Россия засекретила информацию о добыче газа
Интерфакс — Россия

Обвальное падение добычи «Газпрома» в 2014 году заставило Центральное диспетчерское управление топливно-энергетического комплекса Российской Федерации полностью закрыть информацию о суточных объёмах производства газа в России. Исторические данные также удалены из открытого доступа. Аналитики считают основными причинами снижения износ оборудования и уменьшение числа рабочих газовых скважин.
Понедельник, 3 ноября 2014 г.

Новость сообщил эксперт по нефтегазовой отрасли, основатель и генеральный директор консалтинговой компании «East European Gas Analysis» Михаил Корчемикин.

«В конце августа ЦДУ ТЭК прекратило публикацию данных о добыче в „Газпроме“, оставив открытой информацию об общем суточном объёме в Российской Федерации. А теперь статистика добычи газа полностью удалена из открытого доступа», — отметил эксперт.

Комната для совещаний в русской Комиссии по запасам будто перенесла в сороковые годы прошлого века. Тяжеленная дубовая дверь в два человеческих роста. Полированный стол — покрыт шпоном красного дерева, и огромный, как нефтяная платформа. До сидящих на противоположной стороне — не менее пяти ярдов [4,5 м]. Под стать столу — кресла, массивные, с резной спинкой, одной рукой не подвинешь. Прозрачные тюлевые занавески на окнах — в рюшечках. Я разглядел в узоре серп, молот и пятиконечные звёзды. Деревянные панели стен — по плечо, и отделаны инкрустациями, изображающими друзы кварца и почему-то — пшеничные колосья. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры у дверей и окон — часовые на посту. Огромная геологическая карта Советского Союза — во всю стену. За окном — серенькая московская осень.

Немного подкачал в комнате старый и слегка вытертый по центру ковёр. Хотя, почему подкачал? Как раз в жилу. Открывается дверь, и ступая мягкими сапогами, — входит товарищ Сталин. Держа на отлёте трубку, принимается ходить взад-вперёд по протоптанной тропинке на ковре. Неожиданно останавливается, затянувшись крепким табаком, спрашивает: «Товарищ Берия, что по поводу запасов Пинежского думает товарищ Мак-Брайд?»

Но это фантазии. А в реальности — перед картой Советского Союза стоит тренога с экраном, на столе — проектор «Тошиба» и мой ноутбук. Там же возле проектора заготовлены карты Пинежского и шесть копий нашего отчёта, профессионально переплетённые в стандартные тёмно-бордовые обложки с логотипом НХЭЛ. От компании — одиннадцать человек, но только Сандра Клейн, Вик Зорин и я — имеем отношение к отчёту. Остальные, все русские из Директората продаж и Юридического отдела, — создают кворум. На экране светится тот же логотип и уже набивший оскомину заголовок: «Пинежское газо-нефтяное месторождение. Уточнение…»

Бесшумно открывается дверь, и входят товарищи… нет, не Берия и Молотов, а члены уважаемой Комиссии. Председатель — не хуже Сталина. Невысокий, но широкий в кости, с копной пепельно-серых волос. По очереди жмёт руку всем собравшимся. Фамилия отчего-то греческая. Рукопожатие твёрдое, взгляд светло-стальных глаз — внимательный, изучающий. Он обходит стол и располагается напротив в центре. Из кожаной папки извлечены: тонкие очки в золотой оправе, ежедневник, массивное вечное перо, и, откуда ни возьмись, — последней модели «ай-пад». Коллега из Директората продаж шепчет мне: председатель участвовал в открытии Уренгоя.

Докладывает, естественно, Вик, по-русски, в обычной экспрессивной манере. Ориентируясь по его сигналам, я плавно переключаю слайды и вращаю на экране трёхмерную модель месторождения — пожалуй всё, на что я тут гожусь. Сандра Клейн на самом правом фланге, рядом — переводчица, лет двадцати пяти, арендованная на день московским офисом. Я не слышу, что синхронист бормочет Сандре в ухо, но вижу как начальница морщится. Наверняка, девушка безбожно перевирает терминологию.

