В то утро Фрида в мрачном расположении духа терла полы с особым усердием, шлепая голыми ногами по нанесенной грязи и оставляя серые следы независимо от того, как долго сушился пол. Но она не сдавалась, и в конце концов полы опять стали гладкими и блестящими. Тогда она сделалась щедрой и сердечной. Сидя в столовой, она великодушно глядела на море и ела сушеные абрикосы. Ее волосы были уложены в сложную тройную косу, а полы, без лишних слов, великолепны.

Рут, подсев к ней за стол, сказала:

– Джеффри предлагает мне пригласить его приятельницу.

Фрида жевала абрикосы.

– Хелен Симмондс. Она разумная женщина, они знакомы целую вечность. Потом она позвонит ему и все расскажет.

Фрида весело щелкнула по нёбу языком.

– Но я хочу пригласить одного мужчину.

Фрида присвистнула. Ее лицо просияло восторгом.

– Ну и ну! – сказала она. – А я-то думала, что хорошо вас знаю.

Довольная этим двусмысленным намеком, Рут тем не менее прервала ее легким движением руки.

– Кто он? – спросила Фрида. – Ваш бойфренд?

– Мы не виделись пятьдесят лет.

– Бывший бойфренд?

– Нет, что-то вроде.

– Ха! – торжествующе воскликнула Фрида. – Тихони вечно что-нибудь откалывают.

– Ах, Фрида, это было в пятидесятые годы! Тогда никто ничего не откалывал. Во всяком случае, никто из моих знакомых. Пятидесятые, а на Фиджи тогда вполне мог быть и тысяча девятьсот двенадцатый год.

Фрида фыркнула, как будто 1912 года вовсе не было.

– Я имела в виду Фиджи в пятидесятые, – поправилась Рут. – Только это, я не хотела сказать, что Фиджи отсталая страна.

– Да мне плевать, отсталая страна Фиджи или нет, – проговорила Фрида; абрикосы один за другим исчезали в ее доброжелательном рте.

Рут начала беспокоиться за пищеварительную систему Фриды, но решила не переживать. В свое время мать Фриды с одобрением говорила, что она здорова как бык. В детстве Рут боялась быков, у них были глаза навыкате, они ели верхушки сахарного тростника и сверкали боками на солнце, но теперь она поняла, что мать Фриды, делая эти комплименты, никогда не имела в виду настоящих быков.

– Его звали Ричард Портер, – сказала Рут.

– О да, – сказала Фрида, подняв выщипанную бровь, как будто давно ожидала появления Ричарда. Но такова была Фрида: удивить ее было невозможно. Она скорее умрет, чем покажет, что ее застали врасплох. Она сама это не раз говорила. Спрашивать Фриду, хочет ли она услышать что-нибудь о Ричарде, было бесполезно, потому что она лишь пожмет плечами, или вздохнет, или, на худой конец, скажет: «Как хотите». Так что лучше было сразу начинать.

– Он был врачом и приехал помогать моему отцу в клинике, – сказала Рут. – Мне было девятнадцать. Он был старше.

Казалось, Фрида при этом ухмыльнулась, как будто слушала непристойную историю. Трудно сказать, чтó она при этом чувствовала. Она сидела неподвижно и смотрела на залив, где пронзительный ветер, разогнавший дымку, поднял флаги над серф-клубом.

Ричард, объяснила Рут, приехал на Фиджи скорее как врач-филантроп, чем миссионер, хотя и согласился соблюдать некоторые религиозные формальности, чтобы получить место в клинике. После войны найти квалифицированного специалиста было трудно, поэтому отец Рут пошел на этот компромисс. Еще до приезда Ричарда родители Рут отзывались о нем как об «одаренном, но заблуждающемся молодом человеке» и готовили дом к его приезду: так он какое-то время поживет у них, пока не подыщет себе жилье. Он тоже был австралийцем. Родители Рут в молитвах благодарили Бога за то, что Он послал им Ричарда, и Рут молилась вместе с ними. Ей было интересно, красив ли он. Он прибыл в грозу. Рут стояла на боковой веранде и смотрела, как он бежит под ливнем из такси. У нее возникло отчетливое ощущение, что это судьба, потому что ей было девятнадцать и потому что ей казалось, что он ниспослан Богом: молодой австралиец, доктор, бегущий под дождем к ней в дом. Поэтому она обогнула угол, понимая, какое впечатление произведет – в девятнадцать лет она была хорошенькой светлой блондинкой, – готовая, сознательно готовая, к началу новой жизни. Но он промок и беспокоился о чемоданах, которые водитель нес под дождем. Ричард захотел ему помочь, но ему помешал ее отец, приготовивший приветственную речь, которую он произнес, держа его в отеческих объятиях. В суматохе Рут была забыта и представлена Ричарду только некоторое время спустя. Она удалилась в спальню, тоскливо вспоминая темные волосы и худощавую фигуру Ричарда.

Позже вечером волосы высохшего Ричарда оказались светлыми, а тело не таким худым. Его нельзя было назвать красавцем, но он был привлекателен – изящен, аккуратен, хорошо причесан, с прямым носом и бледными губами. Как будто он спрятал свою красоту – вежливо и бесповоротно, – чтобы она не мешала ему в жизни, но она все равно проявлялась в блеске волос и тонких чертах лица. Едва заметные морщинки на лбу говорили о серьезности. Рут все это понравилось. Она это одобрила. Порой она туго стягивала волосы на затылке, потому что распущенные серебристо-золотые пряди мешали ей и не имели ничего общего с созданием Божьим.

Они сидели вместе за обеденным столом – Рут, ее родители и Ричард, – и Рут видела столовую его глазами: какая она длинная и узкая, грязно-белая, с поцарапанным буфетом, в котором хранилось фамильное серебро (супница, перечница, чаша для пунша с шестью стеклянными бокалами, любовно привезенные из Сиднея, из прошлого, и редко употребляемые. Забавно, думала Рут, что некоторым предметам суждено пережить определенные события вроде морских путешествий и войны). Вверху крутился вентилятор. Мать Рут не верила в люстры, только в яркий антисептический свет, поэтому обеденный стол, как экватор в этой продольной комнате, был расположен так, как будто в любой момент на нем могли производиться неотложные операции. Теней не было. Все сверкало, словно под полуденным солнцем. По бокам от фотографии короля висели акварели. Когда Ричард склонил голову, чтобы ее отец прочел молитву, Рут заметила белую полоску кожи на проборе. Кончики его ушей были красными, а лоб коричневым и влажным. Его глаза были открыты, и длинное красивое лицо спокойно, но губы произнесли «аминь». Наверно, его можно обратить. Она смотрела на него слишком долго, и он это заметил.

Они все были необычайно поглощены едой, из-за неловкости и добрых намерений. Или это относилось только к Рут, ее матери и Ричарду, а отец был расслаблен и явно счастлив наконец-то оказаться в компании мужчины и врача, как будто он много месяцев плавал в разговорном море. Рут предположила, что так оно и было. Ее отец всецело завладел разговором, а она почти все время молчала. Она надеялась горячностью чувств передать ему тайное послание. Ричард отвечал на вопросы ее отца с вежливостью, означавшей, что он хранит свои истинные чувства при себе. Рут распознала и одобрила эту сдержанность. Решила, что он нравственный и тактичный человек. Добрый. Вероятно – как она призналась себе впоследствии, – он мог бы оказаться вовсе лишенным всяких принципов и чувств, и она все равно бы им восхищалась. Она твердо решила в него влюбиться.

После обеда они все сидели на веранде (про себя Рут называла ее террасой) и пили чай. Чай всегда был недостаточно горячим. Как будто они пили сгустившийся вокруг них воздух, как будто недавний дождь наконец перестал и повис в воздухе. Над головой плавали летучие мыши. Ричард закурил сигарету, и Рут представила, как дым входит и выходит у него из легких. Все вокруг казалось паром: чай, влажный воздух, дым – все, кроме Ричарда. Она почти не смотрела на него и почти не говорила, но старалась с особой грацией отмахиваться от москитов. Они редко ее кусали, но вились перед лицом. Наконец ее мать, устав, произнесла:

– Надеюсь, молодые люди найдут о чем поговорить.

И Рут заметила удивленное лицо отца, как будто мысль о том, что между Ричардом и Рут может быть что-то общее, пусть даже молодость, никогда не приходила ему в голову. Потом они ушли. Мать – потворствуя им, а отец – взбудораженный. Его прервали на середине монолога. Уход родителей был в высшей степени неловким, и Рут, помертвев, едва не убежала.

