Барранка-дель-Омисидио, или ущелье Смерти… Невольно вздрогнешь, произнося эти два слова. Потом подумаешь: скорее всего такое название — преувеличение, дань местным суевериям, и не более того, мало ли на свете мест, названия которых тоже связаны со всякими ужасами, однако на самом деле ничего сверхъестественного в них не происходит. Но что касается Барранки-дель-Омисидио в Андах, то здесь как раз тот самый случай, когда название «ущелье Смерти» точно отражает, если не историю, то характер места, которому принадлежит. Солнечные лучи, способные оживить казалось бы, любой ландшафт, здесь бессильны: им никогда не скрасить этой мрачной, безотрадной картины — столько в ней кроется зловещей угрюмости. Ущелье стерегут лишенные каких-либо признаков растительности суровые горы-великаны, чуть ниже острые скалы протянули к небу свои крючковатые уступы-пальцы, словно грозя кому-то. Но и в небольших долинах между ними не найдешь ни травинки, не увидишь пробегающего зверя, даже ящерицы избегают заходить в это мертвое царство.

То, что называется собственно ущельем, — каменный разлом в земной коре — недоступно для всадников на лошадях. Кое-где на стенах и дне ущелья, а чаще всего на его краях встречаются довольно чахлые растения, их выступающие между камнями и сухими комьями земли сухие корни могут служить хорошим топливом для костра. Возле края ущелья тянется неширокая ровная каменная полоса, по которой может пройти мул, но о том, чтобы спуститься верхом на животном в глубь ущелья, не может быть и речи: его стены совершенно отвесны, а дно усыпано острыми камнями. Передвигаться здесь можно только пешком, но и это далеко не всякому удается.

Среди скал, окружающих ущелье, выделяется одна, секрет которой известен далеко не всем: она похожа на карниз, нависающий над одной из отвесных стен ущелья, под которым имеется выступ, где вполне может удержаться человек. Это отличное укрытие для того, кто хочет что-то разведать, сам оставаясь незамеченным. Примерно шагах в пятидесяти от этой скалы и разбила свой лагерь экспедиция Отца-Ягуара. Задумчиво глядя на карниз, он произнес, обращаясь к Херонимо:

— Вот здесь и лежал Антонио Перильо, когда выслеживал Инку, прежде чем убить его.

— Почему ты уверен, что именно здесь?

— Покойный капитан Пелехо довольно точно описал мне это место перед свой смертью.

— Да, похоже, все именно так и было, как он говорил. Инка — и Херонимо указал рукой в глубь ущелья — поднимался примерно оттуда, значит, где-то там и должны быть спрятаны сокровища.

На этот раз они вели речь о сокровищах инков, ни от кого не таясь. Моральное право на это им предоставили не кто-нибудь, а старый Ансиано и юный Аукаропора: в последние дни они совершенно открыто говорили обо всем, что до сих пор составляло тайну, известную лишь им двоим. После того, как они узнали людей Отца-Ягуара с самой лучшей стороны, их отношение к этим парням можно было исчерпывающе охарактеризовать двумя словами — полное доверие. Ансиано открыл также Отцу-Ягуару и Херонимо, что знает точно, где расположена сокровищница.

— А Ауке это место известно? — спросил его Хаммер.

— Пока нет. Но, поскольку ему уже исполнилось шестнадцать лет, я должен очень скоро, согласно воле его покойного отца, открыть ему эту тайну.

— Ты посвящен в нее полностью?

— Нет, всего не знаю и я. Могу показать туда дорогу наследнику Инки, но на этом мои полномочия кончаются.

— А сокровища покоятся, наверное, в земле, в какой-то яме?

— Нет. Они лежат в пещере, точнее, в старой штольне, которую пробили наши предки в поисках золота и серебра, но, ничего не найдя, забросили ее, а вход в штольню засыпали. Однако место это все же не было забыто, и перед тем, как бежать из Перу, отец Ауки пришел сюда с преданными ему людьми и спрятал сокровища в штольне. Враги, однако, вскоре настигли всех их. В живых остались двое — сам Инка, отец Аукаропоры, и мой родственник, его приближенный. Теперь посвященных в эту тайну инков, кроме нас двоих, больше нет. Повторяю: мне известно, где находится вход в пещеру, но я никогда не был внутри нее. Туда имел право входить только отец Аукаропоры. Если Аука возьмет меня с собой в пещеру, то вместе с ним я впервые увижу сокровища.

— Конечно, я возьму тебя с собой, дорогой мой, верный Ансиано! — воскликнул Аукаропора. — Ты заменил мне отца, и все, что принадлежит мне, — твое.

— Благодарю тебя! — ответил старик. — Мне ничего, кроме твоей любви, не нужно. Впрочем, у меня есть еще одно желание, об исполнении которого я хотел бы тебя просить.

— Какое? Говори!

— Ты получаешь право войти в пещеру в том возрасте, который подразумевает, что беспечность ранней юности уже преодолена, что ты стал настоящим мужчиной-воином. Это условие было придумано не просто так. Дело в том, что в любой заброшенной штольне довольно опасно находиться, а в этой, я точно знаю, уже при входе человека подстерегает какая-то большая опасность. Но какая именно — мне не известно. Твой отец хотел рассказать мне об этом, но не успел.

— А ты не догадываешься о том, что бы это такое могло быть?

— Догадка-то у меня одна есть, но доказательств, что она верна, — никаких. Ну, ладно, слушай: тебе ведь, конечно, известны предания наши предков о том, что здесь в горах, в совсем тайном убежище, прячется великий Огонь, который может дремать несколько столетий, а потом, превратившись в жидкую пылающую реку, сжигать все на своем пути. Вспоминая некоторые подробности из наших бесед с твоим отцом, когда он говорил о пещере, я пришел к выводу, что ее охраняет именно этот Огонь, и он уничтожит всякого чужака, попытавшегося войти в штольню, не имея на то никаких прав.

— Но, если твоя догадка верна, туда опасно входить, пожалуй, любому человеку, независимо от его прав.

— Верно. И именно потому, что опасно, я хочу дать тебе один совет: возьми с собой Отца-Ягуара. Он самый мудрый и опытный среди нас.

— Ты знаешь, я и сам хотел его об этом просить. И еще я хотел бы, чтобы среди тех, кто первым увидит сокровища вместе со мной, был и мой друг Антонио.

И он выразительно посмотрел на Антона Энгельгардта, как бы задавая ему безмолвный вопрос: «А не боишься ли ты идти со мной?» Антон прочел этот безмолвный вопрос в глазах друга и ответил:

— Я ничего не боюсь. Этот подземный огонь опасен только в том случае, если он войдет в соприкосновение с другим огнем, то есть если в пещере зажечь факел, этого можно избежать, если соблюдать осторожность.

— Разумно! — поддержал юношу Карл Хаммер и обратился к Ансиано: — Так вы хотите обследовать пещеру уже сегодня?

— Да, сегодня.

— То есть еще до прибытия сюда наших врагов?

— Именно так.

— Я бы воздержался от этого. Мы не сможем побывать там, совсем не оставив следов, а они насторожат негодяев.

— Но разве у нас не будет времени замести эти следы, сеньор? Гамбусино появится здесь вряд ли раньше, чем через сутки.

— И все же лучше не спешить. Мы же не знаем, что за находки ожидают нас в пещере и что этому будет сопутствовать. Вполне может оказаться, что все гораздо сложнее, чем мы сейчас предполагаем.

— Возможно, вы и правы, — ответил Ансиано, — но мы не знаем, что за индейцы придут вместе с гамбусино. Некоторые из вождей мойо — мои друзья, другие из них враждуют с нами. Если придут враги, я могу погибнуть в схватке, и кто тогда покажет Ауке вход в пещеру с сокровищами?

