— Ты не забыл, как твое заведение по моей просьбе перестали закрывать пожарные инспекторы? Раз в неделю, стабильно? То ящики у тебя пожарный выход перегораживают, то огнетушителей не шесть, как положено, а пять?

— Нет, не забыл…

— Что ж ты, гад, тогда делаешь?

Карман сидел за своим офисным столом в дальнем помещении кафе и, наморщив лоб, изучал столешницу. Человеку всегда бывает неприятно, когда его справедливо объявляют скотом. Карман, как и многие другие барыги, не исключение. Он из тех, у кого проблема получения наибольшей прибыли оттесняет в голове все человеческое. Но, к сожалению, я узнал об этом слишком поздно.

На мой рык в офис ворвался, как ветер, вышибала Егор. Его верный, как у собаки, взгляд, говорил: «Хозяин, покажи, кого порвать, и я порву!»

— Пошел на хер отсюда! — почти в ухо прокричал ему стоявший у самых дверей Ваня.

У вышибалы не хватило ума даже на то, чтобы понять: нужно идти туда, куда сказали, и побыстрее. Он думал.

Верховцев не дал ему возможности додумать до конца. Своим излюбленным «снизу-вверх» он повалил свою жертву, словно куль, на пол. Следом мелькнула нога, обутая в ботинок Ralf сорок четвертого размера, и вышибала вылетел в кафе под ноги изумленных посетителей.

— Сколько времени ты под корейцами?

— Год.

Барыги всегда очень тонко чувствуют момент, когда и на кого нужно ставить. Наверняка Боря сам обратился к Тену с просьбой о снятии крыши Мамая. Мамаеву он заплатил отступные и подлез, как проститутка под клиента, под Тена.

Воспитывать его я не собирался. Мне нужно было получить ответ лишь на два вопроса: кто говорил в диктофон и кто при этом присутствовал? Информация была получена незамедлительно. Надиктовывал какой-то тип из полиции, а присутствовал Табанцев. Да еще кореец, что раз в месяц приезжает к Карману за мздой. Помимо записи, они еще говорили о какой-то девке, которая сняла с их счета какие-то деньги.

— Ты толком говори, — посоветовал я. — Какая девка и какие деньги?

— То ли Коркина, то ли Кортнева… Нет, Коренева. Точно, Коренева!

Ольга Михайловна, оставаясь призраком, успевала делать весьма не призрачные дела. По документам на предъявителя она опустила счета покойного Тена на триста тысяч долларов.

— В каком банке?

— Сергей, откуда я знаю? — прошептал Карман.

— Не смей называть меня по имени.

Я развернулся и кивком головы позвал за собой друзей. Пропустив их вперед, я остался в офисе и прикрыл дверь.

— Карман, скоро твоей крыше, съехавшей на твою голову с Дальнего Востока, придет конец. Это я тебе обещаю. И вот когда тебя начнут прессовать Крест или Мамай, налоговики или брандмейстеры, упаси тебя господи набирать мой номер телефона.

— Сергей! — мне вслед неслась мольба.

Сдернув с вешалки норковую папаху Кармана, я запустил ею ему в рожу.

— Я же тебе сказал — никогда больше не называй меня по имени!

Два дня мы потратили на проверку всех банковских счетов Тена. В городе оказалось три банка, в которых хранился капитал бывшего бандита. Ни с одного из них после смерти владельца деньги не снимались и на счет не ложились. Сначала я почувствовал замешательство, потом злость на Кармана, который, испугавшись, дезинформировал меня, но потом успокоился и велел Ваньке проверить информацию в банках о счетах Кореневой.

Результат не заставил себя ждать. В этих же банках хранились суммы и на имя бывшей пассии корейца. Как это называется? Правильно, «крысятничество»!

Господин Тен умыкал капитал у своих братьев и помещал его на имя Ольги Михайловны! Кто проверит? А никто! Очевидно, Тен решил жить вечно, доверяя своей женщине настолько безгранично. Четыре дня назад Коренева закрыла два счета, сняв с каждого по сто пятьдесят тысяч. Оставался один, в банке покойного отца Ивана Бурлака. Пятьдесят тысяч долларов. Трудность с засадой заключалась в том, что, помимо нас, там было организовано и наблюдение Юнга — Табанцева. Кто они? Ответ на этот вопрос было найти так же трудно, как и найти Кореневу. В том, что начальник охраны одной из смен находится у Юнга, что называется, «на подсосе», ни один из нас не сомневался. Достаточно вспомнить информированность Юнга о нашем ночном визите в банк. Отсвечивать в финансовом учреждении своими физиономиями тоже было глупо. Лично меня в лицо знает уже добрая половина бандюков Юнга. Где гарантия, что Оленька меня не знает? Или Верховцева? Про Ваню я вообще умолчу…