Ричард сидел и курил. Его окружала особая атмосфера: усталость, облегчение и вынужденная вежливость. Все это сказывалось на том, как он сидел и курил. Рут нравилось, что он твердо держал руку. Некоторые мужчины, на ее взгляд, курили, как женщины. Ей нравилось, что он курит по-другому. Он носил обручальное кольцо, но на другом пальце, гораздо позже она узнала, что это было кольцо его покойного отца. Рут, страшась недолгой тишины, задавала вопросы. Он сказал, что приехал на Фиджи, чтобы открыть амбулаторию для лечения индийских женщин.

– Для лечения… чего? – удивленно спросила Рут, так как ей показалось, что он имел в виду, что индийские женщины страдают какой-то особой болезнью, неизвестной австралийцам, фиджийцам и англичанам, и, хотя она подозревала, что это может вызвать неловкость, ей хотелось знать, что это такое.

– Индийских женщин, – повторил он.

Неужели он подумал, что она не знает о существовании индийских женщин? Это было плохим началом.

– О, – сказала Рут, – я думала, вы приехали сюда нам помогать. В нашей клинике.

– В вашей? – спросил он.

Рут показалось это грубым, и она охотно возмутилась. Но вместе с тем испытала стыд: все вокруг казалось таким убогим, таким очевидным: из кухни доносился звон тарелок, которые мыл мальчик-слуга, буйно разросшийся сад не содержался в должном порядке, а ее семья была одновременно и слишком привилегированной (они не относились к числу индийских женщин с их загадочными недугами), и привилегированной недостаточно (наверняка, развлекая молодого человека на террасе, ей не полагалось слышать, как в кухне моют посуду). Поэтому Рут, поправившись, сказала:

– В клинике.

Тогда он улыбнулся, и она невольно улыбнулась в ответ.

– На самом деле я хочу, – (подавшись вперед, где начинался дым, Рут могла окунуть в него голову), – открыть свою больницу. Для начала вести прием раз в месяц, а если будет интерес и средства, чаще. Здесь есть один человек, по фамилии Карсон. Вы знаете его?

– Да, – с сожалением ответила Рут.

Эндрю Карсон был довольно молодым человеком, работавшим в Южно-Тихоокеанской комиссии. Его подозревали, вполне беззлобно, в том, что он коммунист; в основном из-за того, что он не посещал церковь. Карсон с одобрением относился к отцу Рут, потому что тот мог заколачивать деньги в Сиднее – «серьезные деньги», как он говорил, как будто существуют какие-нибудь еще, – но приехал сюда лечить фиджийцев. Отцу Рут не нравилось это мирское одобрение. Мысль о том, что Ричард и Эндрю Карсон станут друзьями – и союзниками, – приводила Рут в отчаяние.

– Он полагает, что нашел для меня кое-какие средства. Я собираюсь ездить по деревням. Хочу купить грузовик.

– Грузовик, – торжественно повторила Рут, проникаясь планами Ричарда.

– А пока – да. Я здесь, чтобы помогать в вашей клинике.

– Я рада, – сказала она, – и тому и другому. Что вы будете помогать моему отцу и индийским женщинам. – Это было самое осмотрительное заявление, какое она когда-либо делала мужчине, не бывшему ее родственником, и она почувствовала, что уши у нее краснеют.

Ричард вознаградил ее еще одной улыбкой. Он был окутан дымом, который не опускался и не поднимался.

– Ваш отец любит поговорить, верно?

Рут остро реагировала на критику в адрес отца, смутно относя ее на свой счет, как дети, опасающиеся за авторитет своих родителей. Ее очень беспокоило, что подумают о нем чужие люди.

– Не всегда, – ответила она. – Ему приятно было с вами разговаривать.

– Мне он очень понравился, – сказал Ричард. – Я прочел все его работы о коклюше. – Она ждала, что он скажет: «Но вам это неинтересно», но он не сказал. Его сигарета обгорела до самых кончиков пальцев, и, выбросив ее, он потряс рукой. – Я всегда докуриваю до самого конца. Дурная армейская привычка.

– Где вы были?

– В основном на Новой Гвинее, а потом еще немного в Токио. – Он явно рассматривал возможность закурить еще сигарету, но решил воздержаться.

