Мистер Гамильтон вернулся той же ночью. Я видела из окна, как он въезжает во двор конюшни. Спешившись, он некоторое время постоял, глядя вверх, и мне показалось, что его взгляд направлен прямиком на мое окно. Я шмыгнула за занавески, хотя и знала, что на самом деле он навряд ли смотрит на меня, да и не может меня видеть.

На следующее утро, входя в библиотеку, я чувствовала себя совсем больной от опасений. Но я знала, что нет причины откладывать встречу. Я не написала Рэндэллу; я сказала себе, что буду ждать до тех пор, пока хозяин не вернется, и посмотрю, что случится тогда. Что ж, теперь он вернулся, и мне придется решать.

Когда я вошла, хозяина в комнате не было, но там был кто-то другой – кто-то, кто сидел в большом кресле, свесив коротенькие ножки и сложив на коленях свои маленькие ручки.

– Что вы здесь делаете? – Я потребовала ответа, позабыв от удивления о хороших манерах.

– Хозяин послал за мной, – ответила миссис Кэннон. – Удивляюсь, что это ему понадобилось.

Сердце мое упало, хотя раньше мне казалось, что опускаться ниже ему уже некуда. Неужели ему понадобился свидетель того, что он намеревается мне сказать?

Наконец он вошел. На нем был шотландский килт, складки юбки развевались от ширины его шага.

– Доброе утро, – сказал он. – Миссис Кэннон, как поживаете?

Я полагала, что первое приветствие было обращено ко мне, но поскольку глаза мои были опущены, я не могла быть в этом уверена. Я смотрела на его руки, потому что не осмеливалась взглянуть ему в лицо. Затянутые в черные перчатки, его длинные и топкие пальцы разбирали кипу бумаг, которые он принес с собой.

Наконец его пальцы замедлили движение, и он произнес громко и хрипло:

– Что случилось? Вы поранились?

Я осознала, что мой рукав слегка отогнулся, представив взгляду повязку у меня на руке.

– Ничего страшного, – ответила я. – Вывихнула запястье. Шалунья меня сбросила.

– Шалунья? – Его голос звучал недоверчиво.

– Уверяю вас, это пустяки. Вы знаете, какая я неуклюжая наездница.

Он ничего не ответил. Я все еще не могла взглянуть ему в глаза. Вместо этого я следила за его руками, которые вернулись к разбору бумаг. Он вытащил из стопки несколько конвертов.

– Миссис Кэннон, здесь есть несколько писем для вас. Я захватил их, пока ждал в Каслтоне. И одно для вас, мисс Гордон.

Беззаботный почерк я узнала сразу.

– Кузен Рэндэлл? – поинтересовался сардонический голос. – О чем он пишет? Позвольте мне взглянуть.

Услышав это из ряда вон выходящее требование, я в удивлении подняла глаза.

– Думаю, я сам смогу догадаться. Могу ли я спросить вас – просто как работодатель, – повлияет ли его послание на ваши планы? Не намеревается ли кузен Рэндэлл вырвать вас из этого логова зла, или он в добродетельном ужасе отказывается от вас?

Я почувствовала, как от воротника поднимается горячая волна, заливая мои щеки и лоб. Хозяин не пришел мне на помощь; он сидел, глядя на меня с каменной торжественностью идола.

– Что вы мне посоветуете? – спросила я.

– Я был бы чрезвычайно благодарен, если бы вы остались здесь – хотя бы до конца лета. Это наилучшим образом соответствует моим планам. Но, конечно, если вы желаете уехать сразу... – Он безразлично пожал плечами.

И я ответила – униженно, малодушно:

– Я останусь.

– Благодарю вас.

– Я полагаю, – неуверенно начала миссис Кэннон, – что вы привезли добрые новости о лорде Даннохе?

– Нет. Его здоровье ужасно, хуже, чем когда-либо.

Миссис Кэннон сочувственно закудахтала, но мне показалось, что ее глаза заблестели. Нет сомнений, что ее тщеславие было бы глубоко удовлетворено, если бы она стала домоправительницей пэра. Она даже слегка выпрямилась и с весьма зловещим звуком прочистила горло.

Хозяин удивленно посмотрел на нее:

– Да, миссис Кэннон?

– Сэр Эндрю Эллиот приезжал с визитом, пока вы были в отъезде.

