1
За спиной смачно лязгнули засовы. Как из студеного предбанника в раскаленную парную – из лютых коридорных сквозняков в колышущееся потное марево простой «хаты».
Он сделал первый шаг от двери. К повернувшимся в его сторону рожам. Сделал второй шаг по этой выдрюченной выставке достижений народного хозяйства…
Сергей двинул курсом на окно, переступая, обходя, протискиваясь, нагибаясь перед развешанным сырым шмотьем. Его, как водится, разглядывали: кто таков, из каких будет, не свиданькались ли где, не слыхали ли про таковского от людей, на какую статью тянет, как в хату входит, как держится, чего делать станет?
Сергей добрался до дальней стены. По зарешеченному «телевизору» показывали кусок неба – огрызок воли. На шконках слева и справа на красных местах, вдали от вертухайского глазка, поближе к свежему воздуху парились те, среди которых Шрам мог обнаружить корешков. Мог – он провел взглядом по небритым фасам и профилям, – но ни фига похожего. Странно, такая людная хата, и никто его не признал, и он – никого. Не среди мужиков, ясное дело, а на воровской половине.
Справа храпели, слева шелестели «картинками». Резались в буру. Пришманивало слегонца анашой. Причем казахстанской, а не краснодарской. Непатриотично.
– Здорово, люди. – Шрам смотрел на играющих. Смотрел, и крепко не нравились они ему. По виду – бакланы, сявки, дешевка подзаборная. И они хату держат? Не сыскалось никого посерьезней? Куда матушка-Россия катится?
– Во, гляди. – Здоровый лоб с боксерским хрюкалом, типичный бычок с рынка районного значения, шлепнув картой по складывающейся на синем одеяле взятке, поднял на Сергея оловянные глаза. – Впихивают и впихивают. Чтоб мы тут совсем задохлись.
– Сыграть хочешь? – спросил, даже не взглянув на подошедшего, смуглый, с залысиной, рожей смахивающий на молдаванина. – Есть чего поставить?
– Всегда есть чего поставить. – Это вы сказался хмыреныш лет двадцати, с отвислой губой. Этот, судя по дебильной физии, любил по малолетке нюхнуть «Момент» под целлофановым мешком.
Вокруг заржали.
А это совсем зря. С чего они такие борзые? Поздороваться вот по-людски не хотят. Выяснить, кто пожаловал, не желают. А шутки петушиные рискуют шутить. Настолько обкурились? Или в понятиях вовсе не волокут? Волокут, не волокут – не избавляет от ответа. Теперь у Шрама нет проблемы чем себя отвлечь от горьких дум в ближайшие пять минут. А с другой колокольни – ну какого фига ему опять выпадает заложенный круговорот судьбы хватать очередных пельменей и макать вякающими скважинами в жижеотстойник?
Шрам даже злости не испытывал. Только скуку. Душное это дело. Господи, если ты есть! Объяви в России амнистию для дешевок под лозунгом «Тюрьмы – только для белых!»
Сергей наклонился, ухватил вислогубого шутника за футболку с выцветшей надписью «USA» и дернул его на себя. Голова с короткой и корявой стрижкой (как ножницами армейского парикмахера обработана) мотнулась на цыплячьей шее, с губы скатилась слюна и понеслась к полу. Босые ноги вывались в проход. Дохляк в липкой от пота «USA» не врубился в перемены, тупо вращал зенками, приоткрыв лузу. Грабелька его все еще держала карты веером. Хмыреныш, когда отмачивал свою гнилую шутку, прощаемую разве в гопницком парадняке, явно не предполагал такого продолжения банкета.
«Не прибить бы козла насмерть», – рука Сергея не чувствовала серьезного веса. Он развернул вислогубого, взвизгнувшего «ты чего?!», захватил левой кистью горло, правую положил на затылок и опустил засранца губами на придвинутую к стене тумбочку. Полетела на пол пластмассовая кружка, подпрыгнул на газете футляр для очков, сплющилась, накрытая мордой лица, «беломорская» пачка. И еще раз теми же губами об ту же тумбочку. Потом, как помойную куклу, Сергей отбросил губастого на шконку, на ту, что ближе к двери и параше.
Развернулся к следующему под девизом «Будь проще, и к тебе потянутся люди». Ясен хрен, раз чучело в «USA» из ихней кодлы, надо ж заступаться за такое ценное чмо. Господи, умоляю, сбацай амнистию для фуфлыжников, чтоб имя «Вор» снова зазвучало гордо.
С койки сползал крепыш с боксерским носом. Сползал, как жидкое говно по трубе, – неторопливо, степенно, дескать, успею я тебя сделать. Сергей дал ему утвердиться на обросших жиром цирлах. Мог бы и не позволять, оставить сидящим в «боксерской» позе – прижимая руки к животу и скуля. Но тогда бычара дешевый еще бы что-то об себе мнил. Типа, ты меня подловил, а то бы я…
Они стояли друг против друга в проходе между двухъярусными койками. Сергей касался спиной выступающего края тумбочки. Ростом боксер был выше Шрама на голову, шире раза в полтора. И, конечно, сильно надеялся на козырный перевес в килограммах.