— Ты можешь не участвовать в этой схватке.

— Сеньор, что вы такое говорите! — воскликнул Ансиано. — Неужели вы на самом деле думаете, что я смогу усидеть на месте со сложенными руками, когда здесь появится убийца моего господина? Можете лишить меня чего угодно, но только не возможности отомстить.

— Хорошо! Я понимаю, что ты сейчас думаешь и чувствуешь. Поступай, как считаешь нужным, я не вправе принуждать тебя. А сейчас я хотел бы обратить внимание вот еще на что: наши запасы провизии пока еще не исчерпаны, но нам нужно чем-то кормить мулов. Здесь корма для них нет, спуститься в Салину мы тоже не можем, следовательно, нам остается только одно: поискать другое место, где для мулов найдется корм и вода.

— Насчет этого можно особенно не беспокоиться, сеньор. Всего в часе езды отсюда есть подходящее ущелье. Кроме меня и Аукаропоры, никто не знает этого места, и я отведу вас туда.

— Но смогут ли мулы пройти по этому ущелью?

— Лошади не смогли бы, а мулы пройдут. Плохо только то, что мы не знаем, сколько времени у нас осталось до появления здесь врагов.

— Я думаю, что достаточно, я даже уверен в этом. Следующая важная сейчас для нас задача — выяснить, дружественны ли вам те мойо, которых нанял гамбусино, или же нет. В первом случае дело обойдется, понятно, без схватки, а вот во втором нам придется быть предельно осмотрительными, поэтому нужно заранее как следует все продумать, составить стратегический план возможной схватки. Но прежде всего ты отведешь людей и мулов в то ущелье, о котором говорил, а мы с Аукой и Антоном будем ждать твоего возвращения здесь.

Как только экспедиция под предводительством Ансиано скрылась из их глаз, Отец-Ягуар спросил Ауку:

— А ты смог бы сам, без Ансиано, попытаться найти эту штольню?

— Нет, — ответил сын и наследник верховного Инки. — Я не сомневаюсь, мой отец так замаскировал вход в нее, что, не зная каких-то особых примет и условных опознавательных знаков, его невозможно найти.

— А я хочу попробовать! Значит, действуем так: я спускаюсь в ущелье, а вы остаетесь здесь, потому что отсюда прекрасно просматривается все вокруг, если кто-то неожиданно появится, вы дадите мне знать об этом, только и всего.

И он, осторожно ставя ноги в выемки на скалах, а руками цепляясь за небольшие выступы, стал спускаться. Аука и Антон напряженно смотрели ему вслед. Когда Отец-Ягуар был уже далеко внизу, Аука сказал, покачав головой:

— Ему не найти этого места. Он, конечно, замечательный человек и настоящий герой, но вход в штольню замаскирован так хитро, что даже он его не найдет.

Антон, заметив на лице друга невольно появившуюся скептическую усмешку, сказал:

— Зря, между прочим, усмехаешься. Отец-Ягуар говорил очень уверенно, а он слов на ветер не бросает. Я верю: он найдет вход в штольню, и еще сегодня ты станешь богат, очень богат, во много раз богаче моего отца. Скажи, а действительно у твоих предков было так много золота и серебра, как об этом говорят и пишут в книгах?

— Гораздо больше. Когда испанцы стали преследовать и грабить инков, все сокровища были упрятаны в землю и разные потайные места, но в основном зарыты. В земле лежат огромные ценности, если перевести их стоимость на деньги, я думаю, это будут миллионы миллионов, и они не должны никому… приносить вред…

— Бог мой, о каком вреде ты говоришь? Разве ценности нельзя использовать во благо, а не во зло?

— Эти только во зло, в том-то все и дело. Сокровища инков несут на себе проклятие, потому что из-за них погиб мой народ. Если бы инки были бедны, испанцы и не тронули бы их. А тебе известно, как подло был обманут ими один из моих предков?

— Нет, я ничего об этом никогда не слышал.

— Его схватили закованные в железо воины и привели к своему предводителю, Писарро. Дело было в огромном зале. Писарро взял свой меч и его острием провел черту на стене, сказав: «Твоя свобода стоит ровно столько, сколько золота и серебра вмещает в себя весь зал до этой черты». Инка выполнил это требование, но Писарро не сдержал своего слова. Тогда инки наполнили зал во второй раз до отметки на стене, но их снова обманули. И этот подлый человек называл себя христианином, который пришел на нашу землю, по его словам, затем, чтобы проповедовать истину и любовь!

— Огромный зал, дважды заполненный золотом и серебром! Невероятно! Неужели такое может быть?

— Ты удивлен? Неужели ты никогда ничего не слышал о сокровищах, которые были найдены в храмах Солнца в Куско и Чукиту, в храмах Гуанакаури, Качи и Биликаноты и других святых для инков местах, называемых также уаками? Только в храме Солнца в Куско было более четырех тысяч жрецов и прислужников. Все его двери держались на массивных золотых столбах, а окна были украшены изумрудами и другими драгоценными камнями. Стены храма были облицованы золотыми пластинами, в центре его стояли фигуры бога и богини из чистого золота, а рядом с ними — фигура правившего в то время Инки из чистого серебра. Все остальное пространство заполняли бесчисленные вазы и всякого рода другие сосуды тоже из золота и серебра. В окружающих храм горах било пять источников. Вода от них текла к храму по золотым трубам и поступала в золотые и серебряные бассейны, предназначенные для хранения питьевой воды, для омовения сосудов и купания жертвенных животных. Рассказывать дальше, или ты уже получил представление о богатстве инков?

— Нет, нет, не надо! Мне стало страшно. Слушай, а ведь создавали все эти великолепные здания, фигуры и предметы из золота и серебра, наверное, прекрасные художники. Расскажи мне лучше об этом!

— Да, искусство процветало в государстве инков, хотя мне трудно дать тебе более или менее точное представление о нем, оно очень отличалось от европейского, аналогия тут может быть только одна — высокий вкус и большое мастерство.

— А в каком состоянии была наука?

— Я вырос в горах, среди людей, далеких от научных интересов, поэтому не могу рассказать тебе о состоянии науки в государстве инков, ее достижениях и открытиях, но мне известно, что среди инков было много очень умных и хорошо образованных людей. Возможно, тебе приходилось слышать когда-нибудь о тех, кого называли кипу-камайоки.

— Да, это были распространители письменности инков, но ваша письменность, насколько мне известно, основывалась не на буквах и словах, как европейская, а на так называемом узелковом письме. Допускаю, что кое-что по этим узелкам на веревочках можно было понять, но мне не очень верится, что эти, так сказать, записи можно было читать с таким же успехом, как книги и газеты.

— Да, узелковое письмо — кипу — освоить нелегко, не у каждого это получается. Поэтому в основном кипу-камайоки сами и занимались этим, к ним обращались все остальные, кому нужно было передать или прочитать какое-нибудь послание. В кипу-камайоки людей избирали, и этой чести удостаивались лишь самые умные, благородные и надежные. В каждой деревне среди кипу-камайоков был, кроме того, наставник-камайок, в чьи обязанности входило готовить смену носителям грамотности, обычно они находили эту смену прежде всего среди своих собственных детей и внуков. Мой Ансиано — родом из такой именно семьи и имеет своих учеников, которых он обучил читать и считать.

— И ты — один из них?