Долгие годы общения с миссис Кэннон научили мистера Гамильтона, как следует с ней обращаться. Он сложил руки и в молчании ожидал продолжения речи, всем своим видом демонстрируя терпение, которого я от него, признаться, не ожидала. Через некоторое время миссис Кэннон набралась сил для следующего предложения.

– Он привозил с собой сестру, леди Мэри, они нанесли визит вдвоем. Аннабель виделась с ними обоими.

– И Аннабель прислала вас сообщить мне, что именно она желает надеть на свадьбу?

Детский ротик миссис Кэннон задрожал от этого издевательского топа.

Я решила вмешаться:

– Дело еще не зашло так далеко.

Мистер Гамильтон обернулся ко мне с видимым облегчением, обнаружив, что может обсудить эту проблему с кем-то несколько менее чувствительным.

– Только не говорите мне, что Аннабель не влюбилась в него по уши! А он ухаживает за ней?

– Я... я полагаю, что это возможно.

– Ну конечно же ухаживает. Для чего еще ему было приезжать в эту “чертову ужасную дыру”, как он ее называет? Я должен был бы сразу же это понять. Но я был погружен в размышления...

Он вдруг резко замолчал. На мгновение наступила тишина. Наконец он сказал:

– Вот видите, мисс Гордон, с какой легкостью решаются подобные вопросы. За пять минут мы выяснили, что Аннабель без ума от сэра Эндрю, а сэр Эндрю без ума от Аннабель. Осталось только решить, когда именно мы должны предоставить им то, чего они оба хотят.

– Вы должны решить это, – сказала я.

– Нет, нет. Вы с миссис Кэннон – настоящие доки в сердечных делах. Как вам поправился сэр Эндрю? Достоин ли он, по вашему мнению, моей утонченной дочери? А каково ваше мнение относительно его сестры, мисс Гордон? Она красива? Темноволосая или блондинка? Старше или моложе сэра Эндрю? Думаю, мне следует отправиться туда и самому составить о ней мнение. Посмотрим, как далеко заведет меня ваше молчание, мисс Гордой, – меня, человека, который больше десяти лет вообще не наносил визитов.

Благодаря милости небес, миссис Кэннон уловила смысл последнего замечания и пришла мне на помощь:

– Не уверена, сэр, что эта леди принимает визитеров. У нее плохое здоровье.

– Да, сэр Эндрю тоже это говорил. Но если у нее достало сил, чтобы явиться сюда... Ну ладно, посмотрим. Это – все, миссис Кэннон. Благодарю вас, мисс Гордон.

Первое, что я сделала, вернувшись к себе в комнату, – это перечитала письмо Рэндэлла. По сравнению с тем, через что мне только что пришлось пройти, оно выглядело почти милым. Рэндэлл не был хитер; Рэндэлл не позволял себе наносить грубые, ядовитые и злобные удары. Он просто писал мне в общепринятых обтекаемых выражениях, что обо мне думает.

В тот же день, ближе к вечеру, когда я сидела на подоконнике, уныло оглядывая конюшенный двор, я увидела, как в ворота въезжает фургон и слуги разгружают свертки. Очевидно, мистер Гамильтон сделал в Эдинбурге покупки. Я не просила его купить что-либо для меня, так что позабыла о свертках, как только их унесли в дом... но тут моя дверь отворилась. Это был тот же угрюмый слуга, который принес мой багаж в ту первую ночь по приезде в Блэктауэр. Теперь он внес в комнату несколько пакетов, бросил их на кровать и вышел, прежде чем я успела что-либо сказать или остановить его.

Конечно, я знала, что эти пакеты предназначены не для меня. Но из-за грубого обращения бумага на одном из них надорвалась, и через прореху виднелось нечто сияющее, словно летняя трава, освещенная солнцем. Я открыла пакет. А потом открыла и остальные. После чего соскользнула на пол и принялась созерцать разложенные передо мной богатства.

Одно из платьев, судя по его длине, без сомнения, предназначалось мне; оно было сшито из мягкой черной шерсти, которая ниспадала красивыми складками. По крою платье было предназначено именно для наездницы. Всякая одежда, разумеется, являлась исключительно неподходящим подарком леди от джентльмена, но подобный жест не смог бы тронуть только самодовольного педанта. Другой наряд, судя по длине, мог бы тоже мне подойти – бледно-зеленый канифас, расшитый веточками с белыми и желтыми цветами. Расцветка ткани была чудо как хороша. Решено, думала я, если я смогу заплатить за них, оставлю себе черное и канифас.