Председатель поднимается с кресла и жестом останавливает Зорина. Вместе разворачивают по столу карты. Упёршись в полированный стол ладонью, старик водит по карте колпачком вечного пера, переспрашивает. Вик объясняет. Кивок головой, поджатые губы. Я слышу, в диалоге несколько раз проскакивает слово «смектит». Председатель кривится, как от зубной боли.

Презентация Вика закончена, и лазерная указка переходит к профессору Тихонову, эксперту из русского Института Нефти и Газа. Опять развернули карту. Я знаю, рецензия положительная. Несколько ранее профессор приезжал в Ново-Холмск, смотрел наши слайды, ходил с Виком в кернохранилище и долго крутил на рабочих станциях модели месторождения.

После официального отзыва, по очереди высказываются члены комиссии. Короткие реплики, понимающие кивки и улыбочки. Похоже, отчёт прошёл «на ура» — не зря старались.

Последним говорит председатель — и оказывается: старались зря! Я не понимаю ни слова по-русски, но вижу как бледнеет Сандра Клейн.

«Однако, — говорит она по-английски, — Вы согласны, первоначальные оценки запасов — ближе к реальности?»

Синхронист переводит, следует ответ, и Сандра спрашивает: «Какое это имеет значение?» Естественно, председатель говорит по-русски. Эх, надо было сесть по-другому! Я — у ноутбука, на левом фланге, дальше — переводчица, потом — Клейн, чтоб я слышал перевод краем уха. Пройти направо и встать у них за спиной? Ничего хорошего. А вдруг попросят показать какой-нибудь слайд? Придётся бежать назад к проектору, и получится смешно и глупо. Почему Кальвин Ланц с нами не поехал?

«Аластаир, покажите ещё раз микрофотографии», — просит Вик от экрана. Я прокручиваю PowerPoint к заказанному месту. Председатель разражается длинной тирадой, Зорин вроде бы возражает, профессор Тихонов закатывает глаза. Неизвестный член комиссии напротив справа — безучастно водит костлявым пальцем по экранчику смартфона…

Из комиссии мы едем на четырёх роскошных чёрных «Мерседесах» — в московском представительстве НХЭЛ озаботились, чтоб мы выглядели как можно внушительней, хотя и не помогло. В обнимку с ноутбуком и картами, я оказываюсь на заднем сиденье — вместе с профессором Тихоновым. Рядом с водителем — переводчица.

— Просветите, профессор, что это было? — спрашиваю я, слегка отдышавшись, пока водитель «Мерседеса» маневрирует в бесконечных пробках московского Замоскворечья.

— Ваш рапорт не принялся, — заявляет Тихонов. В отличие от Вика, профессор говорит по-английски медленно, с трудом подбирая слова.

— И где мы напортачили в отчёте?

— Мы? Нигде! Если отчёт плохой, я не дам белый шар. Простите: положительный отзыв. У меня тоже — репутация! Технически, отчёт — отлично!

— Так в чём же дело?

— Нехорошее политическое мгновение.

— Мгновение?

— Неподходящий политический момент, — подсказывает с переднего сиденья переводчица.

— Вот-вот, он самый: политический момент, — кивает профессор.

— Вы имеете в виду падение цен на нефть, экономические санкции, или плохие отношения Путина с Обамой?

Про нефтяные цены я спросил не зря. «Брент» уже третий месяц как соскочил с нормальных для него сотни баксов, пробил психологическую отметку девяносто, и продолжал бодро катиться вниз. Кое-кто опасался, будет семьдесят пять, или даже (невозможно поверить) — семьдесят.

— Всё вместе, только верх ногами!

— Как — «вверх ногами»?

— Вы — шотландец?

— А разве не заметно?

— Как голосовали на шотландском референдуме?

— Никак. В России-то рабочий день, да и занят был — как раз ликвидировал замечания к отчёту, которые вы выставили. Ново-Холмск от цивилизации далеко, ближайшее Посольство Великобритании — в Токио. Не лететь же мне туда заради голосования! Я бы лучше в гольф поиграл!

Действительно: надо было идти отрабатывать удары на тренажёре гольфа! В день референдума Кальвин и Вик опять зазвали меня бегать на роликах — в удовольствие. Удовольствие растянулось на девять километров!

— Как думаете, отчего вдруг Шотландия захотела отделиться от Англии? — спросил Тихонов.

— Газ Северного моря! Хочется, чтоб доходы от его продажи оставались в Абердине и Эдинбурге, а не убегали в Лондон и Ливерпуль. Ну и другие противоречия, но уже по мелочи.

— Значит, пока Северное море добывало много, кормить англичан не жалко, а как добыча упала — Ливерпуль и Лондон… стали ненужными одиночками?

— Ненужными сиротами, — подсказала профессору переводчица.

— Ну, можно и так, — кивнул я, — Отличное определение.

— Добыча в Британском секторе Северного моря начала снижаться в 1999. В 2004, Великобритания начала импортировать газ, а с 2006 — и нефть. Однако, политическая кампания за отделение Шотландии началась только в 2012, на шесть лет позже. Я как ни кручу, снижение добычи — первично, а политические противоречия — вторичны. Вот и в России так.

— Я всегда считал, Россия по запасам газа — на первом месте в мире.

— Реальные запасы мало кто знает. Разве вот члены Комиссии, с которыми мы только что имели честь общаться. Но можно поглядеть добычу. Пик добычи прошёл в 2011 году.

— В 2011? А причина?

— На старых месторождениях: Медвежьем, Уренгойском и Ямбургском, проблемы те же, что у вас на Пинежском. Залежи — субмассивные и водоплавающие. В восьмидесятых, когда бурили, всё было хорошо. А теперь — началось обводнение. Техническая неопределённость сыграла против нас.

Перейдя к знакомой геологической терминологии, Тихонов заговорил довольно бегло и слова подбирать перестал. Водоплавающая залежь — не утка, а вполне серьёзный нефтяной термин. Означает, снизу газ или нефть подпирает пластовая вода, и порода может отдать этой воды сколько угодно. Для добычи нефти, водоплавающая залежь — совсем неплохо. Вода сама выталкивает нефть к скважинам. Для газа — наоборот. Если к скважине подошла вода — газа получается всё меньше, а потом приток и вообще кончается. Геолог скажет: «скважина захлебнулась». Захлебнувшиеся скважины иногда можно починить, но чаще приходится бурить новые. И ремонт, и бурение — стоят денег.

— Сеноманские и Неокомские залежи на Уренгое выработаны на девяносто процентов, — продолжил Тихонов.

— Есть в Ачимовской и Баженовской формациях, — сказал я.

— Вижу, вы читали мою монографию по геологии Западной Сибири! Есть, и много. Вот только Ачимов лишь немного лучше американского Баккена, а Баженов — даже хуже. Чтобы добывать, нужны горизонтальные скважины и первичные гидроразрывы. Как называют по-английски теперь? Всё ещё «сланцевая нефть» и «сланцевый газ»?

— «Сланцевый газ?» Так ещё говорят иногда. А «сланцевая нефть» — только в Интернете и для необразованных инвесторов. Официальное название: «Лёгкая нефть из низкопроницаемых пластов», или LTO. По мне, лучше назвали бы «трудной» или «затратной», но тупые инвесторы не любят «труд» и «затраты».

— Зовите нефтью сколько угодно, но на самом деле это просто газовый конденсат, — сказал Тихонов.

— Мы не называем его по имени! А то разрешение на факельное сжигание газа отберут. Американская нефтяная индустрия называет «нефтью» чтоб невозбранно загрязнять атмосферу и не платить штрафы.

— В России мы говорим: «трудноизвлекаемые запасы». Если в Техасе и Северной Дакоте добывать LTO трудновато, подумайте о болотах и снегах Западной Сибири! Я вот читаю в Интернете про «Сланцевую революцию» и смеюсь. Ежели это — революция, начали её в Ачимовке и Баженове — лет двадцать назад. А теперь российскому газу одна дорога — вниз. Падение добычи неизбежно.

— И как быстро?

— Быстро. С 2011 года, Россия потеряла почти пять процентов добычи и вынужденно сократила экспорт газа на одиннадцать процентов. Далее, падение начнёт ускоряться. Сейчас уже два процента в год, а будет — десять! Стандартная кривая спада.

Что такое кривая спада, мне объяснять не надо. Как инженер-разработчик, я рисую такие загогулины по десятку в день.

— Профессор, вы считаете, политические проблемы с Украиной — из-за падения добычи газа?

— Не политика, а скорее экономика. Ежели внутреннее потребление не снизится тем же темпом, Россия перестанет экспортировать газ в две тысячи двадцатом! Всего три года назад всё выглядело отлично. Если бы мне тогда сказали, начнутся взаимные экономические санкции, война в Донбассе и аннексия Крыма — я бы лишь посмеялся.

— Но там и политическая ситуация тоже. Разве не было революции в Киеве?

— Политика — следствие экономики. После развала СССР, потребление нефти на Украине составляло около шестидесяти четырёх миллионов тонн в год, и страна могла считаться цивилизованной. Перед революцией на Майдане — потребляли всего десять миллионов. В шесть раз потребление упало. Уровень сороковых годов прошлого века! Россия оторвала русскоязычный Крым. Все не успевшие в Крым украинцы через двадцать лет научатся пахать землю деревянной сохой и ходить в лаптях. В курсе, что такое лапти?

— Обувь такая. Из берёзовой коры, — сказала переводчица, — отличный сувенир из России.

— Украина — скорее исключение, профессор, — сказал я.

— Исключение? Узбекистан сократил потребление на семьдесят процентов. Румыния в прошлом веке снабжала нефтью всю Европу. Теперь обвал — пятьдесят процентов. Болгария — семьдесят пять! Даже взять Россию. Потребление сократилось почти на сорок процентов — с 250 миллионов тонн до 150.

— Вероятно, эти страны пострадали из-за развала СССР.

— Хорошо, как насчёт Испании? Со времени GFC — ужались на двадцать пять процентов, и всего-то за пять лет! Италия — сорок процентов. Греция — тридцать пять. Если продолжить тренд, к 2030 Европа скатится на современный уровень Филиппин и Индонезии. Я недавно статью про Антарктику прочитал. Вплоть до 2007 года, потребление нефти — нарастало. Вышло более полмиллиона баррелей в год. А в 2013 — сколько?

— Двести тысяч?

— Не угадали! Всего тридцать три тысячи баррелей. Притом, ни газа, ни угля Антарктика не потребляет. Обвал потребления в пятнадцать раз намекает: масштабные исследования Антарктики — кончились. Население планетки теперь двигает совсем другую науку.

— Колонизацию Марса, как Илон Маск мечтает?

— Скорее: что мы будем жрать через десять лет? Вот Правительство России — делает что выгодно «Газпрому». Точнее, Правительство России и верхушка руководства «Газпрома» — одни и те же лица. В нормальных компаниях, если добыча падает и нет возможности выполнить поставки, придётся разорвать сколько-то контрактов и заплатить неустойку. А ежели компания срослась с Правительством, вместо неустойки лучше устроить потребителю форс-мажор. Как в контрактах пишут? Включая, но не ограничиваясь: войной, забастовкой, эмбарго, революцией, гражданским неповиновением, или террористическим актом. Правительство России именно это и делает: от войны в Донбассе до прекращения импорта эстонских шпрот и немецких колбас…

— Вы полагаете, Правительство России устраивает политическую неразбериху в Европе, чтобы скрыть проблемы «Газпрома»?

— Не сомневаюсь. Впрочем, извините, Аластаир, я приехал! — Тихонов коснулся плеча водителя и сказал что-то по-русски. Я разобрал слово «институт» и взглянул на громадное серое здание справа. Пока водитель, включив аварийные огоньки, парковался во втором от тротуара ряду, профессор пожал мне руку.

— А правда, нефть кончится через десяток лет? — спросила переводчица, когда Тихонов захлопнул дверь, отделив роскошный кожаный салон «Мерседеса» от московской слякоти.

— С чего вы взяли, что кончится? Все разговоры: «запасов хватит на двадцать лет», — чепуха для дилетантов, — обнадёжил я. Ясно, отчего Сандра морщилась. Арендованная на день синхронист — явно с чисто-гуманитарным образованием, — И через тысячу лет, люди будут добывать нефть.

— Тогда в чём проблема?

— Проблема: сколько мы сможем добывать в день. Пятьсот лет назад, по всей Европе шумели леса. Их вырубали: требовались дрова и древесный уголь для новой промышленности. Леса не кончились, просто стало мало. В какой-то момент, дров на всех не хватило, и пришлось переходить на каменный уголь. Или вот двести лет назад: били китов и освещали дома китовым жиром. Когда популяция китов рухнула, образовался дефицит. С счастью, научились бурить на нефть и делать керосин. И с нефтью так будет. После определённой точки, добыча становится всё более трудным делом, и на каждого жителя Земли придётся добывать всё меньше.

— Разве нельзя отыскать новые месторождения нефти?

— А разве мы не пытаемся? Много кто ищет, да не все находят, к сожалению. Последние двадцать лет, в среднем, на каждые четыре добытых из земли, человечество нашло всего один баррель. Следующие двадцать лет будет ещё хуже. Один баррель открытой на двадцать добытой.

— А может: геологи плохо ищут?

— Ищут-то хорошо. Компьютеры всё мощнее; мы собираем петабайты информации. Кроме Северного Ледовитого океана и Антарктиды — везде проведены геофизические исследования. Большие месторождения, как Гавар и Сафания в Саудовской Аравии или мексиканский Кантарел, — никак не обнаруживаются.

— А американцы недавно открыли — сланцевую нефть! Вот и профессор говорил. Я по Интернету читала: новую технологию придумали: «гидрофракинг»!

— Разве профессор Тихонов употребил слово «недавно»?

— Вроде нет.

— Он и не мог его употребить. Все месторождения американской так называемой «сланцевой» нефти — были обнаружены в начале двадцатого века. А технологию гидравлического разрыва пласта, «гидрофракинга», как вы его обозвали, запатентовал полковник Робертс аж в 1866 году. Отчего «сланцевую нефть» не добывали столетие назад?

— Дорого?

— Не только. Вплоть до восьмидесятых годов прошлого века, на планете хватало и обычной нефти. А теперь — не хватает. Легкодоступную нефть из больших месторождений человечество почти выкачало, и теперь мы уже добываем из средних и маленьких, всё дальше и дальше от цивилизованных мест. Американцы добывают «сланцевую» не оттого, что открылась чудесная новая технология, а потому что другой нефти — больше нету.

— Ну и пусть меньше нефти. Наверняка, учёные придумают замену! В Интернете пишут: с 1980, солнечные батареи подешевели в двенадцать раз! Вот и будем на солнечной энергии.

Я указал на серое, истекающее моросью, московское небо.

— Солнечные батареи? Вы страной ошиблись! Вам бы в Австралию или в пустыню Сахара. Без всякой задней мысли. Моя родная Шотландия — ничуть не лучше. «Говорят, в Абердине всё лето дожди? — Да врут! Вот прошлым летом, оба дня было солнышко!»

— Оба дня? Классно! — рассмеялась переводчица и пересказала водителю. Тот повернулся ко мне и кивнул, слегка улыбнувшись в пышные усы.

— Хорошо? — спросил я по-русски, использовав двадцать процентов моего активного словарного запаса.

— Хорошо! — снова кивнул водитель. У русских с юмором всё в порядке. Очень такой британский юмор. Или имперский. Все империи — одинаковы.

— А всё-таки. Если не солнечная энергия, есть ли выход? — спросила переводчица.

— Конечно, есть! Ежели человечество освоит управляемый термоядерный синтез, нефть станет просто химическим сырьём. Примерно как раньше дрова были основным видом топлива, а теперь древесина идёт на изготовление мебели и в строительство. По всей планете термоядерные электростанции, и начнём ещё один виток цивилизации: колонизация Марса, ближний и дальний космос, всё такое. Философы даже название придумали: «технотопия».

— А если — не получится? Термоядерные станции и эта технотопия?

— Тогда так: бежит геолог в набедренной повязке. Размахивает каменным микроскопом. Или каменным топором, неважно. Кричит: ура! Нефть нашёл! Целую бочку нефти, во скока! Освещать пещеру — на целый год хватит.

— Вы шутите?

— Конечно, шучу. Называется: «теория Олдувая». Звериные шкуры и назад в пещеры — ошибка экстраполяции. Человеческая цивилизация — не просто нефть. Но если не освоим термоядерную энергию, без нефти и газа планета сможет прокормить только миллиард человек. Максимум — два миллиарда.

— Анархия в пустыне? Как в «Безумном Максе IV»?

— Даже рядом не стояло. Пустыни останутся пустынями. Люди переедут во влажные тропики и станут жить в относительном комфорте. Мы, сухие технари, называем такую цивилизацию: «састейнотопия». Смотрели «Властелина Колец»?

— Не только смотрела, но и читала! И в оригинале, и в трёх разных переводах. Толкин — мой любимый писатель!

— Тогда и объяснять нечего. Помните Шир? Всё такое зелёное, четыре пятых населения занято в сельском хозяйстве, но есть ремёсла, торговля, школы для детей. Ручной труд, конечно. А если кто серьёзно заболел — приедет на пони…

— Гэндальф с волшебным посохом!

Я усмехнулся, — В нашей, технарской, версии — сельский врач Гэндальф. Вместо посоха — волшебная медицинская сумка со шприцем и антибиотиками! И вызвали его по волшебной тарелочке с яблочком. Спутниковая антенна с «ай-падом».

— Отличные новости! У потомков есть компьютеры!

— Один комп на всю деревню. А вот инженеры-разработчики и мастера синхронного перевода станут не востребованы. Умеете доить коров?

— Нет.

— Я тоже. Ничего: научимся. К сожалению, на дороге к састейнотопии — слишком много народу. Предположим, Земля сможет прокормить два миллиарда. А нас уже семь миллиардов с хвостиком. И даже хвостик офигенный — размером с Индонезию. Пять-шесть миллиардов должны умереть. Я лишь надеюсь, это не произойдёт слишком быстро.

— А вы-то сами надеетесь выжить?

— Когда я сказал «не слишком быстро», — я имел в виду два поколения. «Медленный сценарий» позволит всем дотянуть до относительной старости. Привык жить, знаете ли. Люблю пивка попить и поиграть в гольф.

— А если — «быстрый сценарий»?

— Быстрый сценарий — глобальная война. Вероятно ядерная. Вот тогда и получится «Безумный Макс»: анархия, радиоактивные руины, и прочий Апокалипсис. Давайте не будем об этом?

Переводчица сморщила носик. Аластаир, ну кто тебя за язык тянул? Испортил девушке настроение на весь вечер.

В приличном обществе, разговоры о пике природных ресурсов и перенаселённости планеты — табу. О сексе уже можно, даже про однополые браки и педофилию католических священников. А про Пик Нефти — ни словечка, дамы и господа! Человечество имеет право трахаться, плодиться и потреблять, потреблять, потреблять! Будущее — оно у нас светлое! Мы о нём даже не думаем.

Надеюсь, в гуманитарной памяти переводчицы нецивилизованный разговор долго не задержится.

Водитель высадил у гостиницы. Синхронист попрощалась, подняв капюшон шубки, засеменила к Метро. Как она будет без подземки, бедняжка, — пронеслось в голове. Я отдал тубус с картами портье и проследовал к точке рандеву — в бар. Коллеги из Директората продаж уже разбежались. У всех в столице дела, если не по работе, так личные. У стойки практически пустого из-за раннего времени бара оживлённо спорили Вик, Сандра и неизвестный мне сотрудник НХЭЛ из Юридического отдела.

Сандра заметила меня у входа и отсалютовала креманкой с мартини: — В США, неверные данные по запасам считаются обманом инвесторов. Комиссия по ценным бумагам наказать может. И вообще, если откроется, какая-то компания намеренно завышает запасы, её акции рухнут.

Ещё как рухнут, — подумал я. В январе 2004 года «вдруг» оказалось, запасы «Шелл» завышены на немыслимые 23 %. Более четырёх с половиной миллиардов баррелей нефти существовало лишь в воспалённом воображении инвесторов и в годовых отчётах. Комиссия США по ценным бумагам выписала мошенникам штраф на 180 миллионов. Семьсот миллионов пришлось заплатить обманутым вкладчикам. Сэр Филип Уоттс ушёл с поста председателя правления, получив с «Шелл» за молчание десятину от суммы штрафа — восемнадцать миллионов долларов. Так и молчит до сих пор: переквалифицировался из нефтяников в священники, а в каждой проповеди цитирует Девятую Заповедь. И есть у него резон. Уолтеру ван де Вийверу, генеральному директору и по совместительству главному геологу огромной компании, повезло куда меньше: 3 марта 2004, в его офис вошли представители совета директоров с заранее заготовленным заявлением об увольнении по собственному. Мамочка «Шелл» отомстила любителю говорить правду.

— В этой стране несколько иная правоприменительная практика, — возразил юрист, — Поверьте: ни в Советском Союзе, ни в России ещё никого и никогда не штрафовали за неверные данные по запасам. Одно дело, если компания искажает финансовую отчётность. Аудиторы и налоговики слетятся — как вороны на падаль. А запасы — кого волнует эта чепуха! Проверить, что под землёй? Ревизора в скважину закачать, чтоб поглядел, сколько там газа?

— Неужто Правительство России не хочет знать, сколько газа осталось? — спросила Сандра.

— Не хотят они знать. Меньше знаешь — крепче спишь, — кивнул юрист, — Бюрократы в Правительстве живут сегодняшним днём, а в головах — только секретные счета в швейцарских банках. Если речь идёт о внутренней информации, для руководства компании, знать запасы совсем не вредно. Например, чтоб не инвестировать лишний баблос в пустое месторождение. Но выносить сор из избы? Ни к чему это Ланц затеял! Ладно, если вам позарез надо прикрыть задницу на случай внепланового снижения добычи, поменяйте циферку в статистической отчётности. Всего и делов: выйти на правильного человечка, да проплатить оговорённую сумму. Ваши отчёты в архиве Статистического комитета тихонько заменят, базы данных обновят, — и нет проблем.

— А если — выплывет такая подмена? — спросила Сандра: — Жуткий скандал?

— Пункт один. Не выплывет, — заверил юрист, — В России, архивы открыты для публики только теоретически. На практике, для получения доступа в любой годный архив, средний гражданин с улицы должен полжизни отдать. Одновременно продав левую почку, чтоб заплатить кому надо. В архивах работают хорошо проверенные кадры, и о чём надо молчать — молчаливее рыбы. Пункт два, скандала не будет. Даже если кому-то из молчаливых захочется вякнуть, тут же укоротят язычок. Вместе с головой — по самую задницу. Просто в назидание коллегам, чтобы другие не дёргались. Ну и пункт три: где вы видели реальные цифры российских запасов полезных ископаемых?

— В ежегодном статистическом отчёте «Бритиш Петролеум»? — спросил я и махнул бармену.

Юрист беззвучно рассмеялся. Самый неприятный тип смеха, по-моему: полуоткрытый рот, резиновая улыбка, голова дёргается вперёд-назад, и — тишина. Как манекен в комнате ужасов, у которого по недосмотру крякнул усилитель звукового сопровождения.

— Мы как-то обсуждали, Аластаир, — напомнил Вик, — Откуда «BP» данные берёт, науке неизвестно. Я подозреваю, процедура включает полторы тысячи фарфоровых чашек с кофейной гущей на донышках. Ежели серьёзно, они должны писать обращение в Правительство России и просить выдать официальную оценку. Но в России данные по запасам считаются государственной тайной. Разглашение — уголовная ответственность, со всеми вытекающими. Значит, бюрократ в Правительстве имеет только две возможности: выдать дезинформацию — с офигенным завышением, естественно, либо вежливо послать в задницу. «BP» прекрасно понимает, в отчёте туфта, но выбора-то нет. Враньё публикуют, и оно становится как-бы правдой. По остальным странам ситуация ничуть не лучше, кроме разве США и Канады.

Я открыл рот, поведать, что в машине рассказал профессор Тихонов, но вдруг передумал. Не нравится мне юрист. Беззвучный смех — мелочь. Рукопожатие как плевок — хуже, чем у нового вице, но тоже чепуха. А вот взгляд! Будто карманник, непрерывно оглядывается: не видно ли где полицейской фуражки с шашечками или чёрного шлема патрульного бобби. Как юрист сказал: «Выйти на правильного человечка? Проплатить оговорённую сумму?» Вероятно, из тех крючкотворов, кому все средства хороши.

Удачно подскочил бармен, так что я произнёс: — Пинту «Гиннеса», будьте любезны, — и мудро захлопнул пасть.