– Че, крутой очень? – Вопрос без запинки покинул кривящийся рот. Видать, его любимый заход на драку, отлетает без натуги, без морщин на лбу.
Вопрос из тех, на которые так и тянет отвечать серьезно и подробно.
– Да, – честно сказал Сергей. – А ты – чмо драное.
Нельзя ж так беспонтово дрыгать плечом, выдавая ударную руку, нельзя ж так откровенно обозначать, когда ты собрался бить. Это тебе не проштрафившихся барыг колошматить, не интеллигентов метелить, не в «ночниках» перед щуплыми студентишками выеживаться. Кича любит победу, и ее не колышет, как победа достанется.
Пропуская кулак гасить пустоту возле тумбочки, Сергей запрыгнул на нижнюю шконку, сжал руками край верхней и зарядил ноги в серых «найках» навстречу квадратной голове. Кроссовочные подошвы влепились в фасад бритого чердака, но боксер устоял. Ну мозгов-то нет…
Без мига передышки Сергей метнул себя назад, спиной на чье-то одеяло, на чье-то дрыхнущее тело, до того сграбастав боксера за рубаху. Валя мурло за собой.
Подбородок быка чавкнулся о край верхнего яруса, зубы клацнули. А Сергей, перекатившись, вернул себя на исходную, к тумбочке. И с этой позиции провел коронку: носком кроссовки снизу вверх, по-футбольному, в коленную чашечку. Это тебе не ринг, по которому скачи вольным мячиком, как хочешь, Тут свои примочки, свои апперкоты, стойки и зашиты, короче, свои приемы на узкой полосе между горизонталями коек.
Боль сгибает боксера пополам. А теперь сложенными в замок руками сверху по кумполу. И – когда бритая башка поравнялась с нижним ярусом – сбоку коленом в челюсть.
Жалость понимают только бродячие собаки. А таких уродов надо допрессовывать, размазывать, втаптывать сразу и навсегда, давить, как тараканов. Чтоб и остальные сразу усекли, что к чему. Таков закон крытки: начал бить – добивай. Не уверен, что допрешь до упора, сделай все, чтобы не лезть в разборку, и сиди смирно, кури спокойно в сторонке с мужиками, там тебе место.
Еще бы пару штришков нанести для завершения картины «Поединок благородного витязя с идолищем поганым», да некогда пока. Что, собственно, и ожидалось, и отслеживалось – в разборку вписывался молдаванин. Сейчас он распрямлялся в проходе между койками. За спиной у Шрама. Но лет десять уже как отвычен Шрам забывать о корешах тех, с кем ввязывается в мордобой. Поэтому с начала схватки пас косяками копошение третьего хмыря из удалой компании. Видел, как рука молдаванина сшастала под матрас. Видел, как молдаванин перебрасывает узкое жилистое тело к краю. Футы-нуты, какие мы, блин, коварные.
Сергей развернулся, делая шаг назад. Руку, брошенную ему в печень и удлиненную на блестящее, тонкое жало, он перехватил за запястье. И просто сжал.
Не было у Шрама шаолиньских учителей, которые говорили бы ему: «Запомни одно, сынок: для волчьей драки насмерть, а не для красочного поединка бабам в потеху, не так важны бугристые мышцы и знание каратешных приемов, как реакция, верткость и железные пальцы». Самостоятельно Шрам допер. Заставь себя отжиматься на пальцах каждый день, даже когда пальцы пухнут. Заставь себя гнуть-разгибать до онемения суставов железные прутья, сначала – тонкие, потом – толще и толще. И после многих лет всего этого, тебе всего-то и останется – поймать за руку и сжать.
Об пол стукнулся заточенный надфиль круглого сечения.
– Ой, й-о-о… – Молдаванина словно скрючил острый приступ радикулита.
Сергей помог себе другой рукой – на взятой в захват кисти молдаванина отогнул назад, и сломал указательный палец, чтоб нечем было в сопатке ковыряться. Чтоб нескоро легла в смуглую ладонь новая заточка. И швырнул любителя острых надфилей на пытающегося сесть боксера.
Ну какая падла еще потянет сучить ножками? Кому еще дороги эти веселые уроды, мнящие себя крутым блатняком? Похоже, остальные, чьи взгляды сейчас отовсюду сходились на боевом пятачке, не спешили бросать свое здоровье им на подмогу.
Вот такая вышла простенькая, дешевенькая, фраерская стычка. Куда ей до тех боен, что сшибали мрачных озлобленных людей в лагерях и на пересылках, когда надо было обязательно убивать или, в самом крайнем случае, увечить, иначе захлебнешься кровью сам.
Сергей присел на край шконки, где давеча играли в буру. Дотянулся до брошенной колоды.
Вислогубый фуфел в «USA» свесил ходули со шконки напротив и переводил беспокойный взгляд с коренастого незнакомца, неторошшво тасующего их игральную колоду, на своих копошащихся в слезах и соплях братанов. Хмыреныша колбасила мелкая дрожь.