Но другие ткани... я только качала головой, поднимая их одну за другой. Там был, например, отрез изумрудно-зеленого бархата, на котором невольно задержались мои пальцы; он был тонким, словно шелк, и, должно быть, стоил не меньше тех драгоценных камней, у которых позаимствовал свой цвет. Я страстно желала бы заполучить такой бархат. Мои волосы сияли бы на его фоне, словно огонь...

Прошло некоторое время, прежде чем я заставила себя сложить бархат, и шелк, и кружево и снова завернуть их в бумагу. Но, конечно, я не могла держать их у себя. Кто-то ошибся. Слуги не носят шелка или бархата. Ткани, должно быть, предназначались Аннабель.

Я не смогла ухватить все пакеты и потому взяла только бархат и направилась в комнату Аннабель. Пока я шла по коридору, передо мной внезапно нарисовалась отчетливая картина, на которой была я сама во всем великолепии этого тяжелого зеленого бархата. Добрых пять минут я стояла у двери Аннабель, прижимая к груди громоздкий сверток, прежде чем смогла заставить себя войти.

Добрая фея также посетила Аннабель. С ней была миссис Кэннон, и обе они ахали над сокровищами, разложенными на кровати. Я не смогла сразу рассмотреть их все, но там был и отрез чего-то розового, и нежно-голубой. Цвета, которые идеально подходили бледной красоте Аннабель. Изумрудно-зеленый был бы для нее, без сомнения, плохим выбором.

Я шагнула в комнату и бросила сверток на кровать, едва не задев стопку белых перьев цапли.

– Слуги по ошибке принесли ко мне несколько ваших пакетов, – объявила я. – Вот один из них; я попрошу Джеймса принести остальные.

– Но это совсем не мой цвет! – разочарованно вскричала Аннабель. – Я ненавижу этот оттенок зеленого. Уберите его отсюда, миссис Кэннон. Как глуп мой отец.

Миссис Кэннон собирала изумрудные складки, но, прежде чем убрать их, посмотрела прямо на меня. Такого выражения ее лица я никогда прежде не видела.

Если мистер Гамильтон и узнал, что произошло с его подарками, он ничего мне об этом не сказал. В последующие дни я очень мало с ним виделась; было похоже, что мы избегаем друг друга. Я оставила деньги за черное и канифасовое платья у него на столе; на следующий день они исчезли. То было странное время, полное ожидания, когда я шмыгала по дому на цыпочках, глядя во все глаза и в то же время пытаясь остаться незамеченной, а мистер Гамильтон проходил от дома к конюшне с неизменно хмурым лицом. Он писал довольно много писем, которые не просил меня переписывать, и получал больше ответов, чем когда-либо.

Несмотря на свое обещание, леди Мэри больше не наносила нам визитов. Вскоре после возвращения мистера Гамильтона она написала мне, сообщив, что схватила простуду и в данный момент прикована к постели. Думаю, она написала также и Аннабель, но я не пыталась в этом удостовериться. Всякого рода шпионство и страсть совать нос в чужие дела вызывали у меня болезненное отвращение, так что я утратила всякую возможность снова обрести расположение девушки. Теперь она спускалась вниз исключительно под присмотром миссис Кэннон и раз или два виделась с сэром Эндрю. Я ни капли не сомневалась в том, что их отношения расцветают пышным цветом под щедрым солнцем одобрения миссис Кэннон; и вообще, как я постоянно повторяла себе, все это не мое дело. По мне, пусть Аннабель выходит замуж – хоть за сэра Эндрю, хоть за самого дьявола.

Я не виделась с ней уже несколько дней, когда в поисках миссис Кэннон зашла в ее комнату.

То, что я увидела, едва не заставило меня броситься обратно за дверь.

У кровати Аннабель стояла ее горничная, Дженет. А рядом с ней, поддерживаемая загорелыми руками служанки, стояла сама Аннабель. Я уставилась на нее во все глаза, потом потерла их и уставилась снова. Ну да – она стояла, стояла на своих маленьких подгибавшихся ножках.

И прежде чем я успела собраться с мыслями, Аннабель принялась кричать:

– Как вы осмелились войти сюда без стука! Убирайтесь отсюда – вы, дерзкая, бесстыжая женщина!

