Рут заболела сразу после отъезда Ричарда. Она решила, что эти вещи связаны, во-первых, из-за времени – она не могла удержать в руках чашку чая, который Фрида дала ей, как только Ричард уехал, – а во-вторых, потому, что у ее болезни не было никаких особых симптомов. Возможно, на нее напала хандра. Слишком много волнений для ее старого сердца, подумала она. В менее сентиментальные моменты она ругала себя за то, что вела себя как школьница, но в глубине души была довольна доказательством своей неувядающей романтичности. И все же несколько дней она провела в постели, всегда испытывая усталость, редко голод, но никогда не страдая от жара и головной или любой другой боли, если не считать спины. Она принимала свои лекарства и уверяла Фриду, что не надо вызывать доктора и тревожить сыновей. Фрида предположила, что она просто перенапряглась с Ричардом, и Рут залилась краской, но Фрида не обратила на это внимания.

Фрида оказалась хорошей сиделкой. Она варила суп, убиралась и добросовестно следила за состоянием здоровья пациентки, проявляя беспристрастность и не веря на слово. Она не выражала своего сочувствия, но никогда не оставляла без внимания неясные недомогания Рут. Она поддерживала равновесие жидкостей в ее организме и, несмотря на то что в свое время скептически отнеслась к утверждению Ричарда о пользе рыбьего жира для старческого мозга, начала давать Рут большие капсулы, внутри которых смутно просвечивала золотистая жидкость. Единственным огорчением Рут было изгнание из спальни кошек. В доме воцарилась новая атмосфера спокойствия, он был прохладным, чистым и беззвучным по ночам. Фрида не говорила о Джордже, о неприятностях с деньгами или о том, почему она живет в комнате Филипа. Порой Рут охватывало беспокойство и ее мысли путались, когда она спала слишком мало или слишком много; она пыталась говорить о Ричарде, но Фрида, невозмутимая и прямодушная, лишь слегка качала головой. С ее лица не сходила улыбка Мадонны, всегда смотрящей поверх головки Сына, как бы раздумывая о том, что приготовить Иосифу на обед. Рассматривая возможность поездки к Ричарду, Рут говорила: «Вот возьму и поеду! Кто мне запретит?» – а в другое время утверждала: «Так или иначе, но я не из тех женщин, которые готовы посвятить жизнь мужчине». Порой ей казалось, что она должна принять какое-то важное решение, но пребывала в приятном недоумении относительно того, что именно следует решить. Фрида читала детективы и молчала. Солнце заглядывало в окно, оставляя на постели длинные полосы, в течение дня эти полосы перемещались, а потом снова становилось темно.

Это были безмятежные дни, хотя и вязкие, не остающиеся в памяти. Рут с легкостью отдалась заботам Фриды и даже, когда ей стало лучше, старалась казаться слабой и пить бульон крохотными глотками. Однажды утром она была застигнута на месте преступления: поднявшись с постели, она пыталась впустить в окно одну из изгнанных кошек. Затем последовал обмен взаимными упреками.

– Так вот что я получаю взамен на то, что вожусь с тобой как святая! – кричала Фрида. – С меня хватит! Поднимайся и живо в сад! Нечего валяться весь день в постели!

Фрида вела себя так, как если бы Рут не просто стало лучше, но так, как если бы она чувствовала себя наилучшим образом: была молодой, но ленивой. Она заставляла ее сидеть на солнце в саду и чистить серебро или отрезать хвостики у стручков фасоли.

– И не вздумай рассказывать мне старые семейные истории про это серебро, – предупредила Фрида.

Днем, вместо того чтобы вздремнуть в доме, Рут полагалось «дышать воздухом» в саду.

– Скоро мы начнем гулять по берегу, – объявила Фрида, как будто Рут была привычна к дневным пробежкам по песку. Когда же Рут пожаловалась на спину, Фрида, постучав ей по виску, сказала: – Ты никогда не задумывалась о том, что это все у тебя в голове? Как это называется? Джеффри наверняка знает.