– Ты, Губа, отныне отвечаешь за парашу. – Шрам попробовал пустить карты стопкой из ладони в ладонь, не вышло, «картинки» были основательно потрепаны, замусолены. – Отселяйся.
– Я не Губа, меня кличут Кузя, – отведя взгляд, обиженно прогундосил сопляк,
– Еще раз закалякаешь со мной, – Шрам цедил веско, спокойно и лениво, – поставлю на полотенце. У тебя, пидор лишайный, был шанс поговорить по-людски. Бегом к параше.
При всем отражаемом хлебалом скудоумии Кузя-Губа дотумкал, что за слова этот вор будет отвечать делом. Поэтому не стал испытывать судьбу Губа, поднялся, не удержав в себе плаксивый стон и поплелся, куда указали.
– Бегом, я сказал, – произнес, как плюнул в спину, Шрам.
Губа припустил показательной трусцой, получавшейся из-за людской скученности бегом на месте. Губу обогнал пришедший в себя молдаванин. И скоро стало слышно, как он колотит в обитую железом дверь. Лечиться захотел. Сергея не волновало, что загорелый напоет вертухаям: заложит или наплетет, что сломал палец, пытаясь проковырять подкоп на волю.
Боксер же сидел на полу, прислонившись к прутьям шконки, тряс башкой и утирал кровоточаший шнобель. Одну ладонь он держал горстью – в отхаркнутом туда кровяном сгустке белели обломки зуба.
– Обзовись, – потребовал от него Сергей, швыряя надоевшую карточную колоду на прежнее место.
– Шрам! – Отодвинув плечом мужиков, из-за спин выбрался длинный и худой до «шкелетоподобия» человек. На желтом, как старая газета, лице под черными впадинами глаз растягивала впалые щеки редкозубая улыбка.
Сергей прищурился. Что-то знакомое… Потом воскликнул, не скрывая удивления:
– Панас?!
Поднялся навстречу. («Игарка, шестой отряд, как раз перед моим рывком Панас пристроился хлеборезом, ему оставался год с небольшим, в какого ж, однако, он доходягу превратился».) Освобождая старому знакомому проход, брезгливо ткнул боксера носком кроссовки:
– Пшел отсюда! Дальше лампы на эту сторону не рыпаться. Откликаться будешь на Боксера.
От Сергея не ушло, что при возгласе «Шрам!» Боксер вздрогнул – выходит, наслышан бычок. Оно и немудрено, какой бы тот ни был шестеркой, а среди братвы крутится, базары слушает, имена запоминает. Значит, без лишних дебатов проссыт, как был не прав и что отсюда следует.
Так и есть, без дополнительных же разъяснений Боксер, покачиваясь и придерживая себя за стойки шконок, потащился на новое место. Сергей обменялся с Панасом рукопожатиями.
– Садись, – показал на место рядом с собой. – Давно паришься?
– Да полгода. – Панас был рад встрече и продолжал улыбаться, но улыбка смотрелась на его недужном лице шелковой заплатой на лохмотьях.
– И много вешают?
– Пятерку клеят.
Панас извлек из загвозданных штанов «Беломорканал», засмолил. Шраму почему-то привиделось, как при каждой затяжке расползаются по швам растрескавшиеся, прокопченные легкие этого доходяги, как «беломорный» дым выдувает из кожи пергаментного цвета последние здоровые клетки.
– Вешают обнос хаты, клепают на невинного человека. Сватают, суки, еще десяток эпизодов. Ментам же охота глухари свои позакрывать, на мне погоны заработать. – Панас заговорщицки подмигнул, мол, тебе ли не понять, что так оно и обстоит по правде, есть чем похвастаться. – Ты-то в Питере осел?
– Под городом.
За их беседой искоса наблюдали обитатели камеры, перешептывались, обсуждая происшествие и перемены. Хата задумана на двадцать арестантиков, но корячилось в ней сейчас не меньше полусотни. Бодрствующая смена горбилась на краях шконок возле мослов спяших, на корточках в проходе и у стен. Курили, переговаривались, кто-то мусолил глазами газету, кто-то игрался с ниточкой, тренируя незатейливый фокус, кто-то дремал, сидя на полу, сложив цапки на коленках и опустив на них череп. Худой мужик в рваной майке, склонившись над ржавым рукомойником, чистил зубы.
– Я, вишь, в Питер на экскурсию приехал. Дай, думаю, в Эрмитаж чин-чинарем схожу, по Невскому пофланирую, а меня хвать – и в крытку. По роже срисовата, что ходивший, как не взять? На ком еще план выполнишь, как не на нашем брате. – Панас таки запырхал в кулак долго и натужно.
– Ты с мужиками обитаешься? – прервал Сергей эти биографические излияния. – Не должен бы…
Улыбку стерло с лица доходяги. Панас небось и болтал, чтобы уйти от этой темы. Но не уйдешь…
– Ты, Шрам, гляжу, авторитетный стал, – не спросил, а признал Панас. – И авторитет блюдешь. А я, вишь, подыхаю. Силы нет со всем. Да и вообще… – Панас добил папиросу, отправил окурок в пустую пачку, что держал в руках заместо пепельницы. – Все равно как-то уже… Погляди на меня. Сюда сел огурцом. Щекастый был, на бульбе отожравшийся. Это я здесь гаснуть начал. – Его вздох опять заполнили хрипы, словно мять руками пакет поп-корна. – Нет сил свое право зубами выгрызать.
