Введение в христианское богословие

МакГрат Алистер

ЧАСТЬ III. ХРИСТИАНСКОЕ БОГОСЛОВИЕ

 

 

Глава 7. Доктрина о Боге

 

В предыдущих главах мы рассматривали историческое развитие христианского богословия, а также некоторые вопросы, связанные с источниками и методами. Вопросы, связанные с историей и методами, будут рассматриваться и далее, однако, оставшаяся часть настоящей книги будет посвящена, главным образом, богословским вопросам. Наиболее целесообразно начать это с рассмотрения христианской доктрины о Боге. В настоящей главе будут исследованы несколько общих вопросов, связанных с доктриной о Боге, обращая внимание на целый ряд проблем, которые имеют особое значение для современного периода: вопросы, поднятые с возникновением феминизма, новой озабоченности существованием в мире страданий, усиливающимися волнениями по поводу состояния окружающей среды. Следующая глава специально посвящена христианской доктрине о Троице, которая представляется студентам, вероятно, одним из наиболее сложных аспектов христианского богословия. Начнем наше обсуждение христианской доктрины о Боге с рассмотрения вопроса о роде. Принадлежит ли Бог к мужскому роду? Можно ли вообще говорить о том, что у Бога есть "род"?

 

Принадлежит ли Бог к мужскому роду?

Как Ветхий, так и Новый Заветы используют по отношению к Богу характерные "мужские" языковые элементы. Греческое слово "theos" несомненно мужского рода, и большинство аналогий Бога, использованных в Священном Писании — например, отец, царь и пастырь — являются мужскими. Означает ли это, что Бог действительно принадлежит к мужскому роду?

Ранее, мы отмечали аналогическую природу богословского языка, согласно (см. раздел "Аналогия" в главе 5), в которой лица или социальные роли, взятые, в основном, из сельского мира древнего Ближнего Востока, подходят в качестве моделей для изображения личности или деятельности Бога. К одним из таких аналогий относится слово "отец". Однако, утверждение, что "отец в древнеизраильском обществе можно считать подходящей моделью для Бога" не равнозначно утверждению, что "Бог принадлежит к мужскому роду" или "Бог вписывается в рамки культурные древнего Израиля". Размышляя об этом вопросе в своей работе "Новая Ева во Христе" (1983 г.), Мэри Хейтер пишет: "Представляется, что определенные "материнские прерогативы" в древнеизраильском обществе — например, ношение и успокоение маленьких детей — стали метафорами для обозначения действий Иеговы по отношению к Своим детям — Израилю. Точно так же, различные "отцовские прерогативы" — например, наказание сына — стали средствами передачи в системе образов Бога. Различные культуры и века, имеют различные представления о ролях, которые подходят для отца и которые подходят для матери".

Когда мы говорим о Боге как об Отце, мы подразумеваем, что роль отца в древнеизраильском обществе дает нам некоторое представление о природе Бога. Богу нельзя приписать ни мужские, ни женские половые признаки. Они относятся к признакам сотворенного порядка, и нельзя считать, что они имеют какое‑либо прямое соответствие в природе самого Создателя.

Действительно, Ветхий Завет избегает приписывать Богу какие‑либо половые функции из‑за сильного языческого оттенка подобных ассоциаций. В ханаанских культах плодородия делался акцент на половых функциях богов и богинь; Ветхий Завет отказывается подтвердить, что пол Бога имеет какое‑либо существенное значение. По утверждению Мэри Хейтер: "Сегодня все большее число феминисток учат, что термин Бог/иня (англ God/ess) сочетает в себе и мужские, и женские признаки Бога. Им, как и тем, кто считает, что Бог принадлежит исключительно к мужскому полу, следует помнить, что любое приписывание Богу половых признаков представляет собой, по существу, возвращением к язычеству".

Нет нужды возвращаться к языческим идеям о богах и богинях, чтобы прийти к выводу о том, что Бог не принадлежит ни к мужскому, ни к женскому роду; эти идеи уже потенциально присутствуют в христианском богословии, хотя иногда и в скрытой форме. Вольфхарт Панненберг развивает эти вопросы далее в своем труде "Систематическое богословие" (1990): "Тема отцовской заботы передается в том, что Ветхий Завет сообщает нам об отцовской заботе Бога по отношению к Израилю. Половое определение отцовской роли не имеет к этому никакого отношения… Привнесение разделения по половому признаку в понимание Бога означает возврат к политеизму. Тот факт, что забота Бога об Израиле может быть также выражена в свете материнской любви, совершенно ясно показывает, сколь незначительную роль играют половые различия в нашем понимании Бога как Отца".

Стремясь выявить тот факт, что Бог не принадлежит к мужскому роду, целый ряд современных авторов исследовали идею о Боге как "матери" (которая подразумевает женские качества Бога) и как "друга" (которая подразумевает более нейтральные в родовом отношении качества Бога). Отличным примером этой тенденции представляется работа Салли Мак — Фейг "Модели Бога". Признавая, что определение Бога как отца не значит, что Он принадлежит к мужскому роду, она пишет: "Бог как мать не подразумевает, что Бог и есть мать (или отец). Мы представляем Бога и как отца, и как мать, однако, мы осознаем насколько бессильными оказываются эти метафоры для передачи творческой любви Божией… Тем не менее, мы говорим об этой любви в словах, которые кажутся нам дорогими и понятными, в словах об отце и матери, которые дают нам жизнь, из чьих тел мы выходим, и от заботы которых мы зависим".

Интересно отметить, что интерес к вопросу о мужском роде Бога привел к тщательному прочтению духовной литературы прошедших периодов христианской истории и обнаружению того, сколь распространенным в прошлом было использование женских образов по отношению к Богу. Юлиан Норвичский является далеко не единственным средневековым христианским автором, который описывал Бога как "мать" — и, делая это, описывал глубоко ортодоксальные стороны природы Бога.

 

Бог как личность

В течение веков, и богословы, и простые христиане, не колеблясь, говорили о Боге в личностных терминах. Например, христианство приписало Богу целый ряд свойств — таких как любовь и замысел — которые вызывают сильные личностные ассоциации. Многие авторы указывали, что христианская практика молитвы представляется построенной по модели взаимоотношений между ребенком и родителем. Молитва выражает близкие отношения, которые сводятся к "доверию к лицу, которое по самому характеру своих отношений с нами достойно доверия" (Джон Омен).

Один из ведущих сотериологических образов апостола Павла, "примирение", совершенно четко построен по модели человеческих личностных взаимоотношений. Он подразумевает, что преобразование взаимоотношений между Богом и грешным человеком, которое достигается через веру, похоже на примирение между двумя людьми — возможно, между поссорившимися мужем и женой.

Имеются все основания полагать, что идея о Боге как личности составляет важнейшую часть христианского мировоззрения. Но такое предположение порождает ряд сложностей, которые требуют тщательного рассмотрения. Особенно важное значение имеют следующие проблемы.

1. Эту мысль можно понять как указание на то, что Бог является человеком. Назвать Бога "личностью" означает низвести Его до нашего уровня. Как указал Пауль Тиллих, это порождает "трудности местонахождения". Указание на Бога как на личность подразумевает, что Бог, как и люди, находится в каком‑то определенном месте. Учитывая современное понимание вселенной, такое предположение можно назвать устаревшим.

2. Доктрина о Троице говорит о Боге как о "трех лицах". Говорить о Боге как о личности таким образом подразумевает отрицание Троицы. С исторической точки зрения, это возражение представляется оправданным. В XVI в., те авторы, которые говорили о боге как о личности, как правило отрицали, что Бог существует в трех лицах. Поэтому, в своих "Философских комментариях" епископ Беркли именно по этой причине призвал не говорить о Боге как о "лице".

Эти трудности могут быть смягчены. В ответ на первое, можно сказать, что указание на Бога как на личность может быть отнесено к аналогии. Оно подразумевает божественную способность и желание Бога устанавливать связь с другими. Это не подразумевает, что Бог является человеком, или что Он находится в конкретном месте во вселенной. Всякие аналогии действительны лишь до определенного момента. Данные аспекты аналогии никак нельзя признать действительными.

В ответ на тринитарные проблемы, следует отметить, что в течение веков значение слова "лицо" существенно изменилось. Слово "лицо" не имеет одинакового значения в следующих двух предложениях:

1. Бог существует в трех лицах.

2. Бог является лицом.

Мы рассмотрим этот вопрос подробнее в связи с самой доктриной о Троице (см. главу 8). Сейчас обратим наше внимание на исследование термина "лицо" (или "личность").

Определение "личности"

В общеупотребительном значении слово "лицо" (или "личность") стало обозначать немногим более, чем просто "отдельного человека". Это делает определение "Бог — личность" несколько проблематичным. Однако, как можно предположить, идея о "личностности" имеет свои скрытые глубины, которые на первый взгляд можно пропустить. Первоначальным значением латинского слова "persona" ("личность") было "маска".

Развитие значения слова "persona" представляет собой само по себе захватывающий предмет для рассмотрения. Возможно, есть этимологическая связь между этим латинским и этрусским словом, обозначающим богиню Персефону (на этрусском языке говорило население древней Италии в окрестностях Рима). Участники празднеств, устраиваемых в ее честь, которые часто перерастали в оргии, одевали маски. Ко времени Цицерона, это слово приобрело целый спектр значений. Хотя значение "маска" все еще было основным, возник ряд интересных оттенков. Маски широко использовали в римских театрах, где они обозначали роли, играемые актерами в драмах. "Persona", таким образом, стало обозначать как "театральную маску", так и "театральный персонаж" или "роль в пьесе".

Раннее развитие этой идеи в христианском богословии принадлежит перу Тертуллиана. С точки зрения Тертуллиана, лицо это существо, которое говорит и действует. (Здесь ясно видно театральное происхождение этого термина). Окончательная формулировка этого определения принадлежит Боэцию. Еще в шестом веке он предложил следующее определение: "Persona est naturae rationabilis individua substantia" ("Лицо это индивидуальная субстанция, имеющая разумную природу").

Для раннехристианских авторов, слова "лицо", "личность" обозначали выражение индивидуальности человека, проявлявшейся в его словах и действиях. Но самым важным является акцент на социальных взаимоотношениях. Личностью можно назвать того, кто играет роль в социальной драме, кто вступает в отношения с другими. Личность имеет свою роль в системе общественных отношений. "Индивидуальность" не предполагает социальные отношения, в то время как "лицо" относится к роли, играемой индивидуумом в системе отношений, посредством которых это лицо воспринимается как отличное от других. Идея о "личностном Боге", таким образом, подразумевает Бога, с которым мы можем вступить в отношения, аналогичные тем, в которые мы вступаем с другими людьми.

В этой связи представляется полезным рассмотреть, какой подтекст несет в себе фраза "безличный Бог". Эта фраза наводит на мысль о Боге, Который отдален или отчужден, Который имеет дело с человечеством в целом (если вообще имеет), не принимая во внимание человеческую индивидуальность. Мысль о личностных отношениях, таких как любовь, предполагает, что отношения Бога с нами носят взаимный характер. Эта идея содержится в понятии о личностном Боге, а не в безличных концепциях о природе Бога. В идее о "безличном", которая проникла в христианскую мысль о природе Бога, присутствует сильный отрицательный оттенок.

Это положение можно полнее осознать, обратившись к безличным концепциям Бога, сформулированным Аристотелем и Спинозой. Как указал Дж. Уэбб: "Аристотель не говорил и не мог говорить о любви Божией к нам в каком бы то ни было смысле. Согласно принципам аристотелевского богословия, Бог не может знать или любить что‑то меньшее, чем Он сам… Он полностью трансцендентен и находится вне досягаемости для личного общения. Чрезвычайно поучительно проследить, какие изменения вносит верный последователь Аристотеля св. Фома Аквинский в понятие своего учителя о Боге, чтобы обосновать промысел Божий о людях и общение человека с Богом, которых требовали его вера и религиозный опыт".

Спиноза испытал ту же трудность. Он признавал, что мы, будучи людьми, должны любить Бога; однако, он никак не хотел признавать, что эта любовь каким‑то образом разделяется Богом. Это улица с односторонним движением. Спиноза отказывался признать двусторонние взаимоотношения, которые подразумеваются понятием о Боге — личности, Который любит людей и любим ими.

С чего же начать более подробное рассмотрение того, что значит быть "лицом"? Ниже мы рассмотрим существенный вклад, сделанный в этот вопрос в двадцатом веке и получивший название диалогического персонализма. Однако, вначале вернемся к вопросу о том, почему христиане говорят о Боге и как о "лице", и как о "трех лицах".

Когда христиане говорят о Боге как о личности, они имеют в виду то, что с Богом возможно вступить в личные отношения. Человеческие личные отношения признаны подходящей аналогией или моделью наших отношений с Богом. Интересным в этом отношении представляется использование Павлом образа примирения, поскольку он подразумевает аналогию между примирением двух отчужденных людей и примирением грешного человека с Богом.

Когда говорят о Боге как о трех лицах, то признают сложность этих отношений с Богом и того, как они устанавливаются. Этим признается сложность божественных действий, которые стоят за способностью Бога вступать в отношения с нами, людьми. Этим выражается понимание того, что внутри Самой Троицы существует целая сеть взаимоотношений, и эта сеть лежит в основе наших отношений с Богом. Эти вопросы будут подробнее исследованы в ходе нашего рассмотрения Самой Троицы. Сейчас обратим наше внимание на современный философский анализ идеи о "лице", который представляет значительный интерес для христианского богословия.

Диалогический персонализм

В своей крупной работе "Я и Ты" (1927) Мартин Бубер провел основополагающее разграничение между двумя категориями взаимоотношений: отношениями "Я — Ты", которые носят "личный" характер, и отношениями "Я — Оно", которые являются безличными. Рассмотрим вначале это основополагающее разграничение подробнее, а затем перейдем к исследованию его богословского значения.

1. Отношения "Я — Оно". Бубер использует эту категорию для обозначения отношений между субъектами и объектами — например, между человеком и карандашом. Человек активен, в то время как карандаш пассивен. На философском языке эта категория часто называется "субъектно — объектными отношениями, в которых активный субъект (в данном случае, человек) вступает в связь с неактивным объектом (в данном случае, карандашом). Согласно Буберу субъект действует как "Я", а объект — как "Оно". Таким образом, отношения между человеком и карандашом можно назвать отношениями типа "Я — Оно".

2. Отношения "Я — Ты". Рассматривая эту категорию, мы подходим к самому сердцу философии Бубера. Отношения типа "Я — Ты" существуют между двумя активными субъектами — между двумя лицами. Это нечто взаимное и обоюдное. "Элемент "Я" отношений "Я — Ты" выступает как личность и начинает осознавать себя". Иными словами, Бубер высказывает предположение, что человеческие взаимоотношения могут послужить примером наиболее существенных черт отношений "Я — Ты". Именно эти отношения, эта неуловимая и невидимая связь между двумя лицами, лежат в центре идеи Бубера об отношениях "Я — Ты".

Познание типа "Я — Оно" можно охарактеризовать как косвенное, опосредованное и имеющее особое содержание. В отличие от этого, познание "Я — Ты" является прямым, непосредственным и в нем отсутствует какое‑либо особое содержание. "Оно" узнается по измеримым параметрам — высоте, весу, цвету. Мы можем дать ему хорошее физическое описание. Однако, "Ты" познается непосредственно. Язык позволяет нам сделать жизненно важное разграничение между "знанием о чем‑либо" и "знанием кого‑либо". Приблизительно это же разграничение стоит за буберовскими категориями отношений "Я — Оно" и "Я — Ты". Мы знаем про "Оно", однако, мы знаем и нас знает "Ты". "Знание о чем‑либо" подразумевает способность выразить содержание знания. Однако, в строгом смысле слова, "знание кого‑либо не имеет содержания". Это знание не может быть по — настоящему выражено.

Таким образом, для Бубера отношения "Я — Ты" выступают как взаимные, обоюдные и бессодержательные. В них оба партнера сохраняют свою субъективность и воспринимают другое лицо как субъект, а не объект. В то время как отношения "Я — Оно" подразумевают активный субъект, изучающий пассивный объект, отношения "Я — Ты" предусматривают связь двух взаимно активных субъектов. Именно эти отношения — нечто, не имеющее реального содержания, но тем не менее существующее — находятся в центре личного взаимодействия. Используя слова Бубера "не особое содержание, но Присутствие, Присутствие как сила".

Каковы же богословские следствия этого подхода? В чем философия Бубера помогает нам понять и исследовать идею о Боге как личности? Возникает целый ряд ключевых идей, каждая из которых имеет важное и полезное богословское применение. Кроме того, Бубер сам предвосхитил некоторые из них. В заключительных разделах книги "Я и Ты" он исследует приложение своего подхода к рассуждениям о Боге — или, используя предложенный им термин, "Абсолютном Ты".

1. Согласно Мартину Буберу, Бога нельзя свести к концепции или какой‑то аккуратной концептуальной формулировке. Так можно относиться только к "Оно". Для Бубера Бог есть "Ты, который, по самой Своей природе, не может стать Оно. Иными словами, Он является существом, которое отвергает всякие попытки объективации и превосходит всякое описание." Богословие должно научиться признавать реальность присутствия Божиего, осознавая, что это присутствие не может быть сведено к аккуратному набору тезисов.

2. Этот подход также дает нам ряд важных взглядов на идею об откровении (см. раздел "Модели откровения" в главе 6). С точки зрения христианского богословия, откровение Божье не просто открытие фактов о Боге, но Самооткровение Божье. Открытие идей о Боге должно дополняться откровением Бога как лица, присутствие должно сопровождать содержание. Мы могли бы сказать, что откровение включает знание Бога и как "Оно" и как "Ты". Мы узнаем что‑то о Боге; однако, в то же время мы узнаем Бога. Познание Бога, таким образом, оказывается не просто сбором информации о Боге, но и личными отношениями.

3. "Диалогический персонализм" Бубера также избегает идеи о Боге как объекте, которая, вероятно, выступает в роли наиболее слабого и сильно критикуемого аспекта определенной части либерального богословия девятнадцатого века. Характерная для девятнадцатого века фраза "поиски Бога человеком" выражала главное положение этого взгляда: Бог есть "Оно", пассивный объект, ждущий обнаружения богословами, которые выступают в роли активных субъектов. Авторы диалектической школы, особенно Эмиль Бруннер в своей работе "Истина как встреча", утверждали, что Бога следует рассматривать как Ты — активный субъект. Как Таковой, Бог может отнять у людей инициативу — через Самооткровение и готовность быть познанным в исторической и личной форме, а именно, в лице Иисуса Христа. Богословие, таким образом, становится не богоискательством, а человеческим откликом на Самооткровение Божье.

Этот акцент на "Боге — личности" ставит ряд вопросов, один из которых касается степени, в которой Бог может разделять человеческие переживания. Если Бог личностей, то можно говорить о том, что Бог "любит" людей. Насколько далеко можно эту мысль довести? Можно ли, например, говорить о "страдающем" Боге?

 

Может ли Бог страдать?

Христианское богословие поднимает ряд захватывающих вопросов. Некоторые из них интересны сами по себе. Другие интересны, потому что они открывают перед нами вопросы более широкие. Вопрос о том, может ли Бог страдать, принадлежит к обеим категориям. Если Бог может страдать, то сразу же возникает точка соприкосновения между Богом и болью человеческого мира. О Боге нельзя в таком случае сказать, что Он защищен от страданий творения. Это имеет большое значение для размышлений над проблемой зла и страдания.

Этот вопрос представляет интерес и в другом аспекте. Он приглашает нас поразмышлять над тем, почему такое большое количество авторов питает отвращение к мысли о "страдающем Боге". Для исследования этого вопроса рассмотрим исторический фон раннехристианского богословия. Хотя христианство возникло в Палестине, оно стремительно распространилось в другие области Восточного Средиземноморья, такие как современная Турция и Египет, и утвердилось в таких городах как Антиохия и Александрия. В ходе этого процесса оно вступило в соприкосновение с эллинистической культурой и греческим образом мысли.

Одним из основных вопросов, которые возникают из этого наблюдения, выявляется следующий. Восприняли ли христианские богословы, работающие в эллинистическом окружении, какие‑либо греческие мысли? Иными словами, исказилось ли в основе своей палестинское Евангелие при прохождении через эллинистическую призму? Особое внимание было сосредоточено на введении в богословие метафизических терминов. Некоторые ученые считают, что произошло наложение статического греческого образа мысли на динамичное семитское мировоззрение. В результате, как утверждают они, произошло искажение смысла Евангелия.

Со времен эпохи Просвещения, этот вопрос стал привлекать все более серьезное внимание. Большое значение в этой связи имело движение, известное как движение "истории догмы" (рабочий перевод несколько устрашающего немецкого термина "Dogmengeschichte"). Такие авторы как Адольф фон Гарнак (1851–1930) изучали историческое развитие христианской доктрины с целью установления, можно ли эти искажения выявить и исправить. В своей солидной работе "История догмы", которая в английском переводе занимает семь томов, Гарнак утверждает, что метафизике нельзя было позволить проникнуть в христианское богословие. С точки зрения Гарнака, классическим примером доктрины, покоящейся на метафизическом, а не на евангелическом основании служит доктрина о воплощении.

Многие авторы, которые считали, что Гарнак неправ, подвергая таким образом доктрину о воплощении критике, тем не менее полагали, что классические греческие идеалы все же проникли в христианское богословие. Поиски этих нежелательных заимствований продолжались. В настоящее время общепризнанно, что идея о Боге, который неподвержен страданиям, может представлять собой именно то, о чем беспокоился Гарнак. Ниже мы рассмотрим классическую языческую идею об "apatheia" ("бесстрастности" или "нечувствительности") Божьей — взгляд, согласно которому, Бог неподвержен каким‑либо человеческим эмоциям или боли.

Классический взгляд: Бесстрастность Бога

В классическом понимании Бога, выраженном, например, в таких платоновских диалогах как "Республика", преобладает понятие о совершенстве. Быть совершенным означает быть неизменным и самодостаточным. Невозможно, поэтому, чтобы такое совершенное существо было затронуто или изменено чем‑то кроме себя самого. Кроме того, совершенство понималось в очень статичном смысле. Если Бог совершенен, то изменения в какую‑либо сторону невозможны. Если Бог изменяется, то Он либо отдаляется от совершенства (что означает, что Он более не совершенен), либо двигается к совершенству (что означает, что Он не был совершенен в прошлом). Вторя этим идеям, Аристотель заявил, что "всякое изменение будет изменением к худшему", и таким образом, оградил божественное существо от изменений и страданий.

Такое понимание Бога перешло в христианское богословие еще на ранней стадии. Филон Александрийский, эллинизированный иудей, чьи произведения пользовались популярностью у раннехристианских авторов, написал трактат, озаглавленный "Quod Deus immutabilis sit" ("О том, что Бог неизменен"), в котором страстно отстаивал бесстрастность Божию. Места Библии, в которых говорится о страданиях Бога, утверждал он, следует воспринимать как метафоры и не признавать за ними их полного буквального значения. Признание изменяемости Божьей означает отрицание божественного совершенства. "Что может быть дерзостней, чем предполагать, что Неизменный изменяется?" — спрашивал Филон. Казалось, что на этот вопрос не может быть ответа.

С точки зрения Филона, нельзя допустить, чтобы Бог страдал или испытывал что‑то, похожее на страсть. Находясь под влиянием этой идеи, Ансельм Кентерберийский утверждал, что Бог сострадателен в понятиях нашего опыта, но не в понятиях Своей божественной сущности. Язык любви и сострадания, примененный в отношении Бога, рассматривается как образный. Мы можем воспринимать Бога сострадательным, тем не менее, это не означает, что Богу действительно присуща сострадательность. Ансельм рассуждает об этом в своей работе "Proslogion": "Ты сострадателен в понятиях нашего опыта, но не в понятиях своего существа… Так как, когда ты видишь нас в нашем негодном состоянии, мы ощущаем действие этого сострадания, но не ощущаем это чувство. Так что ты сострадателен, поскольку ты спасаешь негодных и щадишь тех, кто грешит против тебя, однако, Ты не сострадателен, потому что Ты не испытываешь сострадания к негодности".

Фома Аквинский развивает этот взгляд, в первую очередь, в своих размышлениях о любви Божией к грешникам. Любовь подразумевает уязвимость и, потенциально, Бога могут тронуть наши горести или несчастья. Фома Аквинский отбрасывает эту возможность: "Милосердие является чертой Бога, при условии, что оно считается действием, а не чувством страдания. Богу не пристало печалиться о несчастьях других".

Здесь возникает очевидная трудность. Иисус Христос страдал и умер на кресте. Традиционное христианское богословие заявляет, что Иисус Христос есть воплощенный Бог. Из этого, казалось бы, следует, что Бог страдал во Христе. (Здесь имеется в виду вопрос о "передаче свойств", который будет рассмотрен в соответствующем разделе в следующей главе). Ничего подобного, заявляет большинство патристических авторов, находящихся под глубоким влиянием языческой идее о бесстрастности Бога. Иисус Христос страдал в Своей человеческой, а не божественной природе. Таким образом, Бог не испытал человеческие страдания и оставался незатронутым этим аспектом мира.

Страдающий Бог

Выше мы уже видели, как в патристический и средневековый периоды идея о бесстрастности Бога достигла значительного влияния. И все же, она вызвала протесты. Вероятно, наиболее известным из них можно считать "богословие креста" Мартина Лютера, которое возникло в период 1518–1519 гг. В ходе Гейдельбергского диспута (1518) Лютер противопоставил два образа мысли о Боге. "Богословие славы" (theologia gloriae) воспринимает славу, силу и мудрость Божию в творении. "Богословие креста" (theologia crucis) выявляет скрытые страдания Божьи и Его унижение на кресте Христовом. Говоря о том, как Бог участвует в страданиях распятого Христа, Лютер намеренно использует фразу "Deus crucifixus" ("распятый Бог").

В конце ХХ в. говорить о страдающем Боге стало своего рода "новой ортодоксальностью". Книга Юргена Мольтмана "Распятый Бог" (1974) считается наиболее значительной работой, излагающей эту мысль, она вызвала оживленные обсуждения. Что же привело к возрождению идеи о страдающем Боге? Можно выделить три причины, каждая из которых возникла в период после первой мировой войны. Их сочетание привело к возникновению и широкому распространению скептицизма в отношении традиционных идей о бесстрастности Божией.

1. Возникновение протестующего атеизма. Ужасы первой мировой войны оказали глубокое воздействие на западную богословскую мысль. Страдания этого периода привели к широкому распространению мнения, что либеральный протестантизм был роковым образом скомпрометирован своим оптимистическим взглядом на природу человека. Далеко не случайно, что после этой трагедии возникло диалектическое богословие. Другим важным следствием стало движение, известное как "протестующий атеизм", которое выдвинуло серьезные нравственные возражения против веры в Бога. Как можно было верить в Бога, Который стоял выше таких страданий и боли мира.

Зарождение подобных идей можно найти в романе Федора Достоевского "Братья Карамазовы". Они получили более полное развитие в двадцатом веке, часто используя в качестве модели персонаж из романа Достоевского, Ивана Карамазова. Бунт Карамазова против Бога (или, точнее, идеи о Боге) имеет в своей основе отказ признать то, что страдания невинного ребенка могут быть оправданы. Альбер Камю развил эти идеи и своей работе "L'homme revolte" ("Бунтующий человек"), в которой карамазовский протест был выражен как "метафизический бунт". Такие авторы как Юрген Мольтман видели в этом протесте против невозмутимого Бога "единственный серьезный повод для атеизма". Эта глубоко нравственная форма атеизма требовала серьезного ответа со стороны богословия — богословия страдающего Бога.

2. Возрождение интереса к работам Лютера. В 1883 г. было начато веймарское издание произведений Лютера, посвященное 400–летней годовщине со дня его рождения. Возникшая в результате этого издания доступность трудов Лютера (многие из которых не были ранее опубликованы) привела к возрождению его научных взглядов, особенно в немецких богословских кругах. Такие ученые, как Карл Холль, подготовили почву для оживления интереса ко многим идеям Лютера, особенно к "богословию креста". Лютеровские идеи о "Боге, Который скрыт в страдании" стали доступны именно в тот момент, когда они были нужны.

3. Растущее влияние движения "истории догмы". Хотя это движение достигло своей кульминации в конце девятнадцатого века, потребовалось некоторое время для того, чтобы его воздействие приникло в христианское богословие в целом. Ко времени окончания первой мировой войны, возросло осознание того, что в христианское богословие проникли многочисленные греческие идеи (например, о бесстрастности Божией). Значительное внимание было обращено на искоренение этих идей. Протестующий атеизм создал климат, в котором стало апологетической необходимостью говорить о страдающем Боге. Сторонники движения "истории догмы" объявили, что в патристический период христианская мысль повернулось в неправильную сторону, и что создавшееся положение можно успешно исправить. Заявления христиан о том, что Бог выше страданий или что он неуязвим, были признаны неподлинными. Настало время выявить подлинные христианские идеи о страданиях Бога во Христе.

Следует также упомянуть еще о трех соображениях. Во — первых, процессуальная мысль дала новый стимул к тому, чтобы видеть в Боге "товарища по страданию, Который понимает" (А. Н. Уайтхед). И все же, многие из тех, кто приветствовал этот взгляд, колебались по поводу богословских следствий, которые вытекали из него. Акцент процессуальной мысли на главенстве творческого начала, казалось, в значительной мере не согласовывался с традиционной христианской мыслью о трансцендентности Бога. Приемлемой альтернативой было обоснование понятия о Боге как о "товарище по страданиям" Самоограничением Божьим, особенно во кресте Христовом.

Во — вторых, новые исследования Ветхого Завета — например, работы Авраама Гешеля "Бог пророков" (1930) и Т. Э. Фретхайма "Страдания Бога" (1984) — привлекли внимание к тому, как в Ветхом Завете Бог часто изображался разделяющим горести Израиля. Бога ранят и трогают страдания Его народа. Если классический теизм не мог примириться с этим взглядом, то тем хуже для него.

В — третьих, само понятие о "любви" стало в нынешнем веке предметом оживленного обсуждения. Богословы, стоящие на традиционных позициях — например, позициях Ансельма и Фомы Аквинского — определяли любовь как выражение и проявление заботы и доброй воли по отношению к другим. Согласно этому определению вполне можно говорить о "бесстрастной любви Божьей" — то есть, о любви, не вызывающей эмоциональных переживаний по поводу положения объекта любви. И все же, новый интерес к психологии человеческих эмоций поставил ряд вопросов по поводу этого понятия о любви. Можно ли по — настоящему говорить о "любви" без взаимного участия в страданиях и чувствах? "Любовь" подразумевает осознание любящим страданий любимого и поэтому, представляет собой форму участия в горестях. Подобные соображения подорвали интуитивную (но не интеллектуальную) достоверность идеи о бесстрастном Боге.

Среди важнейших работ по вопросу о богословских следствиях идеи о "страдающем Боге" следует, очевидно, выделить две, как имеющие особое значение.

1. В своей работе "Распятый Бог" (1974) Юрген Мольтман утверждал, что крест выступает в качестве одновременно основания и критерия истинного христианского богословия. Страсти Христа, и особенно Его возглас — "Боже Мой! Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?" (Мр.15:34) — стоит в центре христианского мышления. Крест следует рассматривать как событие, произошедшее между Отцом и Сыном, в котором Отец выстрадал смерть Своего Сына, чтобы искупить грешное человечество.

Мольтман утверждает, что Бога, Который не может страдать, можно считать ущербным, а не совершенным. Подчеркивая, что Бога нельзя заставить измениться или претерпеть страдания, Мольтман заявляет, что Бог Сам пожелал претерпеть эти страдания. Эти страдания Бога становятся следствием Его решения, и готовности страдать: "Бог, Который не может страдать, беднее любого человека. Так как Бог, Который не в состоянии страдать, является Существом, Которое не может проявить участие. Страдания и несправедливость не трогают Его. А поскольку Он совершенно нечувствителен, Его ничто не может тронуть или потрясти. Он не может плакать, так как у Него нет слез. Тот, кто не может страдать, не может и любить. Поэтому, Он оказывается Существом без любви".

Здесь Мольтман сводит воедино ряд соображений, которые были отмечены выше, включая идею о том, что любовь предусматривает участие любящего в страданиях любимого.

2. В своей работе "Богословие боли Божьей" (1946) Казо Китамори утверждает, что истинная любовь коренится в страданиях. "Бог является раненым Господом, несущим боль в Себе". Бог, благодаря тому, что Он Сам испытывает боль и страдания, в состоянии придать человеческим страданиям смысл и достоинство. Как и Мольтман, Китамори основывается на лютеровском богословии креста.

На первый взгляд, мысль о страдающем Боге может показаться еретичной в глазах христианской ортодоксальности. В патриотическом богословии можно выделить два неприемлемых взгляда, связанных со страданиями Бога — патрипассианство и теопасхитизм. Первый считался ересью, а второй потенциально вводящим в заблуждение. Оба они заслуживают краткого рассмотрения.

Патрипассианство возникло в III в. и было связано с такими авторами как, Ноэт, Праксей и Савеллий. Оно было основано на вере, что Отец страдал так же, как и Сын. Иными словами, страдания Христа на кресте следует считать страданиями и Отца. По мнению этих авторов, единственными отличиями между Лицами Троицы выступает образ действий или функции. Иными словами, Отец, Сын и Святой Дух представляются лишь различными способами бытия или выражения одной и той же божественной сущности. Эта форма модализма, часто известная как савеллианство, будет рассмотрена ниже в связи с доктриной о Троице.

Теопасхитизм возник в VI в. и связан с такими авторами, как Иоанн Максенций. Основным положением этого движения было "Одно из Лиц Троицы было распято". Эта формула может быть истолкована во вполне ортодоксальном смысле (она похожа на известную формулу Лютера "распятый Бог") и как таковая, пользовалась поддержкой Леонтия Византийского. Однако, более осторожные авторы, такие как папа Гормизд (умер в 523 г.), считали эту доктрину потенциально вводящей в заблуждение, и от нее постепенно отказались.

Доктрина о страдающем Боге оправдывает теопасхитизм и трактует взаимоотношения страдающего Бога и Христа таким образом, что удается избежать патрипассианских трудностей. Китамори, например, выделяет способы которыми Отец и Сын страдают. "Бог Отец, Который скрыл Себя в смерти Бога Сына, является Богом в боли. Поэтому, боль Бога не просто боль Бога Сына или Бога Отца, но боль двух Лиц, Которые по существу едины". Вероятно, наиболее утонченная формулировка этой доктрины содержится в работе Юргена Мольтмана "Распятый Бог" и звучит следующим образом.

"Отец и Сын страдают — однако, они испытывают это страдание по разному. Сын страдает от боли и смерти на кресте; Отец теряет Сына и страдает от этой потери. Хотя в крестных страданиях участвуют и Отец, и Сын, их участие нельзя назвать идентичным (патрипассианская позиция), а различным. "В страстях Сына Отец Сам испытывает боль оставленности. В смерти Сына смерть приходит к Самому Богу, и Отец, в Своей любви к покинутому человечеству, страдает от смерти Сына".

Уверенное заявление Мольтмана о "смерти Бога" естественным образом подводит нас к рассмотрению вопроса о том, можно ли считать Бога умершим.

Смерть Бога?

Если Бог может страдать, то может ли Он умереть? Или он мертв сейчас? Эти вопросы требуют рассмотрения в ходе рассуждений, касающихся страданий Бога во Христе. Свидетельствами христианских верований служат не только учебники по богословию, но и религиозные гимны. Целый ряд известных гимнов Церкви упоминает о смерти Бога, ликуя по поводу парадокса, заключающегося в том, что бессмертный Бог может умереть на кресте. Вероятно наиболее известным примером может послужить гимн "Может ли это быть", написанный Чарльзом Уэсли в XVIII в. Он включает такие строки: «Поразительная любовь! Как это может быть, Чтобы Ты, мой Бог, умер за меня?»

Эти строки выражают мысль о том, что бессмертный Бог отдается смерти, что становится выражением любви и верности обетованиям. Эта же мысль выражена и в другом месте этого же гимна:

Все это тайна!

Бессмертный умирает!

Как постичь

Его удивительный замысел?

Но как же, возникает неизбежный вопрос, можно говорить о том, что Бог "умирает"?

В течение нескольких недель в 1965 г. вопросы богословия не сходили с первых полос газет в США. Журнал "Time" вышел специальным выпуском, в котором объявлялось, что Бог мертв. Такие лозунги, как "Бог мертв" и "Смерть Бога" привлекли к себе общенародный интерес. В журнале "Christian Century" от 16.02.1966 г. был помещен сатирический бланк заявления о вступлении в "Клуб мертвого Бога". В научных журналах стали появляться новые термины: такие слова, как "теотанасия", "теотанатология" и "теотанатопсис" были у всех на слуху, пока, к счастью, они не были преданы заслуженному забвению.

За лозунгом "Смерть Бога" можно выявить два совершенно различных потока рассуждений.

1. Мнение, связываемое с Ницше, о том, что человеческая цивилизация достигла такой стадии своего развития, что она может отказаться от понятия о Боге. Кризис веры на Западе, особенно в Западной Европе, который зарождался в ХIX в., наконец достиг зрелости. Историк современной мысли Карл Бекер описывает это явление следующим образом: "Это напоминало слухи, которые зародились неизвестно когда, однако, стали такими настойчивыми, что их нельзя было более игнорировать: слух о том, что Бог, тайно уйдя ночью, собирался пересечь границы известного мира и оставить человечество в беде. Нам необходимо осознать, что в те годы над Богом проходил суд".

Те же чувства выражены в поэме Т. С. Элиота "Скала": "Кажется, что случилось то, что никогда не случалось раньше: хотя мы не знаем, когда, почему, как и где. Люди оставили Бога, но не ради других богов; и этого раньше никогда не бывало".

Заявление Ницше ("Счастливая наука", 1882) о том, что "Бог мертв! Бог остается мертвым! И это мы убили Его!" таким образом выражает общую культурную атмосферу, в которой не остается места для Бога. Этот светский взгляд хорошо исследован в работе Гебриэла Ваханиана "Смерть Бога: культура нашей постхристианской эры" (1961). Вильям Гамильтон выразил это чувство следующим образом: "Мы говорим не об отсутствии ощущения Бога, но об ощущении Его отсутствия… Необходимо заявить о смерти Бога; уверенность, с которой мы считали, можно говорить о Боге, прошла… Остается чувство пустоты, неверия, потерянности, отсутствия не просто идолов и богов, Самого Бога. Это ощущение не ограничивается несколькими невротичными типами, оно не относится к частным или внутренним. Смерть Бога — публичное событие нашей истории".

Хотя предсказания полной секуляризации западного общества остаются неисполнившимися, мотив "смерти Бога" передает атмосферу этого критического момента западной культуры.

Это явление имело важные следствия для тех христианских богословов, которые в своих рассуждениях исходили из событий культурной жизни. В работе "Светское значение Евангелия" (1963) Пауль ван Бурен, утверждая, что слово "Бог" перестало иметь какое‑либо значение, пытается изложить евангелие в чисто атеистическом свете. Вера в трансцендентного Бога подменяется приверженностью к "этике Иисуса", в центре которой находится уважение к образу жизни Иисуса. В своей работе "Евангелие христианского атеизма" (1966) Томас Дж. Дж. Альтицер вновь поднял вопрос о том, что, хотя нельзя больше говорить о том, что Иисус был Богом, можно сказать, что Бог был Иисусом — придавая авторитет словам и поступкам Иисуса, хотя вера в Бога более не сохраняется.

2. Этому противостоит мнение о том, что Иисус Христос имеет столь высокую степень отождествления с Богом, что можно говорить о Боге "умирающем" во Христе. Так же, как можно говорить о том, что Бог страдал во Христе, можно говорить и о том, что Бог таким же образом испытал смерть или "тленность". Этот взгляд представляет значительно меньший культурный интерес, хотя он, вероятно имеет большую важность в богословском отношении. Частично, в ответ на определенные явления в США, в частности на широкое распространение лозунга "Бог мертв", Эберхард Юнгель написал работу, озаглавленную "Смерть живого Бога" (1968) в которой он утверждает, что через смерть Христа Бог вовлекается в "Verganglichkeit" — немецкое слово, которое часто переводится как "тленность". Таким образом, Юнгель, который подробнее разработал эти идеи в своей книге "Бог как тайна мира" (1983), видит в теме "смерти Бога" важное утверждение самоотождествления Бога с преходящим миром страданий. Разрабатывая родственную идею в своей работе "Распятый Бог", Юрген Мольтман говорит (хотя, как может показаться, несколько завуалировано) о "смерти Бога". Бог отождествляет Себя со всеми, кто страдает и умирает, и таким образом участвует в человеческих страданиях и смерти. Эти моменты человеческой истории включаются в историю Бога. "Признание Бога в крестных страданиях Христа… означает признание креста, неразрешимых страданий, смерти и безнадежного отрицания Бога". Мольтман излагает этот взгляд, используя страшный эпизод из романа Эли Визеля "Ночь", в котором описывается казнь в Освенциме. В толпе, наблюдавшей за повешением 3–х человек, кто‑то спросил "Где же Бог?". Мольтман приводит этот эпизод, чтобы показать, что через крест Христов Бог ощущает и испытывает смерть. Бог знает, что такое смерть.

 

Всемогущество Божье

Никео — Цареградский символ веры начинается уверенными словами "Верую в Бога, Отца всемогущего…" Вера во "всемогущего" Бога, таким образом, представляет собой существенный элемент традиционной христианской веры. Что же означает "всемогущество" Божье? С точки зрения здравого смысла, можно определить всемогущество следующим образом: если Бог всемогущ, то Он может сделать все, что угодно. Конечно же, Бог не может создать квадратный круг или круглый треугольник; это было бы логическим противоречием. Однако, идея о божественном всемогуществе, похоже, подразумевает, что Бог может сделать все, что не влечет очевидное противоречие.

Более коварной проблемой становится следующий вопрос: "Может ли Бог создать камень, который нельзя поднять?". Если Бог не может создать такой камень, то идея о божественном всемогуществе представляется опровергнутой. Однако, если Бог может создать такой камень, тогда Он не может сделать другое — а именно, поднять этот камень. В обоих случаях следует, что Бог не всемогущ.

Такие логические изыскания представляют некоторую ценность, поскольку они проливают свет на трудности, с которыми сопряжены попытки описания Бога. Одним из важных правил христианского богословия является четкое определение значения терминов. Слова с одним значением в светском контексте, часто могут иметь другое, более тонкое и имеющее нюансы богословское значение. Как мы увидим ниже, отличным примером этого правила служит термин "всемогущество".

Определение "всемогущества"

Исследуем определение "всемогущества", рассмотрев некоторые доводы, приведенные К. С. Льюисом в его знаменитой книге "Проблема боли". Льюис начинает с постановки проблемы, которую он формулирует следующим образом: "Если Бог благ, то Он хочет сделать Свои творения совершенно счастливыми, а если Бог всемогущ, то Он может сделать то, что Он хочет. Однако, Его творения несчастливы. Поэтому, Бог не достаточно благ и/или недостаточно могуществен. В этом заключается проблема боли в простейшей ее форме".

Что же имеется в виду под словами, что Бог всемогущ? Льюис утверждает, что это не означает, будто Бог может делать все. После того, как Бог решает сделать что‑либо определенное, или повести себя определенным образом, другие возможности исключаются. "Если вы сказали: "Бог может дать Своим творениям свободную волю и в то же время ее удержать", то вы ничего не сказали о Боге: бессмысленные сочетания слов не станут осмысленными только потому, что вы присоедините к ним 2 других слова: "Бог может". Остается истиной, что для Бога возможно любое дело: внутренняя невозможность не есть дело, а нечто не существующее реально".

Следовательно, Бог не может сделать то, что невозможно логически. Однако, Люис идет дальше: Бог не может сделать ничего, что не соответствует Его природе. Не просто логика, утверждает он, но сама природа Бога не дает ему делать определенные вещи.

Этот вопрос убедительно изложен Ансельмом Кентерберийским в его работе "Proslogion", когда он рассуждает о природе Бога. "Как можно быть всемогущим и в то же время не иметь возможности делать все? Но как можно делать все и в то же время не быть испорченным, не лгать, не делать истинное ложным?… Или способность делать это служит выражением не силы, а бессилия".

Иными словами говоря, некоторые качества могут быть истолкованы как результат отсутствия силы, а не ее наличия. Рассмотрим, например, вопрос: "Может ли Бог согрешить? Христианское богословие склонно игнорировать этот вопрос как абсурдный. Характерным можно считать ответ Фомы Аквинского: "Грех означает отсутствие действий. Поэтому, способность согрешить означает неспособность предпринять какие‑то действия, что несовместимо со всемогуществом. Бог не может согрешить именно потому, что Он всемогущ".

В этой связи, однако, следует упомянуть еще об одном сложном вопросе, который подвергся исследованию таких авторов, как Вильям Оккам. Он касается "двух сил Божьих".

Две силы Божьи

Как может Бог действовать абсолютно надежно, не будучи подвержен внешней силе, которая заставляет Его действовать определенным образом? Этот вопрос вызвал жаркие споры в Париже в XIII в. в связи с определенной формой детерминизма, связанной со взглядами Аверроэса. С точки зрения Аверроэса, надежность Бога основана на внешнем воздействии. Бог вынужден действовать определенным образом и, поэтому, действует надежно и последовательно. Такой подход, однако, вызвал серьезные подозрения у многих богословов, которые видели в нем грубое отрицание божественной свободы. Но как же можно сказать, что Бог действует последовательно, если это не происходит под внешним принуждением.

Ответ, данный на этот вопрос такими авторами как Дунс Скот и Вильям Оккам, можно свести к следующему: надежность Бога в конечном итоге коренится в самой божественной природе. Бог действует надежно не потому, что кто‑то заставляет Бога действовать таким образом, а из‑за сознательного и свободного божественного решения действовать именно так.

Рассматривая первую строку апостольского символа веры — "Верую в Бога, Отца всемогущего" — Оккам задается вопросом, что же точно имеется в виду под словом "всемогущий" (omnipotens). Это не может означать, утверждает он, что Бог в настоящее время может делать все; имеется в виду, что Бог когда‑то имел такую свободу. В настоящее время Бог утвердил миропорядок, который отражает любящую и праведную божественную волю — и этот порядок, однажды утвержденный, останется таковым до конца времен.

Для обозначения этих двух понятий Оккам использует два разных термина. "Абсолютная сила Божия" (potentia absoluta) обозначает выбор, который стоял перед Богом до того, как он выбрал определенный образ действий или миропорядок. "Предопределенная сила Божия" (potentia ordinata) обозначает то, как обстоят дела сейчас, что отражает порядок, установленный самим Творцом. Это не два возможных варианта, которые стоят перед Богом сейчас. Это два различных момента в великой домостроительстве спасения. Нас интересует предопределенная сила Божья — то, каким образом Бог упорядочил Свое творение в настоящий момент.

Это разграничение представляется очень важным, хотя и сложным. Ввиду этого, рассмотрим вопрос подробнее. Оккам приглашает нас рассмотреть две различные ситуации, в которых можно говорить о "всемогуществе Божьем". Первая из них заключается в том, что перед Богом стоит целый ряд возможных вариантов действия — например, сотворить мир или не сотворить мир. Бог может выбрать осуществление любой из этих возможностей. Это абсолютная сила Божья.

Однако, после этого Бог делает свой выбор и приводит их в бытие. Теперь мы находимся в области предопределенной силы Божией — области, в которой сила Божия ограничена самим божественным решением. Суть рассуждений Оккама сводится к следующему: решив осуществить эти возможности, Бог также решил не осуществлять другие. Избрание одного означает отказ от другого. После того, как Бог решил сотворить мир, возможность не сотворить мир была отклонена. Это означает, что существуют дела, которые Бог когда‑то мог сотворить, однако, сейчас Он их делать не может. Хотя Бог мог бы решить не сотворить мир, Он сознательно отверг эту возможность. Это отрицание означает, что эта возможность более неосуществима.

На первый взгляд, это приводит к парадоксальной ситуации. Из‑за божественного всемогущества, Бог сейчас не может делать все. Воспользовавшись божественной силой, Бог ограничил круг возможностей. С точки зрения Оккама, Бог не может делать все. Бог сознательно ограничил Свои возможности. Является ли это противоречием? Нет. Если Бог действительно способен делать все, тогда Он может избрать сделать что‑то и остаться верным своему выбору. Это понятие о божественном самоограничении, исследованное Оккамом, представляет большое значение для современного богословия и заслуживает более подробного рассмотрения.

Понятие о божественном самоограничении

Идея о божественном самоограничении вновь привлекла к себе внимание в XIX в., особенно в христологическом плане. Наиболее популярным библейским местом, используемым в связи с идеей о божественном самоограничении, выступает отрывок Флп.2:6–7, в котором говорится о "Самоуничижении" Христа. По отношению к этому подходу стал широко использоваться термин "кенотицизм" (от греческого "kenosis", "уничижение").

Такие немецкие авторы, как Готфрид Томасиус (1802–1875), Ф. Г. Р. фон Франк (1827–1894) и В. Ф. Гесс (1819–1891), утверждали, что Бог избрал путь самоограничения, воплотившись во Христе. Г. Томасиус занял позицию, согласно которой во Христе Бог (или точнее, божественный Логос) отказался от метафизических божественных свойств (таких, как всемогущество, всеведение, вездесущность), сохранив Свои нравственные свойства (такие, как божественная любовь, праведность и святость). В. Ф. Гесс, однако, настаивал на том, что в воплощении Бог отказался от всех божественных свойств, сделав невозможным говорить о "божественности" Христа в каком‑либо смысле.

В Англии идеи кенотицизма возникли позднее и приняли несколько другую форму. Убежденные в том, что традиционные христологические системы не отдавали должное человеческим свойствам Христа (склоняясь к изображению Его в терминах, близких к докетизму), такие авторы, как Чарльз Гор (1853–1932) и П. Т. Форсит (1848–1921) утверждали, что следует отказаться от тех божественных свойств, которые перечеркивают человеческую природу Христа. Так, в работе Ч. Гора "Воплощение Сына Божьего" (1891) развивается идея о том, что полное земное вочеловечивание Христа предусматривает добровольный отказ от божественного знания, что приводит к человеческому невежеству. Таким образом, снимаются некоторые трудности, возникающие из замечаний, что в библейских рассказах об Иисусе временами говорится о Его ограниченных знаниях.

Вероятно, наиболее драматичное изложение этой мысли о божественном самоограничении содержится в работе Дитриха Бонхеффера "Письма из тюрьмы". "Бог позволяет вытолкнуть Себя из мира на кресте. Он оказывается слабым и беспомощным в мире, однако, таким и только таким способом Он может быть с нами и помочь нам… Библия направляет нас к слабому и страдающему Богу; только страдающий Бог может помочь".

В наш век, когда идея о силе вызывает все больше подозрений, полезным представляется напоминание о том, что разговоры о "Боге всемогущем" не обязательно подразумевают, что Бог является тираном — Он предпочел быть рядом со Своим народом в его беспомощности. Эта тема важна для истолкования креста Христова, к которому мы вскоре обратимся.

 

Бог в процессуальной мысли

Обычно считается, что истоки процессуальной мысли лежат в произведениях американского философа Альфреда Норта Уайтхеда (1861–1947), особенно в его работе "Процесс и реальность" (1929). Протестуя против довольно статичного взгляда на мир, связанного с традиционной метафизикой (выраженного в таких идеях как "вещество" и "сущность"), Уайтхед воспринимает реальность как процесс. Мир — это органическое целое, что‑то динамичное, но не статичное; что‑то, что происходит. Реальность строится из "действительных сущностей" и "действительных случаев" и, поэтому, характеризуется процессом становления, изменения и исхода.

Все эти "сущности" и "случаи" (используя первоначальные термины Уайтхеда) обладают определенной свободой развиваться и подпадать под влияние своего окружения. Возможно, именно здесь можно усмотреть влияние биологической эволюционной теории: как и позднейший автор Пьер Тейяр де Шарден, А. Н. Уайтхед стремится выделить в творении место для развития, находящегося под всеобщим руководством и управлением. Этот процесс развития помещен на постоянном фоне порядка, который представляется существенным для роста организационным принципом. Уайтхед утверждает, что Бога можно отождествить с этим фоном порядка в процессе. Уайтхед рассматривает Бога как "сущность", однако, отличает Его от других сущностей на основании бессмертия. Другие сущности существуют лишь определенный период времени; Бог существует вечно. Таким образом, каждая сущность находится под влиянием 2–х основных источников: предыдущих сущностей и Бога.

Причинность, таким образом, не выступает в роли принуждения сущности действовать определенным образом: она становится делом влияния и убеждения. Сущности влияют друг на друга "диполярным" образом — ментально и физически. Это же самое можно сказать и о Боге. Бог может действовать только убеждением, в рамках самого процесса. Бог соблюдает правила процесса. Точно так как Бог влияет на другие сущности, Он Сам также находится под их влиянием. Бог (используя знаменитую фразу Уайтхеда) является "сострадальцем, Который понимает". Так, Бог находится под влиянием и воздействием мира.

Таким образом, процессуальная мысль переопределяет всемогущество Божье в понятиях убеждения или влияния в рамках всеобщего мирового процесса. Это важное явление, поскольку оно объясняет привлекательность этого способа понимания связи Бога с миром в свете проблемы зла. Традиционная апология Бога перед лицом зла выглядит убедительной (хотя степень этой убедительности вызывает споры) в случае нравственного зла — иными словами, зла, возникающего из человеческих решений и действий. Но как же быть с природным злом — землетрясениями, голодом и другими природными бедствиями?

Процессуальная мысль утверждает, что Бог не может заставить природу подчиняться божественной воле или божественным замыслам относительно ее. Бог может лишь попытаться влиять на процесс изнутри — убеждением и привлечением. Каждая сущность пользуется определенной степенью свободы и творчества, над которыми Бог не может властвовать. В то время, как традиционная апология свободной воли перед нравственным злом утверждает, что люди свободны не подчиняться или игнорировать Бога, процессуальное богословие утверждает, что отдельные компоненты мира аналогичным образом свободны игнорировать божественные попытки оказать на них влияние или убедить их. Они не обязаны подчиняться Богу. Таким образом, Бог освобождается от ответственности как за нравственное, так и за природное зло.

Хотя такое понимание убедительной природы божественных действий имеет явные достоинства, критики процессуальной мысли утверждают, что цена слишком высока. Представляется, что происходит отказ от традиционной идеи о трансцендентности Бога или ее радикальная переформулировка в свете первичности и постоянства Бога как сущности в рамках процесса. Иными словами, божественная трансцендентность понимается немногим более как то, что переживает и превосходит другие сущности.

Основополагающие идеи Уайтхеда получили дальнейшее развитие у ряда авторов, среди которых выделяются Чарльз Хартшорн (род. 1897 г.), Шуберт Огден (род. 1928 г.) и Джон Б. Кобб (род. 1925 г.). Ч. Хартшорн видоизменил понятие А. Н. Уайтхеда о Боге по целому ряду направлений, среди которых наиболее значительным было предположение, что Бога процессуальной мысли следует воспринимать скорее как лицо, чем как сущность. Это позволяет ему избежать серьезной критики процессуальной мысли — обвинение в том, что она компрометирует божественное совершенство. Как может меняться совершенный Бог? Разве изменение не равнозначно признанию несовершенства? Хартшорн дает новое определение совершенства — "восприимчивость к переменам, которая компрометирует верховенство Божье". Иными словами, способность Бога ощущать влияние других сущностей не означает, что Бог нисходит до их уровня Бог превосходит другие сущности, хотя и ощущает их воздействие.

С точки зрения многих комментаторов, подлинная сила процессуального богословия заключается в его взглядах на природу страдания в мире. Эти сильные стороны лучше всего оценить в анализе различных предлагаемых в христианстве понятий, касающихся страдания — области богословия, которая получила название "теодиции" и к которой мы сейчас обращаемся.

 

Теодиции: проблема зла

Крупной проблемой, связанной с доктриной о Боге, оказывается существование зла в мире. Как можно примирить существование зла или страдания с христианским утверждением благости Бога, сотворившего мир? Ниже мы рассмотрим некоторые варианты ответа на этот вопрос", предлагаемые в христианстве.

Ириней Лионский

Труды Иринея представляют важный элемент в наследии греческих отцов Церкви. По его мысли, человеческая природа обладает определенным потенциалом. Люди сотворены с определенными возможностями роста. Эти возможности роста и приближения к богонаправленному росту требуют соприкосновения с добром и злом, чтобы принимаемые решения были действительно осознанными. Согласно этому воззрению, мир рассматривается как "юдоль душетворения" (как выразился английский поэт Джон Китс), в которой столкновение со злом считается необходимым условием для духовного роста и развития.

В произведениях Иринея Лионского этот взгляд не получил полного развития. В наше время он приобрел горячего сторонника в лице Джона Хика, которого считают самым убедительным его выразителем. В своей книге "Зло и Божья любовь", Дж. Хик подчеркивает, что люди сотворены несовершенными. Для того, чтобы стать тем, чем Бог хочет видеть всех людей, они должны участвовать в делах мира. Бог создал людей не автоматами, а личностями, способными свободно реагировать на его действия. Если нет реального выбора между добром и злом, библейский завет "избирать добро" становится бессмысленным. Таким образом, добро и зло являются обязательными и неотъемлимыми компонентами мира, чтобы происходило осознанное и исполненное смысла развитие человека.

Этот довод обладает очевидной привлекательностью, причем в немалой степени благодаря акценту на человеческой свободе. Он также созвучен опыту многих христиан, которые убедились, что благодать и любовь Божьи познаются глубже всего в горе и страданиях. Однако, одна из сторон такого взгляда навлекла на себя особенно острую критику. Часто слышится замечание о том, что такой подход признает за злом определенное достоинство, отводя ему положительную роль в замыслах Божьих. Если рассматривать страдание всего лишь как средство для духовного развития человека, как же быть с такими явлениями как Хиросима и Нагасаки или Освенцим, которые уничтожают тех, кто с ними сталкивается? С точки зрения его критиков, этот взгляд поощряет пассивное признание существования стимула, чтобы противостоять ему.

Августин Гиппонийский

Характерный подход, принятый Августином, оказал большое воздействие на западное богословие. К VI в. проблемы, вызванные существованием зла и страданий, привели к некоторому замешательству в христианском богословии. Гностицизм, включая его разновидность, манихейство, которым увлекался Августин в молодости, без труда объяснял существование зла. Оно возникло из‑за злой природы самой материи. Основной смысл спасения сводился к искуплению человечества из злого материального мира и перенесению его в духовную область, которая не запятнана материей.

Ключевым моментом многих гностических систем была идея о демиурге — полубожественном существе, которое из прежде существовавшей материи сотворило мир в нынешнем виде. Плачевное состояние этого мира объяснялось недостатками этого полубога. Бог искупитель, таким образом, не отождествлялся с полубожественным творцом.

Однако, Августин не мог принять такой подход. Для него, творение и искупление были делом Одного и Того же Бога. Нельзя, поэтому, обвинять творение в существовании зла, поскольку тем самым выдвигается обвинение против Бога. С точки зрения Августина, Бог сотворил мир добрым, то есть свободным от греховного осквернения. Откуда же берется зло? Основополагающий взгляд Августина сводится к тому, что зло появляется в качестве прямого следствия злоупотребления человека своей свободой. Бог сотворил человека свободным выбирать добро или зло. К сожалению, человек выбрал зло, в результате чего, мир был осквернен злом.

Однако, такой взгляд, как понимал и сам Августин, не решает проблему. Как могли люди избрать зло, если зла не было вообще? Зло должно было существовать в мире, если человечество сделало в пользу него свой выбор. Августин увидел происхождение зла в сатанинском искушении, которым сатана увлек Адама и Еву от послушания их Творцу. Таким образом, утверждал он, нельзя считать Бога ответственным за зло.

Однако, проблема все еще не была решена. Откуда же взялся сатана, если Бог сотворил мир добрым? Августин прослеживает происхождение зла еще на один шаг назад. Сатана стал падшим ангелом, который был сотворен благим, как и все другие ангелы. Однако, именно этот ангел впал в искушение стать таким как Бог и приобрести верховную власть. В результате он поднял бунт против Бога и, распространил этот бунт в мире. Но как же, спрашивали критики Августина, мог благой ангел стать столь злым? Как можем мы объяснить первоначальное падение этого ангела? По этим вопросам Августин, похоже, вынужден хранить молчание.

Карл Барт

Глубоко неудовлетворенный существующими подходами ко злу; Карл Барт призвал к полному переосмыслению всего вопроса. Барт, которого особенно интересовал подход деятелей Реформации к вопросу, о провидении, считал, что в христианском богословии образовался серьезный изъян в связи с понятием о всемогуществе Божьем. Он утверждал, что доктрина Реформации о провидении стала фактически неотличимой от аналогичной доктрины стоицизма. (Можно вскользь упомянуть, что многие мыслители Реформации говорят именно об этом в связи с цвинглианской доктриной о провидении, которая представляется основанной в значительно большей степени на работах стоического автора Сенеки, чем на Новом Завете!) С точки зрения Барта, понятие о всемогуществе Божием должно всегда восприниматься в свете божественного самооткровения во Христе.

На основании этого принципа Барт утверждает необходимость "радикального переосмысления всего вопроса". Он высказывает предположение, что доктрина Реформации о всемогуществе Божием основана на логических выводах из определенного набора посылок о силе и благости Божьей. Барт, чья богословские взгляды отличаются "христологической сосредоточенностью", призывает к более христологическому подходу. Он, таким образом, отвергает априорные понятия о всемогуществе в пользу веры в победу божественной благодати над неверием, злом и страданиями. Уверенность в окончательной победе благодати Божией позволяет верующим сохранить свое нравственное состояние и надежду в мире, который, как кажется, находится во власти зла. Сам Карл Барт, разрабатывая эту доктрину, помнил о нацистской Германии; его идеи оказались полезными и в других случаях, и можно утверждать, что позднее они нашли отражение в теодициях, которые стали характерной чертой богословия освобождения.

Тем не менее, один из аспектов теодиции Барта вызвал значительные дискуссии. Барт называет зло "das Nichtige" — таинственной силой "ничтожности", которая основывается на том, чего Бог не хотел в творении. "Ничтожность" выступает в роли того, что противоречит воле Божьей. Его нельзя назвать "ничем", но тем, что угрожает свести к ничему и, таким образом, представляет угрозу замыслам Божьим в мире. С точки зрения Барта, окончательная победа благодати приводит к тому, что "ничтожности" не нужно опасаться. Однако, его критики нашли идею о "ничтожности" проблематичной и обвинили его во впадении в произвольные метафизические мудрствования в вопросе, в котором верность библейским повествованиям имеет основополагающее значение.

Современный вклад в разработку проблемы

Вопрос о страданиях занимает видное место в современном христианском богословии и приобрел новую важность и насущность в результате ужасов второй мировой войны и продолжающейся борьбы угнетенных против угнетателей. В этой связи можно упомянуть о целом ряде различных подходов, каждый из которых имеет свой характерный культурно — исторический фон.

1. Богословие освобождения выработало свой характерный взгляд на страдания, основанный на внимании к бедным и угнетенным (см. раздел "Богословие освобождения" в главе 4). Горе бедных не рассматривается как пассивное принятие страданий; оно считается участием в борьбе Бога против зла в мире — борьбе, которая предусматривает непосредственное столкновение с самими страданиями. Эту идею, в различных ее формах, можно выделить в работах многих латиноамериканских богословов освобождения. Однако, общепризнанно, что она находит свое наиболее яркое выражение в работах приверженцев "черного богословия", особенно принадлежащих перу Джеймса Коуна. Последовательность распятия и воскресения истолковывается в свете нынешней борьбы против зла, которая ведется с уверенностью в окончательной победе Бога над всеми страданиями и тем, что их вызывает. Аналогичные темы можно найти в работах Мартина Лютера Кинга, особенно в его "Смерти зла на берегу".

2. Процессуальное богословие усматривает происхождение зла в мире в радикальных ограничениях силы Божьей, (см. раздел "Бог в процессуальной мысли" в данной главе). Бог отказался принуждать, сохранив лишь действие убеждением. Убеждение рассматривается как использование силы таким образом, чтобы сохранить уважение к правам и свободам других. Бог убеждает каждого участника процесса действовать наилучшим образом. При этом, однако, нет никаких гарантий, что благожелательное убеждение приведет к благополучному исходу. Процесс далеко не обязательно подчиняется Богу.

Бог хочет добра творению и действует в его интересах. Однако, Он не пользуется возможностью принуждением заставить исполнять божественную волю. В результате, Бог не предотвращает некоторые вещи. Он не хочет войн, голода, катастроф, однако, из‑за радикальных ограничений своей божественной силы, Он не предотвращает их. Таким образом, Бог не несет ответственность за зло, равно как и нельзя сказать, что Бог желает зла или молчаливо принимает его существование. Метафизические ограничения мешают Ему вмешиваться в естественный порядок вещей.

3. Третий современный взгляд на страдания основывается на Ветхом Завете. Такие еврейские авторы, как Эли Визель, сохраняя, по крайней мере, остатки веры в основополагающую благость Бога, указывают на многочисленные в места Ветхом Завете, в которых выражается протест против присутствия зла и страданий в мире. Этот взгляд был подхвачен целым рядом христианских авторов, включая Джона Рота, который назвал его "теодицией протеста". Этот протест рассматривается как часть благочестивого отклика народа своему Богу в условиях неопределенности и волнений, касающихся Его присутствия и замыслов в мире.

 

Бог как творец

Доктрина о Бога как Творце прочно основывается на Ветхом Завете (например, Быт.1:2). В истории богословия доктрина о Боге как Творце часто связывалась с авторитетом Священного Писания. Сохраняющееся значение Ветхого Завета для христианства часто считается основанным на том, что Бог, о котором в нем говорится, остается Тем же Богом, который открывается в Новом Завете. Бог Творец и Бог Искупитель являются Одним и Тем же. В случае гностицизма, была предпринята яростная атака как на авторитет Ветхого Завета, так и идею о том, что Бог — Творец мира.

С точки зрения гностицизма в большинстве его заметных проявлений, следовало провести резкое разграничение между Богом, Который искупил человечество из мира, и несколько ущербным божеством (часто называемым "демиургом"), которое этот мир сотворило. Гностики считали, что в Ветхом Завете говорится об этом меньшем божестве, в то время как Новый Завет рассматривает Бога Искупителя. Вера в Бога как Творца и в авторитет Ветхого Завета стали взаимосвязаны еще на ранней стадии истории христианства. Среди ранних авторов, обращавшихся к этой теме, особое значение имеет Ириней Лионский.

Отдельно рассматривается вопрос о том, следует ли считать творение произошедшим "ex nihilo" — то есть созданным из ничего. В одном из своих диалогов ("Тимей" — Timaeus), Платон выдвинул идею о том, что мир был сотворен из прежде существовавшей материи, которой была придана форма современного мира. Эту идею подхватило большинство гностических авторов, которые исповедовали веру в прежде существовавшую материю, которая в процессе творения была преобразована в современный мир. В этом их поддержали и отдельные христианские богословы, такие как Феофил Антиохийский и Иустин Мученик. Иными словами, творение не было "ex nihilo"; его следует рассматривать как процесс строительства из материала, который уже был под рукой, как например, строительство эскимосского иглу из блоков снега, или дома из камня. Существование в мире зла объяснялось на основании неподатливости этой прежде существовавшей материи. Возможности Бога в творении мира ограничивались плохим качеством доступного материала. Присутствие зла или недостатков в мире, таким образом, следует приписывать не Богу, а недостаткам материала, из которого был сотворен мир.

Конфликт с гностицизмом заставил христианских богословов пересмотреть этот вопрос. Частично, идея о творении из прежде существовавшей материи была дискредитирована ее связью с гностицизмом; частично, она была поставлена под сомнение из‑за более тщательного прочтения ветхозаветных повествований о творении. Такие авторы, Феофил Антиохийский, настаивали на доктрине о творении "ex nihilo", которую с конца II в. можно считать установленной и общепринятой доктриной Церкви.

Выводы из доктрины о творении

Доктрина о Боге как Творце имеет несколько важных выводов, некоторые из которых здесь следует отметить.

1. Следует провести разграничение между Богом и творением. Важной проблемой христианского богословия с самого его зарождения было противостояние искушению соединить Творца и творение. Эта тема ясно изложена в Послании апостола Павла к Римлянам, в первой главе которого стремление свести Бога до уровня мира. По мнению апостола Павла, в результате греха существует естественное стремление человека служить "твари вместо Творца" (Рим.1:25). Основной задачей христианского богословия творения становится разграничить Бога и творение, утверждая в то же время, что последнее все же представляет собой Божье творение.

Этот процесс можно увидеть в действии в произведениях Августина Гиппонийского; ему уделяется большое внимание в произведениях таких реформаторов, как Жан Кальвин, которые стремились создать мироутверждающую духовность, в ответ на общую монашескую тенденцию осуждать мир, явственно проявившуюся в таких произведениях, как "О подражании Христу" Фомы Кемпийского, с его характерным акцентом на "презрении к миру". В кальвиновской мысли присутствует диалектическая связь между миром как творением Божьим, и миром как падшим творением. Поскольку мир — творение Божье, он достоин хвалы, уважения и утверждения; поскольку он — падшее творение, он заслуживает критики с целью его искупления. Эти два взгляда можно назвать двойным центром эллипса мироутверждающей духовности Жана Кальвина. Аналогичную структуру можно выявить в кальвиновской доктрине о человеческой природе, в которой — несмотря на его подчеркивание греховной природы падшего человечества — он не теряет из виду тот факт, что она остается творением Божьим. Хотя и запятнанная грехом, она остается творением и владением Божьим, и именно по этой причине представляет ценность. Доктрина творения, таким образом, приводит к критической мироутверждающей духовности, в которой мир утверждается, обходя в то же время соблазн его обожествления.

2. Творение подразумевает власть Бога над миром. Характерная мысль Библии состоит в том, что Творец имеет власть над Своим творением. Люди считаются частью творения, имеющей в нем особую функцию. Доктрина о творении приводит к идее о том, что человек управляет творением, которую следует отличать от светского понятия о том, что человек владеет миром. Творение не принадлежит нам; мы пользуемся им по поручению Божьему. Мы предназначены быть управляющими божественным творением и несем ответственность за то, каким образом проходит наше управление. Этот взгляд имеет большое значение в связи с экологическими вопросами, поскольку дает теоретическое основание для ответственности человека за судьбу планеты.

3. Доктрина Бога как Творца подразумевает благость творения. На протяжении всего библейского рассказа о творении мы сталкивается с утверждением "И увидел Бог, что это хорошо" (Быт.1:10, 18, 21, 25, 31). (Единственное, что не является хорошим это то, что Адам одинок. Человек сотворен как общественное существо и должен существовать в связи с другими). В христианском богословии не остается места для гностической или дуалистической идеи о мире как злом месте по самой своей природе. Как мы увидим позднее, несмотря на то, что мир впал в грех, он остается творением Божьим и может быть искуплен.

Это не подразумевает, что творение можно назвать совершенным. Существенным компонентом христианской доктрины о грехе выступает признание того, что мир сошел с пути, на который его поставил Бог в ходе творения. Он отклонился от намеченного курса. Он отпал от славы, в которой он был сотворен. Мир в его нынешнем состоянии оказывается не тем миром, каким он был задуман. Существование человеческого греха, зла и смерти служит само по себе признаком степени, до которой человечество отошло от запланированного пути. По этой причине, большинство христианских размышлений об искуплении включают идею о восстановлении творения в его первозданной целостности, чтобы замыслы Божьи в отношении творения исполнились. Утверждение благости творения также дает возможность избежать неприемлемой для большинства богословов мысли о том, что Бог ответственен за зло. Постоянный акцент Библии на благости творения служит напоминанием о том, что разрушительная сила греха присутствует в мире не по замыслу или разрешению Божьему.

4. Творение подразумевает, что люди сотворены по образу Божьему. Этот взгляд, имеющий центральное значение для любой христианской доктрины о природе человека будет обсужден подробнее ниже (см. гл.12); однако, он имеет большое значение и в качестве аспекта самой доктрины о творении. "Ты сотворил нас для Себя, и наши сердца беспокойны, пока они не найдут покой в Тебе" (Августин Гиппонийский). В этих словах заключается важность доктрины о творении для правильного понимания человеческого опыта (см. раздел "Религиозный опыт" в гл.6), природы и судьбы.

Изображения Бога как Творца

То, как Бог действует в качестве Творца, представляет собой предмет долгих дискуссий в христианстве. Был выдвинут ряд моделей или способов изображения того, каким образом Бог сотворил мир. Каждая из них проливает некоторый свет на этот вопрос. Как неизбежно бывает с аналогиями, существуют определенные пределы их адекватного использования, и одной из задач христианского богословия является выяснение этих пределов.

1. Эманация. В этом взгляде преобладает связываемый, в первую очередь, с богословами ранней Церкви образ света или тепла, исходящего от солнца или рукотворного источника, например, костра. Этот образ творения (намек на который содержится в Никео — Цареградском символе веры в словах "света от света") наводит на мысль о том, что творение мира можно представить как истечение от Бога творческой энергии. Точно так, как свет исходит от солнца и отражает его природу, сотворенный порядок исходит от Бога и отражает божественную природу. Исходя из этой модели, существует природная или органическая связь между Богом и творением.

Эта модель, однако, имеет свои слабые стороны, из которых можно упомянуть о двух. Во — первых, образ солнца, испускающего свет, или огня, испускающего тепло, предполагает непроизвольную эманацию, а не осознанное решение творить. Христианство последовательно подчеркивает, что акт творения основывается на предшествующем решении Божием творить, которое эта модель передает неточно. Это естественно приводит ко второй слабости, которая связана с безличной природой данной модели. Мысль о личностном Боге, выражающем Свою Личность как в самом акте творения, так и в последующем творении, трудно передать с помощью этого образа.

2. Строительство. Во многих местах Библии Бог изображается строителем, сознательно строящим мир (Пс.127:1). Этот сильный образ удачно передает идею замысла, планирования и осознанного намерения творить. Этот образ важен, поскольку он привлекает внимание как к Творцу, так и к творению. Наряду с изображением искусства Творца, он также отдает должное красоте и упорядоченности творения как самим по себе, так и как свидетельствам творчества и заботы Творца.

Этот образ, однако, имеет серьезный недостаток, касающийся вопроса, уже рассмотренного в связи с диалогом Платона "Тимей". Он предусматривает в процессе творения наличие прежде существовавшей материи. Творение подразумевается как придание формы тому, что уже существовало — идея, которая, как мы уже видели, не согласуется с доктриной о творении ex nihilo. Образ Бога как строителя, похоже, подразумевает сборку мира из материала, который уже находился под рукой, что является его очевидным недостатком.

3. Художественное выражение. Многие христианские авторы различных периодов истории Церкви говорят о творении как о "произведении Божьем", сравнивая его с произведением искусства, которое само по себе прекрасно, а также передает личность своего Творца. Эта модель творения как "художественного выражения" Бога как Творца особенно хорошо показана в произведениях Джонатана Эдвардса. В своей работе "личное повествование" Дж. Эдвардс говорит о своем восприятии красоты Бога Творца во время прогулки. "Идя туда, я смотрел на небо и облака, и у меня в сознании возникло сладкое чувство величия и благодати Божьей, которое я не в силах выразить".

Этот образ оказывается чрезвычайно полезным, поскольку он восполняет недостатки обеих вышеупомянутых моделей — а именно, их безличный характер. Образ Бога как художника несет в себе мысль о личном выражении в творении чего‑то прекрасного. Однако, здесь также следует упомянуть о недостатках: например, эта модель может легко привести к идее о творении из прежде существовавшей материи, проводя параллель со скульптором, высекающим статую из прежде существовавшего куска мрамора. Однако, она также дает нам возможность представить творение из ничего, как в случае с автором романа, или композитором, который создает мелодию или гармонию. Она также поощряет нас искать самовыражение Божие в творении, а также добавляет богословской достоверности естественному богословию.

Присутствие Бога в мире

В каком смысле можно сказать, что Бог активно присутствует в мире? Был выработан ряд моделей для передачи всего богатства христианского понимания этого вопроса, которые, вероятно, лучше считать взаимодополняющими, а не исключающими.

1. Монархическая модель. Согласно этому взгляду, Бог правит миром как суверенный государь. Все события полностью подвластны Его руководству и контролю. Мы уже видели, что идея о "всемогуществе" требует тщательного определения, прежде чем ее можно применить по отношению к Богу. Тем не менее, эта конкретная модель четче всего передает идею о силе Божьей как в творении, так и в искуплении. Божественная сила проявляется как в творении мира, так и в воскрешении Христа из мертвых. Эта модель имеет и некоторые недостатки, наиболее явным из которых кажется то, что она поощряет веру в Бога силы, оставляя в стороне или даже подавляя более нежные образы Бога как матери или пастыря.

2. Деистическая модель. Деизм традиционно отстаивал идею о том, что Бог сотворил мир и наделил его способностью развиваться и функционировать без необходимости Его постоянного присутствия или вмешательства. Эта точка зрения, которая стала особенно влиятельной в XVIII в., рассматривает мир как часы, в роли часовщика которых выступает Сам Бог. Бог устроил мир так, что он впоследствии может развиваться самостоятельно. Эта модель имеет ряд достоинств, немаловажным из которых представляется идея об упорядоченности и разумном устройстве сотворенного миропорядка (это особенно ценилось в век ньютоновской физики). Однако, сведение к минимуму идеи о постоянном божественном присутствии в мире, и особенно, отсутствие какой‑либо идеи о зависимости творения от постоянной божественной поддержки, сделали ее ущербной в глазах многих авторов.

3. Неотомистская модель. Основываясь на взглядах Фомы Аквийского о причинности (выраженных в его "пяти путях"), его позднейшие последователи разработали идею о сложной сети первичных и вторичных источников. Этому подходу удается, настаивая на постоянном присутствии и деятельности Бога в творении, избежать трудностей деизма, связанных с "отсутствующим Богом". Бог рассматривается как первопричина, а вторичной причиной считаются естественные факторы. Согласно этому взгляду, Бог создает эти вторичные причины, а затем действует через них.

Каждая вторичная причина — например, люди или силы природы — имеет определенную характеристику или наклонность, отражающие ее конкретную роль или место в творении. Бог действует через эти вторичные причины, как столяр действует посредством пилы или музыкант — посредством своей скрипки. Хотя Бог может действовать и без вторичных причин (как это происходит в чудесах), обычным средством божественных действий оказываются эти вторичные причины. Следовательно, о женщине, любящей своего сына, можно сказать, что она выражает любовь Божью, поскольку Бог является первопричиной этой любви. Тем не менее, реальность и отчетливость этой вторичной причины сохраняются; несмотря на то, что в этой любви подразумевается Бог, она остается любовью женщины к своему сыну.

Этот подход отдает должное целостности и реальности естественных причин и требует, чтобы за естественной причинностью мы видели первопричину, которая есть Бог. Однако, этот взгляд, как и многие другие, сталкивается с трудностями, связанными с проблемой зла. Предположение о том, что благая первопричина (Бог) вынуждена действовать через неправильные вторичные причины (людей или природные процессы), выглядит привлекательным; нельзя ожидать, что даже хороший скрипач сможет хорошо играть на плохом инструменте. Однако, вторичные причины, через которые сейчас действует Бог, были созданы Тем же Богом. Проблема, таким образом, оказывается не решенной, а возвращающейся к предыдущей стадии.

4. Процессуальная мысль. Как было отмечено в нашем вышеприведенном подробном рассмотрении этого взгляда (см. раздел "Бог в процессуальной мысли"), ему удается избежать многих трудностей с которыми сталкиваются рассмотренные выше модели. Идея о "сочувствующем влиянии" избегает понятия о Боге как власти и таким образом избавляет Его от ответственности за зло и недостатки в мире. Согласно этому взгляду, Бог может попытаться повлиять на события в рамках процесса. Бог рассматривается как творческий участник космоса. Однако, для этой модели понятие о Боге, контролирующем ход событий, является совершенно неприемлемым и невозможным в силу ее определяющих особенностей. Зло, таким образом, нельзя приписать Богу. Тем не менее, представляется, что эта модель лишает Бога большинства традиционных свойств, что вызывает у многих скептическое отношение к ее богословской достоверности. Действительно ли имеется в виду Бог? Это распространенное замечание отражает неприемлемость этой модели для большинства богословов.

5. Экзистенциализм. Значение экзистенциализма как философии человеческого существования было исследовано выше (см. раздел "Экзистенциализм: философия человеческого опыта" в предыдущей главе). Представляется, что этому подходу удается избежать сложных вопросов, связанных с природой божественного присутствия в мире. Как было отмечено выше, экзистенциализм сосредоточивается на божественном присутствии в мире. "Присутствие Бога", таким образом, радикально ограничивается воздействием или впечатлением, оказанным на субъективный мир личного опыта. Рассказ Рудольфа Бультмана о функциях "керигмы" наводит на мысль о том, что Бог встречается с отдельными людьми через христианское послание, а затем достигает присутствия в их жизни в преобразованной личностной форме. Здесь имеется очевидное сходство с описанным выше неотомистским подходом, в котором "керигма" выполняет роль вторичной причины.

Избегая многих трудностей, традиционно связанных с идеей о божественном присутствии в мире, представляется, что этот подход сводит божественное присутствие к субъективному бытию индивидуума. Бог действует лишь в личностном бытии; поэтому бессмысленно говорить о том, что Бог действует в мире. Таким образом, нельзя говорить о том, что Бог действовал в воскресении (как в монархической модели); с точки зрения Бультмана, воскресение явилось событием в личном переживании учеников, а не во внешнем мире как таковом.

Здесь вновь утрачивается значительный элемент специфически христианского понимания Бога!

6. Диалогический персонализм. Эта модель, основанная на философии Мартина Бубера (см. раздел "Диалогический персонализм" в данной главе), связана с описанным выше экзистенциальным подходом. Здесь присутствие Бога связывается с идеей о непосредственных отношениях. Бог воспринимается как присутствующий в контексте отношений. "Ты противостоит я, но я вхожу в прямую связь с оно" (Мартин Бубер). Присутствие Бога, таким образом, локализуется или сосредоточивается в понятии о столкновении с чем‑то, не поддающимся определению, которое признается как "Ты". Сильные и слабые стороны этого подхода аналогичны сильным и слабым сторонам рассмотренной выше экзистенциальной модели.

 

Святой Дух

Доктрина о Святом Духе заслуживает своей отдельной главы. Святой Дух долгое время был "золушкой" Троицы. Другие две сестры могли отправляться на богословские балы; Святой Дух каждый раз оставался дома. Однако, сейчас времена изменились. Возникновение харизматического движения в практически каждой Церкви основного течения обеспечило Святому Духу видное место в богословии. Новое ощущение реальности и силы Духа оказало серьезное воздействие на богословские рассуждения о Личности и работе Святого Духа.

Модели Святого Духа

"Бог есть дух" (Ин.4:24). Но что же это говорит нам о Боге? В английском языке используется по крайней мере три слова — "wind" ("дуновение"), "breath" ("дыхание") и "spirit" ("дух") — для перевода одного древнееврейского термина — "ruach". Это важное древнееврейское слово имеет глубину значения, которую практически невозможно передать на какой‑либо из европейских языков. "Ruach", традиционно переводимое как "дух", имеет целый спектр значений, каждое из которых проливает некоторый свет на сложные ассоциации, связанные с христианским понятием о Святом Духе.

1. Дух как дуновение. Ветхозаветные авторы тщательно следят за тем, чтобы не отождествлять Бога с ветром и тем самым не низводить Его до уровня силы природы. Тем не менее, проводится параллель между силой ветра и силой Божьей. Говорить о Боге как о духе означает вызывать в уме образ все заполняющей энергии Господа господствующих и напоминать Израилю о всемогуществе Бога, Который вывел Израиль из Египта. Этот образ духа как искупительной силы, вероятно, выражен в своей наиболее яркой форме в рассказе об исходе из Египта, во время которого мощный ветер раздвигает Чермное море. (Исх.14:21) Здесь, идея о "ruach" передает как силу, так и искупительный замысел Божий.

Образ ветра позволяет передать и отчетливо представить многогранность человеческого восприятия Бога. Ветхозаветные авторы осознавали, что Бог воспринимается по — разному. Иногда Он воспринимается как судья, осуждающий Израиль за своенравность; в других случаях, Бог воспринимается как Тот, Кто освежает избранный народ, как вода освежает сухую землю. Образ ветра (дуновения) удачно передает обе эти идеи.

Следует помнить, что Израиль граничил со Средиземным морем на западе и с великой пустыней на востоке. Когда ветер дул с востока, он воспринимался как моросящий туман из мелкого песка, который обжигал растительность и иссушал землю. Рассказы путешественников об этом ветре свидетельствуют о его невероятной силе и мощи. Песчаная буря заслоняет даже солнечный свет. Этот ветер рассматривался библейскими авторами как модель того, как Бог демонстрирует конечность и мимолетность творения. "Засыхает трава; увядает цвет, когда дунет на него дуновение Господа" (Ис.40.7). Считалось, что Бог уничтожает человеческую гордыню как обжигающий восточный ветер, как аравийский сирокко (см. Пс.102.15–18; Иер.4.11). Также, как вырастает растение, свежее и зеленое, лишь чтобы иссохнуть под порывом горячего ветра пустыни, так человеческие империи возникают лишь чтобы пасть перед лицом Божьим.

Когда пророк Исайя писал свою книгу, Израиль находился в плену в Вавилоне. Многим казалось, что великая Вавилонская империя — это постоянное историческое явление, которое ничто не может изменить. И все же, провозглашая грядущее разрушение империи, пророк утверждает мимолетность человеческих достижений перед дуновением Господа. Один Бог остается постоянным — все остальное находится в состоянии течения и перемен. "Трава засыхает, цвет увядает; а слово Бога нашего пребудет вечно" (Ис.40.8).

Однако, западные ветры были совершенно другими. Западные и юго — западные ветры, дующие с моря, приносили зимой дожди в иссушенную землю. Летом западные ветры приносили не дождь, а прохладу. Это нежное прохладное веяние ослабляло интенсивность пустынной жары. Так же, как ветер приносит свежесть, увлажняя сухую землю зимой и охлаждая ее летом, так Бог приносит свежесть удовлетворения духовных нужд человека. В целом ряде сильных образов ветхозаветные авторы сравнивают Бога с дождем, приносимым западным ветром и освежающим землю (Ос.6.3).

2. Дух как дыхание. Идея о духе ассоциируется с жизнью. Когда Бог сотворил Адама, Он вдохнул в него дыхание жизни, в результате чего тот стал живым существом (Быт.2:7). Основное различие между живым человеком и мертвым заключается в том, что первый дышит, а второй не дышит. Это привело к мысли о том, что жизнь зависит от дыхания. Бог вдыхает дыхание жизни в пустые оболочки и тем самым приводит их к жизни. Бог оживил Адама, вдохнув в него. Знаменитое видение долины сухих костей (Иез.37:1-14) также служит иллюстрацией этого: могут ли эти сухие кости ожить? Кости оживают лишь тогда, когда в них входит дыхание. Модель Бога как духа, таким образом, несет в себе основополагающую истину о том, что Бог дает жизнь и может даже вернуть к жизни мертвых.

Таким образом, важно отметить, что "ruach" часто связывается с трудами Божьими при творении (Быт.1:2; Иов.26:12–13;33:4; Пс.103:27–31), хотя точная роль Духа в творении остается неопределенной. Совершенно очевидно, что существует определенная связь между "Духом" и животворением.

3. Дух как харизма. Термин "харизма" означает "исполнение человека духом Божьим", благодаря которому человек способен выполнять действия, которые иначе были бы невозможны. Дар мудрости часто изображается следствием исполненности Духом (Быт.41:38–39;Исх.28:3,35:31;Втор.34:9). Иногда Ветхий Завет приписывает дар руководства или военной доблести влиянию Духа (Суд.14:6,19; 15:14,15) Но наиболее убедительный аспект этой черты Духа связан с вопросом о пророчестве.

Ветхий Завет дает мало пояснений по поводу вдохновения, водительства или мотивации пророков Святым Духом. В эпоху перед Вавилонским пленением пророчество ассоциировалось с экстатическим восприятием Бога, связанным с буйным поведением (1 Цар.10:6,19:24). Тем не менее, пророчество стало постепенно ассоциироваться с сообщением, а не поведением пророков. Пророческое свидетельство основывалось на исполненности Духом (Ис.61:1;Иез.2:1–2;Мих.3:8;Зах.7:12), придающем подлинность пророческому сообщению, которое обычно называли "словом [dabhar] Господним".

Спор о божественности Святого Духа

Ранняя Церковь оказалась в затруднении по поводу Святого Духа и не смогла достаточно разработать эту область доктрины. Частично это отражает тот факт, что богословские рассуждения сосредоточивались на других вопросах. У греческих патристических авторов были более важные с их точки зрения дела, когда вокруг них кипели жизненно важные политические и христологические споры. Позднее, однако, все же разгорелся спор по поводу статуса Святого Духа. Развитие богословия в ранней Церкви представляло собой, в основном, отклик на общественные дискуссии; когда разгорался серьезный спор, его неизбежным следствием было прояснение доктрины.

Интересующий нас спор разгорелся вокруг так называемых "pneumatomachoi" или "противников Святого Духа". Эти авторы утверждали, что ни личность, ни труды Святого Духа не могут считаться имеющими статус или природу божественной Личности. В ответ на это, такие авторы как Афанасий Великий и Василий Великий обратились к крещальной формуле, которая в то время получила всеобщее признание. С новозаветных времен (см. Мф.28:18–20) христиане получали крещение во имя "Отца, Сына и Святого Духа". Афанасий Великий утверждал, что это имеет чрезвычайно важное значение для понимания статуса Святого Духа. В своем "Послании к Серапиону" Афанасий заявил, что в крещальной формуле ясно указывается на то, что Святой Дух обладает такой же божественностью, что и Отец, и Сын. Последнее мнение впоследствии возобладало.

Однако, патристические авторы воздерживались от того, чтобы открыто называть Святого Духа "Богом", поскольку это не было санкционировано Священным Писанием — вопрос, подробно рассмотренный Василием Великим в его трактате о Святом Духе (374–375). Эту же осторожность можно усмотреть в окончательной формулировке доктрины о Святом Духе, сделанной на Константинопольском соборе в 381 г. Святой Дух здесь назван не Богом, а "Господом животворящим, от Отца исходящим, с Отцем и Сыном поклоняемым и славимым". Язык здесь недвусмысленный; Святой Дух должен рассматриваться как имеющий одинаковое с Отцом и Сыном божественное достоинство, хотя термин "Бог" явно не звучит. Конкретным взаимоотношениям Духа с Отцом и Сыном вскоре суждено было стать предметом отдельной дискуссии, на что указывает спор о filioque.

Признание полной божественности Святого Духа, таким образом, произошло на относительно поздней стадии развития патристического богословия. С точки зрения логики развития порядка доктрин, можно выделить следующую историческую последовательность:

1 стадия: признание полной божественности Иисуса Христа.

2 стадия: признание полной божественности Святого Духа.

3 стадия: окончательное формулирование доктрины о Троице, обосновывающей и проясняющей эти главные положения и определяющей их взаимоотношения.

Об этом последовательном развитии говорит Григорий Назианин, который указал на постепенный процесс прояснения и понимания тайны божественного откровения. Он отметил, что невозможно было рассматривать вопрос о божественности Духа, не прояснив вначале вопрос о божественности Христа. "Ветхий Завет проповедовал Отца открыто, а Сына более завуалировано. Новый Завет открыл нам Сына и указал намеками на божественность Святого Духа. Теперь Дух обитает в нас и яснее открывается нам. Неправильно было бы открыто проповедовать Сына, когда еще не была полностью признана божественность Отца. Точно так же, неправильно было бы признание Святого Духа до признания божественности Сына… Вместо этого, посредством постепенных продвижений и… небольших подъемов мы двигаемся вперед к большей ясности, чтобы мог засиять свет Троицы".

Августин: Дух как связующая любовь

Один из наиболее значительных вкладов в развитие христианского богословия Святого Духа (области богословия, иногда называемой "пневматологией") сделал Августин. Он стал христианином частично благодаря влиянию Мария Викторина, который, в свою очередь, сам обратился в христианство из языческой среды. Как видно из написанного им гимна, Викторин имел свой особый взгляд на роль Духа: «О, Дух Святой, нам помоги! Связующий [copula] Отца и Сына, В покое Ты — Отец, В трудах Ты — Сын. Соединяя все в одном, Ты — Дух Святой».

Хотя с богословской точки зрения эти строки отдают модализмом (тринитарная ересь, которую мы рассмотрим в разделе "Две тринитарные ереси" в следующей главе), тем не менее в них выражена идея, имеющая большое значение: Святой Дух служит "связью Отца и Сына" (patris et filii copula).

Именно эту идею подхватил и умело развил Августин в его трактате "О Троице". Августин настаивает на обособленности Святого Духа, однако, несмотря на эту обособленность, Дух оказывается Тем, что есть общего у Отца и Сына. Отец всего лишь Отец Сына, Сын всего лишь Сын Отца; Святой Дух, однако, является Духом и Отца, и Сына.

Согласно Священному Писанию, Святой Дух не есть только Дух Отца или только Дух Сына, но Дух Обоих. По этой причине, Святой Дух способен научить нас той любви, которая является общей у Отца и Сына и которой Они любят Друг Друга".

Эта идея о Духе как "связующей любви" имеет важные следствия для доктрины Августина о Троице и его доктрины о Церкви. Мы рассмотрим первую в следующей главе; последняя заслуживает рассмотрения сейчас.

Августин считает Дух связью единства между Отцом и Сыном с одной стороны, и между Богом и верующими с другой. Дух — это дар, даваемый Богом, который соединяет верующих с Ним и друг с другом. Святой Дух устанавливает связь единства между верующими, на которой в конечном итоге основывается Церковь. Церковь — это "храм Духа", в котором обитает Святой Дух. Тот же Дух, Который соединяет Отца и Сына в единстве Троицы, также соединяет верующих в единстве христианской Церкви.

Рассмотрев доктрину Бога в целом, обратим наше внимание на более сложную область доктрины о Троице, которая служит выражением специфически христианских взглядов на Бога.

Вопросы к седьмой главе

1. "Бог открывается как Господь" (Карл Барт). Какие трудности порождает приведенное утверждение, используя по отношению к Богу мужской род?

2. Многие христиане говорят, что у них есть "личные отношения" с Богом. Что они имеют в виду?

3. "Бог может делать все". Как вы можете отреагировать на подобное определение божественного всемогущества?

4. Почему многие христиане верят, что Бог страдает? Какое значение это имеет?

5. Назовите и прокомментируйте основные идеи о Боге как Творце.

 

Глава 8. Доктрина о Троице

 

Доктрина о Троице традиционно помещается в начале работ по богословию, причем в немалой степени это вызвано влиянием христианских Символов Веры. Эти Символы открываются заявлением о вере в Бога. Поэтому, многие богословы считают естественным следовать этой схеме, помещая рассмотрение доктрины о Боге вначале своих работ. Так, Фома Аквинский, вероятно наилучший представитель этого классического способа построения богословских работ, считал естественным начать свой труд "Summa Theologiae" с рассмотрения Бога в целом, и Троицы в частности. Следует однако подчеркнуть, что это лишь одна из имеющихся возможностей. В качестве примера рассмотрим, как располагаются доктрины о Боге в труде Фридриха Шлейермахера "Христианская вера".

Как было отмечено выше, подход Шлейермахера к богословию начинается с констатации общего человеческого "чувства абсолютной зависимости", которое затем истолковывается в христианском смысле как "чувство абсолютной зависимости от Бога". В результате целой цепи логических выводов из этого чувства зависимости, Шлейермахер приходит к доктрине о Троице. Эта доктрина помещена в самом конце его книги, в качестве приложения. С точки зрения некоторых его читателей, это доказывает, что Шлейермахер считал доктрину о Троице приложением к своей богословской системе; для других, это было последним словом в богословии.

Доктрина о Троице представляется, несомненно, одним из наиболее сложных аспектов христианского богословия, который требует тщательного рассмотрения. Ниже, мы попытаемся как можно яснее изложить соображения, которые сопровождали эволюцию этой доктрины. Начнем наше рассмотрение с ее библейских оснований.

 

Библейские основания доктрины о Троице

Невнимательному читателю Священного Писания может показаться, что всего два стиха в нем могут быть истолкованы как указывающие на Троицу — Мф.28:19 и 2 Кор.13:13. Эти два стиха глубоко, укоренились в христианском сознании — первый из‑за его ассоциаций с крещением, второй, благодаря частому использованию в молитве. Но едва ли можно считать, что эти два стиха, взятые вместе или в отдельности, составляют доктрину о Троице.

К счастью, основания этой доктрины не ограничиваются двумя стихами. Эти основания можно найти в самой всеохватывающей божественной деятельности, чему свидетельством служит Новый Завет. Отец открывается в Сыне через Святого Духа. В новозаветных Писаниях существует теснейшая связь между Отцом, Сыном и Святым Духом. Новый Завет вновь и вновь соединяет вместе эти три элемента как части большего целого. Полнота божественного спасительного присутствия может, как представляется, быть выражена в сочетании всех трех элементов (например, 1 Кор.12:4–6; 2 Кор.1:21–22; Гал.4:6; Еф.2:20–22; 2 Фес.2:13–14; Тит.3:4–6; 1 Пет.1:2).

Ту же троичную структуру можно усмотреть и в Ветхом Завете. На его страницах можно выделить 3 следующие основные "персонификации", которые приводят к христианской доктрине о Троице:

1. Мудрость. Эта персонификация Бога особенно очевидна в книгах мудрости, например Книгах Притчей, Иова, Екклесиаста. Божественная мудрость рассматривается здесь как Личность (отсюда и идея о персонификации), существующая отдельно, но все же зависимая от Бога. Мудрость (которой всегда придается женский род) изображается активной в творении, оставляющей на нем свою печать (см. Пр.1:20–23; 9:1–6; Иов.28; Екк.24).

2. Слово Божье. Здесь, божественная речь рассматривается как отдельная сущность, существующая независимо от Бога, хотя и порожденная им. Слово Божье изображается исходящим в мир и сообщающим людям волю и замыслы Божьи, несущим руководство, суд и спасение (см. Пс.118:89; Пс.46:15–20; Ис.55:10–11).

3. Дух Божий. Ветхий Завет использует словосочетание "дух Божий" для обозначения божественного присутствия и силы в творении. Дух Божий должен присутствовать в ожидаемом Мессии (Ис.42:1–2) и должен быть действующей силой нового творения, которое возникнет, когда старый миропорядок, в конце концов, прекратит свое существование (Иез.36:26; 37:1-14).

Эти три "ипостаси" Бога не составляют доктрину о Троице в строгом смысле этого слова. Они лишь указывают, как Бог действует и присутствует в творении и через творение, по отношению к которому Бог выступает как одновременно имманентный и трансцендентный. Чисто унитарная концепция Бога оказалась не в состоянии передать это динамичное понимание Бога. Именно этот образ божественной деятельности выражается в доктрине о Троице.

Доктрину о Троице можно считать результатом долгих и всесторонних размышлений о божественной деятельности, явленной в Священном Писании и продолжающейся в жизни христиан. Это не означает, что Писание содержит доктрину о Троице; Писание лишь свидетельствует о Боге, Который явлен в трех лицах. Ниже мы рассмотрим процесс эволюции этой доктрины и ее терминов.

 

Историческое развитие доктрины: термины

Терминологический аппарат, связанный с доктриной о Троице, несомненно представляет одну из наибольших трудностей для студентов. Фраза "три лица, одна сущность" представляется, мягко говоря, не совсем понятной. Однако, понимание того, как возникли эти термины, можно назвать, вероятно, наиболее эффективным способом уразуметь их значение и важность.

Можно утверждать, что характерная тринитарная терминология обязана своим возникновением Тертуллиану. Согласно одному исследованию, Тертуллиан ввел в латинский язык 509 новых существительных, 284 новых прилагательных и 161 новый глагол. К счастью, не все они получили распространение. Поэтому, едва ли следует удивляться, что когда он обратил свое внимание на доктрину о Троице, появился целый ряд новых слов. Три из них имеют особое значение.

1. Trinitas. Тертуллиан придумал слово "Троица" (лат. "Trinitas"), которое с тех пор стало столь характерным для христианского богословия. Хотя исследовались и другие возможности, влияние Тертуллиана было настолько глубоким, что этот термин стал нормативным в Церкви.

2. Persona. Тертуллиан ввел это слово для передачи греческого термина "hypostasis"', которое становилось общепринятым в грекоязычной части Церкви. Ученые долго спорили о том, что имел в виду Тертуллиан под этим латинским термином, который неизменно переводится как "личность", или "лицо" (см. раздел "Определение личности" выше). Нижеприводимое объяснение получило широкое признание и проливает некоторый свет на трудности, связанные с понятием о Троице.

Термин "persona" буквально означает "маска", которую носили актеры в римском театре. В те времена актеры носили маски, чтобы дать понять зрителям, каких персонажей они играют. Термин "persona" приобрел целый ряд значений, связанных с "ролью, которую кто‑то играет". Вполне возможно, что Тертуллиан хотел, чтобы его читатели понимали идею о "одной сущности, трех лицах", как указание на то, что один Бог играет в великой драме человеческого искупления три отдельные роли. За множественностью ролей стоит один актер. Сложность процесса творения и искупления не подразумевала существования множества богов, а лишь то, что существовал один Бог, который в "плане спасения" (термин, который будет рассмотрен подробнее в следующем разделе) действовал разными способами.

3. Substantia. Тертуллиан ввел этот термин для выражения идеи об основополагающем единстве Троицы, несмотря на сложность откровения Бога в истории. "Сущность" это то, что есть общего у трех Личностей Троицы. Ее не следует воспринимать как нечто, существующее независимо от трех Личностей. Напротив, она выражает фундаментальное единство, несмотря не внешнюю видимость различия.

 

Историческое развитие доктрины: идеи

Развитие доктрины о Троице лучше всего рассматривать как органически связанное с эволюцией христологии (см. в следующей главе). С развитием христологии все большее признание получала идея о том, что Иисус "единосущен" (homoousios) Богу, а не "подобосущен" (homoiousios) Ему. Однако, если Иисус — Бог в любом значении слова, что же из этого следует? Означает ли это, что существует два Бога? Или требуется радикальное переосмысление природы Бога. С исторической точки зрения можно утверждать, что доктрина о Троице близко связана с развитием доктрины о божественности Христа. Чем настойчивее христианская Церковь утверждала, что Иисус Христос — Бог, тем больше требовалось прояснение отношений Христа с Богом.

Как мы видели, отправной точкой христианских размышлений о Троице служит новозаветное свидетельство о присутствии и деятельности Божьей во Иисусе Христе и через Святого Духа. С точки зрения Иринея Лионского, весь процесс спасения, от начала до конца, свидетельствовал о действиях Отца, Сына и Святого Духа. Ириней воспользовался термином, который в дальнейшем занял видное место в рассуждениях о Троице: "экономия спасения" (в русской православной традиции — "домостроительство спасения" — прим. ред.). Слово "экономия" требует пояснений. Греческий термин "oikonomia" означает "то, каким образом устроены чьи‑либо дела" (таким образом становится понятной его связь с современным значением этого слова). С точки зрения Иринея Лионского, термин "домостроительство спасения" означал "то, как Бог устроил спасение человечества в истории". Иными словами говоря, речь идет о плане спасения.

В то время Ириней подвергся суровой критике со стороны некоторых гностиков, которые утверждали, что Бог — Творец отличается от Бога — Искупителя. В излюбленном Маркионом виде эта идея приобрела следующую форму: ветхозаветный Бог был Богом — Творцом, совершенно отличным от Бога — Искупителя Нового Завета. В результате, христиане должны избегать Ветхого Завета и сосредоточивать свое внимание на Новом Завете. Ириней настойчиво отвергал эту мысль. Он настаивал на том, что весь процесс творения, от первого момента творения до последнего момента истории — дело одного и того же Бога. Существует единый план спасения, в котором Бог — Творец и Искупитель — трудится во имя искупления Своего творения.

В своей работе "Изложение проповеди Апостолов", Ириней Лионский настаивал на отличных друг от друга, но все же связанных между собой ролях Отца, Сына и Святого Духа в плане спасения. Он заявил о своей вере следующими словами: "Бога Отца несотворенного, Который бесконечен, невидим, Творца вселенной… и в Слово Божие, Сына Божиего, Господа нашего Иисуса Христа, Который в полноту времени, чтобы собрать Себе все, стал человеком среди людей, чтобы… уничтожить смерть, принести жизнь и достичь единения между Богом и человечеством… И в Святого Духа, по — новому излитого на наше человечество, чтобы обновить нас по всему миру в глазах Божьих".

В этом отрывке ясно изложена идея Троицы, то есть такое понимание Бога, при котором каждая Личность отвечает за определенный аспект плана спасения. Доктрину о Троице нельзя относить к бессмысленным богословским рассуждениям, она основана непосредственно на сложном человеческом восприятии искупления во Христе и стремится к объяснению этого восприятия.

Тертуллиан наделил богословие Троицы его характерным терминологическим аппаратом (см. выше); он также определил его характерную форму. Бог един, однако Его нельзя считать полностью изолированным от сотворенного порядка. План спасения доказывает, что Бог активно действует в процессе спасения. Эта деятельность характеризуется сложностью; при анализе божественных действий можно выделить как единство, так и различия. Тертуллиан утверждает, что "сущность" объединяет эти три аспекта плана спасения, а "лицо" проводит между ними разграничение. Три Личности Троицы отличаются друг от друга, но вместе с тем характеризуются как неразделенные (distincti nоn divisi), различными, но не отдельными или независимыми друг от друга (discreti nоn separati). Сложность человеческого восприятия искупления представляет собой, таким образом, результат различных, но скоординированных действий трех Личностей Троицы в человеческой истории без какой‑либо потери всеобщего единства Бога.

Ко 2–й половине IV в. появились все указания на то, что спор о взаимоотношениях Отца и Сына решен. Признание того, что Отец и Сын "единосущны" положило конец арианской смуте, и в христианской Церкви установилось единомыслие по поводу божественности Сына. Однако необходимы были дальнейшие богословские изыскания. Каковы взаимоотношения между Святым Духом и Отцом? Духом и Сыном? Ширилось признание того, что Святого Духа нельзя исключить из Троицы. Каппадокийские отцы, и особенно Василий Великий, столь убедительно отстаивали божественность Святого Духа, что было положено основание занятию последним элементом тринитарного богословия своего места. Божественность и соравенство Отца, Сына и Святого Духа было установлено. Оставалось лишь разработать тринитарные модели, чтобы наглядно представить это понимание Бога.

В целом, восточное богословие подчеркивало индивидуальность трех Личностей или Ипостасей, и отстаивало их единство, выделяя тот факт, что и Сын, и Святой Дух происходят от Отца. Отношения между Личностями или Ипостасями носят онтологический характер, основанный на том, чем являются эти Личности. Так, взаимоотношения между Отцом и Сыном определялись в свете "рождения" и "сыновства". Как мы увидим, Августин отходит от этого взгляда, предпочитая рассматривать эти Лица в свете их отношений. Вскоре мы вернемся к этому вопросу, рассматривая спор o filioque.

Западный подход, однако, был отмечен тенденцией исходить из единства Бога, проявившегося в делах откровения и искупления, и трактовать отношения трех Личностей в свете их взаимного общения. Именно эта точка зрения была характерна для Августина Гиппонийского и будет рассмотрена нами ниже (см. ниже в разделе "Троица: шесть моделей" в данной главе).

Восточный подход предполагает, что Троица состоит из трех независимых действующих лиц, каждое из которых выполняет свою отличную от других функцию. Эта возможность была исключена двумя позднейшими идеями, которые обычно обозначаются следующими терминами "взаимопроникновение" (perichoresis) и "апроприация". Хотя этим идеям суждено было найти воплощение на более поздней стадии развития доктрины, намеки на них несомненно содержатся в трудах Иринея и Тертуллиана, и находят более яркое выражение в произведениях Григория Нисы. Представляется полезным сейчас рассмотреть обе эти идеи.

Perichoresis

Этот греческий термин, который часто встречается в его латинской (circumincessio) или русской (взаимопроникновение) формах, стал общепринятым в VI в. Он указывает на то, как три Личности Троицы связаны друг с другом. Концепция взаимопроникновения позволяет сохранить индивидуальность Лиц Троицы, утверждая в то же время, что каждая Личность участвует в жизни других двух. Для выражения этой идеи часто используется образ "общности бытия", в котором каждая Личность, сохраняя свою индивидуальность, проникает в другие и, в свою очередь, проникается ими.

Как указывают Леонардо Бофф (см. раздел "Богословие освобождения в главе 4) и другие богословы, интересующиеся политическими аспектами богословия, это понятие имеет важные следствия для христианской политической мысли. Утверждают, что взаимопроникновение трех равных Лиц в Троице служат моделью как для человеческих отношений в сообществе, так и для построения христианских политических и социальных теорий. Теперь обратим наше внимание на родственную идею, имеющую в этой связи большое значение.

Апроприация

Эта вторая идея связана с взаимопроникновением и вытекает из него. Модалистская ересь (см. в следующем разделе) утверждала, что на различных стадиях плана спасения Бог существует в различных "формах бытия", так что в один момент Бог существовал как Отец и сотворил мир; в другой, Бог существовал как Сын и искупил его. Доктрина апроприации утверждает, что деятельность Троицы характеризуется единством; в каждом внешнем Ее проявлении участвует каждая Ее Личность. Так, и Отец, и Сын, и Святой Дух участвуют в творении, которое не следует считать работой одного Отца. Например, Августин Гиппонийский указал, что в рассказе о творении в Книге Бытие говорится о Боге, Слове и Духе (Быт.1:1–3), что указывает на присутствие и действие всех трех Личностей Троицы в этот решающий момент истории спасения.

И все же, принято говорить о творении как о труде Отца. Несмотря на то, что все три Лица Троицы участвуют в творении, оно рассматривается как особый труд Отца. Точно также же, вся Троица участвовала в трудах искупления (хотя, как мы увидим ниже, целый ряд теорий спасения, или сотериологий, игнорируют этот тринитарный аспект креста, что в результате их обедняет). Однако, об искуплении принято говорить как об особом труде Сына.

Взятые вместе доктрины о взаимопроникновении и апроприации позволяют нам воспринимать Троицу как "общность бытия", построенную на участии, объединении и взаимном обмене. Отец, Сын и Дух не выступают в качестве трех изолированных и разделенных составных частей Троицы, как, например, три дочерние компании международной корпорации. Скорее они стали результатом видоизменений Бога, которые проявились в плане спасения и в человеческом восприятии искупления и благодати. Доктрина о Троице утверждает, что за всеми сложностями истории спасения и нашего восприятия Бога стоит один и единственный Бог.

Одно из наиболее утонченных утверждений этого положения принадлежит перу Карла Ранера и содержится в его трактате "Троица" (1970). Рассмотрение доктрины о Троице представляется одним из наиболее интересных аспектов его богословской мысли. К сожалению это можно назвать также одним из наиболее сложных аспектов мысли этого автора, который и в остальном не отличается ясностью изложения. (Рассказывают об одном американском богослове, который как‑то выразил немецкому коллеге свое удовольствие по поводу того, что произведения Ранера становятся доступными на английском языке. "Это прекрасно, что работы Ранера переведены на английский". Его коллега горько усмехнулся и ответил: "А мы до сих пор ждем, чтобы кто‑нибудь перевел их на немецкий").

Один из основных тезисов рассуждений Ранера касается отношений между "практической" и "сущностной" (или "имманентной") Троицами. Они не являются двумя Богами; скорее это два различных подхода Одному и Тому же Богу. "Сущностная" или "имманентная" Троица представляются не более чем попыткой выразить идею о Боге вне пространственно — временных ограничений; "практическая" Троица — то, как Троица познается в "плане спасения", то есть в самом историческом процессе. Карл Ранер выдвигает следующую аксиому: "Практическая Троица есть имманентная Троица, и наоборот". Иными словами говоря:

1. Бог, Который познается в плане спасения, соответствует Самому Богу, это — один и тот же Бог. Божественное сообщение о Самом Себе принимает тройственную форму, поскольку Бог Сам является тройственным. Божественное Самооткровение соответствует самой божественной природе.

2. Человеческое восприятие божественных действий в плане спасения выступает также в качестве восприятия внутренней истории и имманентной жизни Бога. Существует лишь одна сеть божественных отношений; эта сеть существует в двух формах — одной вечной и одной исторической. Одна стоит над историей; другая сформирована и обусловлена ограничивающими факторами истории.

Совершенно ясно, что этот подход (который отражает широкое единомыслие, установившееся в христианском богословии) исправляет некоторые недостатки понятия об "апроприации" и позволяет выявить строгую коррекцию между Самовыявлением Божьим в истории и Его бытием в вечности.

 

Две тринитарные ереси

В одном из предыдущих разделов мы ввели понятие о ереси, подчеркнув, что этот термин лучше всего понимать как "неадекватную версию христианства". В области богословия, такой сложной как доктрина о Троице, едва ли приходится удивляться, что возникло широкое разнообразие взглядов. Не вызывает удивления и то, что многие из них при ближайшем рассмотрении оказались серьезно ошибочными. Две ереси, которые рассмотрены ниже представляют наибольший интерес для студентов богословия.

Модализм

Термин "модализм" ввел немецкий историк догматики Адольф фон Гарнак для описания общего элемента целого ряда ересей, связанных с Ноэтом и Праксеем в конце второго века, и Савеллием в третьем. Каждый из этих авторов стремился утвердить единство Бога, опасаясь в результате применения доктрины о Троице впасть в какую‑либо форму тритеизма. (Как будет показано ниже, эти опасения оправдались). Эта, настойчивая защита абсолютного единства Бога (часто называемое "монархианством" — от греческого слова, означающего "единый принцип власти") привела этих авторов к утверждению, что Самооткровение одного единственного Бога в разные времена проходила по — разному. Божественность Христа и Святого Духа следует объяснять в свете трех различных способов или образов божественного Самооткровения. Итак, предлагается следующая тринитарная последовательность.

1. Единый Бог открывается в образе Творца и Законодателя. Этот аспект Бога называется "Отцом".

2. Тот же Бог открывается в образе Спасителя в лице Иисуса Христа. Этот аспект Бога называется "Сыном".

3. Тот же Бог затем открывается в образе Того, Кто освящает и дает жизнь вечную. Этот аспект Бога называется "Духом".

Таким образом, между тремя интересующими нас сущностями нет никаких различий, кроме наружности и хронологического проявления. Как отмечалось выше (см. раздел "Страдающий Бог" в предыдущей главе), это приводит непосредственно к доктрине о патрипассианстве: Отец страдает как и Сын, поскольку между Отцом и Сыном нет никаких фундаментальных или существенных различий.

Тритеизм

Если модализм представлял одно простое решение дилеммы о Троице, то тритеизм предлагал еще один простой выход. Тритеизм предлагает нам представить Троицу состоящей из трех независимых и автономных Существ, Каждое из Которых относится к Божеству. Многим студентам эта идея покажется абсурдной. Однако, как видно из той завуалированной формы тритеизма, которая часто считается лежащей в основе понимания Троицы в произведениях Каппадокийских Отцов — Василия Великого, Григория Назианина и Григория Нисы — работавших в конце IV в., эту же идею можно изложить в более утонченной форме.

Аналогия, которую используют эти авторы для описания Троицы обладает достоинством простоты. Нам предлагают представить трех людей. Каждый из них отделен, однако их объединяет общая человеческая природа. Точно так же обстоит дело и в Троице: есть три отдельных Личности, имеющих, однако, общую божественную природу. В конечном итоге, эта аналогия приводит к завуалированному тритеизму. И все же, трактат, в котором Григорий Ниса развивает эту аналогию, озаглавлен "О том, что нет трех Богов!" Григорий развивает свою аналогию в столь утонченной форме, что обвинение в тритеизме притупляется. Однако, у самого прилежного читателя этой работы часто остается впечатление о том, что Троица состоит из отдельных сущностей.

 

Троица: четыре модели

Как уже было сказано, доктрина о Троице относится к невероятно сложным областям христианского богословия. Ниже мы рассмотрим 4 подхода, классические и современные, к этой доктрине. Каждый из них проливает свет на определенные аспекты этой концепции, а также дает некоторое представление о ее основаниях и следствиях. Наиболее значительное из классических изложений принадлежит, вероятно, Августину, в то время как в современном периоде выделяется подход Барта.

Августин Гиппонийский

Августин объединяет многие элементы, возникающего единодушного взгляда на Троицу. Это можно увидеть в его настойчивом отрицании какой бы то ни было формы подчиненности (то есть рассмотрения Сына и Святого Духа как подчиненных Отцу в Божестве). Августин настаивает на том, что в действиях каждой Личности можно усмотреть действия всей Троицы. Таким образом, человек сотворен не просто по образу Божьему; он создан по образу Троицы. Проводится важное разграничение между вечной божественностью Сына и Святого Духа и их местом в плане спасения. Хотя Сын и Дух могут представляться последующими Отцу, такое суждение относится лишь к Их роли в процессе спасения. Хотя может показаться, что в истории Сын и Дух занимают подчиненное положение по отношению к Отцу, в вечности Они равны. В этом слышны сильные отголоски будущего разграничения между "сущностной Троицей", основанной на вечной природе Божьей, и "практической Троицей", основанной на божественном Самооткровении в истории.

Вероятно наиболее характерный элемент подхода Августина к Троице касается его понимания личности и места Святого Духа; конкретные аспекты этого подхода мы исследуем позднее, при рассмотрении спора о "filioque". Однако, концепция Августина о том, что Святой Дух есть любовь, соединяющая Отца и Сына, заслуживает рассмотрения уже на данном этапе.

Отождествив Сына с "мудростью" (sapienlia), Августин переходит к отождествлению Духа с "любовью" (cantos). Он признает, что для подобного отождествления нет явных библейских оснований; однако он считает его оправданным отступлением от Библии. Святой Дух "позволяет нам обитать в Боге, а Богу в нас". Это ясное определение Духа как основания для союза между Богом и верующими представляется важным, поскольку оно указывает на идею Августина о том, что Дух дает общение. Дух есть божественный дар, соединяющий нас с Богом. Отсюда следует, утверждает Августин, что аналогичные отношения существуют и в Самой Троице. Бог уже существует в тех отношениях, к которым Он хочет привести нас. Точно так же, как Святой Дух служит связью между Богом и верующим, Он выполняет такую же роль в Троице, соединяя Ее Лица. "Святой Дух… позволяет нам обитать в Боге, а Богу в нас. Такое положение стало следствием любви. Поэтому. