25 июня 1917 года

Вечером Мария заглянула ко мне в кабинет. Я давал ей машину съездить в Карризо, втайне надеясь, что она не вернется.

– Напугала?

– Немного.

А я ведь и вправду ждал, что она уедет навсегда. Осознав это, успокоился и опечалился одновременно.

– Сколько книг… – Она рассматривала комнату. – Ты здесь ночуешь?

Я кивнул.

– Из-за меня?

– Привык, еще когда с женой расставался. – И это почти правда.

– Ты только посмотри на меня. – Присев на диван, она вытянула руки. – Я как покойник. Даже в зеркале себя видеть не могу.

– Тебе нужно просто отдохнуть и нормально питаться.

– Я не могу задерживаться здесь надолго.

– Я уже сказал, что я не против.

– Но я против.

Она еще раз окинула взглядом комнату.

– Сколько тебе лет?

– Я на одиннадцать лет моложе тебя, – призналась она. – Хотя сейчас, конечно, выгляжу старше.

– Но по-прежнему очаровательна.

Это, разумеется, не совсем правда, но я покраснел. Она изменилась, насколько это вообще возможно за четыре дня. Кожа уже не такая иссохшая, губы не настолько растрескавшиеся, волосы чистые и блестящие. На мой комплимент она никак не отозвалась.

– Знаешь, я годами представляла, как проклинаю тебя, но, увидев, что причиняю тебе боль, почувствовала себя виноватой. Ужасно злюсь на себя из-за этого ощущения. Но вот уже две ночи прекрасно сплю. И от этого тоже терзаюсь виной. Наверное, я все-таки трусиха.

– Это смешно, – заметил я.

– Ты не имеешь права судить.

Она разглядывала мои книжные полки от пола до потолка, и глаза ее потеплели, а я не мог отделаться от чувства, что она не жилец на этой земле; мне случалось видеть покойников гораздо более упитанных.

– Здесь теперь много фермеров?

– Ага.

– А остальные мексиканцы? Кто-нибудь остался?

– Некоторые уехали в Мичиган, кое-кто исчез бесследно, кто-то умер.

Она спросила, кто именно. Порывшись в записях, я уточнил детали, хотя многих помнил и так.

Убиты в ходе мятежа: Ллевеллин и Морена Пирс, Кустодио и Адриана Моралес, Фульгенсио Ирина, Сандро Вьехо, Эдуардо Гузман, Адриан и Альба Киреньо, все четверо детей Гонсало Гомеса, десять человек Розарио Сотоса, кроме двух самых младших, которых усыновили Эррерасы.

Бежали во время или после мятежа: Альберто Гомес, Клаудио Лопес, Ханеросы, Сапиносы, Урракасы, Хименесы, Ромеросы, Рейесы, Доминго Лопес, который не родственник Клаудио, Антонио Гузман, который не родственник Эдуардо (убитого), Вера Флоресы, Вера-Крузы, Дельгадосы, Уррабазесы.

Наверное, есть и другие, о которых я не слышал.

– Ты все записал. Поразительно.

– Это еще не все. На работу в Детройт переехали семьи Адора Ортис, Риккардо Гомес, Варгас, Гильберто Гузман, Мендеса, Эррерас, включая двух дочерей Розарио Сото, Ривера, Фредди Рамирес.

– Вам достались все наши земли или поделили с Рейнолдсами и Мидкиффами?

– Только нам. И нескольким фермерам с Севера. – Это и правда и ложь одновременно, и я пожалел, что сказал.

– Полагаю, за неуплату налогов.

– У твоего отца вроде бы были большие долги.

– Это неправда.

Я безучастно смотрел в окно.

– Во мне столько ненависти, – выдохнула она, – что иногда не понимаю, как я вообще до сих пор жива.

1 июля 1917 года

Мария Гарсия живет у нас десять дней. Консуэла докладывает, что в мое отсутствие она бродит по дому или сидит на террасе, уставившись в ту сторону, где прежде располагались земли ее семьи, или играет на рояле, принадлежавшем моей матери. Когда же я возвращаюсь с пастбищ, она обычно играет – словно догадывается, что мне это приятно.

После ужина мы встречаемся в библиотеке. Нам нравятся одни и те же комнаты в этом огромном доме – библиотека, гостиная, западная часть террасы. Укромный уголок, откуда видно далеко и слышно, если кто-то приближается.

На вопрос о планах она ответила, что намерена продолжать есть, а когда утолит голод, подумает о следующих планах. Выглядит она гораздо лучше, набирает вес, одновременно молодея на глазах.

– Когда станет неловко, – сказала она, – я сразу же уйду.

Я не стал говорить, что вообще-то уже давно неловко, что отец требует, чтобы она убиралась.

– И куда ты пойдешь?

Она пожала плечами.

– А как сейчас живется в старой доброй Мексике? – Как будто не знал ответа, право.

– Хватают людей на улицах, или по пути из кино, или в таверне, говорят, ты бандит – сапатист, каррансист или виллист, в зависимости от того, кто хватает. Если возмущаешься или вдруг выясняется, что ты на другой стороне, убивают на месте.