– А зачем тебе надо его выгрызать? – Шрам расстегнул рукава джинсового куртофана, в камере экватор, придется стягивать с себя лишнее. – Или, про то же самое, зачем мне надо было месить этих кохтов? Здесь что, по закону не делается? Это кабак или крытка?
– Первый раз в «Угол-шоу» сыграл? Я вот тоже первый, да полгода уж копчусь, – проговорил Панас, неожиданно понизив голос, – Тут свои порядки.
– Какие еще «свои»? – Шрам с раздражением бросил куртку на одеяло. – В крытках порядок один.
Панас заговорил почти шепотом:
– Я тоже так думал. Да тут по-своему завернуто. Например, за башли можно не только поселить, но и отселить. Например, мне в больницу надо, а хера так просто в больницу переведут. Увидишь, тут много чего…
– Ладно, потом, – перебил Сергей. Панас начинал его утомлять и злить. Бздливым стал. Съела болячка прежнего Панаса. Да и не до того сейчас Шраму, свои заморочки обмозговать надо. – Я устал и отдыхаю. Займешь место рядом…
Двое сидели на корточках возле стены.
– Слышал? Человек Шрамом обозвался. – Один протянул другому сигарету с оторванным фильтром.
– Ну и чего? – Собеседник поморщился, но не оттого, что недоволен предложенным куревом, а по причине разнившегося зуба,
– По ухваткам, похоже, тот самый Шрам, который, говорят, год назад Вирши со всем тамошним нефтекомбинатом подмял.
– Брось, чего ж его тоща к нам пихнули?
– Вот и я думаю – чего. Мульку про нового зама помнишь? Который местный порядок ломает.
– Ерунда, – отмахнулся и приложил ладонь к щеке, типа, по всем нервам стреляет, зараза. – Да посмотришь, завтра Шрама твоего здесь уже не будет. Переведут. Или даже сегодня. Скажи лучше, что с зубом делать?
– Напиши, чтоб «Дирола» в передачу положили…
Сергей лежал на спине с закрытыми глазами. Воздух в камере дрожит, типа желе. Густой, хоть ножом режь на дольки. Будто мыло, воздух можно упаковать в бумажку и написать мелкими буквами его состав: неистребимый запашок тюремных стен, вонь из параши, кислый одежный дух, пот, перегар, табачный дым и прочие выхлопы. Впору аромат закачивать во флаконы и продавать любителям нюхать воспоминания, наклеивая этикетки: – одеколон «У кума», духи «На киче», дезик «Парашен спайз».
Вновь шкандыбать по одной и той же колее Сергей ненавидел. Тоскливо это. Но хрен ли сделаешь, когда за тебя так сильно похлопотали. Надо признать, сработали умело, и теперь хошь не хошь, а придется чуток понежиться на иконках. Господи, если ты есть, быстрей выправляй расклад, иначе обижусь!
Сергей лежал на спине с закрытыми глазами. На душе было паскудно, словно после приговора. Такому настроению одно лекарство – напиться до чертей. Но настроение надо скрутить в узел, упаковать в посылку и отправить в Улан-Батор авиапочтой. Потому что требуется сейчас другое. А требуется нырнуть во вчерашний день, который из-за толстых стен сейчас казался не вчерашним, а пятилетней давности. Глядишь, чего и сложится.
Отматывать паскудный день начал с вечера.
Он возвращался с таможни. Где улаживал недоразумения, на настоящее и на будущее. Переговоры прошли в теплой и дружественной. За деловой теркой приговорили флакон. Веселый «Абсолют» гулял-бродил по телу, заглядывал в глаза, и вечернюю трассу слегка раскачивало. Что-нибудь изменилось бы, не булькай в башне те стаканы? Может быть…
2
– Со Шрамом надо кончать.
Это прозвучало после того, как Лолита устав петь про «упоительны в России вечера», простучала каблучками по сцене, обслюнявив клиентов зазывным взглядом из-под километровых ресниц. После того, как халдей подсуетился насчет второго запотевшего «Смирноффа». После того, как перетерли за Рафика-Десанта, который спит и мечтает со своими хачиками на их земле разбирать угнанные тачки в сарае «Авторемонт» и берется отмаксовывать за тишину в бизнесе по десять штук в месяц. Вечно жмутся эти черные. Только у сидящих в ларьках мокрощелок они могут прослыть щедрыми горными орлами. Короче, порешили стоять на двадцати, или пусть Рафик катится на своих тачках, пока не упрется.
После и прозвучало:
– Со Шрамом надо кончать.