— Ну конечно. Как потомок правителей инков, высоко ценивших искусство и науку, я обязан был знать узелковое письмо и научился читать по клубкам веревок с узелками так же легко и просто, как по словам, написанным или напечатанным на бумаге. Мой отец придавал большое значение моему обучению, потому что он верил: наступит день, когда наше государство возродится, и я стану…

Он неожиданно замолчал, словно что-то перехватило ему горло, и опустил голову, целиком погрузившись в свои невеселые мысли. Но через несколько минут перевел дыхание и продолжил:

— Но эти его мысли передал мне не он сам, а уже Ансиано. Признаться, я не очень верил в идею возрождения государства инков до тех пор, пока не узнал тебя.

— Пока не узнал меня? — переспросил удивленный Антон.

— Да Хотя ты и не подозревал, что открыл нам целый новый мир. Лучшим местом на земле до знакомства с тобой я считал вот эти горы и лесные дебри, их окружающие. Я знал, что я — инка, а все другие народы казались мне, ну если не враждебными, то все же очень далекими от меня. Но ты рассказал мне так много и так ярко о разных странах и людях, населяющих их, что мой внутренний мир невероятно обогатился под влиянием этих рассказов, и я понял, что никакой исключительности в моей судьбе нет, я — просто обыкновенный мальчишка, даже если находятся люди, готовые называть меня «Сыном Солнца». Я грезил, но после встречи с тобой очнулся, и познание реальной жизни теперь нахожу гораздо более ценным занятием, чем обладание всем золотом мира. История моего народа подошла к концу, как ни печально для меня это признавать, но с фактами не поспоришь. Я хочу изучать все то, что уже известно тебе, и идти дальше, стать хотя бы в чем-то таким же, как те выдающиеся люди, о которых ты мне поведал. Поэтому у меня возникло желание покинуть эти горы и отправиться туда, где я смогу расширить свои познания. Надеюсь, что Отец-Ягуар даст мне хороший совет на этот счет До сих пор я не мог себе позволить учиться, но теперь у меня появятся средства для учебы, и это главное, что заставляет меня искать сокровища. Если же моя цель почему-либо неосуществима, тогда и поиски эти бессмысленны, и последней точкой в истории моего народа останется его гибель.

Он произнес этот свой монолог с интонацией глубокого раздумья, как говорят о чем-то глубоко выстраданном и очень серьезном. Закончив говорить, Аука встал с земли и молча, ступая очень медленно, отошел в сторону. Антон не стал его останавливать: он чувствовал и хорошо понимал, что творится сейчас на душе у друга, и не хотел ему мешать.

Через некоторое время Аука вернулся к тому месту, где продолжал сидеть на земле глубоко задумавшийся Антон, но теперь у молодого наследника неслыханного богатства было уже совершенно иное, чем прежде, выражение лица. Он протянул руку другу и сказал:

— Помнится, ты говорил, что хочешь из Лимы отправиться на родину своего отца, в Германию. А меня возьмешь с собой?

— О, об этом я и не смел мечтать! — ответил Антон.

— Но сначала я должен посоветоваться насчет этого с Отцом-Ягуаром и Ансиано. Без старика я не могу никуда уехать.

— Здорово! Я уверен, он согласится и отправится за тобой хоть на край света.

— Но ты забываешь, что он все-таки очень стар и вряд ли уже когда-нибудь выучит немецкий.

— Это он-то старый? Да он моложе многих, кто считает себя в расцвете лет А что касается немецкого, то плавание нам предстоит довольно долгое, уроки немецкого его только скрасят.

В этот момент Отец-Ягуар появился из-за скал на краю ущелья, и одновременно послышался рев мулов. Это вернулся Ансиано, ведя в поводу четырех животных.

— Отец-Ягуар уже побывал внизу, — сообщил старику Аука.

— Вот как! — удивился тот и, повернувшись к Хаммеру, спросил его: — Вы там все осмотрели? И, конечно, ничего не нашли?

— Па! Ты полагаешь, это невозможно? Хорошо, полезем туда вместе, и ты увидишь, ошибся я или нет, но мне кажется, я нашел вход в штольню.

— Где?

— На самом дне ущелья.

Они связали мулам ноги и начали спускаться. Спуск был сложным и опасным: то и дело у них из-под ног выскакивали маленькие камешки, и любой их них мог вызвать настоящий камнепад. Отец-Ягуар шел впереди и, прежде чем сделать очередной шаг, проверял палкой, надежен ли камень, лежащий у них на пути. Наконец они достигли дна ущелья. И здесь Отец-Ягуар сразу направился в большому, выдающемуся вперед на несколько метров выступу в стене, подошел к нижнему его тупому углу, показал рукой на землю под ним и сказал тоном не сомневающегося в своей правоте человека:

— Это здесь. Ну, что скажешь, Ансиано, дружище: прав я или нет?

Старик от изумления несколько минут не мог произнести ни слова.

— Да, сеньор, вы правы, — ответил он наконец несколько оторопело. — Но откуда вы могли это узнать? Неужели вы из тех кого называют всевидящими и всезнающими людьми?

— Отнюдь. Да и для того, чтобы найти вход в штольню, никаких особых знаний не требуется.

— Вы скромничаете сеньор. Теперь я понимаю почему ваши враги так уверенно твердят повсюду, что от вас ничего не скроешь.

— Нет право не понимаю, что тут особенного. Ладно, расскажу как это получилось. В течение часа примерно я внимательно изучал все вокруг, но главное я знал точно, что именно мне нужно найти — вход в штольню. Далее. Штольня никак не может располагаться в стене только у самого дна ущелья. Это первое важное для поисков соображение. Второе: вход в нее должен быть как-то замаскирован человеческими руками, в данном случае, камнями, никакого другого материала здесь для этого не найдешь. Тот, кто это делал, должен был безусловно, позаботиться о том чтобы, когда вернется сюда без особого труда смог найти это место следовательно, уложить камни каким-то особым образом. А теперь взгляни вон туда тебе не кажется что эти четыре камня совершенно точно обозначают углы квадрата?

— Да, это квадрат и должен быть.

— Они, конечно довольны громоздки и тяжелы эти камни, но все же не настолько, чтобы сильный мужчина не смог сдвинуть их с места.

— И это верно сеньор.

— Однако если присмотреться внимательно к камням, то можно заметить, что только три из них — монолиты, а четвертый состоит из множества хорошо подогнанных друг к другу небольших камней, вели чиной примерно с мужской кулак.

— Вы и это заметили?

— Заметил И даже понял, в чем тут секрет. Угол сложенный из мелких камней — это обозначение того края крыши над штольней, взявшись за который эту крышу можно приподнять.

— Все именно так, как вы говорите, сеньор, — прошептал потрясенный Ансиано. Похоже, он опять вернулся к мысли о том, что Отец-Ягуар — всевидящий и всезнающий человек.

— Друг мой, не понимаю, почему ты так удивлен. Это же так просто — надо только уметь логически рассуждать, вот и все. Вход в штольню должен быть обязательно чем-то закрыт. Каменная плита для этой цели никак не подходит, потому что одному человеку ее никогда не сдвинуть Больше всего для этого подходит какая-нибудь большая шкура. Ее можно забросать мелкими камнями и все будет выглядеть вполне натурально.

— Да, сеньор вход теперь накрыт шкурой. Когда-то его закрывали камни, уложенные на бревна, но они сгнили. Когда мой господин был здесь как-то и обнаружил это, ему не оставалось ничего другого, как убить своего мула, снять с него шкуру и ею накрыть вход в штольню. Но ваша проницательность поистине потрясает. Приподнимаем шкуру?

— Не вижу причин чтобы этого не сделать.

И они стали собирать мелкие камни, покрывающие шкуру. Когда камни были уже в одной куче, им показалось, что под руками у них — лист металла, до такой степени продубилась и стала жесткой шкура мула. Наконец яма-вход в штольню была открыта.