– У тебя, наверное, остались университетские друзья?

– Это было пятнадцать лет назад. И почти все уехали, когда ситуация обострилась.

– В Мичиган? – Я тут же пожалел, что брякнул глупость.

– Это другого круга люди, – рассеянно бросила она, и я понял, что прощен.

Я смотрю на игру света в ее волосах, линию шеи, покрытой крошечными капельками пота. Странно, как я раньше не замечал, что у нее прекрасная кожа. Она расслабленно покачивает ногой под потоком прохладного воздуха от вентилятора, разглядывая шлепанцы, которые, наверное, нашла где-то в шкафу.

– Со мной все будет в порядке, – успокаивает она. – Тебе не о чем беспокоиться.

2 июля 1917 года

Сходил к отцу обсудить наши проблемы. Бурильщики извели весь уголь для своего оборудования, и наконец-то наступила спасительная тишина. Я уж и забыл, каково это.

Полковник сидел в тени на террасе своего дома, больше похожего на хакале. Ничего общего с парадной усадьбой, но зато стоит в дубовой рощице, рядом журчит ручей. И здесь градусов на десять прохладнее, чем в любом другом месте на ранчо. Старик по-прежнему спит ночами в беседке во дворе (хотя провел себе электричество и включает вентилятор), отказывается пользоваться туалетом в доме, предпочитая устраиваться на корточках в кустах. Так что вокруг его дома своеобразное минное поле.

– Жара, – ворчал он. – Надо было купить земли на Льяно.

В большом доме 110 градусов, в хакале – 100.

– Тогда пришлось бы разгребать снег.

– С семьей вечно проблемы. Возьми, к примеру, Гуднайта – делает что хочет; когда команчи ушли, взял да и переехал прямо в Пало-Дуро.

– У Чарлза Гуднайта есть семья. Жена как минимум. Молли зовут.

Удивленный взгляд.

– Надо же, он никогда о ней не рассказывал. – И сменил тему: – Скоро приедет парень по прозвищу Снежок. Негр, мой приятель с давних времен. Поживет у нас какое-то время.

Я решительно откашлялся.

– Насчет этой девушки, Гарсия.

– Она не такая красотка, как ее мать. Я бы так ей прямо и сказал.

– Она симпатичная.

– Пускай выметается поскорее.

– Она нездорова.

– Это не самое важное, Пит.

– Это важно.

– По поводу этой женщины важны три вещи. Первое – ее зять стрелял в твоего сына. Второе – при поддержке полудюжины вооруженных представителей закона мы отправились наказать виновных. К сожалению, обстоятельства сложились не слишком удачно.

– Довольно мягкая формулировка, чтобы не сказать резче.

Он сердито отмахнулся, как будто от моих слов дурно пахло.

– В итоге участок ее отца был выставлен на продажу за неуплату налогов, по закону штата Техас, что все равно рано или поздно произошло бы, живи они там или нет, – они не платили налоги.

Я возмущенно фыркнул.

– Все записано.

– Что лишь подтверждает ложь.

– Пит, я многое хотел бы сохранить: индейцев, бизонов, прерии, где на двадцать миль в округе ни одной изгороди. Но время идет, все меняется.

Как насчет твоей жены, мысленно спросил я, но вслух не решился.

– Дай ей денег и выстави за дверь. К выходным.

– Она уйдет только через мой труп.

Он открыл было рот, но не нашелся что сказать. Судя по цвету лица, ему было жарко.

– Слушай, не лезь в бутылку.

Но я уже уходил, сунув руки в карманы, потому что они сильно дрожали. И перестали трястись, только когда я вернулся к себе.

Позвонил Салли, может, она станет голосом разума. Мы не разговаривали уже месяц – она передает новости через Консуэлу. Салли удивилась, услышав мой голос. Говорит, не собирается возвращаться в МакКаллоу-Спрингс. Мол, это была величайшая ошибка в ее жизни. Поболтали про Чарли и Гленна, они еще на сборах. Сошлись на том, что мальчики едва ли успеют на эту войну. Чарли наверняка будет разочарован, но я не стал об этом упоминать.

Потом она вскользь бросила, что провела две недели в Беркширских горах в Массачусетсе «с приятелем». Спросила, слышал ли я об этом и не потому ли звоню. Нелепо и наивно интересоваться ее мнением по поводу Марии Гарсия; напрасно вообще позвонил ей, удивительное безрассудство. Но она подумала, что я раздосадован ее похождениями, и тут же взяла примирительный тон:

– Мне грустно здесь без тебя.

– Я работаю.

Пауза.

– Мы расстались?

– Не знаю.

– Но мы решили пожить отдельно друг от друга.

– Мне все равно, что ты делаешь, – твердо сказал я.

– Я просто спросила. Пытаюсь разобраться с нашим статусом.

– Делай что хочешь.

– Я понимаю, что тебе безразлично, Питер. Тебе нет дела ни до чего кроме себя и своих печалей. В этом и состоит смысл твоей жизни – убедиться, что ты самый несчастный человек на свете.