Сказавший это ухватил двумя пальцами (на одном, большом, не хватало фаланги) рюмку за короткую ножку. Задрал голову, открывая взглядам большое пигментное пятно на шее ухарски вплеснул в себя водку. Его собеседник сверкнул в улыбке белыми плакатными зубами, подцепил на вилку половину зразы и, разглядывая сочащийся жиром закусь, произнес, типа прикалываясь:
– А у Шрама сегодня на ужин макароны.
Пятнистый вежливо заржал. Прожевав мясо, белозубый утер пасть салфеткой, скомкал ее, отбросил и возложил ладони на скатерть:
– Да, Шраму выписываться никак нельзя. Вольный воздух вреден для его и нашего здоровья. Не для того его сажали, чтоб он вышел. – Он потянулся к пачке «Парламента», без боязни, что табачный налет испортит белизну зубов. – Ты прояснил? – Главная причина, почему Шрам мешает жить этим двум нормальным пацанам, осталась не объявлена вслух.
Человек с родимым пятном на шее кивнул.
– Берутся оформить. За… – Он отогнул на одной руке свой увечный палец и три пальца на другой руке. Нули показывать не стал. И так понятно сколько их. – Гарантируют в течение трех дней. Отсчет ведется по получению предоплаты. Предоплата обычная, половина. Если малость накинуть, можно на выбор заказать: чтоб помучился; на перо; чтоб при попытке к бегству; чтоб от грыжи, это когда вырезают грыжу и запузыривают в глотку, пока не задохнется. А вот за столько, – пальцев стало гораздо больше, – обещают из него чучело сделать. Хошь, покрась в бронзовый цвет и ставь в зимнем саду, будто памятник Спартаку.
– Так в чем проблема?
– В башлях. Можем себе позволить? Стоит Шрам того?
– Можем. – Опять за столом засияла голливудская улыбка. – Максай, только без лишнего шика, по первому тарифу. Мы – не новые русские из анекдотов. И если из каждого жмура чучело надувать. Кунсткамеры не хватит. Сегодня же вызванивай, кого надо. Шарманку надо заводить, не откладывая. Сколько он просидит? (В ответ – пожатие плечами, упакованными в клубный пиджак.) Вот то-то! Ну три-то дня у нас имеются. А от Шрама нам неприятностей перепадет на сумму вдесятеро против. – И опять белозубый умолчал, какую путь-дорожку ему переступил Сережка Шрамов. А дело на Руси самое обычное: задолжал зубатик Серегиному инвестиционному фонду «Венком-капитал». Мочилово же – самый надежный способ избавляться от долгов.
– Ну, тогда помянем друга. – Укороченный палец вновь расплющился о рюмочный бок. – Земля ему пухом.
– Спи спокойно, дорогой корефан. Понял? – снова типа шутканул белозубый.
Они выпили, не чокаясь…
2
Второй следственный изолятор Санкт-Петербурга «Углы» мало чем отличался от знаменитых «Крестов». Чуть поновее, чуть поменьше в размерах, послабже слава. В народе его за схожесть часто так и называли; «Вторые Кресты», «Малые Кресты», «Угловые Кресты»… Скромно сидело начальство «Вторых Крестов» на совещаниях, тише едешь – дольше будешь. Тишина стояла в коридорах «Малых Крестов». Мертвая тишина и жуть,
«Какой навар можно снять с того, что Шрам проторчит в „Углах» неделю-две, а то и всего несколько дней? Выкинуть на время из блатной колоды и попробовать чего-то там перетасовать? Руководить братвой и делами он сможет и отсюда. А если цель при всех наворотах совсем другая – завалить Серегу Шрама?
А почему бы и не городить, с другой стороны, огород, если хочешь замести следы… Так, так, вот оно…»
Сергей открыл глаза. Над ним подвесным потолком красовалась изнанка верхней шконки: металлическая сетка с проваливающимся в ячейки матрацем. Матрацу, судя по замызганности, лет так миллиард.
«Замочи Шрама на воле, его ребята перекопали бы округу. Они тоже знают, кто на Шрама зуб имеет или кому мечтается отломить кусок от Шрамова дела. Значит… Значит, эта падла ходит где-то близко, крутится около Шрама, и сучонок этот испугался, что ребята Шрама доберутся до него и порвут на части за своего пахана. Потому и удумал засадить в крытку и заказать, а может, уже заказал мочи-лово здесь. Пусть Шрамовы ребята потом „Малым Крестам» предъявы засылают, до заказчика маскарада им точняк будет не добраться. Хитро заквашено. И тогда совсем не важно, как долго просидит Шрам на мягких нарах. Чтоб замочить, хватит и одного дня. Например, сегодняшнего…»
Кемарить было нельзя. И нельзя будет до тех пор, пока не откинешься волей подышать. А не спать – вредно и тяжело.
– Это не я надумал, это мне старшие рассказывали, – бубнилось через два ряда. – Берешь огрызок сосиски и аккуратненько тушью на нем мозоли и морщинки малюешь. Ноготь тоже можно намалевать, но кайфнее будет со спичечного коробка бумажку содрать и прилепить, будто ноготь уже синий…
Он умудрялся барахтаться на поверхности. Плавать в зыбкой слизи между сном и явью. И каждый звук, будь то шевеление кого-то на шконках или всхрап, не говоря уж о похрюкиваньях, позвякиваньях, шагах, он сразу же выцарапывался из мути.