– Психосоматика, – сказала Рут.

– Джеффри наверняка знает.

Как-то утром Фрида принесла из почтового ящика письмо в светло-голубом конверте. Она торжественно вручила его Рут и задержалась, чтобы посмотреть, как та его откроет. Рут не торопилась. Она посмотрела на обратный адрес: Ричард Портер, потом улица и номер дома в Сиднее, в котором она могла бы жить, если бы захотела. Фрида, фыркнув, вздохнула.

– Ты не могла бы принести мне нож для писем? – спросила Рут. – Он на письменном столе Гарри.

– Просто разорви конверт.

– Я хочу его разрезать. Чтобы сохранить адрес.

Фрида покачала головой, выкатила глаза и, скорчив несвойственную ей комическую гримасу, направилась в дом. Это дало Рут возможность обнюхать конверт. Проведя пальцами по клапану, она нащупала места, которых касались руки – а может быть, и язык – Ричарда. Рут надеялась получить от него в скором времени весточку, но точно не знала, сколько времени прошло с его отъезда.

Фрида вернулась с маленьким острым кухонным ножом.

В конверте лежала открытка, а в открытке лист тонкой бумаги, такой же, как в первом письме, где Ричард принимал ее приглашение. На фотографии залива – другого, не залива Рут, – небо было нелепо голубым. Рут трудно было вообразить себе Ричарда, выбирающего открытку. На открытке было написано: «Дорогим Рут и Фриде с благодарностью за незабываемый уик-энд».

Рут передала открытку Фриде, и та осторожно взяла ее, как будто там могли быть важные новости. Тем временем Рут читала письмо, предназначенное только ей: «Моя дорогая Рут, надеюсь, ты чувствуешь себя лучше. Я хотел бы услышать твой голос и знать, о чем ты думаешь. В моем саду пышно цветут розовые лилии, мне бы хотелось, чтобы ты их увидела. Дочь говорит, что ими можно будет любоваться еще недели три. Она унаследовала от нас „зеленые пальцы“, да и все остальные у нее на месте. Пожалуйста, позвони, как только лучше себя почувствуешь, или напиши, или что угодно! Или я приеду и увезу тебя».

Рут сомневалась, что ей понравится, если ее увезут.

Фрида наблюдала за ней.

– Можно мне взглянуть? – спросила она.

– Это личное письмо.

– Ах, личное. – Похоже, Фрида нашла это забавным и воздела руки к небу, как в кино, где человек в нелепом полосатом одеянии скомандовал: «Руки вверх!»

– А как он узнал, что я болела? – спросила Рут. – Он звонил?

– Звонил, – подтвердила Фрида.

– Когда?

– Когда ты болела. – Фрида заткнула открытку за пояс брюк.

– Я не помню.

– Хочешь, чтобы я записывала все подряд? Я не секретарь. – Фрида переминалась с ноги на ногу. – Он просто хотел сказать нам спасибо. Как в открытке. Не думаю, что ты пропустила что-то важное.

– Если хочешь знать, – надменно проговорила Рут, – он приглашает меня жить к себе.

Лишь на секунду лицо Фриды выразило изумление, но она быстро овладела собой. Прежде Рут никогда не видела Фриду застигнутой врасплох, в заметном движении ее мыслей было что-то тревожное.

– И?.. – спросила Фрида.

– Я еще не решила, – ответила Рут.

Она уже жалела о сказанном. Ей припомнилась фраза миссис Мейсон: «Попридержи язык, если он слишком разболтался».

Но больше Фрида ничего не сказала. По-видимому, у нее имелись еще вопросы, но она не опустилась до того, чтобы их задать. Щелкнув по открытке у себя за поясом, она удалилась в дом.

Вечером позвонил Джеффри.

– Мне только что звонила Фрида, – сказал он. – Ты ее беспокоишь.

