Да, репутация, которой Отец-Ягуар пользовался в пампе, была действительно нешуточная. Могу себе представить, как поражены были бы гамбусино и Бесстрашная Рука, если бы узнали, чем был занят грозный Отец-Ягуар в тот момент, когда они проводили свой чрезвычайный военный совет, потому что он в это время… мирно спал.

Разумеется, сначала приняв все необходимые меры предосторожности: в трех местах вдоль прогалины он выставил посты из своих людей, чьей задачей было следить за всеми передвижениями противника. В его планы отнюдь не входило нападать немедленно: члены его экспедиции нуждались в полноценном отдыхе, и ему казалось, что сейчас для них нет ничего важнее.

Только после того, как все выспались, он попросил позвать к нему доктора Моргенштерна и Фрица. Разговор между ними шел на этот раз на испанском — чтобы все остальные могли быть в курсе того, о чем шла речь.

— Сеньор, — обратился к доктору Отец-Ягуар, — при всем моем безграничном уважении к вашим знаниям и вашему авторитету в научном мире, не могу скрыть от вас, что своим поступком вы поставили меня в тупик и даже рассердили. Отправиться сюда — более чем неблагоразумно с вашей стороны. Бог мой, ну почему вы не остались в Буэнос-Айресе?

— А что мне там делать? — ответил нисколько не смутившийся ученый.

— Да все, что вы хотите и можете!

— Нет Там я могу делать далеко не все из того что хочу. В Буэнос-Айресе, видите ли, невозможно отыскать никаких, ну, ни малейших следов глиптодонта, мегатерия или мастодонта, — совершенно серьезно возразил ему доктор Моргенштерн.

— Ну, если очень захотеть.

— Но правительство Аргентины, к сожалению, не позволяет вести раскопки в центре столицы.

— В гаком случае, почему бы вам не попробовать вести их в пампе?

— Этим я как раз и намереваюсь заняться.

— Если я вас правильно понял, вы полагаете, что сейчас находитесь в пампе?

— Да, в пампе, между рекой и лесом — «флувиусом» и «сильвой» по-латыни.

— Хорошо, о характерных особенностях пампы мы поговорим в другой раз, а сейчас ответьте мне на такой вопрос: как вы оказались там же, где и я?

— Я искал вас специально.

— Но я же сказал вам, чтобы вы этого не делали!

— Сеньор, каждый человек вправе сам решать, что ему делать, а чего не делать, — обиженно заявил приват-доцент.

— Да, но только не в Гран-Чако Мало того, что своим необдуманным поступком вы ставите меня и всех, кто здесь со мной, в затруднительное положение так вы еще и подвергаете смертельной опасности свою собственную жизнь и жизнь своего слуги.

— Вы так думаете? Но сеньоры, которые нас пленили пребывают в заблуждении, которое скоро рассеется, они просто путают меня с кем-то, вот и все.

— Вы, право же, просто на редкость беспечный человек Но я повторяю: ваша жизнь — в опасности!

— Моя жизнь, по-латыни «вита»? Не могу в это поверить.

— Знаете, кого вы мне напоминаете? — с долей сарказма произнес Отец-Ягуар — Благодушного, неторопливого, красивого серебристого карпа. Но карпу лучше всего плавать в специально вырытом для него пруду где никакая щука его не проглотит.

— Но вы же сами рекомендовали мне именно этот район как самый богатый останками доисторических животных!

— Я не отказываюсь от своих слов, но если вы будете искать останки доисторических животных в тайных арсеналах аргентинских заговорщиков, то я не дам и гроша ломаного за вашу жизнь! Я знаю, как вы попали в плен, об этом нам поведал бравый дон Пармесан, которому вы, кстати, обязаны своим спасением. Прошу вас, расскажите мне, что вы собираетесь делать дальше?

— Пожалуйста, у меня нет от вас секретов, Я собираюсь вернуться к той яме, в которой погребена моя гигантская хелония, и продолжить работу по извлечению ее останков. Потом погрузить их на лошадей и уехать отсюда. Даю слово ученого, что там находится действительно спинной панцирь гигантской хелонии, и его можно откопать, в чем эти господа, пленившие нас, к сожалению, мне наотрез отказали. При этом с ними, знаете ли, случилась странная метаморфоза. Я небольшой знаток физиогномики , но мне показалось, что у них на лицах было написано, что они имеют какие-то тайные намерения воинственного характера, и вдруг это выражение, одинаковое у всех них, сменили какие-то детские улыбки!

— Откровенно говоря, я с большим трудом понимаю вас. Не хотите ли вы сказать, что они над вами смеялись?

— Смеялись? — переспросил доктор. — Нет-нет, я ведь сказал о мягких по-детски улыбках, а не о грубом хохоте. Сеньор, я, кажется, тогда, в Буэнос-Айресе, несколько переоценил ваши знания в палеонтологии. Ибо, если бы вы на самом деле обладали ими в достаточной степени, то вам и в голову бы не пришло, что над человеком, открывшим гигантскую хелонию, можно смеяться.

— Хорошо, расскажите мне тогда, что эти милые, улыбчивые люди делали с вами после того, как взяли в плен.

— Сначала мы ехали лесом, потом перешли вброд какую-то реку, потом снова ехали через лес, в котором встретили много других индейцев. Там мне и Фрицу дали по куску мяса. Как только мы немного поели, нас привязали к деревьям, потом пришли вы… Это все, что я могу рассказать вам, история, как видите, простая и вполне заурядная.

— Не сказал бы, — сказал Отец-Ягуар, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

— Что вы! В ней нет ничего романтического. Пока мы ехали, я подумал, что неплохо было бы скрасить скучный путь беседой о доисторическом периоде развития животного мира, о пещерных медведях и мамонтах, но никто не захотел меня слушать.

— О, вот в это я охотно верю.

— Но, знаете, я не очень сильно огорчился, потому что, слушая, как они разговаривают, сделал одно интересное наблюдение, если, конечно, оно верное. Здесь, в этой стране, употребляется один диалект, в котором ощущается явное влияние немецкого языка: глаголы при смысловом связывании их с существительными произносятся подчеркнуто энергично и резко. Язык прижимается при этом в верхнему нёбу.

— Неужели вы, герр доктор, просили их показывать вам глотки?

— Нет, конечно, не просил. Но они постоянно говорите на этом диалекте, и я совершенно отчетливо ощущал в нем эту резкость и энергию. На этом основании мы можем констатировать, что между верхним нёбом и языком…

— Достаточно филологических наблюдений, сеньор, умоляю вас! Я предпочел бы узнать побольше о содержании их разговора.

— Не знаю, чем вас может заинтересовать это содержание… Они говорили все больше о каких-то пустяках.

— Неужели только о пустяках?

— Честное слово, мне даже скучно стало! Да, велся вроде бы оживленный разговор, переходящий время от времени в спор, но он был ни о чем, так, пустая болтовня… Речь шла о революции, кавалерии, пушках, о набегах и поражениях индейцев — в общем, обо всякой чепухе. И ни слова — о науке.

— Ничего себе чепуха! Сеньор, я чувствую себя просто обязанным открыть вам глаза на мир, вас окружающий. Так вот, запомните хорошенько: революция, кавалерия, пушки, отступления, наступления и все прочее, что с этим связано, в жизни каждого человека — поймите, каждого, в том числе, и в вашей, — имеют громадное значение.

— В моей? Нет, в моей жизни — никакого, а в вашей — конечно, с этим я не могу не согласиться. У вас в голове как-то все это размещается, а в моей — только спинной панцирь моей гигантской хелонии.

— Что ж, разрешите поздравить вас с такой уникальной конструкцией головы!

— Премного благодарен. Но если вы так уж хотите знать подробности разговора между этими людьми, вам лучше всего расспросить об этом моего слугу Как всякий дилетант, он склонен придавать слишком большое значение разным несущественным мелочам и потому охотно фиксирует их в своей памяти

Фриц, уже успевший хорошо изучить натуру своего хозяина, не воспринял его последнюю фразу как колкость доктор нередко бывал бестактен, но отнюдь не из желания как-то задеть или унизить человека, а вследствие своей феноменальной отчужденности от проблем обыденной жизни Во всяком случае, Фриц радостно оживился, когда понял, что настал его черед исполнить свое соло в этой беседе, чего он давно и страстно желал. Он приосанился и сказал по-немецки:

— Герр Хаммер, доктор Моргенштерн сказал вам чистую правду я прекрасно запомнил весь этот разговор и отвечу на любой ваш вопрос. Если позволите я буду говорить на родном языке, ибо заставлять меня говорить с соотечественником по-испански — это то же самое, что дать мне хлеб и масло, но не дать ножа чтобы сделать бутерброд.

— Охотно разрешаю вам это, если вы так желаете — ответил Отец-Ягуар, рассмеявшись. — Но потом мы с вами перескажем всем остальным на испанском языке то, о чем будем говорить по-немецки, согласны?

— Конечно! Итак, подскажите мне, что вас особенно интересует, чтобы ч знал, с чего начать.

— Меня интересует многое, но прежде всего ответьте мне пожалуйста, вот на какой вопрос: как вам показалось — с какой целью эти несколько белых примкнули к индейцам?

— Дружба между белыми и краснокожими просто так не возникает, — важно начал Фриц, — тут должна быть какая-то серьезная причина, не менее значимая, чем для науки панцирь нашей гигантской хелонии Поэтому я и раскрыл глаза пошире, а уши поставил на макушку, когда оказался среди них. И еще я сказал себе: «Фриц, не урони чести уроженца Штралау на Руммельсбургском озере, еще никто, никогда и нигде не сумел провести твоих земляков!» Но эти парни никогда, видно, не слыхали о том, какие ловкачи живут в Штралау они и не подумали при мне сдерживаться. Итак, вот что я узнал: они направляются в Чако, чтобы спровоцировать абипонов на восстание против нынешнего правительства страны. Вождь Бесстрашная Рука, старик хитрый и дальновидный, намеревается извлечь из всего этого еще кой-какую выгоду для своего племени и ставит такое условие: он поможет белым только в том случае, если они сначала помогут ему взять верх над камба, с которыми у него очень давние счеты, то есть предоставят в его распоряжение оружие и солдат.

— Вот как! И что же белые, согласились выполнить это условие?

— Да! Солдатами командует некто капитан Пелехо. Это предатель по натуре. Его официальная миссия на границе Гран-Чако — инспекция отдаленных гарнизонов, но этот двурушник, используя данные ему правительством полномочия, разослал посыльных по всем гарнизонам с приказом нескольким, я думаю, достаточно многочисленным отрядам собраться в определенный день в определенном месте. Этих солдат он и поведет потом против камба.

— Действительно, хитро придумано! Ай да вождь абипонов! Он, конечно, главный стратег этой операции. Но откуда же в этих пустынных и безлюдных местах они возьмут оружие?

— О, для этих целей, как я понял, существуют тайные склады и хранилища. Там есть все, что нужно для военных действий: и оружие, и амуниция. Они намереваются навестить эти склады в ближайшее время. Пещера, в которой прилегла отдохнуть перед потопом наша гигантская черепаха, использовалась в качестве одного из таких складов.

— Послушайте, Фриц… — задумчиво сказал Отец-Ягуар, внезапно посерьезневший. — Рискну показаться вам неделикатным, и все же скажите мне откровенно: к тому, что вы мне рассказываете, не примешана ли случайно ваша собственная, извините, фантазия?

— Нет, потому что, хотя, как вы верно заметили, воображением я отнюдь не обделен, даже я не мог бы выдумать такой фантастический план.

— В таком случае, я с большим сожалением могу констатировать, что, если этот план осуществится, произойдет огромная трагедия. Тысячи индейцев погибнут, и только во имя того, чтобы несколько их белых сограждан стали богаче и продвинулись сразу на несколько ступенек по служебной лестнице. Кто стоит во главе этого предприятия?

— Это мне неизвестно. Но там, в лагере, как мне показалось, в роли адмирала эскадры был некий гамбусино.

— Слышали ли вы, как они его называли, откуда он родом, чем занимался раньше?

— Зовут его Бенито Пахаро, что по-немецки звучало бы как Бенедикт Фогель. Место его рождения осталось для меня загадкой, я не знаю также и того, перелетная он птица или никогда не покидает своего гнезда, где жил раньше и где обитает теперь, а также сколько фунтов весит.

— Они говорили что-нибудь обо мне?

— Еще как! Ваше имя у них просто с языков не сходило.

— Интересно! Но, конечно, ничего хорошего они обо мне не говорили?

— Да, вы угадали… Вам, я так скажу, лучше не попадать в руки этих мерзавцев.

Несколько минут Хаммер молчал, размышляя. Потом вновь обратился к Фрицу:

— Может быть, вы припомните, как они называли то место, где должны будут соединиться отряды белых солдат из разных гарнизонов?

— Да, я помню это. Речь шла об озере Лос-Карандахес, или Пальмовом.

— А где оно расположено, они не говорили?

— Как будто нет.

— Странно, никогда не слышал о таком озере.

Отец-Ягуар обратился к своим спутникам с вопросом о том, не знают ли они, где находится это озеро. Никто из них этого не знал. Тогда он спросил то же самое у старого Ансиано, юного Ауки и даже у дона Пармесана, но и они относительно местонахождения озера ничего не смогли сказать.

— Может быть, оно находится внутри Чако, в пустыне? — потирая ладонью лоб, спросил Отец-Ягуар.

— Да-да, где-то там, — поспешил подтвердить это предположение Фриц.

— Значит, что-то они все-таки говорили об этом?

— Нет, но я вспомнил, что, когда они обсуждали да прикидывали, как будут транспортировать оружие, которое достанут из тайных складов, речь шла о том, что везти оружие придется по пустыне. А Пальмовое озеро — последний пункт маршрута, который они наметили. Следовательно, оно расположено в пустыне или на границе с ней.

— Не перестаю удивляться! Какая все-таки с их стороны беспечность — говорить о таких важных вещах в присутствии пленников. И эти люди еще собираются свергать правительство! Но ладно, Бог с ними! Еще какие-нибудь подробности о местах, где размещены тайные склады оружия, не припомните?

— Так-так… Они называли эти места, сейчас припомню, должно же в каком-нибудь укромном уголке моей памяти это остаться… А вот, вспомнил! Речь шла о четырех складах… Характерно, что все они расположены возле каких-то источников или водоемов, причем названия трех связывались с каким-нибудь животным, а четвертого — с какими-то близнецами… Значит, так, постараюсь вспомнить названия в том же порядке, в каком они их произносили. Ага, первый назывался Рыбный, про второй они говорили, что он полон пиявок, отсюда и его имя, третий находится на краю леса — там рядом болотистая лагуна, полная крокодилов, соответственно, значит, имя источника — Крокодилий, и четвертый, как я уже сказал, источник Близнецов.

Отец-Ягуар от радости оживился, как мальчишка, воскликнув:

— Здорово! Я знаю все эти места и бывал там не раз. Фриц, у вас просто великолепная память!

— Я очень рад, герр Хаммер, что вы дали такую высокую оценку моей памяти, потому что мы с ней в некотором роде — одно целое.

— А вы знаете: ведь один из этих водоемов и вам хорошо знаком, помните, в озерке возле пещеры, где вы нашли свою гигантскую хелонию, было, как вы сказали, много рыбы. Не иначе это и есть Рыбный источник. Интересно вот что: каждый из этих водоемов находится от другого на расстоянии примерно в полтора дня верховой езды. Будь у нас с собой карта, вы бы смогли убедиться, что они расположены на одной прямой. Я думаю, если продолжить эту линию на северо-запад, там мы и обнаружим таинственное Пальмовое озеро. Да, толково придумано. Во-первых, не ошибешься, когда будешь искать нужное место, во-вторых, у воды можно хорошо отдохнуть после долгого перехода. Теперь я знаю, что нам следует делать. Мы должны оказаться в разбойничьем гнезде на Пальмовом озере раньше индейцев.

— Мы сможем это сделать! — выразил свою готовность следовать приказам Отца-Ягуара Фриц, добавив: — Согласитесь, герр Хаммер, что гигантская хелония, инкогнито которой мы так бесцеремонно и грубо нарушили, все-таки помогла нам. Это добрый знак, значит, надо и дальше продолжать этим заниматься.

— Ничего не имею против, — ответил Отец-Ягуар. — Я даже могу доставить вас на то место, где обнаружил скелет гигантской лягушки, которая жила до Ноя. Он не взял ее в свой ковчег по единственной, я полагаю, причине: если бы она на него взошла, то больше уже никто не смог бы там разместиться.

Услышав упоминание о гигантской лягушке, совсем было приунывший доктор Моргенштерн снова воспрял духом:

— Если разговоры о революции и убийствах людей не обходятся без упоминания о доисторических животных, так и быть, я готов в них участвовать, — заявил он.

— Хорошо, дорогой доктор, — ответил ему Отец-Ягуар. — Но сейчас вам надо поспать. С вами дурно обращались в последние сутки, отдохните, постарайтесь восстановить свои силы, они вам еще понадобятся. Завтра мы встанем очень рано, еще до рассвета нам предстоит преодолеть большое расстояние на хорошей скорости. Но прежде чем пожелать вам спокойной ночи, я хочу выразить вам свою признательность за то, что вы спасли ваши орудия труда землекопов, несмотря на мой протест. Они пригодятся нам, когда мы будем раскапывать тайные склады оружия.

Доктор с несколько комичной церемонностью принял эту благодарность Отца-Ягуара, а после того, как он ушел, сказал своему слуге:

— Ты понял, Фриц? Зоопалеонтология приносит пользу всегда и везде, даже там, где и предположить нельзя. А скоро ты окончательно сможешь убедиться в том, что ни один человек на свете не может обойтись в своей жизни без науки, называемой по-латыни «сциенциа».

И, преисполненный гордости за науку, маленький ученый заснул так крепко, как не спал с тех, как отправился в далекую от его родины Аргентину. Спали и все остальные, кроме часовых, конечно, сменявших друг друга каждые три часа.

Как только начало светать, они поднялись. Важно было выиграть время, и они не стали его тратить даже на то, чтобы перекусить. Отец-Ягуар отдал приказ двигаться по направлению к прогалине. Он был совершенно убежден в том, что ночью она была покинута индейцами, но на всякий случай все же выслал вперед несколько человек на разведку.

После того, как они убедились в том, что лагерь индейцев пуст, подали условный знак остальным. Весь отряд Отца-Ягуара, за последние сутки выросший на целых пять человек, помчался теперь уже галопом. Скоро они обнаружили следы индейских лошадей, ведущие в пампу, из чего был сделан логически неоспоримый вывод: свой лагерь противник покинул еще накануне вечером. Поднималось солнце. И людей, и лошадей начала мучить жажда. К счастью, Отец-Ягуар вспомнил, что недалеко от этого места есть родничок, который выходит на поверхность земли всего лишь на какие-нибудь несколько метров, а потом она опять, как скупая старуха, сгребает в свою сухую, жесткую ладонь живительную струйку — никому, дескать, не дам, самой не хватает, и родничок пропадает… Каждый, кому подолгу приходится жить в местах малообитаемых, среди девственной природы, отлично помнит такие места, это настолько важно для человека, что его память запечатлевает окрестности родников с почти фотографической отчетливостью.

После того, как напились и люди, и лошади, они продолжили свой путь по следам индейцев и скоро вышли на место их кратковременной стоянки. Здесь остановились. Херонимо прильнул к земле, отогнул траву и внимательно осмотрел буквально каждый сантиметр оставшихся под травой, хотя почти уже совсем незаметных следов лошадиных копыт. Его очень удивило то обстоятельство, что следы опять шли к лесу. Индейцы, а с ними и белые, выходит, вернулись туда, но зачем?

— Они могли вернуться на прежнее место по двум причинам, — сказал Отец-Ягуар. — Или это элементарная и, в общем-то, безобидная хитрость, цель которой — просто заморочить нам голову, и более ничего, или, что гораздо вероятнее, хорошо продуманный маневр с далеко идущими целями.

— Я что-то не совсем понимаю, в какой мере элементарная хитрость может оказаться хорошо продуманным маневром? И как тут можно отличить одно от другого? — удивился Херонимо.

— Возможно, они хотят снова войти в лес в совершенно другом месте, через другую прогалину, потом обойти нас со спины и неожиданно напасть.

— Да, такое вполне вероятно. Они приняли твоего соотечественника за полковника Глотино, и не в их интересах упускать его. Ты полагаешь, они могут напасть на нас после того, как заметят, что мы покинули свой лагерь, да?

— Может быть, да, но, возможно, что и нет.

— Ты знаешь, я хвастаться не люблю, но тут как раз тот самый случай, когда я должен сказать, что они будут представлять для нас опасность, только если нападут внезапно. Наши пули все же всегда бьют точнее их стрел.

— Если они и в самом деле захотят напасть на нас, то, мне кажется, все-таки не сделают это открыто. Но мы, однако, не должны успокаиваться на этот счет. Знаешь, мне все больше кажется, что эта компания вернулась специально для того, чтобы убедить нас, будто они двинулись к Пальмовому озеру.

— Но разве они способны действовать настолько обдуманно?

— Обдуманно, говоришь? Я бы не назвал умным того, кто держит меня за дурака. Они же знают, что доктор и его слуга прекрасно слышали, о чем они говорили, и, естественно, не один, так другой расскажет нам все.

— То есть, если я тебя правильно понял, ты считаешь, что нам надо двигаться и дальше в том же направлении, которое здесь прерывается, не возвращаясь по их следу назад?

— Нет, мы вернемся, но не так, как они, вероятно, ожидают. Я должен узнать, что они замышляют, и буду ехать по их следу так долго, пока не пойму, где тут собака зарыта. Если хочешь, можешь сопровождать меня.

Он созвал своих людей и объяснил им суть сложившегося положения. После этого они с Херонимо пустили лошадей галопом по следу индейцев. Ни разу не потеряв этого следа, они, в конце концов, оказались возле той самой прогалины в лесу, которой воспользовался противник… Здесь спешились. Огляделись. Никаких примет стоянки не было заметно, но следы лошадиных копыт вели к реке. Отец-Ягуар снова стал всматриваться в них, хотя за утро он делал это уже столько раз, что, кажется, мог бы узнавать следы каждой лошади в отдельности. Но ему не давала покоя эта странность маршрута, и он сосредоточенно искал какую-нибудь зацепку, подтверждающую или опровергающую его предположения. Наконец он сказал Херонимо:

— Если бы они собирались преследовать нас, то здесь непременно повернули бы налево и дальше пробирались бы вдоль границы леса обратно. Но этого они не сделали, а перешли реку. Значит, вывод напрашивается такой — они озабочены прежде всего тем, чтобы одурачить нас. Что очень глупо и самонадеянно с их стороны!

— Да уж, это совсем не комплимент для нас. Парни, видно, плохо понимают, с кем дело имеют. Как можно надеяться нас провести, если мы постоянно видели перед собой их следы?!

— А знаешь, Херонимо, ты ведь, дружище, не совсем прав, следы мы видели не постоянно… Вернее, не должны были бы видеть постоянно. Ведь мы вынуждены были скакать с гораздо меньшей скоростью, чем они, останавливались на ночь, а они выступили еще в темноте. Кроме расстояния, нас разделяет очень большой отрезок времени, а за это время следы должны были бы исчезнуть. Они, однако, не исчезли. Нет, эти заговорщики явно хитрее, чем можно подумать, и, знаешь, никогда не стоит недооценивать противника. Но в конце концов, все это — игры, цель которых опять же задержать нас, а вот серьезный интерес у них один — поскорее добраться до Пальмового озера. Ну, тут мы еще посмотрим, у кого это быстрее получится. Возвращаемся!

Как только они добрались до своих, то объяснили им, что немедленно выступают к Пальмовому озеру с остановкой у источника, называемого заговорщиками «источником Пиявок», что находится в полутора днях пути верхом на северо-запад.

В дороге Отец-Ягуар то и дело посматривал на доктора Моргенштерна: его беспокоила бросающаяся в глаза неловкость тщедушного всадника. Но тот, однако, не показывал виду, что ему трудно, мужественно сносил все тяготы пути. За весь переход, до самой остановки на ночь ученый ни разу не пожаловался на усталость, если он и не обладал мастерством наездника, то, что называется, «держать удар» умел. Но когда пришло время слезать с лошади, он не смог этого сделать самостоятельно, от постоянной скованной позы в седле все мышцы доктора свело, и он напоминал теперь большого оловянного солдатика. Все испытывали к маленькому зоологу чувство жалости, но одновременно многих распирало изнутри и желание расхохотаться, самые рослые молодые парни, изо всех сил сдерживая смех, вынули ученого из седла и поставили на землю. Но стоять он не смог — тут же все такой же, в буквальном смысле слова, несгибаемый, он рухнул навзничь на землю, ударившись затылком. Но не больно, благо, что под ногами у них теперь был песок — они вступили в район пустыни.

Отец-Ягуар был искренне восхищен мужеством своего маленького соотечественника и с искренним участием спросил его:

— Ну почему же вы не сказали мне, что испытываете такие мучения? Мы бы ехали помедленнее.

— Благодарю вас, герр Хаммер, — ответил доктор Моргенштерн, с огромным трудом пытаясь перейти из лежачего положения в сидячее. — Благодаря этой скачке я сделал одно ценное для науки наблюдение: чем быстрее скачут наши лошади, тем меньше трясет всадников в седле. Кроме того, должен вам сообщить, что я взял на себя моральное обязательство не доставлять вам особых хлопот, поэтому жаловаться на что-либо с моей стороны — просто неприлично. И потом, я сгораю от нетерпения поскорее добраться до того места, где вы видели останки доисторической гигантской лягушки. Мои ноги, как вы, должно быть, заметили, сильно затекли, но, я думаю, скоро наступит улучшение, по-латыни «эмендатацио».

Улучшение наступило действительно довольно скоро, и даже без помощи дона Пармесана, на предложение услуг которого доктор Моргенштерн ответил решительным «нет».

Люди поужинали вяленым мясом и легли спать, а вот лошадям пришлось довольствоваться одной лишь водой, да и то в небольшом количестве, поскольку ее запасы были уже на исходе, а вокруг не росло ни травиночки. Спать легли рано, чтобы подняться с рассветом. И снова, едва забрезжило утро, они неслись по однообразному песчаному морю, которому, казалось, не будет ни конца, ни края… Но вот на горизонте выступила темная полоса. Отец-Ягуар, заметив ее, сказал:

— Вот там он и находится, этот источник Пиявок. Должно быть, человек, который обозвал его так, был чем-то сильно раздражен, но нам нечего об этом думать, главное, что там есть вода, а возле нее деревья, кусты, трава.

Отец-Ягуар хорошо знал, что говорил. Оказавшись в те времена в тех местах, напоминавших пустыню, можно было поневоле вспомнить Сахару, но там, где была вода, вы попадали в райский сад, ну, по крайней мере, в джунгли Бразилии. Кстати говоря, оазисы, поросшие буйной тропической растительностью, в Гран-Чако вовсе не редкость.

Именно таким оазисом, по форме напоминающим неправильный, но все-таки круг, и была территория вокруг источника Пиявок. Диаметр круга составлял несколько тысяч шагов, как это принято считать у путешественников. В центре оазиса было небольшое озерко с чистейшей водой, а источник, из которого оно наполнялось, бил из земли на краю леса. Прокладывая себе путь к озерку, вода вырыла в земле неглубокую канавку, в которую сваливались сухие листья, лепестки цветов, всякий другой лесной мусор. Это была прекрасная питательная среда для пиявок, они здесь водились действительно в несметном количестве. А вот в озерке не было ни одной пиявки, но зато много рыбы.

На ветвях деревьев, росших вдоль канавки, обитало такое множество певчих птиц, что их хор едва не заглушал голоса людей из экспедиции Отца-Ягуара, когда они вступили под своды благоухащих цветущих деревьев оазиса.

Все сразу бросились к озерку, стали взахлеб поглощать его необыкновенно вкусную воду, потом напоили лошадей. Точнее сказать, все, кроме одного человека — дона Пармесана, который был поглощен созерцанием суетливой деятельности обитательниц канавы — пиявок.

— Какая находка! — воскликнул он, оторвавшись, наконец, от этого зрелища и обращаясь к доктору Моргенштерну. — Здесь за какие-нибудь полчаса смогли бы полностью излечиться от лихорадки сотни человек, я полагаю. Доктор, почему же вы совсем не радуетесь такой большой удаче?

— Простите, но я почему-то не испытываю никакого восторга при виде пиявок, именуемых по-латыни «хирудо».

— Это только оттого, дорогой доктор, что вы подвержены предрассудкам так называемой цивилизации Вот если бы вы были современниками Адама и Евы, то вы поняли бы, какое это универсальное средство исцеления от всех болезней. Кстати, у меня такое впечатление, что на ваш язык и десны не помешало бы поставить штук двадцать-тридцать этих чудесных созданий, и тогда вы, без сомнения, убедились бы, что…

— Благодарю вас, сеньор, но я в этом не нуждаюсь

— Не сеньор, а дон Пармесан! — сухо поправил его хирург.

— Хорошо, дон Пармесан! Но все равно я не возьму в рот ни одной пиявки! Нет, никогда и ни за что!

— Нет? Но я ведь желаю вам добра, поймите. Ваш язык станет настолько толстым, что будет похож знаете на что? — на лягушку-быка.

— Должен заметить, дон Пармесан, что это не слишком-то милосердно — желать своему товарищу, чтобы язык его стал похож на лягушку-быка. К тому же, я совсем не уверен, что эти препротивные склизкие комочки принадлежат именно к тому виду, который называют медицинскими, или аптечными, пиявками.

— Они именно этого вида, и я могу вам это доказать.

Он взял ветку, опустил ее в воду канавы, подцепил ею одну пиявку и посадил ее себе на кисть руки. Пиявка тут же начала надуваться, на глазах превратившись в черный шар.

— Видите, видите? — с азартом воскликнул хирург. — Она работает. Могу представить еще одно доказательство. Пожалуйста, высуньте ваш язык! Я посажу на него пиявку.

— Опять вы о языке! Но почему вам для ваших экспериментов нужен именно мой язык?

— Потому, что это наиболее насыщенная кровеносными сосудами часть вашего тела.

— Тогда почему бы вам не воспользоваться вашим собственным языком? Кстати говоря, по-латыни именуемым «лингва»!

Дон Пармесан осуждающе покачал головой и сказал, растягивая слова:

— А я-то думал, вы настоящий исследователь, фанатик науки… А вы, оказывается, боитесь такого безобидного существа… Ну, ладно, я все равно использую этот нечаянно предоставившийся нам счастливый случай: попрошу у ребят штуки три фляги, в которые посажу пиявок.

Так он и сделал.

Тем временем Отец-Ягуар с несколькими своими людьми обходил территорию оазиса. Это была, конечно, не просто прогулка: они внимательно прислушивались к звуку собственных шагов. Наконец они нашли то, что искали: в одном месте земля под ногами у них отозвалась гулким звуком, так отзывается пустота…

— Склад должен быть здесь, — сказал Отец-Ягуар.

— Я тоже так думаю, — отозвался на немецком Фриц, стоявший рядом с ним.

— Почему?

— Потому что это место выглядит точно так же, как и то, где мы раскопали гигантскую хелонию. Видите, трава здесь вдруг почему-то, непонятно почему, редеет.

— Начнем копать. Вы одолжите нам ваши инструменты, герр Кизеветтер?

Фриц принес лопаты и сразу же воткнул одну из них в землю. Но Отец-Ягуар остановил его:

— Постойте. На этот раз нельзя действовать так же, как вы действовали у Рыбного источника. Иначе мы разоблачим себя. После того, как мы все здесь закончим, у тех, кто приедет сюда после нас, не должно возникнуть никаких подозрений. Итак, как я припоминаю, вы рассказывали, что там в глинистой почве вас удивили странные вкрапления песка, не так ли?

— Да, и эти вкрапления обозначали вход в тайник.

Отец-Ягуар пригнулся к самой земле и скоро нашел то место, где выступал песок. Потом расстелил на земле свое пончо. И сам начал с предельной осторожностью копать в этом месте, аккуратно скидывая землю с лопаты на пончо.

Через несколько футов песок стал осыпаться, открылась яма… А за ней виднелась небольшая пещера, опять-таки очень похожая на ту, что находилась под Рыбным источником. Туда осторожно спустили как самых миниатюрных, а значит, наиболее походящих для работы под низкими сводами пещеры доктора Моргенштерна и Фрица. Они работали лопатами уже, как опытные кладоискатели, и скоро наверх было поднято несколько кожаных мешков с землей. Наконец открылось содержимое пещеры: это были все те же ружья, мешки с порохом, обернутые кожей, ножи и разные другие необходимые при проведении военных операций предметы, а кроме того, луки и стрелы. Ружей было около ста, а ножей раза в два больше.

— Наши друзья индейцы камба будут рады таким подаркам, — сказал Отец-Ягуар, когда весь этот арсенал; был извлечен на поверхность, и приказал: — Закопайте яму!

Комки земли, лежавшие на пончо, были вновь тщательно уложены на те же самые места, откуда были взяты. Последним был положен слой снятого дерна. Сверху кустики травы обильно полили водой. Теперь все здесь выглядело абсолютно так же, как и до появления здесь экспедиции Отца-Ягуара.

Все, не участвовавшие в этой операции, с увлечением занялись рыбной ловлей — кто закидывал сеть, а кто предпочел удочку — и весьма преуспели в этом занятии. В Аргентине каждый, кто собирается путешествовать по пампе, обязательно берет с собой рыболовные снасти: здесь довольно часто встречаются лагуны и озера, богатые вкусной рыбой.

Тут же стали ее готовить по старинному способу, который в Германии особенно популярен среди студенчества. У нас на родине рыбу, а если быть предельно точным, сельдь, приготовляемую этим способом, студенты заворачивают в несколько плотных слоев бумаги и кладут на горячие угли. Когда бумага сгорает — селедка готова. Наши путешественники поступили так же, с той лишь разницей, что вместо бумаги они использовали высохшие стебли тростника.

Ужин начался под разговоры о вкусовых достоинствах разных видов пресной и морской рыбы. В экспедиции Отца-Ягуара был один молодой человек — жизнерадостный, доброжелательный, в карман за словом не лез, словом, душа общества, все его искренне любили, а звали не по имени, а просто Шутник, по-испански Эль Пикаро . Вот и на этот раз Шутник своими остротами, словно дирижерской палочкой, вызывал один за другим взрывы смеха. Лошади, если бы умели смеяться, вполне могли бы разделить отличное настроение своих хозяев — трава в оазисе оказалась очень нежной и сочной.

Спать легли поздно. Отец-Ягуар выставил часовых, но приказа о том, чтобы на ночь привязали лошадей, отдавать не стал: они и сами никуда бы не ушли: вокруг оазиса, куда ни глянь, простиралось море безжизненного песка.

Утром наскоро позавтракали оставшейся от ужина рыбой, погрузили на вьючных лошадей оружие, добытое из тайника, запас воды и тронулись в путь все в том же направлении — на северо-запад, к Крокодильему источнику. Пескам, казалось, не будет конца. Несколько раз им встречались солончаковые озера, по берегам которых изредка пробивались сквозь растрескавшуюся почву жалкие, чахлые растения. Заночевали в пустыне. Костра не разводили — ни дров, ни даже травы для него здесь не было. Поднялись, как это было заведено в экспедиции, еще до рассвета.

Тому, кто взялся бы во время пути наблюдать специально за доном Пармесаном, это занятие доставило бы огромное удовольствие. Он был целиком и полностью поглощен заботой о своих пиявках. Для того, чтобы они случайно не задохнулись, дон Пармесан не стал герметически плотно закрывать фляги с трепещущими в мутной воде юркими черными жгутиками. Он разорвал свой носовой платок и этими лоскутами обвязал горлышки фляг, а сами фляги привязал к доске и всю эту оригинальную конструкцию прикрепил себе на пояс. Фляги, тем не менее, так и норовили выскользнуть, и хирург хватался за них сначала то одной, то другой рукой, а потом в конце концов обхватил их обеими руками, бросив, естественно, повод, но при этом умудряясь все же как-то управлять своей не слишком-то сообразительной лошадью. В общем, к тому моменту, когда экспедиция подъехала к Крокодильему источнику, трагикомедия под названием «Путешествие дона Пармесана с пиявками», подходила к своему финалу. На исполнителя главной роли было невозможно глянуть без слез… И все же, собрав остатки своих сил, он осторожно, плавно, мягко снял одну за другой все фляги с пояса, потом спустился на землю. И упал! Но пиявки, как ни странно, не проявили по этому поводу ни малейшего беспокойства…

Название третьего источника было также вполне оправдано. Среди песков лежала довольно большая лагуна, наполненная мутной водой, с илистым, судя по этому обстоятельству, дном. Идеальное место для обитания крокодилов. По берегу лагуны росли тамаринды и древовидные кактусы. Этот пояс из деревьев был рассечен несколькими просеками, в которых лошади сразу же учуяли вкусную траву. В глубине одной из этих просек и бил из-под земли собственно источник, наполнявший своей водой лагуну, и в самом начале своего пути к лагуне вода эта была кристально-чистой, прозрачной и очень вкусной.

А мутной и грязной в лагуне ее делали сообразно своим нравам живущие в ней крокодилы. Почуяв приближение людей, множество из них высунули из воды свои жуткие пасти. Опрокидывая друг друга, наползая на спину один другому, они поползли навстречу нашим путешественникам.

— Сколько же их здесь! — удивился доктор Моргенштерн. — Господи! Тридцать! Сорок! Шестьдесят! Что ты скажешь по этому поводу, Фриц? — обратился он к слуге, за неимением рядом ученого коллеги.

— Что я скажу? Да ничего! Я как раскрыл рот от удивления, так только что его и закрыл. Интересно, а чем они здесь питаются?

Ему ответил Отец-Ягуар, подъехавший к ним сзади.

— Если мы немного подождем, то сможем сами увидеть, как они это делают. Мы снова приблизились к Рио-Саладо и находимся на территории, которую река ежегодно во время сезона дождей затопляет. В это время они отъедаются. Потом для них наступает время поста, впрочем, в лагуне остается еще кое-какая рыбешка и прочая речная живность, но ее все же им не хватает. А когда они окончательно оголодают, то начинают воевать друг с другом. Как всегда, сильный побеждает слабого, большие поедают маленьких.

— А если маленьких не хватает?

— Тогда им не остается ничего другого, как… — он вдруг прервал свою речь — что-то в воде вдруг привлекло его внимание. — Да вот, смотрите!

Недалеко от берега медленно кружили, не сводя друг с друга воспаленно-злобного взгляда, два матерых самца. Время от времени один из них делал резкое движение тяжелым хвостом или головой. После каждого такого движения со дна лагуны поднимался столб воды, насыщенной илом. Наконец крокодилы, видимо, сочли ритуальный боевой танец оконченным и разинули во всю ширь свои отвратительные пасти, а еще через мгновение бросились друг на друга, сцепившись в один безобразный клубок. И тут появился третий хищник, тут же укусивший одного из сородичей — участников схватки. Укушенный издал такой звук, который нельзя назвать ни криком, ни воплем — но люди, стоящие на берегу и слышавшие этот звук, ощутили нечто похожее на то, как если бы вдруг приотворилась дверь, ведущая в преисподнюю. Через несколько минут поверженный боец был растерзан на куски…

— …Они не знают, что такое жалость, — задумчиво сказал Отец-Ягуар, но тем не менее они трусы. Сейчас вы в этом убедитесь.

Он снял с плеча свое ружье и выстрелил. И тут же в воде закружилась карусель из крокодильих спин. Как только поднятый со дна ил снова осел, вода в лагуне приняла такой вид, как будто никакой живности тут никогда и вовсе не водилось. Только беспечные трясогузки сновали по берегу, выискивая в свежих выбросах ила что-то съедобное для себя. А на деревьях как ни в чем не бывало о чем-то с жаром сплетничали своими трескучими голосами ярко оперенные попугаи.

Фриц вскинул ружье и прицелился в одного из них.

— Стойте! — воскликнул Отец-Ягуар.

— Но почему? — удивился Фриц. — Разве плохо будет добавить к нашему рыбному столу еще и рагу из птицы?

— Только в том случае, если у вас зубы такие же острые, как у крокодилов. Попугаи живут очень долго, мясо от этого нежнее не становится, да и в юном возрасте оно у них жесткое.

— Как у страуса? — Фриц припомнил свой недавний охотничий опыт.

— Примерно. Потерпите еще немного, скоро мы доберемся до наших друзей индейцев камба, и там вы сможете прекрасно поесть и отдохнуть, — обнадежил его Отец-Ягуар, одновременно давая понять, что пора заняться тем, ради чего, собственно, они сюда и прибыли.

Дальше все пошло тем же порядком, что и у источника Пиявок: нашли тайник, раскопали его, достали оружие и снова заделали вход в тайник, принявший прежний вид. Как только все закончили, развели костер. Снова балагурил Шутник. Немцы сидели своим кружком, разговаривая на родном языке.

Старый Ансиано и его воспитанник подошли к немцам, хотя ни тот, ни другой ни слова по-немецки не понимали. Эта была инициатива старика: ему хотелось, чтобы юный инка чаще бывал в хорошем обществе.

Понемногу разговоры улеглись, и все уснули. Лишь часовые ходили вокруг лагеря, время от времени разжигая небольшие костры, чтобы согреться.

Перед тем, как заснуть, дон Пармесан решил в последний раз взглянуть на своих дорогих пиявок. Они живо туда-сюда сновали во флягах. Хирург с чувством удовлетворения подумал, что они так хорошо себя чувствуют потому, что он им только после обеда дважды менял воду. Рядом ворочался во сне Фриц. Дон Пармесан поставил фляги с пиявками между ним и собой.

Ночь прошла спокойно, без каких-либо происшествий. Под утро на часы заступил Шутник. Из лагеря доносился нестройный хор храпов на все лады, ночная прохлада проникала под кожаную рубашку, ему было скучно и неуютно, и вдруг он понял, как можно развеселиться… Он наказал своему напарнику смотреть в оба и тихонько подобрался к хирургу, остановился, замер… Дон Пармесан крепко спал. Тогда Шутник открыл одну из его фляг с пиявками и… — ну вы, конечно, помните, что сапоги у хирурга были высокие, с широкими раструбами вверху, но сейчас они были спущены ниже колен — в эти-то раструбы Шутник и вылил содержимое двух фляг. Взяв третью, он подполз к Фрицу, подождал, когда тот в очередной раз повернется, и, изловчившись, вылил содержимое третьей фляги в одну из складок пончо. Потом он вернул фляги на место. И все это проделал почти бесшумно. Затем довольный вернулся на свой пост.

— Ну как, удалось? — нетерпеливо спросил его напарник.

— Удалось! — ответил, еле сдерживаясь, чтобы не расхохотаться, парень.

— Представляю, что будет с доном Пармесаном, когда он проснется, — сказал его товарищ.

— Он никогда, бедняга, не догадается, как они выбрались из бутылок. И еще кое-кто поломает над этим свою бедную голову.

— Ты это о ком?

— О Федерико, слуге ученого.

— Вот его ты зря в это историю втянул, он славный и храбрый парень.

— Не только славный и храбрый, но и с юмором. Я думаю, он не станет на меня обижаться из-за безобидной шутки.

— Сколько должно пройти времени до того, как пиявки присосутся к их телам?

— Кто знает! Я же не врач, и мне никогда никто пиявок не ставил. Думаю, может, час пройдет, может, больше Уже светает, так что, как только в лагере поднимется суматоха, мы сразу это увидим.

— Но мы должны разбудить всех еще до рассвета.

— Совсем не обязательно это делать. Я упросил Отца-Ягуара позволить людям на этот раз поспать подольше

Начало светать, в утренних сумерках уже проступил горизонт, и они ушли со своего поста, потому что их вахта была в эту ночь последней. Оба залегли неподалеку от жертв своей ночной забавы, внимательно за ними наблюдая.

Между тем пиявки прошли дистанцию, отделяющую их от тел хирурга и слуги ученого. И тот и другой спали крепко, но все же сквозь сон начали ощущать какое-то беспокойство и стали ворочаться все чаще и чаще, бормоча при этом что-то сердитое. Так прошло еще несколько минут. Шутник сказал:

— Все, больше мы ждать не можем. Надо будить ребят, а то уже совсем светло стало.

И они стали поднимать спящих. Когда Отец-Ягуар увидел, что уже совсем светло, он чуть за голову не схватился: да, он разрешил сегодняшним утренним часовым разбудить народ попозже, но не настолько же поздно! Только он собрался было отругать их, как его остановил совершенно дикий вопль маленького ученого:

— Фриц! Что это у тебя на лице? — И уже тише, пораженный, он констатировал: — Боже мой! Да это же пиявки! Одна у тебя на щеке, по-латыни называемой «гена», еще две — на носу!

— Странно, а я ничего не чувствую, — пробормотал еще не совсем проснувшийся Фриц.

— Да вот же, на щеке! Ой, она тут не одна, их две! Надулись! — доктор с интересом стал рассматривать пиявок, забыв о Фрице.

А тот начинал приходить в себя. Медленно поднял руку, поднес ее к глазам и вдруг в ужасе закричал:

— Что это? Что это у меня на руке? Какая-то мерзкая черная груша к ней прилипла!

Действительно, пиявка, прилепившаяся к тыльной стороне ладони Фрица, напоминала по форме грушу. Он потряс рукой, но «груша» не отпадала.

Фриц поднес другую руку к своей щеке, ухватил присосавшуюся пиявку и с силой оторвал ее от себя. Естественно, с того места, где сидела пиявка, потекла кровь.

— Какая мерзость! — воскликнул Фриц по-немецки.

Аргентинцы поняли его без перевода. Они безудержно хохотали. Что поделаешь, эти добрые в общем ребята воспитывались не в аристократических салонах, им было невдомек, что не слишком-то прилично смеяться над зрелищем человеческого испуга и омерзения. А между тем Фриц обнаружил на себе еще двух пиявок — одну на шее, а другую за ухом. И тут проснулся дон Пармесан. Две пиявки сидели у него на коленях, но он не почувствовал этого и сразу же направился к Фрицу.

— Сеньор, — тоном врача, к которому на прием привели больного с запущенной болезнью, сказал дон Пармесан, — пиявки расположились у вас на лице, на шее и за ухом. Я сниму их. Будьте так добры, не нервничайте, ведите себя спокойно. Вы же знаете, что для меня это не представляет особого труда.

И он стал одну за другой отрывать пиявок, сидевших на Фрице. А тот, уже обретший душевное равновесие после шока, сказал ему смеясь:

— Дон Пармесан, вам и себя стоило бы прооперировать!

— Себя? — переспросил хирург удивленно. Он посмотрел на свои колени и воскликнул радостно: — Прекрасно! Они заползли ко мне из сапог! А я этого даже не почувствовал! Прекрасно! Одну минуточку, сеньор, сначала я все-таки с себя их сниму!

Это ему удалось легко, потому что пиявки уже насытились. Он взял их в руки, чтобы отправить обратно во фляги, и с удивлением констатировал:

— Пусты! Все три фляги пусты! Куда же делись мои пиявки?

Ответом ему был общий смех. И только Херонимо сказал вполне серьезно:

— Где пиявки? Сеньор, вы должны это ощущать. Они где-то на вашем теле. И нашему дорогому сеньору Федерико я бы тоже посоветовал внимательно осмотреть все свое тело.

И он подошел к Фрицу, быстро расстегнул его рубашку. Вся грудь немца была усыпана черными шевелящимися комочками.

— Вот это да! Да тут их целая колония! Сеньор, эти твари испытывают к вам особую привязанность!

— Я не в восторге от их любви! — сердито ответил Фриц, с нескрываемым отвращением глядя на свою грудь.

Подскочив к нему, дон Пармесан закричал:

— Стойте, сеньор, не двигайтесь! Сейчас я соберу их обратно во фляги.

— Ну, попадись мне в руки тот, кто это сделал! — уже не на шутку разозлившись, воскликнул Фриц. — Но я не дам им себя сожрать! Прочь с моего тела, подлые твари!

Но хирург крепко схватил его за руки.

— Подождите! Не надо этого делать! Прошу вас, обращайтесь с ними поделикатнее! Они должны остаться висеть на вас!

— Остаться висеть? Ну уж нет, дудки!

Он поднял руки, повел плечами и закричал:

— Да они всего меня облепили! Теперь я чувствую это!

— И меня! И меня тоже! — отозвался дон Пармесан.

— Они на руках, на ногах!

— И у меня, и у меня также!

— На спине!

— И у меня!

— Чудовища! Вампиры! Я разорву вас всех на мелкие кусочки!

Он разозлился уже действительно не на шутку и прямо-таки с яростью отрывал от себя пиявок.

Дону Пармесану это очень не понравилось. Он протянул руки к Фрицу и прокричал:

— Остановитесь! Вы же убиваете их! Стойте спокойно! Я сниму их с вас так осторожно, что вы получите от этого удовольствие!

— Остановиться? — переспросил возмущенный Фриц. — Но это же они первые на меня так подло напали!

— Ну какое это сейчас имеет значение! Вы же их уничтожаете. К тому же для вас самого сейчас этот процесс связан с мучениями. Подождите немного: когда они напьются крови, снять их будет совсем легко.

— Когда напьются? И как долго я должен ждать этого? Да они из меня, пока я буду ждать, выкачают всю кровь! Нет, моя жизнь — знаете ли, не игрушка для них. Снимайте их немедленно!

— Сеньор, ваша милость, ну пожалуйста, вспомните о том, что наука требует жертв. Будьте так добры и…

— Немедленно, я сказал! Требует жертв! Вы с ума сошли! Я не желаю становиться жертвой этих вампиров ради ваших дурацких теорий о пиявках!

Наконец дон Пармесан сдался и стал снимать пиявок с тела Фрица, стараясь каждую аккуратно протолкнуть в горлышко фляги. От волнения руки у него дрожали, и пиявки время от времени проскальзывали между его пальцами, шлепаясь на землю. Хирург судорожно начинал искать их в траве. При этом Фриц поносил его на все лады, а дон Пармесан отвечал ему проповедью о любви к науке вообще и к пиявкам в частности как ее помощникам. Со стороны все это выглядело очень смешно. Аргентинцы, казалось, уже вот-вот надорвут животы от хохота. Доктор Моргенштерн хотел было прийти на помощь своему слуге, но вдруг ему показалось, что все эта возня с пиявками идет как бы понарошку: недаром же вокруг стоял хохот, и он оставил свое намерение. Старый Ансиано и Аука стояли с серьезными лицами, но по их смеющимся глазам было видно, что они просто сдерживаются согласно понятиям индейцев о чувстве собственного достоинства.

Подошел Отец-Ягуар. Он догадался, кто именно организатор этого представления, и ясно дал понять это Шутнику, бросив на него суровый взгляд. Одного слова Отца-Ягуара было бы достаточно, чтобы прекратить веселье, но что-то мешало ему произнести это слово, возможно, то, что он лучше всех остальных в своей экспедиции знал, как необходима людям, находящимся подолгу в экстремальных обстоятельствах, разрядка. Но когда он понял, что Фриц и хирург собираются войти в воду Крокодильего источника, он все же вмешался, разъединил их своими сильными руками и сказал, против ожидания распалившихся противников, очень спокойно и мягко:

— Сеньоры, пора прекратить это. Шутка может закончиться печально.

— Шутка? — удивился Фриц. — Я и не подозревал, что эта история может оказаться шуткой! Хотел бы я посмотреть на этого шутника, когда на нем сидели бы пятьсот пиявок!

— Какие пятьсот? — воскликнул дон Пармесан. — Их было всего-то девяносто, по тридцать в каждой фляге.

— А, по-вашему, это мало? Боже мой! Девяносто пиявок покушались на мою жизнь! Они прокусили мои вены и хлебали во все горло драгоценную немецкую кровь, как будто я карась какой-нибудь глупый! В каждой этой твари теперь, наверное, по полфунта моей крови, всего, значит, они у меня ее вылакали сорок пять фунтов.

— В человеке не более, чем десять фунтов крови, по-латыни «сангвис», — вставил Моргенштерн.

— Да целых десять фунтов «сангвис», вы представляете! — гневно повторил Фриц. — Кто вернет мне потерянное?

— Я! — ответил хирург горячо и отчасти заискивающе. — Я верну вам если не все, то большую часть того, что вы потеряли!

— Интересно, как вы это сделаете?

— Тут вокруг много убитых крокодилов. Вы можете напиться их крови.

Он говорил совершенно серьезно. И остался серьезным даже после нового взрыва хохота. Не смеялся один только Фриц, потому что он просто онемел от изумления. Прошло, наверное, с полминуты, прежде чем он вновь обрел дар речи и сказал, немного заикаясь:

— Ка… Ка… Как вы советуете мне поступить? Напиться крокодильей крови? Кажется, вы не понимаете, что для немецкого парня это совсем неподходящий напиток. Ну, ничего, я вам это разъясню!

Все поняли, что сейчас произойдет. Фриц уже сжал кулаки, но его остановил Отец-Ягуар.

— Пожалуйста, герр Кизеветтер, — сказал он, — давайте обойдемся без драки. Надо как следует осмотреть вас. Я помогу дону Пармесану.

И они втроем прошли за кусты, где Фриц был раздет догола. Очень скоро из-за кустов донеслись его истошные вопли, а потом вышел и он сам, голый до пояса, и жалобно запричитал:

— Сеньоры, взгляните на меня! Разве я похож теперь на человека? Я просто скелет, обтянутый кожей, и то не целой, а истерзанной в клочья!

Действительно, выглядел он ужасно: тело его было почти сплошь покрыто кровоточащими ранками.

Следом за ним из кустов вышел хирург. Он был в полном отчаянии.

— Все! Все они погибли! Кто вернет мне моих пиявок?

— А кто мне вернет мою кровь?

— Я думаю, вы квиты, — сказал Хаммер, медленно подходя к ним.

— И это вы называете «квиты»? — ответил ему Фриц. — Да разве капля моей крови может сравниться с десятью тысячами этих жутких тварей, червей каких-то, фу, не приведи Господи! Кто возместит мне то, что я потерял? Вернет мне вновь человеческий облик?

— Дон Пармесан.

— Ну, наконец-то прозвучало первое разумное слово за этот день. Но я все же не понимаю, как именно он это сделает.

— Мне потребуется помощь, — сказал дон Пармесан.

— Я помогу вам, — сказал Шутник. — И сделаю это из сострадания к несчастным созданиям, умершим в расцвете своих лет.

— Моли Бога, чтобы ты дожил до расцвета своих лет, — сказал Отец-Ягуар, давая понять молодому человеку, что шутка шутке бывает рознь.

Наконец вся эта история стала клониться к финалу. Оба ее главных героя были помещены в воду и как следует вымылись под присмотром всей остальной компании — все-таки крокодилы были совсем рядом. Фриц потихоньку вновь обретал присущую ему великолепную способность смотреть на все с юмором.

— Благодарю вас, сеньоры! — сказал он аргентинцам. — Те незабываемые острые ощущения, которые я пережил с вашей помощью, убедили меня в том, что во мне еще достаточно жизненной силы. Дон Пармесан, вашу руку, дружище! Мы оба пострадали и должны помириться! Если бы вы покрепче привязали свои фляги, то ничего бы не случилось.

— Я заткнул их так плотно, как только мог, — ответил хирург и недоуменно покачал головой: — И все-таки я не понимаю, как они могли оттуда выбраться?

Произнося эти слова, он попытался взять одну из фляг в руки, но не смог сделать этого, она была прочно связана с двумя другими. И тут хирург заметил, что на всех трех флягах не было крышек. И воды в них тоже не было — ни капли.

Заметив его удивление, Шутник поспешил дать разъяснение:

— Дон Пармесан, все это объясняется очень просто: первая вышедшая на свободу пиявка развязала тряпку, которой было обкручено горлышко фляги, а последняя, понимая как существо высокоразвитое, что после себя надо все оставлять в порядке, снова связала все три фляги.

Все засмеялись. А хирург задумчиво посмотрел на него.

— Очень может быть, что именно так оно все и было, — сказал он. — Но не вы ли, сеньор, и были той последней пиявкой? В таком случае, обязаны теперь помочь мне.

— С большой охотой, сеньор, но только не сейчас, я вижу, что Отец-Ягуар уже седлает свою лошадь, — ответил ему парень.