— О, да тут не одна штольня, тут целая шахта! — воскликнул Отец-Ягуар

— Нет, одна штольня, только вход в нее идет строго перпендикулярно поверхности земли, — сказал Ансиано и, взяв небольшой камешек, бросил его в отверстие. Знаком показал, чтобы Отец-Ягуар прислушался к звуку падающего камня, и, когда тот стукнулся о стену ямы в последний раз, сказал. — Ну, вот видите, здесь совсем неглубоко, яма не глубже среднего человеческого роста. Где-то на этой глубине есть поворот и дальше начинается горизонтальная штольня. Я спускаюсь.

— Но чем ты будешь освещать себе путь?

— Об этом уже позаботился мой господин. Там должны лежать свечи.

Осторожно, понемногу погружая свое гибкое, поистине, как у юноши, тело, Ансиано спустился в яму Почувствовав под ногами твердую почву вытянулся во весь свой рост. Пальцы его рук доставали до верхнего края ямы. Хаммер кинул ему вниз спички. Когда Ансиано зажег свечу, в яму спустился Аукаропора, за ним — Антон Энгельгардт и замыкающим был Отец-Ягуар.

Штольню при свете свечей они обнаружили довольно быстро. Она оказалась шире, чем можно было предположить, а через несколько метров еще больше расширялась. Четыре человека могли чувствовать себя в этом каменном коридоре вполне свободно. Они осмотрелись и заметили небольшой деревянный колышек, вставленный в щель в стене. От него тянулся не очень длинный, сантиметров в тридцать, шнур, весь покрытый узелками, от которых ответвлялись другие, небольшие, шнурки, в свою очередь, также покрытые узелками.

— Кипу! — радостно воскликнул Ансиано, взяв в руки этот шнур. Он был сплетен из волокон, окрашенных в три разных цвета. Краски на шнуре были блеклыми, но все же различимыми.

— И ты можешь расшифровать это послание? — спросил Отец-Ягуар,

— Да, сеньор. Это кипу предупреждает нас о том, что мы не должны зажигать больше свечей, пока не прочтем второе кипу, которое ждет нас дальше. Скорее туда!

Аука тоже изучил кипу и пришел к тому же выводу, что и его учитель. Между тем потолок штольни стал значительно ниже, и высоким Отцу-Ягуару и Ансиано пришлось пригнуться. Стало трудно дышать. Так они прошли шагов пятьдесят, и штольня опять раздвинула перед ними свои стены во все стороны: они попали в некое подобие комнаты локтя четыре в ширину, семь — в длину и столько же в высоту. Пол в «комнате», однако, не был ровным: посреди него зияла довольно глубокая расселина. Но искатели сокровищ не обратили на нее ни малейшего внимания, потому что тут было много всего другого, что властно приковывало к себе их взоры.

Вся «комната» была уставлена вдоль стен прекрасными кубками, вазами различных форм и размеров, небольшими фигурками, изображающими богов инков, и статуями, изображающими Сыновей Солнца в натуральную величину, а также другими предметами, о назначении которых можно было только догадываться. Понятно было только одно: все они были сделаны либо из золота, либо из серебра, даже слабый свет свечей это обнаруживал. Когда глаза их привыкли к полумраку, они заметили также и множество украшений, символически изображавших Солнце, Луну и звезды, а кроме того, много оружия. Да, все это могло принадлежать только правителям, людям королевской крови, а не простым смертным!

Это были дары, которые подносились к ногам Сыновей Солнца в знак признания их могущества и преклонения перед Солнцем, давшим им силу и власть. Бывали годы, когда в сокровищницы верховных правителей поступало по четыре тысячи центнеров золота и серебра, и весь этот драгоценный металл давала инкам их богатейшая земля, хотя труд добытчиков, без устали мывших в реках и ручьях песок, стоил ничтожно мало.

Сложные, но сходные чувства владели нашими искателями сокровищ. Все четверо были поражены, заворожены, почти ослеплены этим великолепием и одновременно испытывали благоговение, сознавая, что видят перед собой не только следы огромного богатства, но и трагедии целого народа и его цивилизации. Первым пришел в себя Отец-Ягуар. Из состояния почти гипнотического транса его вывела мысль простая и трезвая — где-то рядом кроется опасность, связанная с подземным «великим Огнем», о котором упоминал Инка, погибший от руки бандита Перильо. Он внимательно огляделся по сторонам и ничего не заметил. Тогда он взял свечу из рук Ансиано и осмотрел все вокруг еще раз. И увидел, что на небольшой высоте от пола на каменных столбах установлены узкие глиняные желобки, наполненные бело-желтой массой, похожей на воск. От этих желобков во все стороны на небольшое расстояние тянулись нити все той же массы.

— Это светильники, — сказал Ансиано, — но зажигать их нельзя, прежде чем мы не прочитаем второе кипу. Оно должно быть где-то тут, совсем рядом…

Они поискали клубок с узелковым посланием и нашли его очень скоро. Правда, это был не клубок, а своеобразная искусно сделанная плетенка, центр которой составляли туго натянутые веревки с узелками, напоминавшие книжные строчки. Веревки были разноцветные, одни толще, другие тоньше, и усеяны сотнями узелков различных размеров. Несколько минут Ансиано всматривался в эту плетенку, а потом сказал:

— Вы видите, что это письмо очень длинное и очень важное, но здесь его нельзя прочесть, света свечи маловато для того, чтобы различить цвета веревок.

— Значит, при свете солнца ты прочтешь это послание?

— Конечно.

— Тогда поднимаемся немедленно.

— Как? Оставив здесь сокровища?

— Да. Мы не можем ничего предпринимать, пока не узнаем точно, что содержится в этом письме. Сейчас поднимать отсюда сокровища опасно. И откуда может исходить эта опасность, мы пока не знаем. Одно неверное движение может привести нас к гибели.

Ребята, — обратился Отец-Ягуар к юношам, — если хотите остаться здесь — оставайтесь, пожалуйста, но ничего не предпринимайте, пока мы не выясним, что сказано в письме.

Ансиано не сделал ни шагу, он был охвачен противоречивыми чувствами, не в силах отвести взгляд от золота и серебра. Аука взял кипу в руки, внимательно изучил его и произнес взволнованно:

— Это кипу содержит завещание моего убитого отца. Оно мне дороже всех этих сокровищ. Пусть они остаются здесь, а я поднимаюсь наверх!

В конце концов наверх поднялись все четверо. Ансиано и юный Инка начали чтение. Это оказалось более сложным делом, чем в случае с первым найденным ими здесь кипу. Прошло часа полтора, прежде чем Ансиано и Аука смогли сказать хотя бы что-то о содержании узелкового послания. Было уже три часа пополудни, а пришли они в ущелье в одиннадцать утра. Хаммер не стал дожидаться окончания чтения и сказал:

— Все. Здесь становится опасно. Любой, кто заглянет в ущелье сверху, может заметить нас. Уходим. Наверху вы сможете продолжить свою работу.

Наверху они снова замаскировали вход в штольню, и это место стало выглядеть в точности так же, как до их прихода сюда. Потом они поднялись на край ущелья. Вокруг него, судя по спокойному поведению мулов, все было по-прежнему тихо. Аука и Ансиано, присев возле них на землю, продолжили расшифровку кипу. Не прошло и получаса, как они закончили свою работу: теперь им было известно значение каждого узелка.

— Еще внизу я предположил, что это завещание моего отца, — сказал Аука, — но то, что в нем содержится, не угадали ни сеньор Хаммер, ни я. Ансиано, будь добр, прочти вслух завещание!