Изредка, выходя из дремы, вращал челюстью, оглядывал камеру. Вечный, никогда здесь не отрубаемый свет солью грыз замаявшиеся глаза. В хате стоит шепчущая тишина, будто саранча посевы грызет – шелестят разговоры бодрствующей смены. Большинство из тех, чей черед занять спальные места настанет под утро, все ж таки исхитрялись отключиться: сидя на краешке шконки или на полу. Некоторые запрокинулись в проходе, постелив на линолеум мятые шмотки. Ночь брала свое.
– …И когда твой палец из огрызка сосиски уже как натуральный, – продолжалось бубнение, – подбрасываешь кому-то в баланду. А совсем подфартит, когда шмон – тишком кладешь на видное место. Вертухаи – народ нервный…
В черепе устало, не в первый раз перещупывались расклады. А почему киллер должен подсесть? Он может уже сидеть. Кстати, могут зарядить чуть ли не любого «уголка», кого-то зашугав, кого-то прикупив. А почему бы вертухаю не подрядиться ликвидатором? Подвесят тебя на твоих же штанах, а потом распишут мусорам, как ты с собой кончал, пока все храпели.
– Эй, Шрам, ты ж не спишь? – прошептал со своего места Панас.
– Ну?
– Слышь, я чего тебе пару часов назад сказать хотел, да ты не дал – тот, которому ты палец сломал, кликуха Гайдук, вернулся с забинтованной лапой. Пристроился рядом с Боксером.
– Ну и что?
– Гайдук чумовой. Он же с югов, молдаванин. Ходку имеет, сидел за гоп-стоп, мнит себя вором, хотя сявка полная. Короче, может отважиться на вылазку. Одна-то рука у него еще работает.
– Чихал. Полезет – перешибу ногу и проколупаю голову. У тебя все?
– Нет, не все. Я тебе еще кое-чего хочу сказать. Ты отсюда свалишь вскорости, а узнать должен. Да только потише надо.
«Так-то бы оно разговором развлечься и в жилу, да сдается, от Панасовых бесед еще шустрее в сон потянет», – подумал Сергей. Но тем не менее кивнул. Панас придвинулся, толкнув на Сергея волну теплого камерного смрада. Захрипел прямо в ухо, и от скрежета его туберкулезных легких Шрама передернуло.
– Короче, крытка эта, она и не черная, и не красная. Потому как СИЗО, а не зона, и химичить тут удобней.
– Ты чего, Панас, ликбез мне устраиваешь?
– Погоди, Шрам. – В сипе Панаса зазвучала стиль. Вышло – не сказал, а приказал.
«Ого, – подумалось Сергею, – а мы и не такие уж мертвые». Похоже было, что бывший солагерник Шрама взвешивал-прикидывал, набирался смелости и наконец решился засветить нечто, на его взгляд, важное. Ну послушаем.
– Помнишь такого Клима Сибирского? Он здесь в «Углах» загнулся месяц тому назад.
– Да, в курсах. От сердца, кажись.
– То-то и дело, что «кажись». Думаю, замочили Клима. Втихую сподлянили, без сходняка и разбора, Сбеспредельничали, короче.
– Откуда звон?
«Призраки Панасу по углам мерещатся, С крышей раздружился», – поставил диагноз Сергей. Жить в парной бане не сахарно. Вон – повернешься, пошевелишь граблей, и пот начинает сочиться, как березовый сок из березы, А сколько пота на мозги натекло у Панаса за полгода?!
– А ты знаешь реальную историю про сигареты «Кент»? – бубнил через два ряда уже второй голос. – Был в законе такой Витя Маляев годах эдак в пятидесятых. Под Владиком однажды чалился. А сам родом из тех краев, и захотелось ему красивую жизнь хоть одним глазком посмотреть. И вот скипнул он с зоны, только лыжи наладил не в Сочи, а на Аляску…
– И кто, по-твоему, на самого Клима поднялся? – смачно зевнул Шрам, – И главное, за что?
Можно, конечно, было добавить, что уж на кого-кого, а на Клима в своем уме никто бы руку не поднял. Клима Сибирского признавали все деловые от Дальнего Востока до северных краев, как кубинские коммунисты Карла Маркса. Считалось почетным добиться согласия Клима разбирать по понятиям спорящие стороны. Таких уважаемых «законников» в стране после смерти Сибирского осталось человека два, не более.
– Кто за этим стоит, не знаю. А вот «за что»… Тут есть догадки…
Наверху кто-то заерзал, заныли пружины – Панас заткнулся. Заткнулись и шептуны через два ряда. Потом Панас продолжил, и шепот его превратился в едва разбираемое шуршание.
– Клим в «Углы» угодил карамболем, на него ничего серьезного, понятно, не было. Промурыжили бы его по-любому недолго, ну, месяц от силы. А он успел просидеть неделю и помер.