Оставалось одно: наблюдение вне банка, но около него. Сидеть пеньками на дороге — занятие малоперспективное, кроме того, я еще должен, помимо дела Тена, заниматься другими преступлениями, ходить на совещания, работать с людьми… Два дня мы дежурили группами. Первый — Верховцев с Иваном, второй день — я с Иваном. К окончанию своего дежурства, после закрытия банка, я понял, что так можно просидеть до пенсии. Если у Кореневой хватает смелости после всего случившегося опустошать счета корейской мафии, оставаясь невидимой, то у нее должно хватить ума и на другое. Снять деньги со счета на свое имя — плевое дело. Это мы испытываем трудности с засадой. А она может появиться в банке хоть через месяц, хоть через год. Главное, чтобы счет не был арестован. Но в этом случае ей придется «засветить» адрес того финансового учреждения, где будет проводиться операция. Коренева так делать не станет. Ей проще прийти и взять.

Поразмыслив и спроецировав ситуацию на себя, я пришел к неутешительному выводу: имея на руках триста, я не стал бы рисковать из-за пятидесяти. Ни при каких обстоятельствах. Взял бы ноги в руки, задрал юбку да побежал бы быстро-быстро в сторону западных границ страны. Однако я понимаю: есть люди, которые справедливо полагают, что триста пятьдесят больше трехсот. Именно поэтому я и верил в удачу.

Наш вечерний разговор в кабинете прервал телефонный звонок. Верховцев снял трубку, буркнул что-то невразумительное, после чего молча протянул трубку мне. Его лицо не обещало мне разговора с любимой девушкой.

— Добрый вечер, дорогой товарищ Загорский. Я вам звоню по поручению известного вам господина. Вашего решения ждут два автомобиля. Один стоит на соседней с вашим отделом улице, а второй у вашего дома. Один из них обязательно повезет груз. Ваше решение?

Да, это не понять русским умом. Меня сначала напрягли, потом расслабили. Когда они поняли, что я расслабился достаточно, меня сейчас снова напрягают. Победа будет за ними. Они это прекрасно понимают.

После того как Юнг отпустил Настю, я решил, что ее больше не тронут. Во всяком случае, до тех пор, пока я не сделаю очередной наступательный шаг. А Юнг и не собирался ждать очередного шага. Похищение Насти было сделано не для того, чтобы я ничего не делал, а для того, чтобы я делал то, что они хотят. Сейчас они просто диктуют условия и предлагают варианты, отказаться от которых я не в силах. Речь идет уже не обо мне, а о невинной молодой женщине. Они для того и продемонстрировали ей пожирание барашка, чтобы она рассказала об этом мне.

— Чего вы хотите?

— Через три минуты вы принесете ключ от ячейки банка водителю «Мерседеса», что стоит на соседней улице. Сразу предупреждаю, что водитель постороннее лицо, не владеющее никакой информацией. Ему велено лишь привезти ключ на другую улицу. Задержав его, вы совершите глупость и заставите людей у вашего дома забрать другой груз.

Браво, господин Юнг.

Я остаюсь без списков похищенных и проданных корейской мафией машин…

— Ваня, отдай мне ключ от ячейки банка…

В черном «пятисотом» сидел и курил мужик средних лет.

Я постучал ключиком по стеклу. Тот сразу подкинулся и распахнул дверцу. Скорее из профессионального любопытства, нежели из необходимости я спросил:

— Куда ключик-то повезешь?

— Много вопросов, командир.

— Всего один.

— Это уже много.

Я шел в отдел и думал о том, что если бы мне отрубили руку, то отчаяния я сейчас испытывал бы гораздо меньше.

— Ну, что, братцы? Меня поимели, как учителя черчения. Теперь у нас нет списков.

— Ты о списках Юнга? — полюбопытствовал Ваня.

— Конечно.

— У нас есть списки.

— Были, — я потянулся к пачке сигарет. — Завтра утром их заберут корейцы.

— Они заберут из ячейки копии, — Иван угрюмо жевал ломтик сала с хлебом и смотрел на экран телевизора. Шел матч «Авангард» — «Ак Барс».

А на меня, улыбаясь, смотрел Верховцев. Я ничего не понимал и чувствовал, как в груди начинает нарастать раздражение.

— Ванька снял копии, а первые листы переложил в другую ячейку! — Дима виновато посмотрел на Бурлака. — Он не стал нам сразу говорить, потому что предвидел такой исход дела.

Мной овладевали странные чувства. Сначала — досада, потом — удивление, следом — восторг и, наконец, снова досада. Если меня не уволят к моменту выпуска Бурлака из школы полиции, то я расшибусь в доску, но заберу этого парня себе!

— На первый раз — выговор. Если еще раз предпримешь что-нибудь в обход меня, удалю с поля.