Старик стал на колени, но умудрился при этом тем не менее сохранить гордую осанку и трепещущими от волнения длинными загорелыми пальцами стал перебирать узелки и узелочки, произнося с расстановкой:

— Аукаропоре, моему сыну, последнему Инке… Когда ты прочтешь это кипу, я буду уже мертв… И наш народ тоже… У меня нет надежды на его возрождение… Ты никогда не станешь повелителем инков… Наш народ погиб из-за золота и серебра… Ты желаешь себе подобной судьбы?.. Если ты будешь беден, то сможешь жить и делать все, что хочешь… Металл, даже драгоценный, не может дать подлинного богатства, по-настоящему богат только тот, у кого есть душа и сердце… Надеюсь, тебе это понятно более, чем твоим предкам… Я прошу тебя, а не приказываю… Это золото принадлежит тебе: ты можешь взять его, но не бери… Если ты возьмешь его, станешь его рабом, если сможешь пренебречь им, останешься свободным человеком… У тебя есть золотая булава Инки… Продай ее, и этих денег тебе хватит на то, чтобы получить образование, стать достойным человеком… Не ищи удовольствия в праздности… Если жажда богатства в тебе все же сильна, возьми это золото, но остерегайся огня из желобов!.. А если ты выберешь вместо богатства достоинство и счастье, оставь металл в земле… Пусть сокровищница будет разграблена теми, кому не дано понять, в чем истинное богатство человека… А ты тогда зажигай вторую свечу и скорее вон из штольни!.. Делай выбор, как тебе поступить, сам, но прежде, чем его сделать, хорошо подумай!.. В твоих жилах течет кровь повелителей великого народа, и никто не вправе приказывать тебе… Постарайся принять верное решение — у тебя это должно получиться… Моя душа сейчас с тобой и никогда тебя не покинет, сделай так, чтобы она обрадовалась… Принимай решение, достойное сына своего отца!

Не вставая с колен, Ансиано выжидательно посмотрел на молодого Инку. Антон и Отец-Ягуар тоже не сводили глаз с юноши. Оба они находились под глубоким впечатлением от услышанного, с одной лишь разницей — к тому, что думал по этому поводу Отец-Ягуар, примешивалась некоторая доля недоумения: практичная натура немца, независимо от его воли, протестовала против фактического лишения Ауки наследства и того, что его покойный отец требовал, чтобы сын добровольно пожертвовал богатством. А Аука не обращал ни малейшего внимания на их реакцию, стоя прямо, подняв голову к небу, он неотрывно смотрел на солнце, приближавшееся к темной черте горных вершин и скал, которые скроют его на ночь. Еще несколько минут, и лучи солнца померкнут до утра. А сияние золота должно померкнуть навсегда… Вот последний луч солнца быстро пробежал по скалам, хранящим тайну сокровищ, словно замыкая эти скалы на засов, и край раскаленного шара скрылся за горой. Но Аука продолжал до боли в глазах смотреть на тот кусочек неба, где еще полыхали багровые отсветы заката. Серьезное лицо юноши выглядело отрешенно-прекрасным. Никто не решался потревожить его. Наконец Аука повернулся к Ансиано, взял у него из рук кипу, скатал его в рулон и, спрятав его под своей кожаной охотничьей рубашкой, произнес:

— Вставай, отец! Я больше не Инка! Сыновья Солнца покинули землю вместе со своими сокровищами, а я повинуюсь твоей воле и твоему духу, который доверил мне самому принять верное решение! Я возвращаю золото земле как награду за твое благословение и начинаю другую жизнь!

Перед глазами Отца-Ягуара и Антона взметнулась седая грива Ансиано. Когда волосы обладателя роскошной шевелюры после этого резкого порыва улеглись на его острые плечи, они увидели, что с выражением величайшего счастья на морщинистом лице старик сжимает своими руками руки Ауки.

— Боги вознаградят тебя за это решение, сын мой! Другого я от тебя не ожидал! Никакие сокровища не сравнятся с тем, что бьется в твоей груди! — воскликнул старик.

Отец-Ягуар отнюдь не разделял его чувств.

— Как? Неужели ты оставишь здесь погребенными под скалами все сокровища? Ты хорошо подумал? — обрушил он свое до сих пор сдерживаемое недоумение на юношу.

— Да, я все обдумал, взвесил и принял решение, — спокойно ответил тот.

— Понимаю. В твоей жизни только что произошли чрезвычайно важные события, тебя охватили эмоции. Но о решениях, которые принимается под властью эмоций, люди, как правило, потом сожалеют. Ты представляешь, какая жизнь тебя ждет если ты откажешься от отцовского наследства?

— Его завещание лежит у меня на груди, возле самого сердца.

Они разговаривали явно на разных языках. Но Отец-Ягуар не успокаивался:

— Неужели ты выпустишь на волю подземный огонь, который пожрет сокровища?

— Да, я сделаю это.

— Безумец! Извини, но я чувствую, что в таком случае мой долг объяснить тебе одну простую вещь: ты можешь благодаря этим сокровищам сделать много хорошего для других людей, осчастливить их! Да, ты имеешь право отказаться от наследства, но лишить других людей возможности воспользоваться ими — нет.

— Но сокровища принадлежат мне, а не им, поэтому я могу делать с ними все, что захочу. Я уничтожу их, потому что тем людям, о которых вы говорите, я собираюсь отдать нечто большее и лучшее.

— Нет, нет, это все-таки чистое безумие. Я отказываюсь подчиняться такому решению! Более того, я буду ему сопротивляться!

Последняя фраза прозвучала угрожающе. Аука взял в руки свою золотую булаву, поднял ее вверх и произнес:

— Сеньор, я уважаю и люблю вас, но в данном случае значение имеет только моя воля, и ничья больше! А если вы будете ей сопротивляться, как говорите, то сначала вам придется попытаться отобрать у меня этот символ власти в честном поединке.

Хаммер гордо вскинул голову, кровь ударила ему в лицо. Он хотел уже было дать зарвавшемуся юнцу язвительный ответ, чтобы поставить его на место, но вместо этого произнес почему-то вполне дружелюбным тоном:

— Я не то хотел сказать, мой юный Инка. Твое решение можно признать поистине мужественным и достойным восхищения при условии, что тебе известно, что такое деньги, какой силой и властью в обществе они могут обладать. Но я, честно говоря, сомневаюсь, что это тебе известно. Впрочем, этот наш спор не имеет пока никакого значения в данном случае, потому что ты еще не сделал того, о чем говоришь.

— Я сделаю все, о чем говорю! Вот сейчас пойду и зажгу огонь в штольне.

— Да, и тем самым выдашь наше присутствие в ущелье, а убийце своего отца позволишь уйти безнаказанным.

Аука несколько мгновений смотрел на него молча, а потом ответил:

— Вы правы, сеньор, надо подождать. Ущелье Смерти — очень подходящее место для того, чтобы покончить с негодяями, так что не будем до поры до времени нарушать их планов.

— Вот и хорошо! — кивнул Хаммер обрадованно. — Но нам непременно надо узнать точно, когда они появятся здесь. Хорошо бы провести разведку. Не хочешь этим заняться?

— Хочу, — ответил Аука. Он был польщен таким доверием, ему и в голову не пришло, что Отец-Ягуар просто-напросто хочет отослать его подальше от ущелья, чтобы он не смог исполнить свое опрометчивое, как казалось немцу, намерение. А дело обстояло именно так, впрочем, как станет ясно из дальнейших событий, разведка в тот момент была далеко не бесполезной.

Но Отец-Ягуар, обрадовавшись, что его хитрость не раскусили, продолжил:

— Ты должен отправляться на разведку немедленно и, имей в виду, пешком, верхом тут не везде проедешь, а на своих двоих проберешься куда угодно.