Интересно, когда это Фрида успела позвонить? Кажется, она несколько часов красила в ванной волосы.

– Она попросила меня не говорить о нашем разговоре, – сказал Джеффри. – Хотя я не одобряю подобных уловок, у нее наверняка есть свои соображения.

– У нее они всегда есть.

– Да, насчет этого Ричарда… Сколько ему лет?

– Около восьмидесяти.

– Ах, ему восемьдесят, – произнес Джеффри, и Рут поняла, что их слушает его жена. – Тогда другое дело. Фрида представила дело так, как будто он охотник за деньгами.

– Гарри не охотник за деньгами.

– Ты хочешь сказать, Ричард.

– Конечно же Ричард. Я знаю его пятьдесят лет. Я нужна ему не ради денег.

– Но ты ему нужна? – спросил Джеффри.

– Наверное, да, я ему нужна, – ответила Рут. – С тобой все в порядке, дорогой?

– О ком мы с тобой говорим? О приятеле? Бойфренде? Муже?

В его голосе послышалась мальчишеская дрожь, но кажется, она была вызвана смущением, а не страхом. Прокашлявшись, он справился с ней.

– Мне кажется, по отношению к вам было бы несправедливо осложнять вопрос о наследстве, в моем возрасте, – сказала Рут.

– Что?

– Я не собираюсь выходить за него замуж.

– Я понимаю, тебе нужна компания. Я беспокоюсь о тебе, ты там предоставлена сама себе, по-настоящему беспокоюсь.

– У меня есть Фрида.

– И слава богу, – ответил Джеффри.

– Так, значит, Ричард получил твое разрешение на то, чтобы видеться со мной?

– Ты не нуждаешься в моем разрешении, ма. Дело в том, чего ты сама хочешь. Но прежде чем ты примешь какое-то решение, я бы хотел с ним увидеться.

– Лилии будут цвести недели три, – сказала Рут.

– О чем ты?

– Он хочет, чтобы я полюбовалась на лилии. Они розовые.

Джеффри кашлянул. Рут показалось, что она сказала что-то не то.

– Розовые лилии, хорошо. Где он живет?

– В Сиднее, как твой отец.

– Ты пригласишь его на Рождество? – спросил Джеффри. – Так мы могли бы встретиться. Ох… но где он будет спать? – Мелкие практические детали всегда беспокоили его, даже в детстве. Потом, осознав, что он задал вопрос более личного свойства, чем собирался, он добавил: – Я хочу сказать, когда мы все приедем.

– И еще Фрида в комнате Фила, – сказала Рут. – Или, может быть, ее не будет на Рождество.

– Что ты имеешь в виду?

– Что, вероятно, она захочет провести Рождество с Джорджем.

В дверях между кухней и коридором беззвучно появилась Фрида. Ее волосы были светло-каштановыми, завитыми и блестящими, как полированное яблоко, а лицо – пугающе белым.

– А почему Фрида в комнате Фила? – спросил Джеффри.

– Потому что она там живет, – раздраженно ответила Рут. Сколько раз это можно повторять?

– Она рядом? Позови ее к телефону.

Фрида уже протянула руку. Рут вручила ей трубку, как телицу Юноне. Когда Фрида сказала: «Джефф», ее голос звучал бодро, но тусклые глаза не отрывались от лица Рут.

– Да, Джефф, – сказала Фрида с благородной усталостью. – Да, это правда. Я думала, она вам сказала.

Голос Джеффа на другом конце провода был очень тихим – скорее просто звуком, чем словами, – и потому казалось, что спор уже закончен и Джефф проиграл. Пока голос Джеффа жужжал в трубке, Фрида стояла и ждала. Отведя руку в сторону, она перевела взгляд с лица Рут на собственные ногти.