– А вы здесь на каникулах? Потом вернетесь в школу в Сиднее?

Рут встала:

– Вы, вероятно, устали.

– Знаете, я на самом деле устал, – сказал он, тоже вставая. – Вы встретили меня очень приветливо. Спасибо.

Он не протянул руки. Он стоял, держа свои сигареты и выпив только половину чая. Он не имел представления о цене хорошего чая в Суве. Квадрат кухонного окна стал катастрофически темным.

– Надеюсь, вам здесь понравится, – сказала Рут и слишком быстро пошла прочь с террасы. – Я уже окончила школу. Мне девятнадцать лет. Спокойной ночи.

Она поднялась по ступенькам, думая: идиотка, идиотка.

Теперь же она сказала Фриде:

– Я влюбилась в него в первый же день. Какая дура! Я совсем его не знала.

– Лучше не влюбляться, – сказала Фрида.

– Возможно, вы правы. Но Ричард был особенным.

– И вы не вышли за него замуж.

– Нет, – ответила Рут.

– Ну и глупо!

– Это от меня не зависело.

– Я имею в виду его, – уточнила Фрида.

– О, с ним все было в порядке. Он женился раньше меня. В пятьдесят четвертом году мы вместе вернулись в Сидней, и я на что-то надеялась. Но оказалось, что все время он был обручен. Никому не говорил об этом, даже моему отцу. Я была у него на свадьбе, и больше мы никогда не виделись.

– Правда? Никогда?

– Никогда. – Рут нравилась драматическая окончательность никогда, но ей пришлось признаться в получении поздравительных открыток на Рождество.

– Если хотите знать мое мнение, – сказала Фрида, редко дожидавшаяся, чтобы кто-то поинтересовался ее мнением, – это хорошо, что у вас ничего не вышло. Разве приличный человек станет скрывать, что он обручен?

– Девушка, на которой он женился, была японкой. Он познакомился с ней в Японии. – Защищая Ричарда, Рут поняла, что Фрида не считает это оправданием. – Война только что закончилась. Это была деликатная тема.

Фрида не глядя взяла еще один абрикос. Она задумалась. Она понимала, что такое деликатная тема. Пожевав абрикос, она спросила:

– А что случилось в конце?

Как будто жизнь – это период, в течение которого случаются разные вещи. Наверное, так оно и есть, подумала Рут, они случаются, а потом, в моем возрасте и в возрасте Ричарда, перестают случаться, и вопрос вполне правомерен.

– Его жена умерла за год или два до смерти Гарри. Она была старше – старше Ричарда.

Подняв руку к темным волосам, Фрида вздохнула так горько, так обреченно и вместе с тем так нежно, что Рут захотелось наклониться к ней и утешить. Фрида поднялась из-за стола.

– Вы действительно хотите его видеть? – Ее настроение поменялось, она предусмотрительно нахмурилась.

– Наверное, да, – ответила Рут. – Да, хочу.

– С ним будет много хлопот. – Фрида потянулась и вздохнула, словно хлопоты уже навалились на нее. – Мне бы не хотелось это говорить, Рут, но я не уверена, что это вам по силам. А сколько лет сейчас этому Ричарду? Восемьдесят? Девяносто? – Словно между этими цифрами не было никакой разницы.

– Ему, вероятно, за восемьдесят, – ответила Рут. Ричарду! За восемьдесят! Это казалось невероятным.

– Это можно называть безответственным. Приглашать такого человека. И ожидать, что сможешь ухаживать за ним, в его возрасте. – Бросив на Рут взгляд, говоривший: «И в вашем возрасте тоже», Фрида взяла со стола пакет с абрикосами.

– В прошлой рождественской открытке он писал, что он в прекрасной форме.

– В прекрасной для восьмидесяти, – фыркнула Фрида.

Рут видела, что Фрида полагает, будто ей известен один секрет: Рут с Ричардом невинны как младенцы, они очень стары, старее некуда, и если они еще способны на нежные чувства, любая физическая близость для них исключена. Что ж, возможно, так оно и есть. Рут в этом сомневалась. Она позволила себе надеяться и в то же время не уточнять на что.

– Джеффри с вами согласится, – сказала Рут с невинным выражением лица, заметив, что Фрида, прежде чем удалиться на кухню, рассмотрела эту неприятную возможность.