К этому времени я была уже достаточно приучена к ее эпитетам; их количество изумляло меня, но по большей части они никогда не задевали моих чувств. Ахнув, я упала на ближайший стул:

– Аннабель, вы меня просто потрясли! Не могу поверить своим глазам!

Личико Аннабель скривилось, а глаза потемнели.

– Я думаю, это замечательно, это просто чудо. Но вы не должны утомляться. Прилягте и расскажите мне, как это случилось.

Дженет помогла девушке вернуться в постель; и как бы критично я ни была настроена в отношении этой крупной женщины, я не могла найти ни одного промаха в том, как она обращалась с хрупким тельцем девушки. Мы с Дженет с самого начала стали неприятелями, а теперь она, похоже, негодовала по поводу моего случайного открытия даже больше, чем сама Аннабель. Уложив свою хозяйку обратно в постель, она, не глядя на меня, покинула комнату.

– Как долго все это происходит? – спросила я, восстановив дыхание.

– Не так долго. И никто не знает, кроме Дженет, а теперь и вас. Дамарис, пожалуйста, пока не говорите никому. Я хочу сделать им всем сюрприз!

– Да, я понимаю. Но, Аннабель, может быть, прежде чем начать ходить, будет лучше проконсультироваться с доктором? Боюсь, вы можете причинить себе вред.

– Не будьте такой глупой! – Она заговорила очень резко, но мгновенно смягчилась. – Как я могу повредить себе? Вы сами подали мне эту идею, Дамарис, когда сказали, что не видите никаких повреждений. И тогда я подумала, что мне стоит попробовать. Поначалу я боялась, что упаду, именно поэтому я никому ничего не говорила. А потом я подумала, как забавно будет посмотреть на ваше лицо, когда я самолично спущусь вниз по лестнице!

Она одарила меня широкой ребяческой улыбкой, но ее мимолетное замечание, что именно мое необдуманное заявление понудило ее к этому эксперименту, задело меня за живое. Впрочем, когда я покидала комнату, она уже заручилась моим обещанием хранить молчание. Природная тупость, недостаток проницательности, сентиментальность – не знаю, что именно повлияло на мое решение. Но в чем бы ни состоял мой грех, мне вскоре пришлось в нем горько раскаяться, и час расплаты не замедлил себя ждать.

* * *

Все это время я продолжала работать в библиотеке, решив оставить ее в безупречном состоянии. И тем не менее работа по-настоящему занимала меня лишь в те немногие часы, когда я была твердо уверена, что мистера Гамильтона нет дома. Так что однажды вечером он застал меня там только благодаря моей неосторожности.

Хозяин только что вернулся с прогулки. Его волосы и ботинки были в пыли; в руках у него была пачка писем – некоторые уже открытые, другие – нет.

В той части галерей, где я стояла, полки образовывали что-то вроде алькова, так что мистер Гамильтон меня не видел. Обычная вежливость требовала, чтобы я незамедлительно дала ему знать о своем присутствии. Но меня охватила внезапная слабость, и я не смогла произнести ни звука. Я так редко его видела; а видеть его, просто видеть его было для меня так же жизненно важно, как и дышать. Так что я смотрела, как он тяжело садится за стол. Он выбрал из груды одно длинное письмо, на нескольких листах бумаги большого формата, и прочел его про себя от начала и до конца. Его лицо изменилось – теперь оно уже не было таким отстраненным. Он поднес руки к глазам и потер их, словно у него разболелась голова.

Я про себя тихонько гадала, что за весть оказалась в письме, которое так его расстроило, и в конце концов пришла к заключению, что, должно быть, оно содержало плохие новости о его брате.

Я уже была готова окликнуть его из своего тайника, когда в дверь постучал слуга, сообщив о прибытии сэра Эндрю.

Сэр Эндрю вошел в комнату с обычным для него важным видом, улыбаясь и вертя в руках серебряное кнутовище для верховой езды.

– Добрый день, мистер Гамильтон, – сказал он, протягивая руку.

Мистер Гамильтон не поднялся и не протянул руки в ответ.

– Сядьте, – коротко сказал он, указывая стул напротив своего стола.

Яркие краски на лице сэра Эндрю слегка поблекли. Он уселся, закинув ногу за ногу.

– У меня здесь письмо, которое касается вас, сэр Эндрю, – произнес хозяин. А потом добавил тоном, от которого у меня кровь застыла в жилах: – Если это и вправду ваше имя... Я навел в отношении вас кое-какие справки. Результат оказался в достаточной мере странным.

– Какое вы имели право наводить обо мне справки?

– Это – старинное и всеми почитаемое право. Вы ведь состоите в переписке с моей дочерью?

Сэр Эндрю прикусил губу.

– Я не стыжусь этих писем. И не пытался этого скрывать. Я почту за честь просить руки вашей дочери, дабы вступить с ней в законный брак.

– Между тем мои поверенные в Эдинбурге не смогли найти никаких ваших следов во всех тех местах, в которых вы, как утверждаете, побывали.

– Черт бы побрал адвокатов! Вы знаете, кто я, сэр?

– Нет, не знаю. В этом и состоит проблема, не так ли? Но у меня есть кое-какие подозрения. Не могу сказать, что я – образец преданности в отношении своего потомства, но даже я не отдам руки дочери проходимцу без гроша в кармане.

– Сэр, мы с мисс Гамильтон любим друг друга! – Сэр Эндрю снова принял горделивую позу. Он неплохо выглядел с развернутыми плечами и высоко поднятой головой. Глядя, как поворачивается к нему насмешливое лицо хозяина, он добавил: – Можете ли вы честно признать, что она будет менее счастлива со мной, чем была под вашим крылом?

Это был удар, ощутимый удар. Губы хозяина сжались, на щеке проступил шрам.

– Оставим это, – коротко сказал он. – Впрочем, каждый человек имеет право быть выслушанным. Собирайте ваши доказательства.

– Благодарю вас. – Сэр Эндрю выпрямился. В его взгляде был триумф и кое-какие другие чувства, куда менее привлекательные. – Вы услышите обо всем от меня.

* * *

Все последующие дни я старалась избегать библиотеки. Мистер Гамильтон был в странном расположении духа; он проносился по дому, словно грозовая туча, ругал слуг, ссорился с Ангусом и пару раз довел миссис Кэннон до слез своими едкими комментариями по поводу ее управления хозяйством.

Скачки его настроения очень быстро передались всему дому. Женская часть прислуги стала такой нервной, что пугалась до полусмерти и начинала пронзительно визжать, если кто-то внезапно подходил, а миссис Кэннон, перед тем как выйти из своей комнаты, сначала внимательно осматривала коридор через щелку в двери. Только Аннабель, похоже, не коснулось общее напряжение, правда, она никогда не виделась с отцом. Лично я чувствовала, что собирается гроза. Сам воздух был насыщен электричеством – давление все возрастало, предвещая яростную развязку. Я желала, чтобы она наступила. Все, что угодно, думала я, будет легче вынести, чем это постоянное, все возрастающее напряжение.

Но я ошибалась. Я никогда и не думала, что гроза придет оттуда, откуда она действительно пришла. И конечно же у меня не было никаких предчувствий в тот вечер, когда я увидела, как мистер Гамильтон садится в седло и выезжает со двора. А между тем лишь несколько часов отделяло меня от самых разрушительных событий, какие только были в моей жизни. Из окна я смотрела, как хозяин скачет вперед, очень высокий и прямой и непривычно нарядный – в сапогах и костюме для верховой езды. Я смотрела, как он уезжает, не без облегчения Я потеряла катушку ниток и полагала, что обронила ее в библиотеке. Теперь я могла пойти поискать их, не подвергаясь риску столкнуться с ним. Что я и сделала через полчаса.

К моему удивлению, в библиотеке за столом, положив голову на сложенные руки, сидел мистер Гамильтон. Я замерла, размышляя, не смогу ли ретироваться раньше, чем он меня заметит, но он слышал, как открылась дверь. Он поднял голову; я стояла без движения, прижав руки к груди.

Никогда, даже в самые страшные минуты гнева, я не видела его таким, как тогда. В его лице не было ни кровинки, даже губы были белы. Его глаза были безжизненны, словно пыльные черные камни.

Я бросилась к нему. Может быть, я что-то говорила или кричала. Я только помню, что случилось потом. Потому что, когда я достигла стола, его мертвые, тусклые глаза ожили и шрам на щеке запылал. Он вскочил на ноги, опрокинув тяжелый стул, словно он был соломенным. Он вытянул обе руки, словно отгоняя какой-то невидимый призрак.

– Нет, – хрипло произнес он. – Нет, только не вы. Уходите.

Я очнулась на лестнице, где стояла, всем телом привалившись к перилам. Когда я добралась до своей комнаты, я закрыла дверь на задвижку. Позже, когда уже стемнело, Бетти постучала в дверь и спросила, не выйду ли я к ужину. Я сказала, что у меня болит голова.

Ветер трепал занавески и касался моих горящих щек. Ночь была неспокойной; небольшие облака торопливо бежали по небу. Лунный свет плясал, словно пламя свечи. Приближалась еще одна из столь частых здесь летних бурь.

“Завтра, – сказала я себе, – напишу Рэндэллу”. Мысль, которая всего неделей раньше заставила бы меня содрогнуться, теперь вызвала во мне только тупое смирение. Ничто меня не трогало – ничто, кроме воспоминания о жесте, которым хозяин отослал меня от себя.

Ветер все задувал, он дребезжал стеклами створчатого окна, стонал в соснах за двором. Но его шума было недостаточно, чтобы заглушить другой, более близкий звук – тихий стук в дверь моей спальни.

Хотя стук был очень осторожным, он поднял меня на ноги. В нем было что-то таинственное и тайное, словно дверь ощупывала рука слепца, Я знала, что дверь заперта на задвижку, и все же на несколько секунд меня охватила тревога. Потом я заметила под дверью что-то белое.

Прошло еще немного времени, прежде чем я смогла успокоиться настолько, чтобы подойти к двери и поднять этот предмет. Это была записка. Я узнала почерк: “Я должен поговорить с вами сегодня ночью. Но только не в доме. Приходите к Черной башне”, – было там.

Я перечитала записку дважды; сначала я не могла понять, не могла поверить. Ведь хотя послание было составлено в весьма грубом, приказном тоне, оно содержало то, на что я надеялась всем сердцем и чего не смела ожидать. От счастья я не верила своим глазам. Его ужас и внезапное отвращение не предназначались мне! Они были вызваны чем-то еще. Он не ненавидит меня.

Я накинула шаль и надела туфли. Это заняло у меня некоторое время; после приступа плача у меня все еще дрожали руки. Из дома был один выход, воспользовавшись которым можно было ускользнуть незаметно. Записка подразумевала секретность, таким же было и мое собственное намерение. Чтобы добраться до башни, лошадь была не слишком нужна. Подъем был крутым и каменистым, но я могла добраться туда за пятнадцать минут.

К мрачному пейзажу этой ночи башня подходила как нельзя лучше. В неровном свете луны невозможно было разглядеть ее безобразных шрамов. На мгновение, взглянув на нее затуманенным взглядом, я ясно представила себе, как она выглядела первоначально: массивные дубовые двери висят на огромных петлях, красный свет факелов пробивается сквозь узкие окопные щели, а изнутри доносится звон кубков и гул голосов – это пируют жестокие воины высокогорья. Но тут я моргнула, и видение исчезло. Передо мной смутно вырисовывалась пустая раковина, мрачная развалина.

Я ступила на мрачный уступ в основании башни и огляделась вокруг. Ветер шумел так сильно, что мне трудно было что-либо расслышать, лунный свет снова померк. И тем не менее я была уверена, что нигде в поле зрения не было ни одной человеческой фигуры. Может быть, я поторопилась и пришла на свидание раньше положенного? Но, учитывая то, с каким трудом дался мне подъем в гору, это вызывало большие сомнения.

Я подошла к зияющей дыре, которая когда-то была дверью башни, и заглянула внутрь. Мои ноздри в ту же секунду ощутили неприятный запах плесени. Башня не имела крыши, но ее стены были так высоки, что внутри стояла непроглядная тьма. Я колебалась, я вдруг почувствовала какую-то нерешительность при мысли, что мне нужно будет войти в пустой дверной проем. Мне казалось, что внутри что-то есть. Я не заметила в башне никаких признаков человека – никакого движения или смутного силуэта. Но у меня было ощущение, что я не одна.

Понизив голос, я позвала его, я назвала его по имени, которого никогда не осмеливалась произнести, встречаясь с ним лицом к лицу:

– Гэвин...

Толстые стены отразили мои слова глухим эхом. Другого ответа не было.

Неожиданно я почувствовала, что мне следует отойти от дверного проема. Это было абсурдом, но я подумала, что кто-то может выскочить на меня из двери. Здесь было немало волков и прочих диких тварей. И одной из них могло прийти в голову устроить себе логово в башне. Но не диких зверей я боялась.

Я обошла башню вокруг фундамента и вышла на ту часть платформы, что нависала над долиной. Ветер осыпал меня ударами, тяжелыми, словно удары дубинки; на мгновение я качнулась и в ужасе ухватилась за камни стены, чтобы удержаться на месте. У меня под ногами было лишь пустое пространство. По ту сторону долины смутно виднелись дальние холмы, которые едва вырисовывались на фоне неба, а сама долина, погруженная во тьму, казалась бездонной бездной.

И пока я стояла покачиваясь на самом краю утеса, я кое-что увидела. Внизу, почти прямо подо мной, виднелся крошечный оранжевый огонек. Должно быть, это светилось окно пастушьей хижины, о которой как-то упоминал мистер Гамильтон.

Из-за воя ветра я не могла слышать ничьих шагов. Инстинкт, который сообщил мне о том, что кто-то приближается ко мне, не имел ничего общего с физическими чувствами; и его предупреждение пришло слишком поздно. Когда я обернулась, чья-то высокая фигура, лишенная черт, была уже рядом со мной. Я в тупом ужасе взглянула на нее, и фигура вдруг съежилась, словно пузырь, из которого выпустили воздух, и рухнула к моим ногам...

Я отступила назад. Я готова была сделать что угодно, чтобы избежать соприкосновения с бесформенными лапами, которые, мне казалось, тянулись ко мне, нащупывая в темноте мои юбки. Но я позабыла о том, где стою. Я шагнула в пустоту!

Секунду мои ищущие руки ощущали только пустоту. А потом уцепились за каменный край, которым оканчивалась платформа. Ужас пронзил все тело; я чувствовала, что мои пальцы соскальзывают. Одна рука сорвалась, и я с невероятным усилием выбросила ее вверх, пытаясь найти опору. И я обрела ее – но то был не бесчувственный камень, а плоть теплой, живой руки.

Даже сейчас я помню радость, которая нахлынула на меня волной. Рядом была помощь, избавление – и жизнь! Но едва я об этом подумала, как поняла, что незнакомец не делает попытки сжать мою руку в ответ. Мои пальцы скользили по его запястью и неумолимо сползали вниз по ладони, безжизненной, словно камень. В конце концов я уцепилась за пять крепких пальцев, которые даже не попытались сжать мои пальцы. Моя правая рука, все еще державшаяся за скалу, слабела. Еще немного, и она не сможет меня удерживать. Мои ноги болтались в воздухе. Моей единственной надеждой была эта, чужая рука. Она же, если не считать ее живого тепла, неподвижностью своей походила на руку статуи.

И вот моя правая рука разжалась, и на мгновение я повисла всей тяжестью на левой руке. Теперь моя жизнь зависела от того, смогу ли я удержать эти жесткие, отвергающие меня пальцы. Затем пальцы пришли в движение – оно было столь незначительным, что его едва можно было почувствовать. Я полетела в бездонную глубину долины.

Последним, на что были способны мои легкие, стал пронзительный визг, который звенел у меня в ушах; но полагаю, что на расстоянии пары футов он уже никому не был слышен. От страха я тут же потеряла сознание, так что не почувствовала боли, когда мое тело ударилось о камни.

* * *

Меня разбудил дождь, его осторожные мокрые пальцы с любопытством ощупывали мое запрокинутое лицо. Небо все еще было затянуто тучами, но через них струился тусклый свет, который позволил мне оглядеться. Прямо надо мной виднелся край утеса, с которого я упала. Темная башня, казалось, опасно нависла над своей опорой, но она была не так уж далеко. Я пролетела лишь небольшое расстояние и упала на следующий выступ скалы, немногим ниже главного утеса. Выступ был таким узким, что одна моя рука болталась в воздухе, свесившись через его край.

Преодолевая боль, я поднялась на четвереньки, балансируя на узком уступе. Я не могла взобраться туда, откуда упала: склон был почти вертикальным. Но где-то здесь должна быть тропинка, ведущая из долины к башне. Эта тропинка опасна, но пройти по ней было можно; и она должна проходить рядом с уступом, поскольку хижина пастуха находится прямо подо мной. Если с моего уступа удастся выбраться на тропинку, я спасена.