– Послушайте, Джефф, решайте это с вашей матерью. К вашему сведению, она неважно себя чувствовала. Ей не хотелось вас беспокоить. Всего лишь переутомилась с Ричардом и всем остальным. Она уже не девочка. Мне хотелось быть под рукой. Мы обговорили это, правда, Рути?

Фрида не взглянула на Рут, которая удалилась в столовую, недовольная тем, что ее сын поднял весь этот шум. Это мой дом, думала она. Это не комната Фила, а моя комната. Если бы я захотела, я могла бы поселить тысячу Фрид в комнате Фила и тысячу Ричардов в комнате Джеффа, в моих комнатах. И Джеффри наплевать на лилии, к Рождеству они давно отцветут.

– Просто легкая усталость, потеря аппетита, ничего серьезного, – сказала Фрида в трубку. – Но сейчас нам гораздо лучше, верно, Рути?

– Да! – крикнула из столовой Рут.

– Делайте что хотите, Джефф, – сказала Фрида. – Но я не вижу в этом необходимости. Я дипломированная сиделка и готова тратить собственное время. Хорошо, прямо утром. Будем рады. Нисколько. В этом нет необходимости, Джефф, я с удовольствием это делаю. И ей со мной хорошо, моей умнице. Верно, Рути? Хорошо, сейчас.

Фрида повернулась и принесла Рут телефонную трубку на длинном проводе, которую та неохотно поднесла к уху.

– Ма, если ты болеешь, ты должна мне сказать. Я хочу, чтобы ты мне говорила. Хорошо? – В голосе Джеффри звучало отчаяние, как у мальчика, уставшего от взрослых игр, из которых он несправедливо исключен.

– На самом деле, – ответила она, – я ничего не обязана тебе говорить. Как ты думаешь?

И Рут повесила трубку – или попыталась повесить. Но она стояла так далеко от стены, с этим длинным проводом между ними, что трубка упала на пол. Она нелепо крутилась на полу, пока Фрида не схватила ее, глядя на трубку так, словно раньше ничего подобного не видела, а потом положила на рычаг.

– Благодарю, – сказала Рут.

Телефон зазвонил снова, но Фрида со своим большим непроницаемым лицом посмотрела на Рут, покачала головой и удалилась в комнату Фила. Телефон звонил и звонил, а Рут не отвечала, пока не услышала, как хлопнула дверь. Тогда она взяла трубку. Это был Джеффри, разумеется расстроенный.

– Ты бросила трубку? – потребовал он ответа, и гордая своим неповиновением Рут, раскаявшись, сказала:

– Я уронила телефон.

Тогда он ласково и снисходительно сказал:

– Мне кажется, кому-нибудь из нас нужно к тебе приехать и встретиться с этой женщиной, которая у тебя живет.

– Вы встретитесь на Рождество.

– Она называет тебя Рути.

– Нет, не называет, – ответила Рут.

– Сколько ты ей платишь?

– Я же сказала тебе, я не плачу ей ни цента.

Это была неправда. Они договорились о небольшом жалованье в обмен на дополнительные услуги Фриды. Сумма была достаточно скромной, но на этом настояла Фрида.

– До Рождества еще несколько недель, – сказал Джеффри. – Не возражаешь, если я ненадолго приеду?

– Замечательно, – ответила Рут.

Но так ли это было? Ей пришло в голову, что Джеффри, возможно, хочет ее навестить, чтобы помешать ее поездке к Ричарду. Приедет ли тогда Ричард, чтобы увезти ее, как он грозился?

Некоторое время – больше, чем обычно, – они провели, желая друг другу спокойной ночи, как влюбленные, которые не могут расстаться, пока кошки не подошли к ногам Рут, говоря: «В постель! В постель!» Она повесила трубку и посадила их на кровать. Они свернулись, ластились и умывались и наконец заснули. Рут прошла в ванную, умылась, стараясь производить как можно больше шума, потом с силой захлопнула дверь в гостиную, но из той части дома, где обитала Фрида, не доносилось ни звука.