– Меня и раньше не интересовали твои дела. Не понимаю, почему сейчас я должен о них беспокоиться.

– А я не понимаю, почему до сих пор люблю тебя, но это факт. Хочу, чтобы ты это знал. Ты можешь вернуться в любой момент.

– Очень мило.

Пауза.

– Ну, – вздохнула она, – и как там дела с буровой?

Спустился узнать насчет ужина.

– Ваш отец не велел мне готовить для нее, – сообщила Консуэла.

Я равнодушно пожал плечами.

– Я сегодня приготовила для вас побольше.

Посоветоваться не с кем, даже с Консуэлой; знаю, что она ответит. Как и любой на ее месте. От Марии надо избавиться, это будет правильно. Ради ее собственного блага.

Десять минут поисков – и я обнаружил ее в библиотеке. Лучшее место в доме: почти все окна выходят на север, а между камней там кое-где проступает вода, поэтому вокруг зелено.

– Что случилось? – встревожилась она.

Я молчал.

– Я видела, как ты вышел из отцовского дома.

Неопределенный взмах рукой.

– Понятно. Консуэла тут намекала кое на что, я сложила два и два.

– У твоей семьи был счет в банке?

– Был, конечно. На то немногое, что смогла снять, я и жила.

– И больше ничего не осталось?

– Не беспокойся обо мне.

– Тогда он побеспокоится. – Я имел в виду Полковника.

– Из-за земли люди сходят с ума.

– Дело не в земле.

– В ней. Мой двоюродный дед был такой же. Люди для него были всего лишь помехой, вроде засухи или упрямой скотины, которую надо заставить идти в нужном направлении. Если кто-то вставал у него на пути, он не раздумывая мог вырвать сердце. Если бы его сыновья остались в живых… – Она помедлила. – Мы ведь не здешние, отец уже третий год учился в университете, когда его дядя умер. Но… – пожала она плечами, – отец был романтиком.

– Он был хорошим человеком.

– Тщеславным. Ему нравилось быть идальго, вечно твердил, как нам посчастливилось жить на этой земле. А никаких «мы» на самом деле не было, только его личная страсть. Никак не хотел признавать, что в один прекрасный день соседи расправятся с ним, и не позволял нам уехать, несмотря на опасность, о которой мы всегда помнили. – Помолчав, она продолжила: – Ты ведь тоже не отсюда. И всегда осознавал это, но почему-то сейчас ты здесь.

Не всегда, конечно, но точно с момента смерти матери. Впрочем, моя история не идет ни в какое сравнение с ее. Рассказываю другую:

– Помню, когда я был мальчишкой, мы поймали парня лет двенадцати, который, по словам отца, воровал наш скот. Но он ни в чем не сознался. Тогда отец перебросил веревку через ворота, надел петлю на шею парнишке, а другой конец привязал к лошади. Когда его опустили, мальчик заговорил. Он нацарапал карту прямо в пыли, рассказал, что люди, которых мы ищем, это белые, что они заставили его быть проводником, потому что не знают местности.

Она понимающе кивнула. Я не был уверен, что стоит, но все же продолжил:

– Я уже снимал с него петлю, как вдруг отец шлепнул лошадь, и парнишка взмыл высоко в воздух.

– И что?

– Он умер.

– Остальных поймали?

– Он повесил всех, кого не пристрелил.

– Шериф?

– Нет, мой отец.

Их было девять человек, но четверо сдались сами; отец срезал седла с их лошадей, выбрал подходящее дерево и повесил грабителей на их собственных лассо. Я держал керосиновую лампу, пока Финеас набрасывал петли. Сначала брат нервничал, но уже последней жертве он небрежно бросил:

– Не переживай, парень, через минуту все кончится.

– Благодарю за заботу, – прохрипел мужчина.

– Тебя все равно повесили бы, Пако, – сказал отец. – Это ведь вопрос времени – сейчас или через несколько недель в Ларедо.

– Я бы предпочел через несколько недель. – На губах у него запузырилась пена.

– Радуйся, что с тебя не содрали живьем кожу.

Мария присела рядом. Солнце садится, в комнате полумрак. Она поправила прядь волос, я нервно сглотнул. В глазах у нее нежность. Она берет меня за руку.

– Перестань вспоминать об этом, – тихо говорит она.

Не могу. Но это трудно объяснить, поэтому просто молчу.

Финеас подошел к одной лошади, шлепнул по крупу, потом перешел к другой, к следующей… Когда последний повис в петле, наступила тишина, нарушаемая лишь поскрипыванием кожаных веревок, бульканьем в горле повешенных и звуком выходящих из них фекалий. Они еще подергивались, когда отец равнодушно заметил:

– А неплохие у них седла.

– Питер?

Она держала меня за руку, и я боялся шевельнуться.

– Это где-то глубоко внутри меня, – прошептал я. Мы сидим рядом, и все могло бы случиться, но оба понимаем, что это неправильно.