, он предпринял далекое путешествие, преследуя вполне определенную цель, положение требует от него осторожности и внимательности, и он, следовательно, не причинит ей вреда. Мой брат Апаначка должен позволить ей ехать с ним! Это лучший совет, который я могу дать!

— Мой брат Олд Шеттерхэнд сказал, что думал, значит, так и должно случиться; он всегда знает, что нужно для его друзей.

Наконец все были готовы. Олд Уоббл надел опять свою куртку, и его посадили на лошадь; можно было двигаться дальше.

Тибо-така тоже залез на коня, к которому он с тех пор, как был скинут, даже не приближался. Он подъехал к Олд Уобблу, чтобы проститься.

— Примите мою благодарность, мистер Каттер, за то, что вы приняли такое участие в моих делах, — сказал он. — Мы еще встретимся с вами, и тогда я вам много…

— Будьте так добры — помолчите! — прервал его старик. — Черт, не иначе, послал вас ко мне. Из-за вас моя рука теперь как стеклянная! И если черт существует на самом деле и возьмется за то, чтобы хорошенько поджарить вас в аду, то я сочту его рассудительным и справедливым джентльменом, которые попадаются и среди добрых, и среди злых духов.

— Я очень сожалею, что так получилось с вашей рукой, мистер Каттер. Надеюсь, она скоро заживет Лучшие пластыри уже в вашем обозе.

— Что вы имеете в виду?

— Парней, которые у вас в плену. Кладите каждый день по пластырю, и вы будете здоровы очень скоро!

— Вы хотите сказать, что я каждый день должен пристреливать одного из них?

— Вот именно.

— Well, совет хорош, и может быть, я даже ему последую; если вы вызоветесь быть первым пластырем. Потому что то немногое, что я о вас узнал, внушает мне большое желание навсегда от вас избавиться: this is clear! А сейчас испаритесь-ка!

Тибо-така издевательски рассмеялся и ответил:

— Придется подождать, Олд Уоббл. Мне совсем не хочется еще хоть раз встретиться с таким отпетым негодяем, но если все же, помимо моей воли, это случится, мое приветствие будет не менее дружелюбным, чем ваше прощание. Катитесь к черту!

— Мерзавец! Пулю в него! — рявкнул старик.

Никто и не подумал это сделать. Тибо ускакал, за ним покорно последовала скво. Они свернули налево, то есть поехали в том же направлении, которого они держались до встречи с нами.

— Увидим ли мы их снова? — грустно спросил Апаначка вполголоса.

— Уверен, — сказал я.

— У моего белого брата есть причины так думать?

— Есть.

Виннету, слышавший и вопрос команча, и мой ответ, прибавил:

— Как сказал Олд Шеттерхэнд, так и будет. На свете существуют вещи, которые никто не может предсказать заранее, но которые можно предчувствовать. У моего брата сейчас как раз такое предчувствие. Есть оно и у меня, и так будет!

Я снова встал во главе отряда, и скоро мы достигли берега реки, где и спешились. Пока несколько трампов искали удобный брод, я слез с лошади, чтобы перевязать Олд Уоббла. Это заняло довольно много времени. Олд Уббл часто и громко выл от боли и осыпал меня такими ругательствами, которые я здесь просто не могу привести — бумага не выдержит. Как только я закончил перевязку и снова сел на лошадь, брод был найден. Мы перешли по нему через реку и последовали вдоль по другой стороне берега, пока не доехали до места слияния обоих рукавов реки. Перепрыгнули вместе с лошадьми южный приток и направили коней на вест-зюйд-вест по прерии, как указал мне Кольма Пуши.

Прерия не была ровной, ее уровень понемногу повышался, попадались и впадины, поросшие невысоким кустарником. Здесь было много диких индеек, которых трампы мало-помалу настреляли с полдюжины. Но как! Это была просто жестокая бойня!

К вечеру мы увидели перед собой возвышенность, у подножия которой били источники, которые я искал несколько севернее. Таким образом, я повернул теперь круто вправо, а затем — опять влево, когда гора оказалась точно на юг от нас. После такого маневра мы должны были выйти к источникам. Я надеялся, что Кольма Пуши определил это место, как подходящее для наших целей, верно. Чем ближе мы подходили к ключу, тем яснее виделось, что склоны горы заросли лесом. Начинало смеркаться, а мы только достигли небольшого ручья, вдоль которого поскакали галопом, чтобы до наступления полной темноты оказаться у его истока. Мы добрались до него как раз тогда, когда погасли последние отблески заката. Все складывалось к нашей пользе: даже если трампсам это место не понравится, они все равно и не подумают искать в темноте другое.

Находились ли мы у того самого источника, который имел в виду Кольма Пуши, я точно не знал. Ручей вырывался из небольшой груды камней, покрытых мхом. Тут была даже поляна, поделенная деревьями и кустами на три части. Эти деление оставляло нам и лошадям достаточно пространства, но затрудняло нашу охрану. Нас это устраивало. Олд Уобблу, напротив, эта поляна не понравилась, и он сказал, как только спешился, недоверчивым тоном:

— Это место не по мне. Если бы не такая тьма, мы бы пошли дальше и поискали что-нибудь получше.

— Почему же вам не нравится здесь? — спросил Кокс.

— Из-за пленных. Кто должен их караулить?

— Мы, конечно!

— Для этого понадобится трое караульных сразу!

— Хау! Зачем мы тогда связали пленников? Вспомните, как мы стаскивали их с лошадей. Пока они так лежат, никакой опасности для нас нет!

— Мы должны выставить три дозора!

— Кто это сказал?

— Но поляна делится на три части! Или вы собираетесь рубить деревья?

— Мне и в голову это не приходило! Пленные будут в одной части поляны, кроме двоих, которые останутся возле нас.

— А лошади?

— Мы выпустим их пастись, только привяжем к кольям. Поэтому достаточно одного дозорного для них и одного — для пленников.

— Да, но только если мы зажжем два костра!

— В этом нет необходимости. Вы увидите, что я прав.

Нас уже сняли с лошадей, снова связали и отвели в одну из частей поляны. Кокс приказал развести костер там, где соединялись две другие части, и света действительно оказалось вполне достаточно. Очень довольный и гордый собственной смекалкой, бродяга спросил Олд Уоббла:

— Ну, теперь видите, что я был прав? Достаточно будет одного дозорного.

Старик проворчал что-то невразумительное себе в бороду, но, кажется, остался удовлетворен, А я? Разумеется, я тоже был доволен, и даже гораздо больше, чем он. Никакое другое место не могло лучше подойти для нашей цели, особенно при том расположении людей, которое создал Кокс.

Меня положили на землю в центре маленькой поляны, но я тут же перекатился к ее краю — маневром управлял Виннету, его, к нашей радости, трампы не заметили. Мы лежали теперь головами к кустам и даже смогли выбрать себе такое место, где заросли были пореже — чтобы Кольма Пуши свободнее мог ползти в них.

Мы лежали вплотную друг к другу и могли переговариваться шепотом.

Скоро воздух наполнился запахом жареной индейки. Трампы наелись до отвала, нам же не дали ни кусочка.

— Парни лежат слишком тесно, и нам не пройти между ними, чтобы их накормить, — заявил Олд Уоббл. — Они могут подождать и до завтра. До тех пор ни от голода, ни от жажды не умрут: this is clear!

Что касается голода и жажды, меня это мало заботило, ведь я был убежден, что мы сможем как следует поесть уже этой ночью. Дик Хаммердал, лежавший рядом со мной, воспринял это заявление не столь спокойно и с гневом произнес:

— Это же настоящая пытка! Никакой еды и ни глотка воды! Кому приходит в голову содержать пленных, тот не должен давать им умереть, я так понимаю! Ты не возражаешь, Пит Холберс, старый енот?

— Если я ничего не получу, то и возражать не буду, — ответил тот. — Я надеюсь, это безобразие скоро закончится!

— Закончится или нет — какая разница, если только закончится. Позвольте узнать, а что вы скажете по этому поводу, мистер Шеттерхэнд?

— Мы, весьма вероятно, уже этой ночью будем наслаждаться жареной индейкой, — ответил я. — Только не засните и вообще избегайте всяких действий, которые могут возбудить подозрения трампов!

— Well! Если так, я спокоен. Когда есть надежда, это уже греет.

Остальные же ничего не сказали. Теперь уже мы безо всякой зависти слушали, как едят трампы — именно слушали, ведь видеть этого мы не могли.

Непростительной небрежностью с их стороны было оставить мне оружие. Про «ружья, ломающие кости» они просто-напросто забыли, когда отвязывали меня от лошади. Я принес их в связанных руках на нашу поляну и положил рядом с собой. Апача очень порадовало это, и он прошептал:

— Если даже мой брат освободится один, это уже будет победой, против его штуцера все они ничего не смогут сделать.

Когда первый караульный, который сидел у костра, весьма неаппетитным образом, зубами, отодрал мясо индейки от кости и проглотил кусок целиком, его уже сытые приятели начали готовиться ко сну. Олд Уоббл, пошатываясь, подошел к нам, взяв с собой Кокса. Он хотел проверить, крепко ли мы связаны. Когда они убедились, что так оно и есть, Каттер заявил мне:

— Все в порядке, и я думаю, вы будете спать хорошо и без ужина. А я приду в ваши грезы!

— Спасибо, — сказал я. — Какие грезы я предпочитаю, я вам могу сказать уже сейчас, если вы, конечно, будете настолько любезны, что полюбопытствуете на этот счет.

— О чем это вы?

— О том, что, перевязывая сегодня вашу руку, я весьма успешно занимался и кое-чем еще.

— Я вас не понимаю? Что вы хотите этим сказать?

— Подумайте!

— Хау! Не собираюсь я ломать свою голову над словами Олд Шеттерхэнда! Я могу угадать и так!

— Правда? Кажется, это мне следует удивиться -вы ведь никогда не принадлежали к тем людям, которые блещут находчивостью и догадливостью.

— Ты тоже, мерзавец! — рявкнул он. — Если ты говоришь о моей руке, то наверняка имеешь в виду то, что у меня началась лихорадка. Тебя бы, конечно, только обрадовало бы, если бы Фред Каттер не смог сегодня спать от боли?

— Да я об этом и не думал!

— Ну-ну! Все твои надежды лопнут. Моя старая конструкция лучше и сильнее, чем ты думаешь. У меня натура медведя, и хотел бы я посмотреть на ту лихорадку, которой удастся меня свалить. Во всяком случае, я буду спать лучше тебя.

— Well! Тогда доброй ночи, мистер Каттер!

— Доброй ночи, негодяй!

— И радостного пробуждения!

— Пожелай этой радости себе!

— Спасибо, что касается меня, то это пожелание непременно исполнится!

Олд Уоббл злобно рассмеялся и предупредил двух караульных, один из которых только что сменился:

— Этот парень, который тут только что болтал невесть что, кажется, повредился умишком. Будьте с ним поосторожней, а если он вдруг вздумает что-нибудь выкинуть, тут же будите меня!

Они с Коксом удалились, а караульный сел так, чтобы видеть меня. Это мне, конечно, никакой радости не доставило.

— Туп, как койот, — шепнул Виннету.

Он был прав. Олд Уоббл снова не воспринял мои слова как угрозу или признак того, что я питаю обоснованные надежды на освобождение, а только как пустую, оскорбительную болтовню, что характеризовало его мыслительные способности далеко не лучшим образом. Настоящий вестмен, безусловно, уловил бы в моих словах подвох и предпринял какие-то меры предосторожности.

Была собрана большая куча дров и сложена у костра. Для того чтобы подбрасывать их в огонь, караульному приходилось время от времени ненадолго отворачиваться, и в такие моменты мы были совершенно вне поля его зрения. Когда дозорный в очередной раз занялся дровами, я услышал у себя за спиной легкий шорох, а потом кто-то прошептал мне прямо в ухо:

— Кольма Пуши здесь. Что надо делать?

— Подождите, когда я перевернусь на другой бок, — ответил я также едва слышно. — Затем разрежьте ремни и передайте мне нож.

Караульный снова повернулся к нам, и по еле слышному шелесту я определил, что Кольма Пуши отполз обратно.

Время действовать еще не пришло. Мы должны были дождаться того момента, когда с уверенностью сможем предположить, что трампы заснули. Я положил на это час; наконец раздались громкие храпы, сопение и характерный горловой звук, который мог издавать только Олд Уоббл. Мы были отделены от спящих кустарником, и я не мог вообще-то видеть, кто именно издает этот звук. Но его невозможно было отнести к кому-либо другому: в нем смешались охи и стоны, досада и злость. Рука старого короля ковбоев не давала ему покоя. А вдруг он и до утра не заснет? А нам никак нельзя было упускать эту ночь.

Я перевернулся и положил руки так, чтобы они легли как можно удобнее для нашего спасителя. Скоро караульный обернулся к огню. И в тот же миг я почувствовал, как лезвие ножа рассекает ремни на руках и сразу же вслед за этим — как рукоятка ножа легла мне на ладонь. Я резко сел, подогнул ноги и разрезал стягивающий их ремень. После этого я так же быстро снова улегся и вытянулся. Караульный покончил с дровами и повернулся к нам. Нужно было ждать, но я уже чувствовал себя свободным.

— Теперь разрежь мои ремни! — прошептал Виннету, естественно, видевший все это.

Он лег так же, как я, развернув руки ко мне. Как только дозорный в очередной раз взялся за поленья, мне потребовалась только секунда, чтобы и апач стал тоже свободным от пут на руках и ногах. Нам бы сейчас сесть на своих лошадей и помчаться прочь отсюда! Ведь у меня было мое ружье! Но я не хотел проливать ничью кровь, и поэтому запасся терпением еще на некоторое время. Пока мы вдвоем изображали, что все еще связаны, я шепнул апачу:

— Теперь прежде всего — караульный! Кто возьмет его?

— Я, — последовал ответ.

Обезвредить караульного надо было беззвучно, избегая малейшего шороха. Наши товарищи разделяли его и нас. Раздайся хоть еле слышный шум, он мог обернуться и позвать на помощь, а тогда освобождение по моему плану стало бы невозможным. Виннету был прав: среди всех нас он был единственным, кто способен преодолеть эти сложности. В этот момент я ощущал большое напряжение.

Караульный между тем стал пренебрегать своими обязанностями по поддержанию огня. Но наконец он надумал-таки отвернуться от нас к дровам. Молниеносно Виннету подпрыгнул вверх и, словно пантера, перелетел через наших лежащих товарищей. Он уперся караульному коленом в спину, а двумя руками схватил его за горло. Тот окаменел от страха и не сделал ни единой попытки защитить себя. Даже тихого стона не вырвалось из его гортани. Настал мой черед действовать. Руки у Виннету были заняты, поэтому я дважды ударил бродягу кулаком по голове. Апач осторожно отнял руки от его горла, обмякший малый медленно соскользнул на землю, да так и остался лежать на ней совершенно неподвижно. Первая часть нашего предприятия удалась!

Наши товарищи не спали и видели, как мы справились с караульным. Я сделал знак рукой, призывающий к молчанию, и вместе с Виннету занялся развязыванием ремней, связывающих их. Разрезать их я не хотел, они могли еще пригодиться для связывания самих трампов. Чему мы сильно удивлялись, проделывая эту операцию, так это тому, что Кольма Пуши до сих пор даже не показался нам.

Пока все наши медленно разминали свои затекшие руки и ноги, мы с апачем медленно подползли к костру, чтобы поглядеть на трампов. Они спали. Все, кроме Олд Уоббла — он лежал, вытянувшись на траве, связанный, во рту — кляп, а рядом с ним сидел… Кольма Пуши, наш спаситель! Мы восхитились его ловкостью, ведь он уложил короля ковбоев совершенно бесшумно.

Он глядел в ту сторону, откуда ожидал нашего появления, и, как только заметил нас, кивнул, улыбаясь. Мне захотелось обнять его: я был восхищен его самообладанием, хладнокровием, уверенностью.

Пора было вооружаться. Я взял свой штуцер и приготовил его к стрельбе. Трампы лежали вплотную друг к другу, и оружие они сложили в одну кучу — таким образом, мы получили его в свое распоряжение сразу же все, кроме серебряного ружья Виннету, которое лежало рядом с Коксом, не пожелавшим с ним расставаться даже на ночь. Апач тихо-тихо, как змея, подполз к спящему Коксу и взял ружье — как всегда, проделав это в высшей степени виртуозно.

Теперь все мы были вооружены и окружили спящих так, чтобы никто не смог ускользнуть из этого круга. Дик Хаммердал подбросил поленьев в костер, и его пламя взвилось высоко.