Шрам кивнул – слышал эту историю. В Питер Клим подвалил разгребать недоразумения между Рамизом и Лехой-Батоном. Бодаловка была серьезной и грозила северо-западной братве нешуточной войной, но с помошью Сибирского стороны все-таки развели. А прихватили Клима по-глупому. Кто-то из ментовских стукачей спалил хату, на которой гостевал в Питере законник.
И дело-то было не в воре, а в волынах, что хранил у себя хозяин малины. Стволов там набралось на целый арсенал. И до окончательного выяснения, кто при чем, кто ни при чем, Клима определили в «Углы». Где старик, а ему уж перевалило за шестьдесят, и откинул ласты от сердечного приступа. В чем никто (как выясняется, кроме Панаса) не усмотрел ничего напряжного, Клим маялся сердцем – про то было известно.
– Поселили его, понятно, с комфортом, в отдельную. Подпитку организовали на высшем уровне, – продолжал Панас. – И вот… – Он пододвинулся еще ближе. – На прогулки Клим выходил к разным людям. Старик же, покалякать охота. И стали поговаривать, что очень не понравилось Климу, как люди живут в «Углах», не по закону. Беспределыцины много. Заговорили, что Клим хочет тутошнюю жизнь по понятиям поставить.
Панас прервался, отвернулся, чтоб откашляться.
– И это все? – Шрам понял, что слушает очередную ботву о правильном воре, который хочет навести порядок, чтобы людям вышло облегчение, да вот злыдни строят козни и изводят вора. Какая-то фигня колола локоть. Сергей щупанул пальцами дырку в матрасе, трофеев – чиркалка и четыре спички.
– Не все, – пообещал Панас. – Раз он появился и на нашей прогулке. Вспомнил меня, – было сказано с гордостью. – Я по второй ходке отдыхал на зоне, которую Клим в то время держал. Потрендели мы с ним немного.
– Из Аляски за два месяца до Нью-Йорка дошкандыбал, – снова ожил треп через пару рядов. – И хранил на память о Родине пачку сигарет «Друг» с последней сигаретой. А в Нью-Йорке так прибалдел от небоскребов, что решил выкурить. Не успел поднести спичку, тормозит рядом «кадиллак», а оттуда буржуй: «Эй, мистер! Я, типа, вкалываю на „Филипп Морисе», но никогда таких сигарет в упор не видел!» Пригласил этот буржуй Витю Маляева в кабак и давай выспрашивать, нюхать сигарету и чуть ли не жевать: откедова, мол, такой ядреный табак?..
– Ну и? – вырвалось у Сергея нетерпеливо. Достало. Он вообще был готов через пару-тройку слов оборвать Панасову сказку. И еще одна хромая мысль отбросила тень; «А ведь и Панаса могут настропалить меня угрохать. Посулить койку лазаретную, забашлять за адвоката или вообще протаранить выход на волю – и устоит ли он?»
– Странные вопросы Клим задавал. – Панас, кажется, въехал, что не слишком пронял темой бывшего солагерника. И заторопился: – Вопросы вопросами, а потом он и говорит. Дескать, скажи, Панас, чего заслуживает человек, который в общак не докладывает? То есть крысятничает. И крыса та не мыло или печенье из посылки у кентов своих уведи, а такие бабки, что от одних нулей голова закружится. И когда правильные люди горе мы кают, этот жирует на их несчастьях и повинную не держит. Что, спросил меня Клим, разве можно терпеть такое?..
– А Витя Маляев был не жмот, – продолжалось бубнение невдалеке. – Он говорит буржую: «Табак такой произрастает только в России. Но если хочешь точный адрес, то поклянись мне своей матерью исполнить одно условие. Типа, называются сигареты – „Друг», „Френд» по-вашему. Но остался у меня на зоне корешок закадычный Акиль Акета. Хочу, чтоб новое имя у цигарок было в честь него. Но и здесь не так все просто. Тут же советские менты прознают, и жизни корешку не станет. Так что назови сигареты „Кент» в честь моего друга анонимно. „Кент» по-нашему одна фигня с „Френд». Заметано?» И буржуй поклялся здоровьем матери…
Уже некоторое время вокруг прежней тишины не было. Сначала зародился где-то за центром камеры настойчивый шепот, переканавший в базар вполголоса. Потом люди свои голоса уже не тушили. После началась возня. Вякнул вскрик, который словно бы придушили, металлически задребезжали вздрогнувшие шконки, что-то с грохотом шваркнулось об пол.
Сергей соскочил с койки. Если отвоевал место держателя хаты, то отвечаешь за все, что в ней происходит.
Сергей двинулся к водовороту возни, переступая через распластавшихся между шконками. Кто успевал, подхватывался, пропуская его. Бардак обрисовался конкретный. Мельтешили руки, мелькнуло что-то белое. Шрам тормознул у края лежанки.
– Балдеем? – Громким вопросом Сергей хлестнул по горбящимся хребтинам.
На его голос обернулись, спины разошлись в стороны. Опаньки! В натуре, ребята реально развлекаются. На койке рожей вниз опухал мужик, руки его были примотаны полотенцем к железным трубкам в изголовье койки, штаны спущены.