— Я готов, сеньор, идти в разведку прямо сейчас.

— Прекрасно! Итак, сначала ты вернешься в Салину-делъ-Кондор, куда гамбусино наверняка уже добрался, и, если это так, он непременно там заночует.

— А что делать, если его там еще нет?

— Тогда тебе придется дождаться его там. Есть там одна пещера с двумя входами-выходами. Она лежит прямо на пути с Гуанакоталя, где он нанимал индейцев мойо. Это очень удобное для ночевки местечко. Ни один путешественник, если у него имеется хоть капля здравого смысла, не минует эту пещеру. Так что искать его следует в ней или возле нее.

— Я знаю, где находится эта пещера, — вмешался в их разговор Ансиано, — и хочу помочь моему господину. Вы позволите мне это сделать, сеньор?

— Весьма охотно! — ответил Хаммер. — Ум хорошо, а два, как известно, — лучше! И четыре глаза видят больше, чем два.

— А где. мы с вами встретимся потом?

— Вы вернетесь сюда же под утро. Ночью я навещу своих парней, а утром мы все здесь будем ждать твоего донесения.

Отец-Ягуар описал Ансиано самый короткий путь, по которому можно было вернуться из ущелья Смерти в Салину-дель-Кондор, и они разошлись в разные стороны: инки начали спускаться в долину, а немцы, прихватив с собой также двух мулов, оставшихся без всадников, двинулись в направлении лагеря экспедиции.

А теперь вернемся к событиям, описанным в предыдущей главе, но посмотрим на них уже как бы в другом ракурсе. Итак, Аука и Ансиано обнаружили бездыханные тела пеона и двух аррьерос возле пещеры. Подождав немного и не дождавшись появления на месте преступления убийц, они пришли к выводу, что те уже покинули пещеру. Плохо было то, что бандиты костра, по причине недостатка древесины, не разводили, а в кромешной ночи определить, в какую сторону они направились, было делом невозможным. Разведчики стали тогда напряженно вслушиваться в тишину, но это тоже ничего им не дало, и они решили вернуться.

Когда Аука сообщил Отцу-Ягуару о том, что за зловещую находку обнаружили возле пещеры, тот глубоко задумался, сопоставляя и перебирая добытые разведчиками факты, которых было немало и в то же время для выяснения полной картины происшедшего явно недоставало. Итак, им теперь было известно, что троих человек негодяи лишили жизни, а троих оставили в живых. Кто были двое мужчин очень небольшого роста в красных пончо — догадаться было нетрудно: другую такую пару вряд ли найдешь на всем белом свете, но вот кто был третий, которого взяли в плен вместе с ними — непонятно. И наконец, самая важная загадка, оставшаяся не разгаданной — это то, принадлежали ли индейцы мойо, нанятые гамбусино, к дружественным инкам кланам или нет. На всякий случай Отец-Ягуар выставил в нескольких местах вокруг лагеря наблюдательные посты из своих людей.

Едва рассвело, в ущелье въехали гамбусино, эспада, восемь индейцев и трое их пленников. Было хорошо заметно, что гамбусино пребывал в состоянии лихорадочного возбуждения. Алчность — вот что его подстегивало. Индейцы не успели еще снять поклажу со спин мулов, как он уже начал отдавать все новые и новые приказы касательно того, что им следует делать дальше. Сам он собирался спуститься в ущелье немедленно после того, как уйдут индейцы, а пленников взять с собой, поскольку они как заложники в данном случае представляли тоже кое-какую ценность для него, а доверить их индейцам он не мог. Ноги пленников на время спуска он оставил свободными, а на дне ущелья снова связал. После этого они с эспадой отправились на поиски входа в сокровищницу инков.

Судьбе было угодно, чтобы пленники оказались возле самого входа в штольню, более того, их привязали как раз к тем трем из четырех камней, которые обозначали углы шкуры, прикрывающей этот вход. Как только гамбусино и эспада отошли от них, Фриц сказал:

— Вот мы и у цели… Не хватает только Отца-Ягуара, который бы пришел и освободил нас.

— Все в господней воле! — тяжко вздохнул Энгельгардт. — Мне кажется, они убьют нас, как только получат выкуп.

И, словно возражая самому себе, покорности судьбе, выраженной в этих словах, он напряг мускулы спины. Ощутив прилив злости, появившейся одновременно с этим усилием, он сделал еще одно, и камень, к которому он был привязан, сдвинулся с места…

— Я думаю, они не посмеют нас убить, — сказал доктор. — Мы уже несколько раз были у них в плену, но до убийства, по-латыни «омисидиума», дело не доходило.

— Конечно, потому что они просто не успевали это сделать. Всякий раз Отец-Ягуар вовремя приходил нам на помощь, — внес уточнение Фриц. — Если сейчас этого не произойдет, можете не сомневаться — нам крышка.

— Боже праведный! — воскликнул банкир. — Лежать тут со связанными руками-ногами, как дикий зверь, когда твой сын находится где-то рядом!

При этом восклицании Энгельгардт снова сдвинул камень. Теперь он лежал уже не на углу шкуры, которая начала потихоньку сползать, и сильнее всех это почувствовал своей спиной доктор Моргенштерн. О своем странном новом ощущении он тут же сообщил окружающим:

— Мне кажется, я куда-то проваливаюсь…

— Я был бы рад провалиться в тартарары! — откликнулся окончательно разбушевавшийся Энгельгардт. — Но сначала надо высвободить хотя бы одну руку, чтобы разрезать эти проклятые ремни и стереть в порошок негодяев!

Он продолжал сгибать и разгибать спину, подтягивать ноги, отчего камень в такт его движениям продолжал трястись и передвигаться.

— Напрасно стараетесь, — мрачно сказал Фриц. — Уж мы-то с доктором знаем: узлы, завязанные гамбусино, не так легко развязать. Правда, герр доктор?

— К сожалению, — подтвердил тот. — От попыток их развязать они сжимаются только сильнее, и рукам становится все больнее. Однажды он привязал нас к дереву и… Что это?.. Небо!.. Боже мой!.. А-а-а-а!

Произошло то, что и должно было произойти вследствие движения камня: упал камень, к которому был привязан банкир, и ученый свалился в яму

— Что случилось? Куда это вы без нас? — удивился Фриц, которого способность шутить не покидала даже в самые тяжелые минуты, как мы знаем. — Неужели на экскурсию в преисподнюю? Или в первобытный мир?

— Мне сейчас не до шуток! — донеслось из ямы. — Я свалился в какую-то жуткую яму, по-латыни «пуэтус». Мое тело висит над глубоким провалом, по-латыни «вораго» или «баратрум», веревка, которой я привязан к камню, зацепилась за что-то, и, если она оборвется, я пропал!

Доктор весил немного — фунтов девяносто, не больше, но камень был, пожалуй, с центнер весом. Грохот, вызванный его падением, был слышен довольно далеко. Неудивительно, что его услышали и гамбусино с эспадой. Они вернулись к месту, где оставили своих пленников и вытащили доктора Моргенштерна из ямы. При этом один из углов вновь потревоженной шкуры резко поднялся вверх.

— Что это? — спросил Перильо. — Кожа, которой была прикрыта яма! Значит, это…

— Замолчи! — заорал гамбусино и тихо добавил: — Похоже, мы у цели. Но эти, — он кивком показал в сторону пленных, — не должны видеть, что мы тут делаем. Надо убрать их отсюда!

Они оттащили немцев подальше от провала и тут же вернулись обратно к нему. Найти теперь все четыре угла шкуры не составило никакого труда. Глаза гамбусино засверкали огнем алчности, когда он сказал эспаде:

— Все правильно! Нам повезло, черт возьми! Ну-ка давай, спускайся вниз, а я тебе посвечу!