— Теперь — караульный снаружи, около лошадей, — сказал я тихо Виннету. Кольма Пуши заметил мое движение рукой, подошел к нам и сообщил:

— Бледнолицый, которого имеет в виду Олд Шеттерхэнд, лежит связанный. Кольма Пуши уложил его своим оружием. Мой брат подождет немного, прежде чем я вернусь?

Он проскользнул вперед. Когда спустя короткое время он возвратился, то в руках у него было несколько ремней. Он повернулся ко мне и сказал:

— Кольма Пуши убил по дороге козла и нарезал из его шкуры ремней, он думал, что ремни пригодятся.

Удивительный человек! Виннету молча протянул ему руку, и я сделал то же.

Наконец настал момент, когда уже мы могли будить ничего не подозревающих трампов. Конечно же, Дик Хаммердал попросил доверить это ему, и все мы согласно кивнули. Он издал вопль, какой только смогли позволить размеры его широко раскрытого рта — все спящие мигом повскакивали. Увидев стоящих вокруг себя пленников с направленными на них ружьями, они от страха и неожиданности лишились не только дара речи, но и способности двигаться и соображать, словом, противник был деморализован полностью! Только Олд Уоббл, будучи связанным и с кляпом во рту, остался лежать на земле.

Я воспользовался их оцепенением и прокричал:

— Hands up, или мы стреляем! All hands up!

Услышать по своему адресу приказ «Hands up!» — «руки вверх!» — значит подвергнуться большой опасности, по крайней мере, на Диком Западе. Кто слышит эти слова и не поднимает в ту же секунду рук, получает пулю, это известно всем. Как-то всего лишь двое или трое оборванцев напали на поезд. Пока один бандит держал всех на прицеле, остальные двое грабили, а пассажиры покорно ждали с поднятыми руками, пока не исследуют и не опустошат содержимое их сумок и карманов.

Именно эти два отрывисто выкрикнутых слова превращают нормальных и вполне способных постоять за себя мужчин в безвольных истуканов. А все знали, что я вряд ли стал бы повторять свой приказ дважды, поэтому трампы тут же подняли руки.

— Прекрасно, негодяи! Стойте так! Если кто-нибудь опустит хоть одну руку до того, как мы это разрешим, он окончит свою жизнь на этой траве! Вы все знаете, как стреляет мой штуцер — для каждого найдется по пуле! Дик Хаммердал и Пит Холберс вас свяжут. И попробуйте только сопротивляться. Дик, Пит, начинайте!

Нам было даже весело: здоровые парни стоят с поднятыми руками, как будто они собираются играть в мяч или делают гимнастику. Одного за другим мы связала их по рукам и ногам и уложили в траву. Вот и пригодились ремни, принесенные Кольма Пуши.

Как только на траву уложили последнего бродягу, мы опустили ружья. Кольма Пуши и Шако Матто притащили бродягу, который лежал возле лошадей. После этого мы вынули у Олд Уоббла и караульного изо рта кляпы.

Итак, теперь не они, а мы были хозяевами положения. Никто из них не произнес ни слова, так подавлены они были случившимся. Только Олд Уоббл изредка выкрикивал проклятья в наш адрес, но это было и все, что он мог сделать. Мы сели тесно друг к другу, так чтобы на маленькой части поляны хватило места всем лежащим на земле трампам и ничто не мешало костру разгораться. Оставались еще две индейки, которых мы могли разделить между собой. Пока их готовили, Дик Хаммердал никак не мог успокоиться. Он умышленно положил братьев Холберсов рядом и теперь внимательно наблюдал за ними.

— Good evening , дядюшки и кузены! — обратился он к ним. — Я предоставляю себе честь спросить: помните ли вы, что я вам говорил по пути сюда?

Ответа он не получил, но кивнул головой и продолжил:

— Правильно! Точно! Я говорил, что мы сбежим от вас, и тогда вы останетесь с разинутыми пастями, или же мы обернем ваше оружие против вас, возьмем вас в плен, и тогда вы снова захлопнете пасти. Не так ли, Пит Холберс? Говорил я это или нет?

Пит Холберс был поглощен процессом выщипывания перьев У индейки при свете костра и ответил ему сухо:

— Да, ты это говорил, дорогой Дик.

— Так что я был, как всегда, прав! Мы их взяли в плен, и теперь они лежат, захлопнув свои пасти, и не осмеливаются их открыть. Бедные, они совсем потеряли дар речи!

— И не надейтесь на это! — ответил ему Хозия Холберс. — Мы потеряли дар речи совсем ненадолго. И вообще: оставьте нас в покое!

— В покое! Хау! Да ведь вы уже поспали! Неожиданное пробуждение было, конечно, изумительным, не так ли? Чего вы добивались, задирая так высоко руки? Мне казалось, что вы собирались изловить парочку звезд! Необычайно изящные были у вас позы!

— Вы были не лучше, когда мы схватили вас вчера! Вы даже рук поднять не могли!

— Я этого вообще никогда не делаю — ведь я не ловец звезд. Впрочем, вы же смеялись, когда я сказал сегодня, что мы скачем с вами только ради собственного удовольствия и дольше, чем на день, вашими пленниками не останемся! Я надеюсь, мои слова вам и сейчас покажутся забавными! Или нет?

— Я сказал уже — оставьте нас в покое!

— Уважаемый Хозия, не так пылко! Вы же видите, как спокоен ваш Джоул! Если я его правильно понял, он думает о наследстве моего старого Пита Холберса.

Тут Джоул нарушил свое молчание:

— Он может оставить его у себя. Мы не нуждаемся в милостях от него, мальчика для битья, чтобы стать богатыми людьми. И мы станем…

Он прервал свою речь, но Дик насмешливо продолжил:

— …добравшись до Беличьего ручья и найдя бонансу? Так вы хотели сказать, пророк Джоул?

— Да, мы станем богатыми! — прокричал тот. — И ничто на земле не помешает нам стать ими. Поняли?!

— Я думаю, мы вам в этом немного помешаем.

— Хотелось бы знать как?

— Да ведь мы вас пристрелим.

— Так вы убийцы!

— Вовсе нет! Вспомните, это же вы мне говорили, что собираетесь нас убить, разве не так? Ты что-то хочешь сказать, Пит Холберс, старый енот?

— Только одно: лучше бы ты держал язык за зубами, — ответил тот. — Эти парни недостойны того, чтобы ты с ними беседовал. Иди лучше сюда и помоги мне ощипывать эту чертову птицу!

— Ощипывать ее или нет — какая разница, съедят все равно с голодухи. Но лично я терпеть не могу необщипанную индейку и поэтому иду!

Он сел с Питом у огня и принялся ему помогать.

Кольма Пуши между тем удалился. Он сходил к своей лошади и принес нам мяса. Затем подошел к Коксу и сказал:

— Сегодня бледнолицый говорил о вонючей собаке и блохах. Кольма Пуши ответил ему, что собака будет охотиться на вонючих блох, пока их не поймает. Теперь ему понятно, что это значило?

Кокс что-то довольно грозно прорычал, но слов нельзя было разобрать.

Индеец продолжал:

— Бледнолицый назвал краснокожих людей жалкой бандой и сказал, что они совсем опустились. Так кто же на самом деле совсем опустился и кто больше достоин презрения — белый, который, как паршивая голодная собака, бродит по прерии и распространяет вокруг себя одно зловоние, или индеец, которого все время обворовывают и изгоняют отовсюду, который скитается в диких местах и мучается из-за унижения своего несчастного народа? Ты — собака, а я, я — джентльмен. Это я и хотел сказать тебе, а по другим поводам краснокожие воины с собаками не разговаривают! Хуг!

Он отвернулся от Кокса, не дожидаясь ответных реплик, и подсел к нам, чему мы были искренне рады. Кольма Пуши высказал наши с Виннету мысли, остальные же согласились с ними, как я догадывался, только относительно данного конкретного случая, а не вообще. Истинный янки никогда не примет того, что и он лично, хотя бы косвенным образом, виноват в гибели индейцев, в насильственной смерти своих краснокожих братьев!

Пока мы ели, пленные лежали спокойно. Только иногда звучали какие-то тихие замечания в наш адрес, сказанные шепотом, так, чтобы мы ничего не расслышали. Нам было совершенно все равно, что они говорили друг другу. Олд Уоббл вертелся с боку на бок. Оханье перемежалось с часто повторяющимися и становящимися все громче стонами. Его боль усиливали ремни, которые Хаммердал и Холберс стянули крепче, чем это было нужно; Кольма Пуши сначала связал его гораздо слабее. Наконец он крикнул нам с яростью:

— Разве вы не слышите, как я мучаюсь? Вы люди или бесчувственные живодеры?!

Я сделал движение, намереваясь встать и посмотреть, можно ли облегчить его положение без опасности для нас; но Тресков остановил меня весьма решительно и сказал, качая головой:

— Я вас не понимаю, мистер Шеттерхэнд! Может быть, вы собираетесь превратить для них ад в рай? Я признаю принципы гуманизма, но ваша жалость к этому человеку прямо-таки грех!

— Он хоть и дурной, но все же — человек! — возразил я.

— Он? Хау! Вспомните, что вы сами говорили сегодня, когда собирались его перевязать: он не человек, а вы — напротив. Да, вы, безусловно, — человек, и по отношению к нему — очень слабый. Не поймите меня дурно! Развяжите его во имя человечности, если я не прав!

— Моя рука, моя рука… — провыл старик жалобно.

И тут Хаммердал ему сказал:

— Похнычь, похнычь, старый осипший мерин! Что же это случилось с твоей знаменитой конструкцией, с твоей медвежьей натурой, которыми ты любил похваляться раньше? С чего это ты запел тут о каких-то чувствах?

— Да не о чувствах! — ответил Олд Уоббл. — А о ремнях! Ослабьте их!

— Туго они стянуты или не туго — нам безразлично, если они основательно портят тебе радость, а ты это заслужил. Каждая вещь имеет свое назначение, и ремень в том числе!

Кольма Пуши ел тоже. Конечно, не произнося ни слова. Он держался еще более молчаливо, чем Виннету, и только однажды, когда зашла речь о нашей встрече с белым шаманом и его скво, он сказал:

— Кольма Пуши, после того, как был оскорблен бледнолицым Коксом, прошел по следам своих братьев и пришел к тому месту, где они встали. Он видел следы трех лошадей, эти следы уходили вправо. Это и был белый человек со скво, о которых сейчас говорили?

— Да, — ответил я.

— Этот белый был фальшивым краснокожим команчем?

— Был.

— Уфф! И что он, команч, делает здесь, на севере?

— Этого мы не знаем.

— Почему он смыл краску со своего лица? Почему он странствует не как краснокожий, а как белый человек?

— Ради собственной безопасности. Как команч, он здесь враг всем — и бледнолицым, и индейцам.

— Эти слова, конечно, похожи на правду. Но Кольма Пуши думает по-другому.

— Можем ли мы узнать его мнение?

— Краснокожий воин высказывает только те мысли, о которых знает, что они правильны. А я пока ничего об этих мыслях не знаю.

Он придвинул к себе ружье и лег спать. Я воспринял это как знак того, что он не хочет больше разговаривать.

Позже я понял, что было бы много лучше, продолжи я с ним беседу. Если бы тогда с моих губ сорвалось имя Тибо, оно бы произвело на него совершенно неожиданное действие.

После еды мы занялись сумками пленников. Когда мы вернули награбленное у нас имущество, то каждый получил еще кое-что такое, чем не обладал до сих пор. Трампы при этом, естественно, не стеснялись в выражениях, что нам, однако, не помешало довести дело до конца. Олд Уоббл, присвоивший себе все мои вещи, был в большой ярости из-за того, что пришлось их вернуть, но, кажется, больше, чем от этой потери, он страдал все-таки от боли. Он снова попросил меня ослабить ремни. Дело вовсе не в упреках Трескова, но в конце концов я не смог больше выносить его воплей и сказал старому ковбою:

— Я уступлю, если вы ответите на мои вопросы.

— Спрашивайте!

— Вы действительно собирались меня убить?

— Собирался.

— Что вы за человек! Я никогда не допустил никакой несправедливости по отношению к вам, вы же, напротив, стремитесь лишить меня жизни! Еще сегодня вы были готовы перенести любую боль, лишь бы не освобождать меня. Как вы гордились, присвоив мое оружие! Вы думали, что оно навсегда стало вашим, и тогда я сказал вам, что скоро получу его обратно. Уже сегодня после полудня я его получил, а теперь оно снова целиком принадлежит мне!

— Я хотел бы, чтобы оно отправилось с вами в ад! У меня была все-таки пара часов, за которые я успел бы посчитаться с вами здоровой рукой!

— И с большой болью, которую вы терпите сейчас. А теперь вам не следует думать о том, что прошло. Вы были так уверены в себе, что даже, помнится, предложили мне навестить вас после моей смерти в качестве привидения. Вы помните, что я вам тогда ответил?

— Я не хочу этого снова выслушивать!

— Вам придется это выслушать! Я же сказал: «Я приду к вам еще до моей смерти», и вот, пожалуйста, — это случилось. Так и получается, что простой человек становится пророком, если только он уверен в том, что добро всегда побеждает зло! Признаете ли вы, что обращались со мной плохо?

— Да же, да!

— Хотите ли вы покинуть ваш нынешний путь и встать на праведный?

— Да, да и еще раз да! Ослабьте на мне ремни и перестаньте изображать из себя кретина — школьного учителя! Я не ребенок!

— Увы, нет! То, что вы принимаете за менторство, совсем не оно. Кстати, вы не должны также принимать мою доброту за слабость. Я испытываю сострадание к людям, но только не к вам. И у меня нет никакой, даже самой крошечной, надежды воздействовать на вас словами. Слова, даже самые лучшие, волнующие и тревожащие всех остальных людей, отскакивают от вас, как от глухой стены. Кто-то другой должен убедить вас, но только не словами, а поступками. Если вы попадете под влияние этого человека, я смогу сказать, что, хотя ничем вам и не помог, но и ничего при этом не упустил. Вот почему я снова и снова говорю с вами. Но хватит слов, пора заняться делом. Боль вас мучает вовсе не из-за ремней, а из-за лихорадки, которая уже поселилась в вашей ране. — Сказав ему все это, я отошел в сторону, но лишь ненадолго.

Пришла моя очередь заступать в дозор, и, пока мои товарищи укладывались спать, я использовал это время, чтобы остудить руку старика водой. Кольма Пуши добровольно встал в караул после меня. Когда я, чтобы разбудить его, отошел от Олд Уоббла, то услышал, как он проворчал у меня за спиной:

— Зануда, глупец! Пастушок несчастный!

Думая так обо мне, он не наносил мне оскорбления. Я не надеялся на какой-то особый эффект от своей речи, мне было просто жаль старого человека.

Когда я проснулся, был уже час дня. Одного беглого взгляда окрест мне хватило, чтобы убедиться в том, что все в порядке, хотя я недосчитался Кольма Пуши. Шако Матто нес дозор после него. Когда я спросил его, где Кольма Пуши, он ответил мне так:

— Кольма Пуши сказал, что не может дольше здесь оставаться. Великий Дух зовет его отсюда. Я должен попрощаться за него с Олд Шеттерхэндом, Виннету и Апаначкой и передать им, что они его еще встретят.

— Ты видел, как он ускакал?

— Нет. Он ушел. Я не знал, где была его лошадь, и я не осмелился покидать это место, пока был в карауле. Но потом я прошел по его следам. Они привели меня в лес, туда, где была привязана его лошадь. Если мы захотим узнать, куда именно он направился, то легко найдем его следы. Должен ли я их показать?

— Нет. Будь он нашим врагом, нам следовало бы все разведать. Но он наш друг. Если бы нам надо было знать о цели его поездки, он сказал бы нам это сам. Намерения друга не должны проверяться.

Прежде чем позавтракать мясом, которое оставил Кольма Пуши, я сходил туда, где были привязаны лошади. Они паслись на поляне, на опушке леса, куда их перегнали на рассвете. Отсюда можно было видеть, что происходит на северной стороне, откуда мы и пришли. Когда я взглянул в этом направлении, то увидел три точки, приближавшиеся к нашему лагерю. Они быстро выросли до двух всадников и вьючной лошади. Были ли это Тибо со своей скво, которые вчера ускакали на юго-запад? И если это предположение верно, что могло их заставить повернуть назад и последовать за нами?

Конечно, я уведомил об этом Виннету.

— Этот человек не имеет никакой иной причины следовать за нами, кроме своей ненависти, — сказал он. — Тибо-така хочет знать, умер ли уже Олд Шеттерхэнд или еще жив. Мы должны спрятаться.

Мы уползли в кусты и стали ждать. Это длилось недолго, и вскоре мы услышали конский топот. Тибо оставил свою скво и третью лошадь немного поодаль и один подошел к источнику, чтобы разузнать о моей судьбе. Увидев на земле связанных Олд Уоббла и трампов, он изумленно воскликнул:

— Behold! Правда ли то, что я вижу? Вы связаны! Где же тогда те, которые вчера были вашими пленниками?

Олд Уоббл не знал, что мы поджидали Тибо-така в укрытии. Он торопливо сказал ему громким шепотом:

— Вы здесь! И давно?

— Я только что пришел.

— Тогда скорее слезайте с коня и освободите нас!

— Освободить вас? Я думал, мы враги?

— Чушь! Мало ли о чем мы болтаем! Быстрее, быстрее!

— Где же ваши пленники?

— Они освободились ночью и застали нас врасплох. Ну что вы медлите! Режьте же ремни!

— Где они? А если они вернутся и нападут на меня?

— Если вы поспешите, мы освободимся и отобьемся!

— Well! Если посмотреть с другой стороны, Олд Шеттерхэнд — преграда на моем пути. Он, безусловно, должен умереть. И потому я здесь. Мне кажется, что ваша неудача стала и моей тоже. Теперь и я понял: его надо убивать сразу же, как только поймаешь, ни секундой позже, иначе он снова исчезнет. Вы будете свободны!

С этими словами он слез с лошади и направился к Олд Уобблу. Достал свой нож. И точно в этот момент Дик Хаммердал сунул ему из кустов ружье прямо под нос и произнес:

— Мистер Тибо-така, подождите немного! Здесь, в кустах, живет кое-кто, не согласный с вами!

— Проклятье! Слишком поздно! — выругался гневно Олд Уоббл.

Тибо сделал шаг назад и сказал:

— Кто там засел в кустах? Уберите ваше ружье!

— Засел там кто-нибудь или не засел — какая разница! И уберу я ружье или нет, тоже не имеет никакого значения — оно ведь сейчас выстрелит, если вы не бросите нож! Я считаю до трех. Итак: раз, два…

Тибо отбросил нож и отошел так далеко назад, что его лошадь оказалась между ним и кустами, и крикнул:

— Уберите ружье! Я ничего вам не сделаю. Я сейчас же уеду!

— Нет, дорогой друг! Останьтесь, пожалуйста, еще на минуточку!

— Зачем?

— Тут есть люди, которые хотят вам сказать «Доброе утро».

— Кто же? И где?

— Обернитесь…

Тибо резко обернулся и увидел всех нас. Пока Хаммердал говорил, мы вышли из засады. Он вскрикнул. Я подошел вплотную к нему и сказал:

— Итак, я должен быть немедленно убит, где бы ни появился, partout! Вы, оказывается, знаете меня всего лишь наполовину. Как было бы хорошо, мсье Тибо, если бы мы смогли поменяться ролями, и я вас застрелил бы на месте!

— All devils! Вы так не поступите! Я ведь ничего плохого вам не сделал!

— То, что вы мне ничего не сделали, в данном случае второстепенно. Вы хотели моей смерти, и этого достаточно. Вам известны законы прерии?

— Это была просто шутка, мистер Шеттерхэнд!

— Тогда и я с вами немного пошучу. Здесь осталось еще немного ремней. Протяните-ка сюда руки! Вы будете связаны, как эти трампы.

— Это невозможно!

— Это не только возможно, но, кажется, еще и весьма действенно. Пит Холберс и Дик Хаммердал, свяжите его! Если он будет противиться этой процедуре, то получит от меня пулю. Как я только что слышал, меня могут застрелить, как только поймают, так что и мне нечего с вами церемониться.

Хаммердал уже подошел. Он и Холберс связали шамана, а тот не осмелился противиться этому физически ни в малейшей степени, но зато дал волю своему языку:

— Это насилие, за которые вы еще ответите, негодяи! Я этого не заслужил!

— Даже тем, что вы вчера посоветовали убивать по одному из нас в день?

— Но это была шутка!

— Ах, извините, вы, кажется, большой весельчак. А знаете, мы именно поэтому и хотим оставить вас с нами и убедиться еще раз в этом. Ремни в таком случае — лучшее средство. Шутка за шутку — замечательно!

— Я не один!

— Это мы знаем.

— Ничего вы не знаете!

— Мы за вами наблюдали. И знаем, что вас ждет ваша скво.

— Она тоже будет связана?

— Нет. С леди мы не позволяем себе никаких шуток. Мы примем ее как желанную гостью. Так что покоритесь нашей воле. Вам же лучше, что вы в наших руках. Будьте покладистей, может быть, вам нечего опасаться. Кладите его одного, не к трампам!

— Well! В прерии кто сильнее, тот и прав. Я покоряюсь!

Мы положили его в стороне от других пленных, чтобы у них не было возможности переговариваться. Затем мы с Виннету покинули лагерь, чтобы встретить скво. Она ждала, все еще сидя в седле и с поводьями в руках, около лошадей. Наше появление не произвело на нее ни малейшего впечатления. Казалось, что нас вообще тут нет. Мы отвели ее к источнику, где она слезла с коня и просто подсела к Тибо. Что он связан, она, кажется, и не заметила.

Вьючную лошадь мы оставили за кустарником; я привел к ней и двух остальных. Тибо незачем было видеть, что мы исследуем его поклажу. Вполне вероятно, что мы найдем что-нибудь такое, что нам еще пригодится. Когда я вернулся к источнику, Кокс разговаривал с Тресковом. Полицейский в очередной раз высказывал ему свои юридические воззрения, и поэтому был взволнован, в то время как его собеседник говорил абсолютно спокойно. Тресков обратился ко мне:

— Подумайте только, мистер Шеттерхэнд, Кокс требует, чтобы его освободили!

— Вам не нужно было мне говорить «подумайте». Я думаю, и, кстати, постоянно.

— И что вы скажете на требование Кокса?

— Пока освобождать его не будем.

— А потом?

— Позже я обдумаю то, что думает по этому поводу Виннету.

— Тогда мы в замкнутом круге! А что же думает по этому поводу Виннету?

— Виннету размышляет сейчас о справедливости.

— Мило! Согласен! Юридически…

— Хау! — прервал я его. — Мы здесь не юристы, а прежде всего голодные люди.

— Ах, голодные! Вот почему вы подошли ко мне!

— Совершенно неверно! Я хочу, чтобы вы знали, что, по моему мнению, справедливо, а что — нет…

— Так что же справедливо?

— Вчера вечером ели трампы, а мы постились; сегодня едим мы, а они не получат ничего. Разве это не справедливо?

— Побери вас… черт, вот что я хочу сказать! Держу пари, что вы намерены их отпустить!

— А я не держу пари, потому что уверен, что поступаю верно.

Мы начали есть. Скво выделили лучший кусочек индейки. Она взяла еду из рук Апаначки, по-прежнему не узнавая его. Поев, мы с Виннету взялись за осмотр тюков Тибо. Его вьючная лошадь несла продукты, женскую одежду, немного белья и тому подобное, ничего особенного мы здесь не нашли. На лошади скво тоже ничего интересного в седельных сумках не было. Мы перешли к лошади ее мужа. На застежке седла висело ружье. Из правой седельной сумки торчал заряженный двуствольный пистолет и жестяная коробка с разными гримировальными красками, а больше ничего. В левой мы нашли патроны, бритву, мыло и еще одну жестяную коробку, намного больше первой. В ней лежала длинная, тонкая, четырехугольная полоска хорошо выдубленной кожи белого цвета с нанесенными на ней какими-то загадочными красными черточками и значками.

— А… кажется, это не что иное, как «говорящая кожа», так ее называют индейцы.

— Пусть мой брат покажет ее мне! — сказал Виннету.

Я дал кожу ему. Он рассматривал ее долго и очень внимательно, то качая головой, то замирая над ней неподвижно, и наконец сказал:

— То, что здесь написано, я понял только наполовину, но сама кожа — это карта. Составлял ее, конечно, краснокожий: все линии прочерчены острием ножа и потом уже по ним прошлись киноварью. Вот эти извилистые линии — реки. Это Репабликан-Ривер, потом идет двойной Соломон, затем Арканзас с ручьями Большого Сэнди и Стремительным, за ними Адобе и Конский ручей, южнее — Апишапа-Ривер и Хуерфано-Ривер, а последние ручей и река в парке Сент-Луис. Все эти воды я знаю. Но есть значки рядом с ними, которых я не понимаю: разные крестики, кольца, треугольники, четырехугольники и еще что-то непонятное. Они нарисованы на карте там, где на самом деле нет ни городов, ни ранчо, ни домов. Я не знаю, что все они обозначают.

И он отдал мне кожу. У кожи-карты была еще одна отличительная особенность: весь рисунок на ней был выполнен с большой тщательностью и даже изяществом. Мельчайшие штрихи читались четко и ясно. Но я тоже не понимал, что могут обозначать все эти черточки и значки. На оборотной стороне карты был список каких-то имен или названий, но среди них я не нашел ни одного знакомого. Самое странное, что они шли одно за другим и стояли вплотную друг к другу. Я долго ломал голову над этим списком, пока не догадался, что некоторые из этих имен были именами святых. И это был ключ ко всему тексту. Я достал свой блокнот, в котором был календарь, сверил даты с расстояниями друг от друга значков на карте и объяснил апачу:

— Это письмо написано для шамана и должно ему объяснить, где и в каком месте он должен встретить отправителя письма. Обычная запись дат сразу открыла бы все планы. Христиане же именуют, как я тебе уже говорил, все дни года в честь благочестивых святых, мужчин и женщин, которые давно умерли. Этими именами и воспользовался автор письма. Расшифровать этот текст сложно еще и потому, что имена нанесены не на саму карту, а на оборотную ее сторону. Здесь я могу прочесть: Эгидий, Роза, Регина, Прот, Эвлогий, Иосиф и Текла. Они означают — 1, 4, 7, 11, 13, 18 и 23-е сентября. В эти дни человек, пославший письмо, будет там, где стоят такие же значки, как у имен. Таким образом, мы имеем весь маршрут отправителя и получателя письма с указанием всех пунктов остановки и временем встреч. Ты меня понял?

— Я понял моего брата достаточно хорошо, но не понял лишь того, когда умерли эти мужчины и женщины, в какие дни?

— Не страшно, хватит того, что это знаю я. Эта кожа весьма ценна для нас, но нам не следует оставлять ее у себя.

— Почему?

— Тибо-така не должен подозревать, что мы знаем его путь.

— Тогда мой брат может переписать знаки с кожи!

— Да, именно это я и сделаю.

И я скопировал все, что было на карте и с той, и с другой стороны, в мою записную книжку. Потом я уложил кожу обратно в жестянку, и мы положили коробку в седельную сумку. Как только это было сделано, мы вернулись в лагерь. Первый человек, которого мы встретили, была скво. При нашем приближении она встала и прошла мимо нас… Ее голова была высоко поднята, взгляд безучастен, она шла размеренными шагами, довольно медленно — так ходят сомнамбулы. Я пошел за ней. Она остановилась, отломила ветку от куста и положила ее себе на голову. Я обратился к ней с вопросом, но не получил никакого ответа; казалось, она меня вообще не слышит. Я понял, что она отреагирует только на знакомые ей слова, и спросил:

— Это твой myrtle wreath?

Она скользнула взглядом по мне и ответила однотонно:

— Это мой myrtle wreath.

— Кто тебе дал этот myrtle wreath?

— Мой Вава Деррик.

— У Техуа Бендер тоже был myrtle wreath?

— Тоже! — Она улыбнулась и кивнула.

— И она получила его в один день с тобой?

— Нет.

— Позже?

— Нет.

— Так, значит, раньше?

— Много, много раньше!

— Ты видела ее в myrtle wreath?

— Да. Очень мила была Техуа, очень мила!

Я решился задать ей наконец и неожиданный для ее затуманенного сознания вопрос.

— Ты видела фрак?

— Фрак — да! — сказала она почти осмысленно.

— А свадебный фрак?

Она сложила руки вместе, радостно рассмеялась и крикнула:

— Свадебный фрак! Мило! С цветком!

— Кто его носил? Кто его надевал?

— Тибо-така.

— Так ты стояла с ним рядом?

— Рядом с Тибо-така, — сказала она. — Моя рука в его руке. Затем…

Она вздрогнула и больше ничего не сказала. Мой следующий вопрос остался без ответа, пока я не вспомнил, как Шако Матто рассказывал, что Тибо-така, когда он пришел к осэджам, был со связанными руками. Я поинтересовался:

— Фрак был красный?

— Красный, — сказала она, снова вздрогнув.

— От вина?

— Не от вина — от крови!

— Твоей крови?

— Крови Тибо-така.

— Он был ранен ножом?

— Ножа не было!

— Тогда подстрелен?

— Пулей.

— Кем?

— Вава Деррик. О-о-о! Кровь, много крови! Как много крови!

Ее затрясло, и она убежала от меня. Я было пошел за ней, но она так страшно кричала на бегу, что я отстал… Теперь я был убежден, что именно в день их свадьбы и случилось нечто, от чего помутился ее рассудок. Ее женихом был Тибо, преступник. Возможно, в тот день он был разоблачен и ранен ее братом. И поэтому Тибо убил его. Неудивительно, что разум несчастной после этого погрузился во тьму. Упоминание о фраке позволило предположить, что, хотя невеста и была индеанкой, свадьба праздновалась или должна была праздноваться в обществе достаточно респектабельных белых людей. Как христианка и сестра известного краснокожего проповедника, она была достойна такой чести, и это было вполне логичное объяснение. Ее сестра, Техуа, кажется, тоже вышла замуж за состоятельного человека. Может быть, безумица познакомилась со своим женихом именно у сестры. Увы, для дальнейших умозаключений материала у меня не хватало.

Я позволил ей взобраться на коня, с которым она начала играть, как ребенок, и пошел к лагерю, куда уже давно прибыл Виннету. Как только я появился, все посмотрели на меня. Я понял, что меня зачем-то ждали.

— Наконец-то, наконец-то! — выкрикнул Кокс. — Тут нужно что-то решать с нашим освобождением! А вы где-то пропадаете!

Тресков прояснил ситуацию:

— Прежде чем говорить об освобождении, нам нужно определить вам наказание!

— Наказание? Ого! За что? Что мы вам сделали?

— Напомнить? Пожалуйста — например, схватили, ограбили, связали и привезли сюда! Это разве не наказуемые деяния? Для тех, кто их совершает, существуют тюрьмы!

— Вы это заявляете как юрист?

— Да.

— Вы что же, хотите упрятать нас в Синг-Синг? Попытайтесь!

— Здесь я не стану ничего предпринимать, но вам будет вынесен приговор, и его тотчас же приведут в исполнение. Судьи находятся рядом с вами.

— Мы их не признаем!

— Это очень смешно! Идите сюда, мистер Шеттерхэнд! Нам не стоит откладывать суд, и я надеюсь, что вы на этот раз не станете мешать правосудию своими гуманистическими заблуждениями. Подсудимые этого недостойны!

В этом он был, конечно, прав. Наказание должно быть, но какое? Заключение? Но здесь нет тюрьмы. Денежный штраф? У этих людей вообще нет денег. Забрать в качестве компенсации за нанесенный нам моральный ущерб их оружие и лошадей? Своей вины они никогда и ни за что не признают, а мы прослывем ворами. Задать им хорошую трепку, может быть, выпороть? Очень действенное средство в воспитании подобных типов! Хотя для человека с моральными принципами, конечно, глубоко противное. Но тем не менее отец наказывает своего ребенка, а учитель — ученика розгами именно для того, чтобы привить эти моральные принципы! А разве хоть один ребенок хуже, опаснее и бесчестнее преступника, которого почему-то не следует бить, хотя он уже раз двадцать сидел в тюрьмах и снова воровал, как только выходил из них? Когда жестокий отец, как это было на моей памяти однажды, держит своего ослабевшего от голода ребенка привязанным к ножке стола и безо всякого повода бьет его палкой, кочергой, табуретом или пустыми бутылками, то за это его сажают на один месяц под арест. Но соответствует ли наказание степени его жестокости или даже его зверства? Но разве со зверем обращаются так? Негодяй получает в тюрьме дармовое жилье, хорошее питание, теплую одежду, покой, порядок, чистоту, книги для чтения и так далее. Отсидев два месяца, он потом смеялся над всем этим! Нет, со зверем надо и обращаться по-звериному! Битье, порка, каждый день порка — это в отношении людей, теряющих человеческий облик, только справедливо. Гуманное же обращение делает их только злее. Когда грубая и спившаяся женщина намеренно превращает своих детей в калек, чтобы потом просить с ними милостыню или давать напрокат другим нищим, — что справедливее: временное заключение по всем правилам и с использованием всех достижений тюремной системы или заключение, приправленное битьем? Кто нарушает законы, и наказан должен быть по закону, который в принципе предусматривает, что человек еще вполне может исправиться. Но на нелюдей законы не действуют, наказания в виде заключения им недостаточно, они не способны ничего понять, если не будут каждый день получать палкой по спине. Да, порка — лучшее средство образумить трампов — к такому выводу я пришел в результате этих размышлений, хотя что-то во мне все-таки сопротивлялось такому решению. Виннету, видимо, разгадал мои мысли и понял сомнения. Странная, как бы суровая улыбка появилась на его лице, а может, и не улыбка вовсе, а просто обозначение некой иронии по отношению к моим колебаниям.

— Не хочет ли мой брат их простить? — спросил апач.

— Нет. Это только разовьет их и без того скверные наклонности. А как ты думаешь: какого наказания они достойны?

— Палки! Хуг!

Возражений не последовало. Тресков тоже с этим согласился:

— Да, палки! Вот что им требуется. Все другое будет или бесполезно, или вредно! Не так ли, мистер Хаммердал?

— Да, уж мы их вздуем! — ответил толстяк. — И Хозия с Джоулом, эти братцы с пророческими именами, будут первыми. А может, ты походатайствуешь о своих кузенах, Пит Холберс, старый енот?

— Мне и в голову этого не приходило! — ответил долговязый.

— Да, мы их родство с тобой запишем в особую книгу, в которой просто так не перевернешь страницу, и такими толстыми и синими буквами, что их вовек ничем не ототрешь! Хуг!

Мы посмеялись над его воодушевлением и способом выражения этого воодушевления. Остальные были тоже согласны, и только осэдж сказал:

— Шако Матто просит, чтобы ему позволили промолчать.

— Почему? — спросил я.

— Потому что он также был вашим врагом и посягал на вашу жизнь.

— Но теперь ты наш друг и на тебя так же напали трампы и ограбили. Твои намерения, которые не осуществились, были намерениями воина, вождя племени. Трампы же — бесчестные, порочные, опустившиеся люди, компания подонков, которые обладают единственным стремлением — любой ценой хапнуть побольше, и желательно чужими руками. Вот на это стремление и воздействуют розги.

— Если Олд Шеттерхэнд так думает, он услышит мое мнение: они заслужили это ощущение, каждый из них!

— Все согласны! — резюмировал Хаммердал. — Пойдем, дорогой Пит, мы должны вырезать флейты, чтобы музыка могла начаться!

Оба встали и удалились, чтобы нарезать подходящие для розг побеги.

Мы говорили не очень громко, чтобы трампы не слышали, о чем идет речь, но, когда наконец они заметили, что наше совещание подошло к концу, Кокс поинтересовался весьма развязным тоном:

— Ну, что скажете? Когда вы нас отпустите?

— Когда нам этого захочется, — ответил Тресков. — А пока не хочется.

— И как долго еще мы должны здесь валяться? Мы хотим уйти!

— Что вы хотите, нас не касается. Сегодня главное — наши желания.

— Мы вольные вестмены! Если вы этого не примете во внимание, то вам придется еще раз иметь дело с нами!

— Негодяй! Ты еще забавней, чем вчера, когда ты воображал, что мы собаки, которых ты можешь держать на поводке, сколько хочешь! Неужели тебе под череп никогда не закрадывалась мысль, что мы уже через час после вашего нападения знали время и место своего освобождения? Неужели вы не уловили иронии, с которой Олд Шеттерхэнд отвечал на ваши дерзости? И «вонючая собака», как вы грубо назвали Кольма Пуши, встретился вам только потому, что хотел убедиться, действительно ли мы попали в руки простофиль. Тебе не кажется, что ты все бездарно упустил, все шансы, которые имел, потому что оказался безнадежным тупицей? И теперь еще позволяешь себе нагло нам угрожать! Трампы — все-таки убогие существа! Ну, хватит разговоров! Флейты уже вырезаны, те самые, под которые вам придется петь и танцевать! И вы из-за своей опять же тупости не понимаете, что означают мои слова. Хорошо, я вам объясню все и без метафор. Розги для вашей порки уже вырезаны, превосходнейшие розги. Такие, что выбьют из вас всю вашу глупость. Итак, теперь вы знаете, что случится!

Эта длинная речь вдохновленного яростью законника произвела эффект, который невозможно описать. Я посчитал, что лучше и для нас, и для трампов будет, если процедура порки будет проведена как можно быстрее. Дик Хаммердал взялся за дело с таким подъемом и старанием, что в конце экзекуции стоял весь в поту, как бегун после завершения длинной дистанции. А Пит Холберс проявил в обращении с инструментами наказания мастерство, которого, он, по-видимому, и сам от себя не ожидал. Внешнему виду трампов был нанесен такой ущерб, что два неразлучных приятеля определили его как «следы кипучей мести». Олд Уоббл был избавлен от порки, за что он должен благодарить меня. Я не мог позволить, чтобы били старого и без того страдающего человека. Он же не соизволил высказать мне никакой благодарности, раздраженно бранясь с трампами. Тибо пытался изображать из себя безучастного зрителя. Но это было жалкое зрелище: он тоже вполне заслужил розог, я лишь отложил его экзекуцию на будущее, а в том, что такой случай мне предоставится, я нисколько не сомневался.

Когда мы стали подумывать об отъезде, Апаначка опять попросил меня взять с собой скво, хотя могли возникнуть на этот счет возражения со стороны Тибо-така. Теперь выполнить этот его замысел было еще сложнее: женщина нам сейчас была обузой, а кроме того, у нас, как вы, наверное, помните, была теперь карта маршрута ее мужа, и следовательно, мы могли очень скоро встретить их снова.

Все наше имущество было опять при нас. Ни у кого не пропала ни одна мелочь. Справедливость была восстановлена, насколько это позволяли обстоятельства, и мы в хорошем, спокойном настроении направились прочь от источника, к которому пришли в совсем ином качестве. Трампов мы оставили связанными, но так, что они смогли бы освободиться при первом удобном случае. Олд Уоббл пригрозил мне самой страшной местью. Если бы я не понял его раньше, то сейчас бы мог сильно подивиться тому, что любое проявление милосердия по отношению к нему — ненужное расточительство. Его душа так давно и настолько сильно загрубела, что пробиться в ту ее часть, где, может быть, все же сохранились еще отчасти какие-то человеческие эмоции, было делом совершенно безнадежным.

Прежде чем мы влезли на лошадей, Апаначка попытался получить от женщины, стоявшей рядом с лошадью, хотя бы слово на прощанье, но без всякого успеха. Скво его не признала и отшатнулась, как будто он был ее врагом. Однако, когда мы тронулись в путь, она, кажется, стала беспокойней и разумней. Она пробежала к нам несколько шагов, сняла зеленую ветку с головы и прокричала, размахивая ею:

— Это мой myrtle wreath, это мой myrtle wreath!

 

Глава III

В КУЙ-ЭРАНТ-ЯУ

Накануне мы довольно сильно отклонились в сторону. Теперь, чтобы вернуться на прежнее направление, должны были сделать порядочный крюк и проехать через те места, где никогда, наверное, не побывали бы, если бы не эта неожиданная оказия. Где-то здесь, в окрестностях Беличьего ручья, должна была бы находиться бонанса, о которой в последнее время мы так много говорили. Дик Хаммердал, когда узнал, что мы направляемся именно туда, не мог скрыть огорчения, впрочем, он быстро справился со своими чувствами и, вздохнув, сказал:

— Надеюсь, они не станут слишком сильно потешаться над нами.

— Кого вы имеете в виду? — спросил Тресков, скакавший рядом с ним.

— Да трампов.

— С какой стати им над нами потешаться?

— С такой, что мы отправились к этому ручью.

— Пусть смеются сколько угодно. Очень скоро мы убедим их, что бонанса — чистый блеф!

— Убедим? Мистер Тресков, я уже говорил вам: тому, кто стреляет так, как мы, не нужно никого ни в чем убеждать. Могу поспорить, они тут же примут любую нашу фальшивку за настоящую монету.

— Если вы правы, нам тем более нечего опасаться. А как вы думаете, мистер Шеттерхэнд? — спросил меня Тресков.

— По-другому, — ответил я.

— Вы полагаете, они преследуют нас?

— Разумеется. По двум причинам.

— По двум? Я знаю только одну — пресловутую бонансу. Но неужели они всерьез верят в существование этого места?

— Да. У этих людей, несмотря на все глупости, которые они творят, существует своя, правда, весьма своеобразная логика, и в ее рамках они довольно сообразительны. И поскольку мы не слишком рьяно высмеивали миф о бонансе, они, следуя этой своей логике, смекнули, что золотой «карман» существует на самом деле и мы точно знаем, где именно.

— А вторая причина?

— Жажда мести.

— Верно. Об этом я как-то не подумал. Они, конечно, приложат все силы, чтобы догнать нас.

— Но это им не удастся.

— Не удастся? Потому, что наши лошади лучше, чем у них?

— Во-первых, поэтому. Во-вторых, они не смогли сразу же пуститься в погоню за нами.

— Да, им потребуется немало времени, чтобы освободиться от ремней.

— На скво им не приходится рассчитывать. Если трампы попросят ее развязать их, она только тряхнет головой и проедет мимо. Конечно, если она свободна и сидит в седле. Хм!

Хаммердал весьма своеобразно понял меня и попытался развить мои предположения в оптимистическом духе.

— И дальше все у них пойдет не так быстро, как им хочется. Они могут быть только там, где может быть всадник, получивший накануне хорошенькую взбучку. А ты тоже так думаешь, Пит Холберс, старый енот?

Пит ответил:

— Если ты, дорогой Дик, намекаешь на то, что нам предстоит дать отпор этим трампам, то я ничего против не имею. Я думаю, что и тебе надо готовиться к этому.

— Еще бы! Я не позволю, чтобы меня поколотили какие-то забулдыги!

— Но если они тебя поймают, держись.

— Поймают или нет — какая разница: им никогда в жизни не удастся скрутить меня.

— Ну ты даешь! Да они уже делали это!

— Держи язык за зубами и вообще не зли меня по пустякам. Ты ведь знаешь: у меня слабые нервы.

— Ага, такие же слабые, как металлические тросы!

— Кто-нибудь когда-нибудь поколотил меня один на один? Разве ты, старый болтун, можешь меня в этом упрекнуть? Если это им и удалось, то только один раз. А теперь пусть только сунутся ко мне!

— Послушай, Дик: аист всегда первой хватает лягушку, которая громче всех квакает.

— Лягушку? Это ты меня имеешь в виду?

— Да.

— Я — лягушка! Ну, ты хватил! Дик Хаммердал — олицетворение всего, что есть на свете возвышенного, красивого и изящного, — и лягушка! А чем ты, старый кузнечик, отличаешься от амфибии или любого насекомого? Да, да — старый кузнечик, и более никто! Как тебе это сравнение, а, Пит?

— Ничего! Кузнечик по сравнению с лягушкой весьма благородное животное!

— Интересно было бы узнать, что ты подразумеваешь под благородством, но, впрочем, лучше это выяснить в другой раз, а сейчас гораздо полезнее порассуждать не о благородстве, лягушках или кузнечиках, а о бродягах, которые на зоологическом древе занимают более высокую ветку. Но смогут ли они тем не менее найти Беличий ручей? Как вы думаете, мистер Шеттерхэнд?

— Смогут, — ответил я.

— Но они не знают, где он расположен.

— Они пойдут по нашим следам.

— Но вряд ли среди них найдется хороший следопыт.

— Я тоже так думаю, но сегодня мы с самого утра скакали по прерии и оставили следы, которые завтра будут читаться еще достаточно четко. Кроме того, среди них есть один человек, который наверняка знает дорогу к Беличьему ручью.

— Кто это?

— Белый шаман.

— Тибо-така? Но откуда этот жалкий подражатель команчам может знать дорогу?

— Он бывал в этих краях раньше, еще до того, как прибился к команчам.

— Но ведь вчера он поссорился с Олд Уобблом.

— Это было вчера, а сегодня все уже забыто. Но даже если я и ошибаюсь насчет примирения, все равно мы для него — враги, раз он присоединился к трампам.

— Если они взяли его с собой.

— Вне сомнения. К тому же ему с ними по пути, потому что он хочет попасть в парк Сент-Луис.

— Иными словами, мы сможем увидеть его целым и невредимым?

— Более того, как только он сам этого пожелает.

— Well! Меня это радует. Малый был хорош после пощечины, так что он очень обрадуется нашей встрече. Я столько раз обегу вокруг него с кулаками, что мои следы можно будет читать потом целый год! — расхорохорился хвастун Хаммердал.

Итак, наш путь лежал через медленно повышающуюся прерию. Горы, казавшиеся нам с утра сплошной непроницаемой стеной, постепенно снимали с себя покров тайны. Во второй половине дня мы подошли настолько близко к массиву Скалистых гор, что могли даже различить оттенки песчаника, кажущегося то розовым, то голубоватым, в зависимости от того, как падали на землю тени деревьев.

Уже смеркалось, когда мы добрались до Беличьего ручья. Расположились в таком месте, где уже останавливались раньше, чтобы не искать новую площадку для лагеря. И все же мы с Виннету на всякий случай дважды за ночь объехали окрестности.

Все вокруг дышало спокойствием, казалось, здесь до нас вообще не ступала нога человека. Ручей делал короткую узкую петлю и исчезал в узкой щели между скалами. Взглянув в эту щель, мы заметили на противоположном берегу огонек костра, скорее тлеющего, чем пылающего. Берег был покрыт густым кустарником, который в те времена рос в прерии повсюду.

Тишина и покой располагали к отдыху, и мы решили поужинать, тем более что еды у нас было достаточно, чего нельзя было сказать о трампах, которым еще нужно было ее добывать.

Во время ужина Хаммердал вдруг раскатисто захохотал и сказал:

— Послушайте, мне только что пришла в голову отличная мысль.

— Тебе? — удивился Холберс. — Какая приятная неожиданность!

— Можно подумать, ты, старый енот, никогда не проносил ложку мимо рта. Если бы умные мысли посещали меня редко, то опозорен был бы в первую очередь ты.

— Это еще почему?

— Как, разве не позором для тебя, воплощения ума и хитрости, было бы водиться с таким болваном, как я?

— Я это делаю только из сострадания, и потому это меня нисколько не позорит.

— Сострадание в данном случае проявляю я, а не ты.

— Ладно, Дик, скажи мне все-таки, что ты об этом думаешь?

— Я хочу позлить трампов.

— В этом нет необходимости. Они и так разъярены.

— Еще недостаточно. Сдается мне, друзья мои, они считают, что мы отправились прямиком к бонансе.

— Что ж, это вполне вероятное предположение с их стороны.

— Не просто вероятное, а так оно и есть. Они думают, что мы отправились туда специально для того, чтобы как-то замаскировать признаки месторождения. У нас есть шанс сыграть с ними славную шутку.

— Какую?

— Мы вскопаем здесь какое-то местечко, потом присыплем его землей, но сделаем это так, чтобы каждому было ясно, что здесь копали. Они попадутся на эту удочку и перекопают здесь все вдоль и поперек.

— Well! И ничего не найдут! — сказал Тресков.

— Я так не думаю.

— Что, что? Не понимаю…

— Если они здесь ничего не найдут, им не останется ничего другого, как начать поиски бонансы где-нибудь в окрестностях ручья. Они будут разочарованы, а я хочу их как следует подурачить и позлить, и так, чтобы они запомнили это приключение на всю жизнь.

— Ладно, не томи, скажи, как ты собираешься это сделать?

— Они должны что-нибудь найти.

— Немного золота?

— Хау! Ты меня не понял. Если бы я был по уши в золоте, то и тогда не дал бы для этого дела ни крупинки, даже ради шутки. Нет, они должны найти здесь кое-что гораздо более интересное, например, некую записочку, очень содержательную записочку.

— С чертежом?

— Точно! И с таким, что подогреет их азарт.

— Да, эта мысль неплоха.

— Плоха она или хороша — какая разница! Это станет ясно, когда она сработает или не сработает. А что ты думаешь об этом, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, я думаю, что шутка хороша тогда, когда она удается.

— Не всегда, дорогой друг, — сказал толстяк, обрадованный поддержкой приятеля, елейным тоном. — Ты действительно иногда бываешь не так глуп, как кажешься.

— Да, и именно в этом состоит огромная разница между мною и тобой.

— Разница? Объясни, что ты имеешь в виду.

— Я не так глуп, как кажусь, а ты выглядишь умнее, чем есть на самом деле.

— Черт возьми! Ты хочешь, чтобы я опять впал в ярость? Ты не только глупее, чем кажешься, но даже намного глупее, чем был до сих пор. Да, я был прав.

— Well! Рассуждать о глупости с Диком Хаммердалом — последнее дело, это давно известно. А что касается записки, которую должны найти трампы, скажи, пожалуйста, откуда ты ее возьмешь? В прерии бумага, знаешь, не растет.

— Я знаю, что у мистера Шеттерхэнда есть записная книжка.

— Но он не расстается с ней.

— Подумаешь, мне же нужен только один листок.

— Он очень дорожит каждым.

— Но мне-то он даст один.

— Если ты на это надеешься, то ошибаешься — даже исписанные листки здесь, в диких местах, большая ценность.

— Это мне хорошо известно, но мое предложение стоит такой жертвы. Не правда ли, мистер Шеттерхэнд?

— Неплохо было бы сначала узнать у меня, считаю ли я это предложение ценным, — сказал я.

— А разве это не так?

— Нет.

— Вы говорите серьезно?

— Да, предложение не содержит в себе ничего ценного и даже ничего веселого, зато много мальчишеского.

— Мальчишеского? То есть Дик Хаммердал, по-вашему, несет чепуху?

— Иногда за ним это водится.

— А вам не кажется, что это как раз вы рассуждаете по-мальчишески?

— Хм. Выбирайте выражения! Во-первых, мы не знаем точно, сюда ли направились трампы. Они могли ведь задержаться из-за каких-то непредвиденных обстоятельств.

— А во-вторых?

— Во-вторых, они — обыкновенные бродяги, а не какие-то ясновидцы. С чего бы это их осенило, что мы отправились прямо к бонансе? Если бы она действительно здесь была, мы должны были бы скорее обходить ее, чем искать.

— Да, сдается мне, эти ребята вообще не любят утруждать свои мозги. Ну, так надо дать им этот шанс.

— Не знаю, мне не кажется, что затея с запиской себя оправдает.

— Да не в этом дело. Я уже вижу их лица в тот момент, когда они будут ее читать, да так, как будто рядом стою.

— Так что должно быть в этом послании?

— Надо подумать над текстом всем нам вместе. Они должны просто лопнуть от досады, когда прочтут записку!

Он был так воодушевлен своей, разумеется, совершенно мальчишеской идеей, что я не смог сопротивляться этому бешеному напору и в конце концов дал ему листок из записной книжки и карандаш, но от участия в сочинении текста отказался. Тресков и трое вождей последовали моему примеру. К ответственной литературной работе, таким образом, оказались готовыми только двое: сам Хаммердал и его приятель.

Но Холберс, немного помявшись, смущенно выдавил из себя:

— Ты уж сам давай пиши. Признаться, я не мастак по этой части.

— Хм, — пробормотал Хаммердал, тоже вдруг потерявший весь свой кураж, — вообще-то меня этому учили, да, учили, но в этом деле, понимаешь, для меня есть одна загвоздка…

— Что за загвоздка?

— Писать-то я умею, но вот какая штука… — прочитать потом то, что сам написал, никак не могу…

— А другие могут?

— А другие тем более не могут. Вот, понимаешь, где собака-то зарыта! Ну ладно, если джентльмены не хотят вместе со мной сочинять записку, то, может быть, найдется среди них хотя бы один, кто будет настолько любезен, что не откажется перенести на бумагу то, что я сочиню?

После недолгих уговоров Тресков согласился на эту роль.

— Well! — снова воодушевился Хаммердал. — Начинай, Пит!

— Дорогой мой, — сказал Холбер, — я думаю, что с началом ты справишься сам, а как только дойдешь до главного, я тебе, конечно, помогу.

— Ладно, я сочиняю отлично, раз никто, кроме меня, в этом не силен, придется взять все на себя.

Здесь я должен заметить, что под «сочинительством» Дик Хаммердал и Пит Холберс, как и все неграмотные люди, понимали способность писать вообще. Тресков знал об этой их особенности и решил немного подшутить над приятелями.

— Братцы мои, а известно вам, что в таком послании строчки надо рифмовать?

— Рифмовать? — Хаммердал так и застыл на месте с открытым ртом. — Тысяча чертей! Об этом я и не подумал. Значит, рифмовать прямо как стихотворение?

— Само собой!

— Приведите пример!

— Ну, скажем, кровь — любовь, конь — огонь, беседа — с соседом и так далее в этом же роде.

— Не надо продолжать, не надо! Я тоже так умею. Кобыла — забыла, штаны — нужны, шляпа — у папы. Здорово? Да тут ничего сложного вовсе нет. А как у тебя с этим, дорогой Пит? Можешь рифмовать?

— А почему нет? Чтобы такой парень, как я, да не справился с эдакой ерундой! — ответил Пит Холберс.

— Ну-ка, ну-ка, валяй, срифмуй что-нибудь!

— Сейчас… А, вот как: удар — шар, день — тень, шило — мыло, седло и… и…

— К седлу не так-то просто подобрать парочку. Давай переключись на что-нибудь другое.

— Пожалуйста! Рука — мука, вилки — бутылки, старуха — ухо, корова — здорова.

Толстяк заорал:

— Слушай! Если ты будешь сочинять мне про корову, то что это будет за послание?

— Знаешь что: кто предложил сочинять, тот и должен начинать.

— Well! Сейчас я покажу тебе, как это делается.

Толстяк постарался придать своему лицу чрезвычайно озабоченное выражение, наклонил голову набок, как молодой бычок, и стал вышагивать по поляне: то туда, то обратно. Работа началась, но что это была за работа! Мне приходилось видеть, как трудятся лесорубы, рудокопы, корабельные кочегары, я знаю, сколько потов они проливают, но все это детские забавы по сравнению с тем духовным напряжением, которое испытывали Хаммердал и Холберс, складывая попарно слова и строчки. Мы наблюдали за ними молча. Иногда хотелось расхохотаться, но сдерживало то невольное уважение, которое вызывали к себе наши сочинители. Тресков, затеявший весь этот цирк, сам вошел в азарт и иногда подбрасывал какое-нибудь точное словечко в ту словесную кашу, которую замешивали два приятеля. В конце концов примерно через час в судорогах, откашливаниях, поту и дрожи было срифмовано шесть строчек, которые Тресков с торжествующим видом занес на бумагу. Повторить их в точности я не решусь. Представляю тебе, дорогой читатель, немного адаптированный (ибо в натуральном виде он вряд ли был бы принят к печати) мною вариант этого бессмертного сочинения:

Какие мы с тобой, приятель, дураки!

Да, видно, золото искать нам не с руки.

Прерию всю вокруг перерыли.

Но не нашли ничего, кроме пыли.

Кто-то выдумал проклятую бонансу

И теперь над нами потешается.

И подписи:

Дик Хаммердал Пит Холберс

И наши поэты, вытерев со лба следы невыразимых творческих мук, стали копать землю, искренне удивляясь тому, насколько это занятие легче сочинительства. Они не могли остановиться два часа подряд и, только когда яма стала просто огромной, сообразили, что, пожалуй, для послания места уже достаточно. Потом драгоценный клочок бумаги был аккуратно завернут в кусок брезента, чтобы, не дай Бог, на него не попала влага, и яма снова была засыпана. Они старательно утрамбовали землю, уплотнив ее еще камнями, и при этом им даже в голову не пришло, что их собственные усилия окажутся в итоге гораздо большими, чем усилия тех, для кого они готовят свою фальшивую наживку. Естественно, не обошлось без хохота и шуток. Если бы кто-нибудь поглядел на нас в этот момент со стороны, ему наверняка показалось бы, что мы впали в детство, впрочем, отчасти так оно, наверное, и было.

Удовлетворение, которое испытывал при этом Хаммердал, как мне казалось, должно было его успокоить, однако я ошибся: герой нуждался в славе, его самолюбию потребовались еще и медные трубы — то есть высокая оценка всего им совершенного, и для вынесения этой оценки он выбрал меня. Наверное, моя похвала показалась ему слишком сдержанной, судя по тому, что он что-то невнятно пробормотал себе под нос.

Итак, яма была закопана, и мы сели у костра, чтобы обменяться воспоминаниями о добрых старых временах. И тут я заметил, как Виннету, стоявший немного в стороне от костра, осторожно, чтобы не привлекать ничьего внимания, взводит курок своего серебряного ружья. Потом он медленно и все так же осторожно поднял его, одновременно припав на правое колено. На лице его выступили капли пота. Дуло ружья указывало на заросли на противоположном берегу ручья…

Здесь я позволю себе небольшое отступление. Для меня и сегодня мои ружья — штуцер мастера Генри и «медвежий бой» — самые большие ценности. Выше них я ценю только серебряное ружье Виннету. Всякий раз беря его в руки, я испытывал самый настоящий трепет, по-другому это ощущение никак не назовешь.

Помню, когда мы хоронили вождя апачей, то посадили на коня и положили в могилу все его ружья, в том числе и серебряное. А несколько лет спустя я проезжал с моими тогдашними спутниками по следам воинов огаллала. Подъехав к могиле вождя апачей, мы увидели, что сиу раскопали его могилу и уже собирались ее разграбить. Мы отбили могилу у них. Стражем при ней я не мог остаться и потому достал из погребения серебряное ружье, а потом постарался сделать так, чтобы об этом узнали все, кто когда-либо что-либо слышал об этом ружье. Сиу оставили могилу в покое. Теперь это великолепное оружие висит над моим письменным столом, и, когда я его описываю и когда просто смотрю на него, я всегда вспоминаю о мужестве того, кому ни разу не изменил и кто навсегда остался моим лучшим, может быть, единственным другом, другом в самом высоком и истинном значении этого слова.

Я сделал это отступление в моем рассказе, чтобы попытаться внести ясность в одну связанную с нашими именами загадку. Мои читатели знают, что Виннету был похоронен вместе со своим серебряным ружьем, но, приобретая мои портреты, под которыми написано: «Старый Шеттерхэнд с серебряным ружьем Виннету», они недоумевают. Люди, бывающие в моем доме, также испытывают чувство удивления, видя это ружье. Словом, вопросам нет конца. Вот почему я и отвлекся от рассказываемой истории. Но вернемся к ней.

Итак, лицо Виннету покрылось каплями пота, и дуло его знаменитого ружья было наведено на заросли на противоположном берегу. Значит, там появился некто, заслуживающий пули. Я быстро подошел к Виннету, тоже опустился на одно колено и приник к прицелу ружья. Наблюдая сквозь полуопущенные веки за зарослями, которые на первый взгляд выглядели совершенно необитаемыми, я вполголоса переговаривался с Хаммердалом, и вдруг в один миг произошло сразу несколько действий: из зарослей высунулось дуло ружья, раздался выстрел Виннету, почти одновременно с ним — страшный вопль с того берега, и мою ногу обожгло сильной болью.

Наши товарищи у костра вскочили и похватали свои ружья. Я выстрелил. Тут же на меня посыпались вопросы: «Кто?» «Что?» «Как?» Но отвечать мне было некогда, я выхватил из костра горящую головешку, чтобы дать Виннету возможность получше прицелиться в кромешной темноте. Но Виннету сказал: «Мои братья пока могут быть спокойны и ждать, что будет дальше».

Мгновение спустя где-то в кустах на том берегу как будто хрустнула ветка. И опять тишина. Виннету, не тратя времени на раздумья, перепрыгнул на тот берег (Беличий ручей в этом месте не уже двенадцати футов, но для апача это был еще не рекорд) и скрылся за листвой.

Прошло примерно полчаса. Как мы ни прислушивались, но не различали никаких звуков, кроме шелеста листьев и журчания воды. Зато все явственнее давала о себе знать рана на моей ноге. Я почувствовал, как по ней потекли струйки крови.

И тут из кустов раздался голос Виннету: «Разжигайте костер снова». Я сгреб еще тлеющие остатки доживающего свое костра, потом раздул огонь и подбросил в него несколько новых поленьев. Пламя отразилось от воды, и мы увидели высокую фигуру апача у самой кромки берега. У его ног в петле лассо лежал какой-то человек, он был мертв. Я помог вождю апачей перебраться обратно на наш берег.

Виннету рассказал нам, что произошло за эти полчаса:

— «Я заметил там человека и выстрелил в него, в этот же момент кто-то выстрелил в меня, но не попал и стал убегать. Я — за ним, но так, что он меня не заметил. Вижу: подбегает он к пяти всадникам-бледнолицым, рядом с ними стоят еще две лошади, но без седоков. Тут он сказал им, что стрелял в мистера Шеттерхэнда и попал в него, а Виннету скорее всего убит. Возле одной из лошадей без седока стоял, кроме того, какой-то краснокожий, он свободно говорил по-английски. Они еще немного потолковали, и тот, что бежал от меня, сказал: „Мое желание исполнилось — Олд Шеттерхэнд убит. Иначе он уже был бы здесь или кричал бы от боли, если ранен“. Я испугался: а вдруг это правда? И пополз к вам. По дороге нашел этот труп. Но как я рад, что мой брат Олд Шеттерхэнд жив!

— Кто же были эти белые? — задумчиво спросил Тресков. — Во всяком случае, не трампы, они никак не могли оказаться здесь в этот час.

Я нагнулся и заглянул в лицо убитому. Не знающая ошибок пуля Виннету попала ему в самую середину лба. Я сразу узнал его: это был один из бандитов Тоби Спенсера. Тресков тоже узнал его, вспомнил, что встречал этого типа в разных местах, в том числе и у матушки Тик в Джефферсон-Сити.

Виннету, заметив на траве влажные следы, перевел глаза с убитого на меня и вскрикнул:

— Уфф! Мой брат все же ранен пулей этого бледнолицего! Крови вытекло много. Это опасно?

— Не знаю, — ответил я.

— Колено задето?

— Очевидно, нет, раз я могу стоять.

— Это странное ранение. В положении, которое занимал мой брат, в него невозможно было попасть.

— Да, мне это уже говорили. Пуля была шальная: она ударила в камень и, отскочив от него, попала мне в ногу.

— Скверно! Пули, отлетающие рикошетом, причиняют много боли. Я должен сейчас же осмотреть рану моего брата.

— Друг мой, только не сейчас. Мы должны немедленно покинуть это место.

— Из-за этих шести бледнолицых?

— Да. Наш костер разгорелся и хорошо виден с того берега. Если они вернутся, то теперь им будет гораздо удобнее стрелять по нам, ориентируясь на огонь.

— Они не вернутся. Голос того бледнолицего, которого я догонял, дрожал от страха. Но мой брат прав: лучше нам принять меры предосторожности. А сначала я все же осмотрю его рану, мой брат потерял много крови, и потому мы не можем двигаться дальше, пока не перевяжем его. Пусть Хаммердал подбросит еще поленьев в костер — мне нужно как можно больше света. Остальным надо внимательно следить за тем, что происходит на том берегу, и стрелять в ответ на самый негромкий хруст.

Осмотр раны дал сразу два результата — и положительный, и отрицательный. Положительный состоял в том, что ни коленный сустав, ни кость не были задеты, а отрицательный в том, что рана стала гнойной. Виннету взял свой нож, подержал его над пламенем и точным, ловким движением достал пулю из раны. Произошло это так быстро, что я даже не успел заметить самого движения, только почувствовал, как все тело прошил мгновенный укол острой боли. При свете костра мы рассмотрели пулю. С одной стороны она была расплющена и слегка поцарапана — явный след удара о камень по касательной. Камень забрал у пули по крайней мере половину ее силы, вот почему она не пробила мою ногу навылет, а только разорвала плоть. Но это было слабым утешением: такая рана предвещала лихорадку, резкие боли и весьма нескорое выздоровление, нельзя было исключать и гангрену. Фатальное невезение!

Настроение у меня было просто отвратительное, единственное, что немножко порадовало, так это неожиданно обнаруженный во внутреннем кармане куртки чистый носовой платок. Перевязывая им мою ногу, Виннету говорил:

— Мой брат научился переносить боль, как краснокожий воин. И как воину, я должен ему сказать прямо: если я в ближайшее время не найду читутлиши — траву, заживляющую раны, дело может обернуться плохо. Но по крайней мере здесь много травы денчу-татах, очищающей раны. Больше всего я надеюсь на то, что твоя крепкая природа и здоровая кровь не дадут этой ране одолеть тебя. Скажи, а может, ты и сейчас в силах ехать верхом?

— Смогу. Знаешь, мне совсем не нравится играть роль немощного больного.

— Конечно, лучше было бы не трогать сейчас тебя с места, но мы должны подумать о нашей безопасности. А ты смотри, чтобы у тебя не началось сильное кровотечение.

И мы покинули оказавшееся столь роковым для меня место на берегу Беличьего ручья. Примерно час ехали вдоль ручья, потом снова остановились и развели костер. Индейские вожди наломали сучьев смолистых деревьев и зажгли их — получились отличные факелы. Держа их высоко над головой, они отправились на поиски целебной травы для своего друга и брата — Олд Шеттерхэнда.

Дик Хаммердал остался возле меня. Его маленькие добрые глаза глядели на меня с такой нежностью и заботой, что уже одно это врачевало. Подкладывая поленья в костер, он ворчал:

— Чертовы выдумки, эти ружья! Особенно когда из них вылетают пули. — Потом спросил: — Вам очень больно, мистер Шеттерхэнд? — и голос его при этом дрогнул, как будто его самого в этот миг что-то ударило.

— Уже почти не больно, — ответил я.

— Остается надеяться, что все обойдется.

— К сожалению, на это рассчитывать не приходится: рана должна пройти какой-то цикл, ну, как бы сказать попроще — выболеть, что ли, иначе выздоровление не начнется.

— Боль! Какое жуткое слово. И как я хотел бы забрать хотя бы часть ее у вас. Я, конечно, здесь не единственный, кто так думает. Не правда ли, Пит Холберс, старый енот?

— Хм, — ответил долговязый. — Я был бы не прочь, если бы обо мне так же заботились, пусть даже для этого надо быть раненым.

— Вот как! Почему же в таком случае не ты попал под пулю малого с того берега? Ты мог бы стать тогда не только раненым, но даже и жертвой.

— Откуда мне все знать заранее? А ты — толстый грубиян, и больше ничего!

— Ладно, не злись! Я ведь уже говорил тебе, что предпочел бы сам перенести любую боль, лишь бы ты не желал ее себе.

— В конце концов надо узнать и мое мнение. Я ведь переживаю за мистера Шеттерхэнда.

— Я переживаю или ты, какая разница! Ведь мы оба готовы разделить его боль — вот что важно. Ну, a от себя я могу добавить: если я поймаю этого парня, который стреляет так, что пуля у него крутится, как блоха на веревочке, не знаю, соберет ли он потом все свои двенадцать костей!

— Двести сорок пять, дорогой Дик, — поправил его я.

— Почему так много?

— Потому что именно столько их у каждого человека.

— Тем лучше. Значит, тем дольше он будет их искать, чтобы собрать все вместе. Я свои пока не пересчитывал, но неужели и правда под моей кожей торчит столько костей? Я же их не чувствую. Ну, ладно. Сколько бы их там ни было, а уж этот криворукий малый с того берега все их у себя пересчитает! Интересно, кто это был?

— Очень может быть, что сам Тоби Спенсер.

— Нечего сказать, прекрасный стрелок!

— Раньше он лучше стрелял. Была у нас с ним одна история, в итоге которой он получил пулю от меня. Случилось это у матушки Тик в Джефферсон-Сити. Пуля попала ему в руку, и в этом мне повезло, иначе не сидеть бы сейчас с вами у этого костра. Но на этот раз он, конечно, сплоховал. Целиться надо лучше, если руки дрожат, когда спускаешь курок! Вот у Виннету выстрел так выстрел: с колена и в темноте, но точно в лоб! Кстати, трампы сделают большие глаза, когда увидят мертвеца на нашей стоянке.

— Well! Это не то что кстати, а в самую точку! — сказал Дик Хаммердал. — Уж тогда-то они точно решат, что здесь произошла драка из-за бонансы.

— Возможно, вы и правы. Но из-за этой истории ч бонансой я в общем-то и был ранен.

— Ну да!

— Шум, которым сопровождалось рытье ямы, выдал нас этим людям.

— Хм. Этого я не мог предусмотреть. Я так понял -это упрек?

— Нет. Что случилось, то случилось. Но, кажется, возвращаются вожди.

Да, они в самом деле возвращались. Виннету, улыбаясь, сказал мне:

— Мой брат Шеттерхэнд может радоваться. Мы нашли читутлиши и много денчу-татах. Теперь твое выздоровление пойдет быстрее, а может, даже вообще без боли.

Я был очень рад. Во-первых, еще одному проявлению дружеских чувств Виннету ко мне. Во-вторых, я знал целебную силу этих растений не понаслышке.

Виннету снял с меня уже полностью пропитавшуюся кровью повязку и тщательно промыл рану. Потом, размяв до кашицеобразного состояния широкий лист, сделал из него своего рода пластырь, который пропитал свежим соком денчу-татах. Это растение, так же как и Chelidonium, принадлежит к семейству маковых, только вместо желто-красного молочка в его стеблях течет жидкий белый сок. Когда несколько пластырей покрыли мою рану и кожу вокруг нее, я испытал чувство, подобное тому, как если бы к ноге приложили много льда. Одновременно вся боль как бы сконцентрировалась в одной точке и пронзила всего меня, словно ударом тока. Но я собрал все свои силы, чтобы изобразить на лице некое подобие улыбки. Виннету, однако, этими жалкими гримасами не проведешь. Он внимательно посмотрел на меня и сказал:

— Я знаю, что мой брат Шеттерхэнд сейчас испытывает боль, как у столба пыток. И если он прикрывает ее улыбкой, значит, мог бы рассмеяться и у настоящего столба. Хуг!

Эта болезненная процедура была повторена еще дважды, и с каждым разом боль становилась все мучительнее. После этого апач покапал на мою рану прозрачным соком читутлиши, потом приложил к ней зеленые тонкие стебли и крепко замотал ногу. Трава, которую индейцы называют читутлиши, принадлежит к семейству подорожниковых, и у нас она не встречается. Но у меня в доме растут оба этих растения, которые действительно творят чудеса, найдены они на западе Соединенных Штатов. Кроме них, в качестве лекарственного средства индейцы используют еще траву шис-интех-тси, что в переводе означает «индейская трава», которую они называют подарком Великого Духа его краснокожим сыновьям, потому что она растет только там, где живут они, и тянется за ними с востока на запад, а исчезнет только вместе с ними. Виннету как-то в разговоре со мной сказал об этой траве так: «В день, когда умрет последний индеец, исчезнет и последний лист шис-интех-тси на земле и никогда больше не появится».

Было вполне вероятно, что люди Тоби Спенсера уже вернулись и исподтишка наблюдают за нами. Мы приняли необходимые меры предосторожности, выставили караул, от которого я, как раненый, был освобожден. Несмотря на не отпускавшую пока боль, спал я крепко до самого утра, а проснулся оттого, что почувствовал, как меня тормошат. Мы поели и двинулись дальше.

Теперь нужно было разузнать поточнее, кто были эти шестеро белых, от которых мы теперь скрывались. Мы перешли ручей, но не ехали, а шли очень медленно, это делалось для того, чтобы сберечь мои силы. Время от времени Виннету пускал свою лошадь галопом и отрывался от нас далеко вперед, чтобы разведать следы. И вскоре он обнаружил их. Они шли в том же направлении, которому следовали в общем и мы. Все стало ясно: Тоби Спенсер тоже хотел попасть в парк Сент-Луис.

Прерия постепенно сужалась и сужалась, и вот вокруг нас были уже предгорья Скалистых гор. Теперь нужно было отыскать одну старую тропу, называемую в этих краях Континентальной, которая, много раз изгибаясь и петляя, вела через перевал. Сейчас, я думаю, эта тропа, пожалуй, уже совершенно заросла, и это, конечно, очень грустно, но что поделаешь — исчезла сама потребность в ней, а тогда для путешественников вроде нас она была путеводной нитью.

Почва делалась все более сухой и твердой, потом пошли камни, и читать следы становилось все труднее. Скоро они совсем пропали, однако мы то и дело снова натыкались на них, что лишний раз доказывало: те, кого мы преследовали, тоже искали Континентальную тропу.

Я должен здесь упомянуть, что несколько раз останавливался у ручьев — охладить свою рану, но делал это очень быстро, чтобы не задерживать своих товарищей.

Как описать то впечатление, которое переживает всякий путник, въезжающий в область Скалистых гор? Мне кажется, найти слова, которые бы полностью и совершенно точно передавали это впечатление, попросту невозможно. Но я попробую описать то, что испытывали мы. Горы начинаются еще в прерии и уходят в даль, в бесконечность, глаз теряет покой в поисках вершины, но — тщетны эти поиски! Человек начинает ощущать себя былинкой в бескрайнем пространстве, Агасфером , вопиющим в полной тишине и не получающим никакого ответа. А навстречу медленно опускается мерцающий, серебристо-жемчужный шлейф тумана. Он обволакивает и завораживает, притягивая скрытой за этим мерцанием тайной, но едва приблизишься к тому месту, за которым, как казалось, откроется что-то очень редкое, как именно в этом месте туман вдруг рассеивается, исчезает, перебираясь все выше и выше. И наконец, словно наигравшись с незваными гостями в прятки, неведомый хозяин гор убирает тающую приманку и открывает нам свои владения на фоне бездонного синего неба во всем их ослепительном великолепии.

Наверное, именно оттого, что так долго шли как бы с завязанными глазами, мы испытывали теперь такое глубокое восхищение увиденным: глаз наконец обрел опору, а окружающая природа — краски и образы, и они казались нам не просто прекрасными, а совершенными.

Во второй половине дня мы достигли леса, в котором начиналась Континентальная тропа. И скоро углубились в него. Царственные ели стояли по обе стороны тропы, были позади и впереди нас. На одном из поворотов из-за вековых стволов навстречу нам выехал всадник. Это был молодой парень, довольно легко одетый, в сомбреро. В Колорадо все обожают носить сомбреро.

— Good day , джентльмены! — приветствовал нас он. — Могу я узнать, куда вы следуете?

— Поднимаемся в горы, — ответил я.

— Как далеко вы собираетесь идти?

— Мы сами еще не знаем. Но будем идти, пока не стемнеет и мы не найдем подходящее для лагеря место.

— Среди вас есть белые и краснокожие. Вы позволите мне узнать ваши имена?

— Зачем?

— Мне нужна помощь, и поэтому я хотел бы знать, к кому я могу за ней обратиться.

— Вам повезло, вы встретили порядочных людей. Меня зовут Олд Шеттерхэнд, а…

— Олд Шеттерхэнд? — недоверчиво переспросил он. — А я слышал, он убит.

— Убит? Интересно, от кого же вы это слышали?

— От того, кто вчера ночью стрелял в него.

— Вот как! И где сейчас этот малый?

— У нас.

— Это где?

— Не очень далеко, сэр. Мой отец держит единственную в этих местах кузницу на Континентальной тропе, и до сих пор дела у нас шли неплохо, но сейчас я не поручусь, что с ним все в порядке: люди, которые в вас стреляли, хозяйничают в нашем доме, как бандиты. Хорошо еще, что сестре удалось спрятаться, когда они подъехали. Было это часа четыре назад. Сначала эти парни потребовали, чтобы отец подковал их лошадей, но платить отказались, а отца заперли в подполе. Потом стали все в доме переворачивать вверх дном — искали еду и выпивку. Нашли, но от этого еще больше озверели: расшвыряли по полу все наши запасы, а бутылки бросали, даже не допив их содержимого. Мне удалось сбежать. Я хочу спуститься в долину, там мои братья сейчас ловят рыбу.

— А вы не запомнили, как зовут бандитов?

— Одного они называли Спенсером, к другому обращались «Генерал».

— Well! Вам не нужно спускаться в долину. Мы вам поможем.

И он поехал с нами. Вскоре лес поредел, а потом и совсем кончился по правую сторону тропы. У последних деревьев мы придержали лошадей… На расстоянии примерно ружейного выстрела от нас стоял дом, это и была кузница. Перед окнами были привязаны лошади, а сколько именно, мы не могли сосчитать. Возле дома людей не было видно.

Виннету вопросительно посмотрел на меня и, прочитав в моих глазах ответ, сказал:

— Мы застанем их врасплох! Пустим лошадей в галоп, ворвемся в дом и «Руки вверх!». Мистер Тресков останется у двери снаружи дома с лошадьми. Вперед!

Через полминуты мои товарищи уже спрыгивали с лошадей возле дома. У меня это получилось гораздо медленнее, и в дом я вошел последним. Он состоял из двух частей — самой кузницы и жилых комнат. Когда я вошел в жилую часть, все бандиты стояли с поднятыми руками. Голос Виннету скомандовал: «Стоять! Кто опустит руки, тут же получит пулю в лоб. Шако Матто, забери к них все ружья. Хаммердал, снимите оружие с их поясов!»

Когда это было сделано, апач приказал бандитам сесть вдоль стены и разрешил опустить руки, не забыв напомнить, что того, кто шевельнется, ждет пуля.

В тесной комнате, из-за спин товарищей я сразу не мог разглядеть лиц бандитов. Но тут Апаначка и Холберс подвинулись и пропустили меня вперед.

— Тысяча чертей! Олд Шеттерхэнд!

Кричал Спенсер. Раньше, во времена матушки Тик, он не знал моего имени, но вчера, когда стрелял в меня, видно, ему меня назвали.

— Да, мертвые иногда оживают. Вы плохо целитесь, — сказал я.

— Целюсь?.. Я?..

— Не прикидывайтесь невинной овечкой. Это вам не поможет. Будьте любезны вспомнить те слова, которыми вы проводили меня, когда в последний раз мы виделись у матушки Тик в Джефферсон-Сити.

— Я… не… знаю… уже… — пробормотал он.

— Я помогу вам освежить память. Тогда вы сказали: «До встречи. Посмотрим, как ты тогда будешь держать голову, собака!» Вот и настал час нашей встречи. Так кто же из нас держит голову высоко — так, как должен держать ее человек?

Он ничего не ответил и весь как-то обмяк. Лицо его при этом стало очень сильно походить на морду побитого бульдога.

— Но сейчас, разумеется, счет будет уже другой. Речь теперь у нас пойдет не только о той пирушке и разбитом стекле. Вы ранили меня, а кровь стоит крови.

— Не я стрелял в вас, — заявил он нагло.

Я направил на него револьвер и сказал:

— К стене! Если вы еще раз солжете, я стреляю. Вы меня поняли?

— Нет… да… нет… Да, да, да, да! — кричал он тем громче, чем ближе придвигался ствол моего револьвера к его голове. Последнее «да!» прозвучало просто страшно.

— За вашу подлость вчера заплатил своей жизнью ваш товарищ. А вы теперь хотите приписать ему рану, которой я обязан вам?

— Мы квиты! — процедил он сквозь зубы.

— Как это «квиты»?

— Я повредил себе руку.

И он показал мне рану на своей правой руке.

— Кто в этом виноват?

— Вы! Кто же еще?

— Но и тогда вы первым захотели стрелять в меня, но я прицелился раньше вас — вот как было дело. Кто или что заставило вас тогда стрелять?

Он молчал.

— Где Генерал? (Дугласа не было в комнате.)

— Этого я не знаю.

— Нет, вы знаете это!

— Он не сказал, куда идет.

— Значит, он уехал отсюда?

— Да.

— Когда?

— Незадолго до того, как вы пришли.

— Я не верю вам ни на грош. И как только буду иметь доказательства того, что вы лжете, моя пуля не заставит себя ждать.

И я снова наставил на него свой револьвер. Такие жестокие, грубые люди, как правило, не обладают мужеством. Владей он собой хоть чуть-чуть в эти минуты, он, безусловно, смог бы догадаться, что я, конечно же, не буду стрелять в него, даже если его ложь будет доказана. Но трусость заставила его выдавить из себя признание:

— Он пошел за сыном кузнеца. Сразу же, как только парень ушел.

— Зачем?

— Испугался, что тот позовет кого-нибудь на помощь.

— Пешком?

— Нет, верхом.

— В какую сторону он направился?

— Этого мы не заметили.

— Well! Я думаю, это скоро выяснится.

И я вышел, чтобы проинструктировать Трескова на случай, если Генерал вернется. Возле него стоял сын кузнеца. К нему подошла девушка, которой мы раньше не видели.

Я спросил:

— Кто это?

— Моя сестра, — ответил он.

— Которая спряталась от бандитов?

— Да.

— Я должен задать ей несколько вопросов. Где вы прятались, мисс?

— В лесу.

— Неужели все это время?

— Нет, не все. Сначала я спряталась за домом. Потом, когда увидела, что брат уезжает, пошла за ним. А скоро появился человек, которого эти негодяи называли Генералом, вывел свою лошадь и сел в седло. Тут он заметил меня и поскакал в мою сторону. Я побежала и уже у самого леса он догнал меня.

— А дальше? — спросил я, когда она сделала паузу, чтобы перевести дыхание — видимо, вместе с воспоминанием об этой погоне к ней вернулось и ее тогдашнее состояние.

— К дому подъехали какие-то всадники.

— Это были мы. Он видел нас?

— Да. Мне показалось, он сильно испугался и разозлился — судя по тому, как сильно и страшно выругался.

— Как вы думаете: он узнал нас?

— Думаю, узнал.

— А вы не припомните: когда он выругался, он не называл никаких имен?

— Называл. Это были имена Олд Шеттерхэнда и Виннету.

Значит, узнал! Досадно!

— Что он сделал потом?

— Ускакал.

— Не сказав больше ничего?

— Он дал мне поручение.

— К кому?

— К Олд Шеттерхэнду.

— Это я. Так что вы должны мне сообщить?

— Это… Это… — замялась девушка, — это может показаться вам оскорбительным, сэр.

— Я прошу вас, мисс, не думайте об этом. Пожалуйста, постарайтесь передать мне как можно точнее то, что он говорил, лучше если слово в слово.

— Он назвал вас самым большим мерзавцем на свете. Он сказал, что ничего не пожалеет ради того, чтобы отомстить вам.

— Это все?

— Больше он ничего не говорил. А когда назвал вас мерзавцем, меня, признаться, охватил ужас, сэр, может быть, я что-то и забыла.

— Теперь вы можете быть спокойны, я от вас скоро уеду.

Я снова вошел в дом; юноша вместе со мной.

— Ну как, узнали, где Генерал? — со злой иронией выкрикнул мне навстречу Тоби Спенсер.

— Да, — ответил я.

— Где же?

— Сбежал.

— Это точно. — Он радостно оживился.

— Да. В отличие от вас я говорю правду с первого раза.

— Слава Богу, что это так! Человек чересчур честный, как вы, никогда не найдет Генерала.

— Сегодня нет, а дальше видно будет. Вас же я поймал.

— Хау! Вы же сами нас и отпустите!

— Почему вы так думаете?

— Отпустите, никуда не денетесь… Из страха перед ним.

— Что? Перед этим трусом, который удрал, как только завидел нас?

— Он еще отомстит вам за нас.

— Вряд ли это у него получится. К тому же, думаю, он просто-таки рад, что наконец отделался от вашей компании.

— Ложь!

— Он передал мне через дочь кузнеца, что и пальцем не шевельнет, даже если я всех повешу.

— Я не верю этому!

— Мне все равно, верите вы или нет. Однако нам надо поговорить и о другом. Где хозяин дома?

— Внизу, в подполе, — ответил вместо Спенсера юноша и показал на люк в полу.

— Вы заперли его силой? — обратился я опять к Спенсеру.

— Да. Они его повалили, а я заткнул ему рот.

— Выпустите его!

На это требование Спенсер сначала было вновь попробовал солгать, сказав, что ключ от люка у него забрали, но, увидев, что моя рука вновь потянулась к револьверу, отдал мне ключ.

Весь пол в комнате был усыпан осколками бутылок и посуды и разным другим мусором. И это безобразие было первым, что увидел вышедший из подпола кузнец. Это был высокий, мускулистый человек, его лицо в ссадинах и кровоподтеках, с резко очерченными скулами казалось мужественным. Я представил, сколько нужно было усилий, чтобы связать такого молодца. Он обратился почему-то сразу именно ко мне:

— Кто выпустил меня?

— Мы.

— Как зовут вас?

— Олд Шеттерхэнд.

— Это имя я слышал не раз. Оно принадлежит знаменитому вестмену.

— Я рад, что мое имя так известно.

— Но с вами индейцы. Им можно верить?

— Они заслуживают доверия в высшей степени. Это знаменитые вожди, и они защищают всех обиженных и угнетенных.

— Well! Вы появились в нужное время в нужном месте. Но разве это не ужасно, что белого человека освобождают краснокожие?

— Я верю им, потому что хорошо их знаю.

— Но вы, вероятно, не знаете, насколько бывают подлы эти плуты.

— Мне известно, что такое человеческая низость, но я не возьмусь утверждать, что этого качества лишены представители какой-то одной расы. Ваши непрошеные гости — белые, но на этих подлецах пробы ставить негде. Мы еще должны с ними посчитаться.

— И как велик ваш счет к ним?

— Достаточно велик. Малый с лицом побитого бульдога, который вчера был здесь, стрелял в меня, чтобы убить.

— Слава Богу!

— Что-что? Если я вас правильно понял, вы благодарите Бога за то, что на меня было совершено покушение?

— Да. А почему бы мне этого не сделать?

— Ну, знаете, это уж слишком! Или это у вас такая манера шутить?

— Нет, я не шучу. Я благодарю Бога дважды — в первый раз за то, что вы не убиты. И во второй раз за то, что в вас стреляли, потому, что теперь вы получили моральное право расправиться с этим человеком.

— Его пуля попала мне в ногу. Я ранен, и довольно серьезно.

— Слава Богу!

— Как? Опять вы благодарите Бога!

— Да в третий раз.

— За что же теперь?

— За то, что вы ранены.

— Послушайте, вы, конечно, большой оригинал, но не кажется ли вам, что и оригинальность имеет пределы?

— Это уж как получится. Меня радует то, что, раз пролилась ваша кровь, вы имеете право распоряжаться теперь его жизнью по своей воле.

— А что же в таком случае, по-вашему, должно радовать меня самого?

— Сознание того, что негодяй будет уничтожен.

— И вы полагаете, что это смягчит мою боль, вылечит мою рану?

— Но вы же не хотите все спустить ему с рук? Как вы собираетесь его наказывать?

— Об этом я еще не думал.

— Вот-вот, не думали, и это подсказывает мне, как в данном случае следует поступить. Нам нужно собрать свой суд — суд прерии, на котором и определить наказание для него.

— В этом я с вами, пожалуй, согласен. Позволите ли вы мне участвовать в этом суде?

— Вы не только имеете на это право, но просто обязаны войти в него.

— Да уж, имею. И ручаюсь, когда дело дойдет до меня, я вобью последний гвоздь в обвинение. А когда вы предполагаете созвать этот суд?

— Возможно, очень скоро.

— Лучше всего не откладывать это дело надолго и собраться прямо сейчас.

— Согласен.

— Где?

— Перед домом. Закон прерии, как известно, должен вершиться под открытым небом.

— Well! Это мне нравится. Ремней и веревок у нас хватит.

— Я могу позвать остальных? — спросил сын кузнеца.

— Зови. Они во дворе.

Тут Тоби Спенсер произнес:

— Тоже мне судьи! Вы, парни, много о себе возомнили! Не смейте меня вязать!

Кузнец подошел к нему, поднес к его лицу свой костистый кулак и сказал:

— Молчи, каналья! Если ты еще хоть пикнешь, то не так еще попрыгаешь у меня! Понял?

Сын кузнеца принес веревки. Я приказал:

— Свяжите их одного за другим, в том порядке, как они сидят. — А бандитам сказал: — Кто шевельнется, пусть потом пеняет на себя!

Это помогло, они притихли и не оказывали никакого сопротивления, когда их вязали. Сына кузнеца мы поставили их охранять. Я хотел было вывести бандитов также на улицу, но это оказалось хлопотно чисто технически, поскольку они были связаны в одну цепь, и мы оставили их в доме.

И тут выяснилось, что наши взгляды на принципы правосудия как такового и вообще на многие вещи не во всем совпадают.

Я отнюдь не имел намерения поступить с ними чересчур гуманно, но требовать казни Тоби Спенсера, чего хотели все, кроме Виннету, я тоже не мог. Начались долгие и, как всегда в таких случаях бывает, бесплодные, хотя и жаркие дебаты.

Их оборвал кузнец, который вел себя, как разъяренный бык.

— «Я вижу, — сказал он гневно, — вы готовы заседать до завтрашнего утра, но судьбу этих людей должен решать прежде всего я, потому что это в моем доме они все разгромили и разграбили, это на меня они набросились как дикие звери! Видите, ссадины на моем лице еще кровоточат. А вы, мистер Шеттерхэнд, кажетесь мне чересчур снисходительным, — продолжил он уже более спокойно, — но я уважаю ваше мнение и отказываюсь от своего требования казнить Спенсера. Поэтому со своей стороны надеюсь, что мои предложения будут приняты уважаемыми членами суда прерии.

— Какие предложения? — спросил я.

— Во-первых, я считаю, что имею право получить все, что захочу из их собственности, и это будет возмещением за то добро, которое они уничтожили в моем доме. Как вы полагаете, сэр, это справедливое требование?

— Да, возмещение убытков само собой разумеется, невзирая на все другие решения суда.

— Well! Теперь о Спенсере, который виновен больше всех остальных. Вы не хотите его смерти, поскольку он не убил вас, а только ранил. Я нахожу, что в этом вы проявляете слабость, ведь Дикий Запад не знает снисхождения к убийцам, независимо от того, удалось им черное дело или нет. Мы не должны поступать вопреки обычаям Запада. Он заслуживает смертной казни, но вы помните: я уже сказал, что только из уважения к мистеру Шеттерхэнду соглашаюсь на снисхождение суда к негодяю. Так вот, я предлагаю подвергнуть его смертельной опасности и при этом дать ему возможность защищаться.

— Что вы имеете в виду?

— Он будет бороться за свою жизнь.

— С кем?

— Со мной.

— На это мы не можем согласиться.

— Почему?

— Тоби Спенсер чудовищно силен.

— Хау! И я не мальчик! Или вы думаете, что я слабак, потому что они засунули меня в подпол? Да они навалились на меня вшестером!

— Нет, я не отрицаю того, что вы можете оказать ему достойное сопротивление: я вижу — вы крепкий парень. Но несмотря на всю вашу силу, борьба будет неравной.

— Почему?

— Он — законченный подлец и способен на любую пакость, лишь бы его взяла, а вы — человек честный, к тому же имеющий детей. Вам лучше не выставлять свою жизнь против его.

— Я этого и не делаю. Неравенство, о котором вы говорите, сведет на нет оружие, которое я собираюсь предложить для этой дуэли.

— Что это за оружие?

— Кузнечные молоты.

— Кузнечные молоты? Что за мысль! Последний раз в качестве оружия они применялись, по-моему, в битве циклопов . Мне это предложение кажется очень интересным, но поединок такого рода невозможно оценить полностью правильно и справедливо просто потому, что не понятно, какие правила судейства тут можно применять, а какие нет.

Однако мои спутники с большим энтузиазмом поддержали предложение кузнеца. При этом они рассуждали, как мальчишки-задиры: дескать, поединок, да еще с таким необычным оружием, по обычаям прерии, не может быть предан забвению. То-то слава пойдет. Но они совершенно не думали о том, что то-то будет бойня, когда Тоби Спенсер, обладающий силой трех или даже четырех человек, пойдет на обычного по силе противника с кузнечным молотом в руках. Если кузнец погибнет, а это гораздо вероятнее, чем гибель Спенсера, я просто не представляю себе, как мы это переживем. Но этих ребят уже ничем нельзя было урезонить. Особенно разошелся, конечно, Хаммердал. Он вдохновенно произнес:

— Что за грандиозная мысль! Какой череп надо иметь, чтобы выдержать удары молотом! Я голосую за! А ты что, не согласен, Пит Холберс, старый енот?

— Хм. Если ты думаешь, что драка молотами красивее драки набитыми ватой перчатками, я полностью согласен с тобой, дорогой Дик, — ответил его долговязый приятель.

И даже вождь апачей сказал:

— Да, они могут бороться молотами. Виннету ничего не имеет против этого.

Так я и не нашел ни у кого поддержки, и пришлось мне дать свое согласие на дуэль. Поскольку она могла состояться только под открытым небом, бандитов пришлось-таки вывести из дома. Когда они узнали о решении суда, то сначала не поверили этому, но потом поняли, что мы не собираемся шутить. Спенсер заявил, что он протестует и не намерен подчиняться решению какого-то самозваного суда. На что кузнец сказал:

— Меня совершенно не интересует, нравится ли тебе такой вид дуэли или нет. Как только будет дан сигнал к началу поединка, я ударю, и если ты не будешь защищаться, тут же отдашь концы. Для такого труса, как ты, дело кончится быстро.

— Но это же обыкновенное убийство.

— А разве можно назвать по-другому твой вчерашний выстрел в Олд Шеттерхэнда?

— Это вас не касается.

— Еще как касается — я борюсь с тобой вместо этого джентльмена.

— А что же, сам он не хочет побороться со мной?

— Потому что он предлагал пощадить тебя, чего ты, разумеется, не заслуживаешь. Если же вы сойдетесь в поединке, то погибнет неминуемо он. У меня же все-таки есть шанс избежать смерти.

Бандит окинул фигуру кузнеца пристальным взглядом и спросил:

— Что ждет меня, если я вас прикончу?

— Ничего. Победитель по нашим законам волен делать все, что ему заблагорассудится.

— И я смогу уйти, куда захочу?

— Уйти — да, но не уехать верхом на лошади.

— Почему?

— Потому что все ваше имущество отныне принадлежит мне.

— Тысяча чертей! С какой это еще стати?

— С такой, что это — компенсация за мое, уничтоженное вами имущество.

— Как? И лошади, и все остальное?

— Все.

— Это грабеж. Настоящий разбой.

— Хау! Ущерб, который вы нанесли мне, я не скоро смогу покрыть: вы уничтожили практически все мое хозяйство. Денег у вас, как мы догадались, нет, поэтому я удовлетворюсь тем, что имеется при вас.

— Но это намного больше стоимости, которую вы потеряли.

— Вряд ли. Кстати, что за странные у вас правила подсчета добра — чужое не стоит ничего, свое — очень много? Раньше вы не слишком-то беспокоились насчет соблюдения справедливости и норм права и морали, а? И вот вам результат.

— Вы говорите это всерьез? И что, на самом деле все у меня заберете?

— К чему задавать эти глупые вопросы? Мы тут собрались не для того, чтобы шутки с вами шутить.

Спенсер, живо сообразив, кто тут самый гуманный, пододвинулся ко мне и тихо, почти шепотом спросил:

— Неужели вы позволите свершиться несправедливости?

— Вы хотите обратиться ко мне за защитой?

— Конечно, к кому же еще?

— Несмотря даже на то, что вы в меня стреляли?

— Да что значит тот выстрел по сравнению с этим грабежом?

— Вы очень недогадливы, Тоби Спенсер. Поэтому объясняю: я больше никогда никаких дел с вами иметь не хочу.

— Так значит? Ну, ладно, тогда я зову на помощь всех чертей на свете, от первого до последнего! Я в бешенстве и разнесу сейчас череп этого ходячего кузнечного скелета на куски! Велите начинать! Сейчас вы увидите мой танец!

Его бульдожья физиономия побагровела от ярости, а зубы стучали так, что это было слышно всем нам.

Кузнец был, напротив, совершенно спокоен, прищурясь, он посмотрел на своего противника взглядом мастера, примеривающегося к тому, как бы получше сделать свою работу, и произнес:

— Да, мне нужно поскорее брать молот в руки, он раскалился уже как следует, самое время его оковать.

И он пошел в кузницу за молотами, а я за ним, считая нужным еще раз напомнить ему о недюжинной силе Спенсера. На это он ответил так:

— Хау! Вы можете не беспокоиться за меня. Я совершенно его не боюсь просто потому, что он не сможет мне ничего сделать.

— Я хотел бы предостеречь вас и от излишней самоуверенности также. Насколько я понимаю, вы решили не убивать его, а только избить?

— Разумеется.

— В таком случае вы должны иметь в виду, что ваш противник настроен отнюдь не так, и он будет не только ударять молотом, но и кидать его.

— Я все предусмотрел, мы оговорим то, что запрещено по условиям этого поединка, кинуть молот он не сможет.

— Да ему плевать на любые запреты и правила. Скажите, а вам не помешает, если молот будет привязан?

— Привязан? К чему?

— К руке, лучше всего к кистевому суставу.

— Мне это никак не помешает. Но зачем это нужно?

— Затем, что в драке нечестный не должен иметь преимуществ по сравнению с честным. Вы согласны с этим?

— Само собой. Если длина ремня, которым молот будет привязан, позволит вращать его рукоятку.

— Я сам буду привязывать ремни и прослежу за этим. Пора начинать!

Когда мы вернулись на место дуэли, Тоби Спенсера уже развязали. Виннету, с пистолетами в обеих руках, направленными на бандита, угрожающим тоном говорил:

— Если бледнолицый сделает хоть одно движение, я стреляю.

Я привязал к кистевым суставам обоих дуэлянтов по молоту — так, чтобы они могли ударять, но не бросать молот. Потом я тоже достал револьвер и повторил ту же угрозу, что и апач.

Предсказать, чем закончится дуэль, было тем не менее невозможно, уж слишком опасный характер она имела. Мы образовали круг, в центр которого вышли оба противника. Они не сводили глаз друг с друга. Кузнец был спокоен и холоден, Спенсер, наоборот, весь кипел от злости.

— Начнете по моему сигналу! — выкрикнул Виннету. — Противники применяют только руки и то, что в них.

— Меня это радует! — заявил самоуверенно Спенсер. — Теперь этот парень обречен.

— Еще бы! — поддержал его один из его людей. — Ухватись за молот второй рукой — и ему крышка. Сразу бери его за горло, не давай дышать!

— Попридержи язык! — крикнул Дик Хаммердал. — Ты что, хочешь неприятностей? Если вам позволили здесь сидеть, так сидите тихо, как мыши!

— Ничего себе! Нам здесь затыкают рты. Для чего они нам тогда?

— Нужны они вам для чего-то или нет — какая мне разница! Я вот врежу тебе, — обратился он к высказывавшемуся насчет ртов, — между зубов своей дубиной, если будешь распускать язык, тогда посмотрим, зачем тебе твой рот.

Я был взволнован. Кто станет победителем? Тоби Спенсер силен физически, а кузнец искусен в обращении с молотом, к тому же он уже продемонстрировал беспримерное хладнокровие, да и сейчас хранил завидное спокойствие, в то время как бандит выходил из себя.

Сын и дочь кузнеца тоже стали в наш круг. Со все возрастающим удивлением относительно членов этой семьи я заметил, что и они не испытывают никакого страха или беспокойства, во всяком случае, так казалось, глядя на их лица. И вдруг я почувствовал, что это спокойствие, эта уверенность передаются и мне.

— Можно начинать! — сказал Виннету.

Тоби Спенсер тут же замахнулся, нацелившись на шею кузнеца, и ударил. Но он не учел, что при таком замахе сила удара уменьшается. Кузнец парировал этот выпад ответным ударом. Его молот прошелся чуть ниже и ударил по плечу Спенсера.

— Собака! — прорычал Спенсер, после того как перевел дыхание после крика боли, — ты ответишь мне за это!

Он широко размахнулся, подпрыгнул и ударил. Но кузнец в последнее мгновение ловко увернулся, и молот ударил в землю. Спенсер, влекомый инерцией собственной силы, согнувшись, упал на кузнеца.

— Быстрей! Отец! — крикнул сын кузнеца.

Кузнец сделал четверть оборота, высоко поднял молот, одним-единственным ударом отшвырнул противника на землю и тут же поднял руку для второго удара, но застыл на месте, не сводя глаз с врага, который, лежа на земле, судорожно дергал руками и ногами и издавал хриплые стоны. Кузнец поднял руку, коротко и презрительно рассмеялся и сказал:

— Этот парень соврал, не он, а я могу запросто раскроить ему череп, если захочу. Но я этого не сделаю, потому что вижу, что он не может больше драться. Ну и хватит с него, так и быть!

Да, не оставалось уже никаких сомнений: Спенсер был побежден. Он совершенно не владел ни руками, ни ногами. Но через некоторое время все же, собрав остатки сил, он медленно, мотая головой из стороны в сторону, опираясь на одну руку (другая у него повисла, как плеть), приподнялся и прохрипел с ненавистью:

— Проклятые… — Язык не слушался его, и он не смог закончить свое проклятье. Его глаза налились кровью, лицо исказила гримаса ярости и боли.

— Я, кажется, раздробил ему плечо, — сказал победитель. — Если он и выживет, то уж, во всяком случае, не сможет больше никогда драться, а главное, из-за угла нападать на людей. Снимите с меня молот!

Он протянул свою руку ко мне, и я снял тяжелое оружие.

Спенсер с огромным трудом, но встал. Его шатало, казалось, былая сила навсегда покинула его обмякшее тело, но способность говорить уже вернулась к нему — он страшно выругался, прибавив:

— Ты еще заткнешься, собака, когда я всажу тебе пулю в башку!

Нагло ухмыляясь, он взглянул на меня, сплюнул и, еле волоча ноги, побрел к своим, где и свалился. Предусмотрительный Хаммердал на всякий случай связал негодяя.

— Fiat justitia! Правосудие свершилось! — сказал Тресков. — Он получил по заслугам. Но что теперь делать с ним? Правильно ли мы делаем, что связываем его?

Он взглянул на Виннету. Тот ответил:

— Вождя апачей не касается судьба этого человека.

Тресков перевел свой взгляд на меня.

— От меня он пощады не дождется, — ответил я на его немой вопрос.

— Well! Хотел бы я знать, где он найдет врача для своего разбитого плеча.

Из леса выехали четверо всадников, один из них — подросток. Всадники направились к нам.

— А вот и мой второй сын. — сказал кузнец. — Он уезжал на рыбалку. Те трое — наши ближайшие соседи и добрые знакомые. В наших местах это почти то же самое, что и близкие родственники. Бандиты появились сразу после того, как они уехали на рыбалку, а то они, конечно, помогли бы мне избавиться от непрошенных гостей.

У младшего сына кузнеца был хороший улов — сеть его была полна рыбы. С недоумением он и его спутники смотрели на лежащих на земле связанных оборванных типов с мрачными, помятыми и злыми лицами. Кузнец вкратце рассказал им о том, что тут произошло и о чем он их хотел бы попросить в связи со всем этим. Соседи собирались в город — там им нужно было заключить кое-какие сделки, и кузнец попросил их прихватить с собой бандитов, но не до самого города, от них нужно было избавиться по дороге, причем отпускать их по одному и на большом расстоянии друг от друга. Негодяи, даже если очень захотят, не смогут собраться вместе, чтобы отомстить самому кузнецу или членам его семьи. Сыновья кузнеца отправятся с ними, чтобы забрать лошадей бандитов.

Разыгралась весьма шумная сцена: бандиты сыпали проклятиями, когда мы опустошали их сумки и сажали их на лошадей, не развязывая им рук. Очень вовремя они удалялись. Вот-вот могли появиться идущие по нашим следам трампы, и, если эти негодяи объединятся с теми, нам придется тяжело…

Обошлось без напутствий, хотя, откровенно говоря, очень хотелось сказать бандитам что-нибудь торжествующе-язвительное. Но рано нам было торжествовать. Их вожаку — Генералу все же удалось улизнуть от нас. Виннету решил пройти по его следу.

Уже стемнело, когда он вернулся. Он сказал нам, что у Дугласа явно не было намерения остаться где-то вблизи кузницы, след его лошади шел все время по прямой, пока не потерялся в лесу довольно далеко отсюда. Этот человек все же слишком боялся нас, чтобы в одиночку держаться около нас даже для того, чтобы разузнать что-либо конкретное о наших дальнейших намерениях. Безусловно, при любых условиях он предпочитал быть подальше от нас.

Виннету принес новую порцию целебных трав. За событиями последнего дня я почти совсем забыл о своей ране, но сейчас, когда все успокоилось, она сама напомнила о себе болью и приступами лихорадки, которая прокатывалась волнами по телу, оставляя жутковатое ощущение пустоты во всех моих мускулах и голове.

Наступила ночь, и лихорадка стала сильнее бить меня. Я спал урывками, по полчаса, не больше. Утром, когда все проснулись и зашла речь о том, чтобы выступить в путь, Виннету, внимательно взглянув на меня, произнес:

— Мой брат не может ехать. Мы должны остаться.

— Но у нас ведь мало времени.

— Ради здоровья моего брата мы всегда найдем время. Будет лучше, если мы задержимся на день и поищем травы, которых нет в горах.

И мы остались у кузнеца, который был этому искренне рад. Вскоре вернулись его сыновья. На поводу они вели лошадей бандитов. Юноши рассказали, как те сопротивлялись, когда их ссаживали. Последним они отпустили Тоби Спенсера. Я бы на всякий случай оставил при нем кого-нибудь: раненый зверь иногда опаснее здорового, но мальчики, хотя и не испытывали, конечно, к разорителю их дома и противнику отца никакого сострадания в настоящем смысле этого слова, все же пожалели его, тем более что в продолжение всего пути он вел себя тихо.

Пока мои товарищи обедали в доме рыбой и дичью, я прилег на траву возле дома: аппетита у меня не было. Наши лошади стояли в конюшне, где сыновья кузнеца задали им достаточно сочного корма из горных трав. Со стороны никаких признаков нашего присутствия в доме не могло быть заметно. Вот почему всадники, показавшиеся на опушке леса, держались свободно и спокойно. Они направлялись прямиком к кузнице. Даже издалека я узнал их. Это были трампы. Кокс и Олд Уоббл ехали впереди, а лекарь со своей скво за ними.

Оставаясь незамеченным, я не стал подниматься на ноги, а буквально вполз в дом и сообщил моим товарищам о прибытии «дорогих друзей». Мы уже рассказывали кузнецу о них, поэтому он сказал:

— Оставайтесь на месте, джентльмены. Я хочу получить удовольствие от того момента, когда они узнают, кто находится в моем доме.

Между тем трампы подъехали к дому. Мы заметили, что их посадка в седле была не слишком элегантной. Дик Хаммердал хихикнул по этому поводу и сказал:

— По-моему, они еще помнят нашу взбучку и предпочли бы увидеть на этом месте не кузницу, а аптеку.

Олд Уоббл с его полуобожженной шевелюрой выглядел весьма жалко. Кроме Уоббла и скво, все остальные спустились с лошадей. Было видно, что старика тоже трепала лихорадка, и почище моей: движения его были вялы, а когда лошадь перебирала ногами, он болезненно вздрагивал и его тощее тело почему-то все время кренилось набок. Когда кузнец подошел к нему, он спросил его с вызовом:

— Послушай, парень, тут вчера не проезжали случайно семеро всадников?

— Проезжали.

— Из них трое краснокожих?

— Точно!

— Среди лошадей две вороных?

— И это верно.

— Вам не показалось, что они спешили?

— Не больше, чем вы.

— Well! Может быть, у вас есть средство против лихорадки?

— Нет, мы здесь не имеем дела с лихорадкой.

— Но провиант по крайней мере у вас есть?

— Нет. Я совершенно разорен шайкой проезжих бандитов.

— Ладно, это нас не интересует. Придется нам самим пройтись по вашим кладовкам.

— В моем доме командую только я!

— Мы не позволим над нами смеяться! Или вы думаете, что двадцать парней испугаются вас? Мы хотим есть, и вы дадите нам еду!

— Вы — чудовище! А как с оплатой? Деньги у вас есть?

— Деньги? — переспросил проходимец и рассмеялся. — Если вы хотите, чтобы мы вас отлупили как следует, пожалуйста, можем начать прямо сейчас, а денег… денег у нас, разумеется нет.

— Хм, я вижу, что вы драчливы, как петухи, но кулаки свои вы держите при себе!

— А не слишком ли вы смелы? Что вы имеете в виду, говоря о наших кулаках?

— То, что сказал!

— Я хочу знать, почему вы так говорите.

— Кто начал говорить об этом? Вы, а не я!

— Ах так! Я думал… А теперь отойди-ка от двери!

— И не подумаю! Это дверь моего дома.

— Глупости! Мы нуждаемся в мясе, муке и другой провизии, нам плевать, чья эта дверь, если за ней все это есть. И никто нам не запретит в нее войти!

— Well! Как хотите. Запретить войти туда я вам, конечно, не в силах, но, думаю, вас очень удивит тот род мяса, который там находится.

— Мне надоело вас слушать! Хватит пустых слов, пропустите нас по-хорошему!

Кузнец посторонился.

Наши ружья были нацелены на дверь. Кокс, который вошел первым, увидев нас, закричал: «Назад! Назад! Здесь Шеттерхэнд и все остальные!»

И тут они увидели нас. Всю их наглость тут же как рукой сняло, и они бросились врассыпную. Последним улепетывал шаман. Хаммердал не преминул, конечно, выстрелить им вслед, а потом сказал:

— Они убрались, ха-ха, но без мяса и хлеба. Однако суп наш они все-таки успели пересолить. Я прав, а, Пит Холберс, старый енот?

— Хм. Я думаю, они сейчас и от пересоленого супа не отказались бы. Эти трампы вели себя ничем не лучше тех бандитов. Кузнецу здорово повезло, что мы не уехали.

— Повезло или не повезло ему — какая разница! Главное — что не повезло трампам!

Виннету, никому ничего не говоря, быстро подошел к лошадям, и через минуту он, скача во весь опор, удалялся в ту же сторону, куда скрылись и трампы. Я понял, почему он так спешил: они должны его видеть и знать, что он за ними наблюдает — чтобы не возникало у них желания вернуться тайком и где-нибудь в укромном месте подстеречь нас. Виннету вернулся часа через два и заверил нас, что трампы убрались отсюда далеко и надолго.

По крайней мере в самое ближайшее время опасаться нам нечего. Рассудив таким образом, мы решили позаботиться о себе самих: Шако Матто и Апаначка отправились на охоту, а Виннету остался при мне, чтобы заняться моей раной.

Кузнец с самого утра развел огонь в своей кузнице — он собирался подковать наших лошадей. Очень кстати оказалось это его намерение. Нам предстояло теперь идти по каменистым почвам, и лошадям, прежде всего вороным, требовалась какая-то твердая опора под копытами. До сих пор на тех отрезках пути, когда шли твердые почвы, мы выходили из положения с помощью железных башмаков — изобретения апачей. Необходимые инструменты для того, чтобы сделать такие башмаки, постоянно находились в наших седельных сумках. Мы попросили кузнеца сделать подковы с шипами, чтобы сбивать с толку охотников пошпионить за нами — эти шипы на железных башмаках не раз нас выручали. Так, в хлопотах и работе прошел весь этот день. У меня опять был приступ лихорадки, посильнее прежних, но зато более краткий. Ночь я проспал, можно сказать, почти спокойно. Когда Виннету утром осмотрел мою рану, то сказал обрадованно:

— Природная сила моего брата и сила травы, соединившись вместе, превзошли все мои ожидания. Ты пошел на поправку. Если ты сможешь неподвижно сидеть в седле, мы, пожалуй, рискнули бы отправиться в путь. Ехать будем осторожно, отдыхать чаще, чем обычно.

Он достал несколько самородков из своего потайного пояса, чтобы заплатить кузнецу за работу, но тот сказал, что этого слишком много, и он возьмет плату только за свою работу, а не за свое гостеприимство. Я понял, что кузнец плохо представляет себе, что такое достоинство индейца, а тем более вождя: разумеется, апач ничего обратно не взял.

Итак, напутствуемые добрыми пожеланиями кузнеца и его детей, мы направились в сторону ближайших вершин. Путь наш все время шел вверх. К вечеру мы достигли гор. Здесь я должен заметить, что нам было абсолютно безразлично, в какую именно сторону поскакали трампы. Мы хотели как можно скорее попасть в парк Сент-Луис и не только предчувствовали, но были почти уверены, что там мы непременно увидимся с Тибтака и его скво. Другие члены их компании, за исключением Олд Уоббла, нас не интересовали.

Теперь мы должны были свернуть со старой Континентальной тропы в сторону горной гряды, развернувшейся перед нами величественной черной стеной. Мы оказались в зоне кипарисовых лесов и часто дивились их огромной высоте, хотя им все же было еще далеко до секвой Сьерра-Невады, среди которых есть гиганты более сотни футов в обхвате.

Мы скакали теперь по пологому, но неуклонно поднимающемуся, протянувшемуся на многие мили каменистому плоскогорью. Деревья здесь росли довольно далеко и обособленно друг от друга. Солнечные лучи, не сдерживаемые никакими помехами, высвечивали пространство между ними со всей своей мощью, и этот контраст между изумрудно-зеленой хвоей крон и оазисами яркого света словно притягивал наши взгляды, захватывал все наше внимание, заставляя любоваться игрой тени и