– Чего творим? – Сергей вгляделся в компанию и без удивления обнаружил знакомые оскалы. Боксер и молдаванин с забинтованной рукой. Плюс еще два каких-то калибра.
Попутанный мужик забился на простыни, как рыба-карась на берегу. Его хайло затыкал кляп, еле процеживающий жалобное мычание.
– Лежать, – зло прошипел молдаванин и врезал терпиле здоровой рукой промеж лопаток.
– Ну?! – Сергей показывал, что теряет терпение.
– Он в карты просрал, – взялся отвечать Боксер. Он пытался гнать уверенно и невозмутимо. Пытался, но не получалось.
– На что играли?
– На просто так.
Известная подловка. Какому-нибудь лоху, баланды не хлебавшему, предлагают сыграть в карты. Как правило, тот отказывается. «Да на просто так сдуемся», – говорят ему. «На просто так» лох соглашается. И проигрывает. После чего ему сообщают, что он на кон поставил самого себя. «Помнишь, на что резались? На простака. Ты и есть – простак, мы-то не простаки. Ты теперь наш».
– А у меня разрешения не надо спрашивать? Решили, значит, опустить без позволения смотрящего камеры?
Шрам не жалел мужика. Прежде разберись, куда ты попал, как тут живут, кто вокруг тебя, какой устав в этом монастыре, а потом уж ввязывайся в сомнительные развлекухи. Но эти блатнящиеся фраера кинули вызов ему, Шраму. Не пожелали считаться с ним, не признали за главного в хате. Вот с чем придется разбираться, а не с проигравшимся мужиком.
– Это ты смотрящий?! – не выдержал на конец молдаванин. Наконец – потому что примечал Сергей, как тот закипает, как приходит в движение всем телом. – Кто назначил?
Можно и не отвечать, но Сергей ответил. Не молдаванину, а тем, кто слушал разговор.
– Закон. Потому как кроме меня воров тут нет. Шелупонь одна выдрючивающаяся. Вроде тебя.
– А ты платил за это право?! – напряг в голосе молдаванина, приближающийся к поросячьему визгу, будил людей в хате. – А я платил.
– Чем? – проявил Сергей совершенно искренний интерес.
– Монетой! Заработанной монетой. – Человечек с кликухой Гайдук даже заикаться начал от еле сдерживаемой ненависти. – Это тебе не зона, ты вначале в порядки въедь. Или меняй хату и там заправляй. Ты не на зоне! Усвой! – Человечек с погонялом Гайдук вытер потеющую ладонь здоровой руки о штаны. И предложил, видимо, вспомнив в сей пиковый момент о сломанном пальце. – Давай, ты сперва разберись тут во всем, а потом договорим.
– Короче, молдаванин. – Сергею все услышанные слова были фиолетовы. – Базар закончен. Засыхай и забирайся на свое место. Или будешь с Губой парашу облизывать.
Гайдук дошел. В нем не выдержала пробка, и, как гной из лопнувшего чирея, зачвыркали тухлые кваки:
– Сука долбаная! Ты – никто! Козел! Ты здесь подохнешь, загасим! – дрожали его цапки и дергалась харя. – Люди! Он вас на понт берет, этот мудак! Рви его!
Сергей отлепил себя от перекладин шконки и шагнул в проход. А вдруг непонятка затеяна, чтоб кто-то третий под шумок шило в почку ткнул? Молдаванин давил пяткой на полу пластмассовую кружку – изломанный, зазубренный край будет его оружием. Боксер куклился на койке и не встревал. И с коек никто не спрыгивал и влезать в месилово не собирался. А на хрена кому-то надо?
Снова привычная тоска засочилась по жилам и артериям Сергея. Опять предстояло сворачивать чужие скулы и коцать коленные чашечки. Не он выбрал эту дорогу, она его выбрала несколько сентябрей назад, и теперь никуда не свернуть до конца.
И тут рывком распахнулась дверь, проем заполнили силуэты.
Понятно, Сергей уже не шел к молдаванину, не успевает. Но успевает сказать:
– Эй, молдаванин! С простака этого за тебя спрос не снимается. Гляди, если сбеспредельничаешь…
Камера загрохотала разозленными голосами:
– Лицом к стене! Лечь на пол! На пол, суки!
Сергей сладко зевал, невинный, как ребенок. К нему продирались надзиратели, очищая дорогу резиновым дубьем.
– К тебе, паскуда, не относится?! На пол!
Сергей продолжал сонливо хлопать челюстью.
– Этого на выход! – догнал вертухаев приказ.
– На выход! – продублирован команду старшего остановившийся перед Шрамом красномордый и щекастый вертухай с блеклыми, не пойми зачем отрощенными усами. Ткнул Сергея дубиной в живот. – На выход! Будет тебе сейчас веселье.
А вот с весельем как раз накладочка. Эх каким веселым пацаном был Серега всего год назад, как безбашенно бросался в бой, как лихо разводил путавшихся в ногах быков! Куда теперь запропала эта веселость? Теперь остались только ваши благородия скука и тоска…