Перильо начал спускаться. Но ни он, ни гамбусино сначала не обратили внимания на то, что от ямы отходит боковая штольня, поэтому пережили несколько довольно неприятных минут, когда, ничего не обнаружив в яме, почувствовали себя чуть ли не обведенными вокруг пальца, словно кто-то что-то обещал им. А когда в конце концов наткнулись на штольню, то руки их затряслись, речь стала сбивчивой. Надо ли говорить, что сделалось с ними при виде сокровищ? Гамбусино завопил исступленно:

— Вот они! Вот они! Миллионы! Ты мне по гроб жизни обязан!

— Нет, ты мне! Ты — мне! Мне! — ответил ему не менее истошным воплем эспада. — Надо все это оценить поточнее! Послушай, тут повсюду торчат какие-то фитили в глиняных желобках. Наверное, это система освещения, чтобы сокровища сверкали еще ярче. Я зажгу их?

— Давай!

И Перильо поджег один за другим несколько фитилей. По сокровищнице разлился мягкий теплый свет. Глазам негодяев открылась картина, великолепие которой едва не заставило их задохнуться. Но длилась эта картина всего лишь минуту-две, не больше. Пламя фитилей вдруг стало дергающимся, потом приобрело голубоватый оттенок, потом, пробежав по желобкам, заставило вспыхнуть множество новых фитилей, и от них поднялись снопы огненных искр до самого потолка. Жуткое зловоние заполнило помещение. Теперь горело уже бесчисленное множество фитилей в желобках.

— Что это? — спросил Перильо нервно, охваченный ужасным предчувствием. — Кто зажег их? — проорал он срывающимся голосом.

— Действительно, что это? — переспросил отрешенным тоном гамбусино. — Я знаю — это наша погибель. Немедленно уходим отсюда! Фитили — защита от непрошенных гостей, вот что это такое. Давай…

Его голос заглушил треск, с которым из желобков вырвались огненные струи. На мгновение стало светло как днем. Огненные искры стали падать на одежду негодяев.

— Бежим! — заорал Бенито Пахаро и бросился к выходу. Перильо — за ним. Одежда на них теперь уже горела вовсю. Но у них не было возможности и времени сбить этот огонь. Они метались то вправо, то влево в поисках выхода. И тут раздался звук, которого они никогда прежде не слышали, но в значении которого почему-то не усомнились: это содрогалась земля, это давали выход своему гневу ее недра.

— Я горю, я погибну в огне! — истерически закричал Перильо.

— Я тоже, — с дьявольским спокойствием ответил ему Пахаро, продолжая, однако, рваться к выходу.

— Спаси меня! Погаси это пламя!

— Отстань! Сейчас не до этого! Вот-вот взорвутся скалы!

И вдруг перед гамбусино открылся выход из штольни. На поверхность он выполз из последних сил. Тореадор, уцепившись за его ноги, тоже сумел это сделать. Пока они ползли, от соприкосновения с землей пламя, пожиравшее их одежду, поутихло, теперь она, можно сказать, не горела, а только тлела. Но первый порыв слабого ветерка оживил огонь, и грозные его язычки вспыхнули с новой силой… Негодяи лихорадочно закружились, пытаясь сбить пламя.

И тут из глубины штольни снова донесся характерный звук разлома земных недр, потом еще и еще раз, он становился все более громким и грозным. Стены ущелья стали шататься. Из ямы пополз густой темный дым, как будто там выпустила пар сотня локомотивов. Вслед за тем раздался грохот, похожий на то, как если бы под землей прокатилась тысяча гигантских кегельных шаров. Потом стало тихо, но дым не прекратился. Наконец он заполнил все ущелье сгустками серых бесформенных облаков. В тишине раздавались только бешеные вопли гамбусино и эспады, катавшихся по земле.

А что же делал все это время Отец-Ягуар — главное действующее лицо всех происходящих в этом романе событий?

Он находился в десяти минутах ходьбы от ущелья, когда вернулись Ансиано и Аука. Старик доложил:

— Сеньор, семерых мойо ведет вождь Острие Ножа. Это наш друг. Я могу с ним переговорить, если нужно. Нужно?

— Да, но только сделай это так, чтобы гамбусино ничего не заметил.

— Он ничего не увидит и не услышит, потому что сразу же, как только они прибыли сюда, спустился с Перильо и пленными в ущелье.

— А ты полагаешь, что Острие Ножа захочет с нами разговаривать?

— Захочет. Я уверен также в том, что он сразу же, как только я расскажу, кто эти люди, которые его наняли, перейдет на нашу сторону.

— Хорошо, отправляйся тогда к нему, а мы немного отстанем, чтобы у тебя было время все ему сказать в спокойной обстановке.

Когда Отец-Ягуар и остальные его спутники приблизились к ущелью, навстречу им вышли, шагая рядом, Ансиано и Острие Ножа. Старик взял руку вождя и, подняв ее, сказал:

— Сеньор, это наш друг, и он счастлив, что такой знаменитый человек, как вы, предлагает ему быть на своей стороне.

— А твои воины согласны сражаться на нашей стороне? — сразу приступил к делу Хаммер.

— Да, сеньор.

— Отлично. Имена двух сеньоров в красных пончо, взятых в плен, мы знаем. Но кто третий пленник?

— Один очень богатый сеньор из Лимы. Его имя Энгельгардт, он банкир.

— Отец! Это мой отец! — вскрикнул Антон, но тут же помотал головой, как бы стряхивая с себя наваждение. — Но нет, этого не может быть! Что ему делать тут?

— Он направлялся к своему сыну в Буэнос-Айрес.

— Тогда это все-таки он! Скорее к нему на помощь!

Взмахнув ружьем, он бросился к ущелью и вскоре исчез в нем. Остальные хотели последовать за ним, но Отец-Ягуар остановил их:

— Спокойно! Не все сразу! Шесть человек должны занять посты вокруг ущелья. Никто посторонний не должен видеть того, что здесь сейчас происходит и еще произойдет.

Когда нашлось шесть человек на роль часовых, остальные подошли к краю ущелья и заглянули в него. Сквозь пелену серого дыма они увидели две отчаянно мечущиеся горящие фигуры людей и услышали грохот, доносящийся из разверстого входа в штольню.

— Эти собаки все-таки нашли сокровища и зажгли огонь в штольне, — мрачно констатировал Хаммер. — Все пропало.

Тем временем Аука, последовавший сразу же за другом, несмотря на приказ Отца-Ягуара, уже догонял его, но на время потерял в дыму.

— Отец! Отец! — раздался голос Антона.

Аука бросился на этот голос.

Антон, стоя на коленях, целовал лицо связанного светловолосого человека, а его дрожащие руки в это время пытались развязать ремни, стягивавшие руки пленника. Аука достал свой нож и стал помогать другу, разрезая ремни.

Остальные, кто успел тоже спуститься в ущелье, не обратили никакого внимания на эту трогательную сцену, потому что их взгляды были прикованы и двум корчащимся и дергающимся опаленным фигурам, уже наполовину трупам, издающим душераздирающие вопли. Кто-то, движимый состраданием, попытался было прийти им на помощь, но тут раздался голос Отца-Ягуара:

— Отойдите! Они должны получить по заслугам!

И, отвернувшись от негодяев, Хаммер бросился к Энгельгардту, обнял его, потом подошел к доктору и Фрицу, которых ребята уже тоже успели освободить от пут, и с притворным гневом произнес:

— Какого черта вы опять путаетесь у нас в ногах! Ну почему вам не сидится на месте? Неужели даже ваш дорогой мегатерий, такой гигантский и такой доисторический, не может вас удержать?

— А вот не может! — ответил ему задорно Фриц. — Пока по этой земле ходят гигантские мерзавцы.

— Но не вы их изловили, а опять они вас!

Но находчивого слугу доктора было не так-то легко смутить.

— С нашей стороны это была только игра в поддавки, — ответил он, — мы сделали все для того, чтобы они взяли нас в плен, притащили сюда и погибли сами в адском огне, что давно заслужили.

— Послушай, парень, да ты, никак, вздумал мне голову морочить?

— Герр Хаммер, я же родом из Штралау на Руммельсбургском озере, если вы не забыли об этом. А если забыли, спросите об этом у моего господина, правда, не знаю, помнит ли он хоть что-то после того, как имел несчастье провалиться в эту злосчастную дыру.

— Да-да, — подтвердил приват-доцент, — Фриц говорит чистую правду, — земля поплыла подо мной, я потерял точку опоры и…

— Вы все-таки на редкость нелепый человек, — перебил его Хаммер. — Любую вещь, по-латыни «рес», все, что угодно, вы можете перевернуть с ног на голову. Мое терпение, по-латыни «плакабилитас» , или «клеменциа» , а также «мансуэтудо» , по отношению к вам иссякло. Видеть вас больше не хочу, знать не желаю!

Моргенштерн как стоял с открытым ртом, словно на него напал столбняк, когда Хаммер оборвал его на полуслове, так и остался стоять, только теперь он онемел по другой причине: Отец-Ягуар, оказывается, знал латынь!

А тот, довольный произведенным эффектом, весело расхохотался, дав понять, что его гневная тирада от начала до конца — дружеский розыгрыш.

Тем временем огонь на одежде гамбусино и эспады был все же погашен, и теперь они, жалкие, терзаемые невыносимой болью, беспомощно озирались, вглядываясь в лица своих врагов-спасителей, но все же врагов, на снисхождение которых, знали они, им рассчитывать не приходилось, ни одного самого ничтожного шанса у них на это не имелось.

— Бенито Пахаро, узнаешь ли ты меня на этот раз? — спросил гамбусино, еле сдерживая гнев, Карлос Хаммер.

— Да, — ответил тот сдавленным голосом, задыхаясь от дыма. — Я убийца твоего брата. Застрели меня… Но как можно скорее!

— Это было бы слишком большой милостью для тебя. Сколько загубленных человеческих жизней на твоей совести? Только вчера ты убил троих. Я отомстил за смерть брата, а судья тебе — Бог, он справедлив, и я не стану предвосхищать его суд. Ты свободен и можешь идти на все четыре стороны.

— Убей меня! Убей! — с истеричной яростью завопил гамбусино.

— Нет!

— Будь ты проклят! Я сам отправлюсь к чертям в преисподнюю!

Дальнейшее произошло в считанные секунды. Пахаро кинулся к Антону, выхватил у него из рук двустволку и выстрелил себе в голову. Наповал… Отец-Ягуар наклонился к Ауке и тихо сказал ему, указывая на жалкого до безобразия Антонио Перильо:

— Это убийца твоего отца. Он — твой.

— Его жизнь принадлежит мне! — воскликнул доктор Моргенштерн, — этот мерзавец еще в Буэнос-Айресе покушался на мою жизнь и потом не отказался от планов моего убийства, по-латыни «трусидацио».

Но никто не обратил внимания на эти его слова, всех захватила подлинная трагедия, разворачивающаяся на их глазах. Но ее главное действующее лицо, молодой Инка, повел себя неожиданно. Вглядевшись в лицо негодяя, он сказал:

— Я не хочу быть жестоким ни к кому, и к этому человеку тоже. Пусть он не мучается, а умрет сразу.

И он направил дуло своего ружья на эспаду. Тот упал на колени.

— Не убивай меня! Не стреляй! Оставь мне жизнь! — канючил Перильо.

— Хорошо, поживи еще немного, все равно через два-три дня умрешь как собака! — с презрением к трусу ответил Аука, опустив ружье, и пошел прочь. На его лице была написана брезгливость.

И все окружающие тут же забыли о ничтожном тореадоре. Гораздо важнее сейчас было узнать, что происходит в недрах земли. Оттуда доносились один за другим подземные взрывы, и при каждом из них из-под земли вылетал дым. Нечего было и думать о том, чтобы вновь проникнуть в сокровищницу, тем более, что сами сокровища уже были все равно погребены под обломками породы, и даже если бы подземная стихия вдруг ни с того ни с сего успокоилась, добраться к ним все равно было бы невозможно. Несмотря на то, что все прекрасно это понимали, никто не испытывал ни досады, ни печали, наоборот, лица всех были радостно оживлены. Улыбаясь, Аука сказал Отцу-Ягуару:

— Сеньор, вы видите теперь, что все решило провидение? Провалилась земля, но завещание Инки, моего отца, осталось целым и невредимым у меня на груди. Его последнее желание и его воля исполнились.

Ущелье стало заполняться падающими сверху камнями, и все поднялись наверх. В лагере еще долго не утихали разговоры обо всем происшедшем, каждый старался припомнить что-то особенно яркое и поразительное из событий этого дня. А главные его герои обсуждали вопрос, можно сказать, житейский: решали, в каком именно учебном заведении Германии предстоит получить образование Сыну Солнца. Его золотую булаву можно было продать за большую сумму, по 1400 марок за фунт, так что будущее Ауки в материальном смысле было обеспечено совсем неплохо.

После насыщенного волнующими событиями дня всех очень быстро сморил сон. Всю ночь из ущелья доносились протяжные стоны и завывания Антонио Перильо. Наутро по его скрюченной позе и полной неподвижности тела стало понятно, что несчастный расстался-таки с жизнью. Несколько человек спустились на дно ущелья, и трупы обоих бандитов были похоронены под обломками камней.

Экспедиция взяла курс на Сальту и далее Тукуман, чтобы вернуться к дружественным камба и наконец спокойно заняться вместе с ними сбором чая мате. Энгельгардты, отец и сын, сначала намеревались расстаться с экспедицией в Тукумане, но потом решили продолжить с друзьями их путешествие к камба.

Там отряд уже дожидался дон Пармесан. Когда он узнал обо всем, что произошло в ущелье, то очень сожалел, что ему не довелось быть на месте этих событий.

Скелет мегатерия был аккуратно разобран на части, груз уложили на спины вьючных лошадей. Пора было расставаться с участниками экспедиции Отца-Ягуара, остававшимися в Гран-Чако для сбора чая. Прощание вышло очень сердечным, и после него под предводительством Карлоса Хаммера, знаменитого Отца-Ягуара, банкир Энгельгардт, его сын, доктор Моргенштерн, Фриц Кизеветтер, Аука и Ансиано направились в Буэнос-Айрес.

Прошли годы. Благодаря своему мегатерию, доктор Моргенштерн стал очень знаменит в научных кругах, но не почил на лаврах. Время от времени вместе с верным Фрицем они отправлялись в новые путешествия в разные места земного шара в поисках стоянок древнего человека. В ближайшее время с этой же целью они собираются отправиться в Сибирь. Аука, окончив в Германии специальную школу, стал егерем, чем старый Ансиано, по-прежнему не покидавший его, был чрезвычайно доволен. Бывший банкир из Лимы Энгельгардт спокойно жил в своем живописном поместье на берегу прекрасного Рейна. Недалеко от него Антон и его брат создали свое винодельческое хозяйство, приносящее неплохой доход.

Все они часто писали другу другу, и ни одно письмо не обходилось без того, чтобы значительное место в нем не заняли воспоминания о событиях, пережитых в Аргентине, когда разворачивалась вся эта история, названная мною.

«Завещание Инки».