Рут сидела неподвижно, думая о Ричарде. Ее удивило, как сильно ей хотелось его видеть и как приятно было ощущать эту потребность. Он обязательно приедет, она решила пригласить его и все для этого устроить.

– Знаете что? – крикнула Фрида из кухни. Она часто сообщала хорошие новости – или проявляла щедрость – из другого помещения, громким голосом, чтобы избежать благодарности. – Я могла бы вам помочь. Могла бы приходить к вам на уик-энд. Конечно, не бесплатно. – Она ненадолго появилась в проеме между комнатами. – Но за разумную цену. Я могла бы готовить и приглядывать за хозяйством.

– В самом деле?

Фрида принялась греметь посудой на кухне, словно хотела сказать: «Да, но не думайте меня благодарить».

Кажется, Фрида полагала, что это решено. Рут пригласит Ричарда, а Фрида займется хозяйством. На этот раз она приготовила праздничную еду: что-то вроде карри с дольками ананаса и непонятным мясом. Оно казалось дальним родственником пищи, которую готовили на Фиджи.

– Как это называется? – спросила Рут, когда Фрида застегнула серое пальто и направилась к двери.

– Обед, – ответила Фрида.

Позже, лежа в постели с сомнительным мясом в желудке, Рут с волнением думала о Ричарде. Ей хотелось думать только о том, какой он красивый, как его любили девушки и как она нравилась ему больше всех. Как она прогуливалась с друзьями, а мимо проезжал его старый грузовик, его мобильная амбулатория, вздымая пыль и грохоча на ухабах, Ричард им сигналил или останавливался, чтобы поговорить, а иногда подбрасывал ее домой или сажал всех в грузовик и отвозил на пляж, где они плавали, а он всегда был поблизости, лежал рядом с ней на солнце, болтал об Эндрю Карсоне, набрасывал песок ей на ноги, спрашивал, как загладить бестактность, допущенную им по отношению к жене методистского священника, говорил, что Рут похожа на молочницу с жестяной коробки из-под печенья, и наконец, когда королева посетила Фиджи и в ее честь в отеле «Гран пасифик» был устроен бал, он, хотя не одобрял королев, пригласил туда Рут, потому что знал, что ей хочется пойти. И все ждали, что Рут с Ричардом – их имена так часто произносились вместе – станут влюбленной парой, даже когда Ричард заслужил неодобрение тем, что слишком заботился о здоровье индийских женщин, завязывал дружбу с неподходящими фиджийцами (отец Рут называл их «агитаторами»), зажился у родителей Рут («коплю на амбулаторию», говорил он; «он остался из-за меня», надеялась Рут) и отвергал церковь, даже не будучи коммунистом. Женщины Сувы надеялись, что Рут найдет свое счастье с этим «одаренным, но сбившимся с пути молодым человеком». Она оставила надежду его обратить. Она уже сама была не так уверена в существовании Бога. Ричард приходил домой поздно вечером, и она слышала его тихие шаги за дверью, но он никогда не останавливался. Нет, неправда. Один раз он остановился. Ее дверь была открыта. Он вошел, чтобы извиниться. Он поцеловал ее вчера на балу в честь королевы и обещал больше этого не делать. Люди начали думать, что с ним что-то не так. Не могли понять его заботы об индийских женщинах и дружбы с Эндрю Карсоном. Они даже помыслить не могли о японской невесте.

А как Рут защищала его перед всеми! Потому что она была его любимицей, его молочницей с коробки из-под печенья. Но отношения с ним были утомительны. К примеру, он, не спрашивая ее согласия, давал ей трудные книжки и хотел знать ее мнение. Когда в Суву приплывали океанские лайнеры, на борту которых были оркестры или театральные компании, он брал ее смотреть на представление. И если ему не нравилось то, что он видел, или читал, или слышал, он называл это «плохой пьесой» или «плохой книгой». «Плохой» в его устах было самым сильным прилагательным. Он всегда имел определенный взгляд на пьесу или симфонию и коротко озвучивал его, не распространяясь на этот счет. «Плохо», говорил он, или «непоправимо плохо», если считал вещь безнадежной. И когда он что-нибудь хвалил, то употреблял слова «важно», «великолепно» и «превосходно». В основном она скучала там, куда он ее брал, даже если получала удовольствие от представления, и чувствовала, что Ричард заметил, что она далека от его мира, возможно, по собственному выбору. Она видела, как он мрачно смотрит на ее притворно бурные аплодисменты, когда пьеса наконец кончалась.

Он был вежлив. Никогда не высказывал своего мнения, пока его не спрашивали. Ждал, пока она спросит: «Что ты думаешь?» А потом отвечал: «Очень плохо» или «Великолепно». Потом кратко объяснял, почему он так думает, и Рут изумлялась, как он придумал все эти вещи. Ее удивляла неисчерпаемость его мнений и то, что он способен их сформулировать. Он умнее меня, заключила она, и больше меня интересуется такими вещами. Но в глубине души она сомневалась в его способности с той же готовностью переводить свои чувства в слова.

После музыки у нее оставалось ощущение ее формы, а после пьесы догадки о невидимых связях между персонажами. Но она не понимала, как описать эту форму и эти связи. Ричард говорил что-нибудь, а после спрашивал: «Что ты об этом думаешь?» И она отвечала: «Я согласна» или «Мне это нравится». У нее не было мнений, если мнением считать то, что он говорил. Только предпочтения, и те нередко смутные. Она знала, что ее мнения существуют, что она с истинным наслаждением воспринимает вещи, которые ей нравятся, но ей никогда не хотелось их анализировать. Когда ее вынуждали обнаружить свои вкусы в литературе, изобразительном искусстве или музыке, ей казалось, что она обсуждает свои любимые цвета. Но она без труда делилась своими восторгами с Гарри, который также имел смутное представление о том, почему ему нравится та или иная вещь. Например, им обоим нравился «Мессия» Генделя, но они не испытывали потребности исследовать чувства, которые он пробуждал. С книгами было по-другому: они были ее личным делом. Никому не разрешалось читать их вместе с ней, демонстрируя свою реакцию и проверяя ее. Ричард пытался вызвать ее на разговор, но она боялась огорчить его тем, как мало он там нашел. По сравнению с этим непринужденность Гарри была утешением.

Рут надеялась, что со временем ее характер определится, пока наконец не обнаружила, что это ее больше не тревожит. Она перестала об этом беспокоиться, как о благополучно заброшенном хобби. Но скоро может приехать Ричард со своими плохими книгами и великолепными симфониями и вновь наполнить ее сомнениями. Она лежала в постели, сложив руки на выпуклом животе, и ворочалась, пока лежавшие рядом кошки не подняли голову и не уставились в темноту. Они к чему-то прислушивались, прислушалась и она, но не услышала ничего необычного. Ее сердце было онемевшим, но сильным. Только не сейчас, подумала она, обращаясь к тигру. Не сейчас, когда приезжает Ричард, и это означало, что она хочет, чтобы он приехал. Кот как-то странно заворчал или, вернее, издал звук, похожий на ворчание. Когда Рут постаралась его успокоить, он цапнул ее за пальцы, что всегда огорчало ее и смущало. Рут, расстроившись, заворочалась в постели, а кошки, спрыгнув с кровати, убежали.

– Ну и прекрасно! – крикнула она им вслед.

Она напишет письмо Ричарду. В ее жизни еще что-то происходит. Она оторвала спину от постели, подошла к туалетному столику и нашла бумагу с ручкой.

«Мой дорогой, – написала она, – возможно, это прозвучит как гром среди ясного неба, но если ты располагаешь временем и решишься на путешествие, то старая дама с удовольствием увидится с тобой. Я живу у моря, у меня здесь прекрасный вид (можно даже увидеть китов), а также чудесная женщина по имени Фрида. Ее брат Джордж таксист, он заберет тебя со станции и привезет сюда. Мы можем поговорить по-фиджийски, предаться воспоминаниям и просто подремать на солнышке. Приезжай когда захочешь. Киты мигрируют. Приезжай скорее».

Закончив письмо, Рут не стала его перечитывать, запечатала конверт и утром отослала его с помощью Фриды. Возможно, там были орфографические ошибки, и она беспокоилась о том, что в конце не написала «с любовью», но главное – письмо существовало и было отослано. Пять дней спустя пришел ответ от Ричарда. Его почерк был четок, как ветви зимой. Он был рад ее письму. Поверит ли она, но в последнее время он часто вспоминал о ней, и если она старая, то он еще старее. В ближайшее время он занят, но может приехать через месяц в пятницу.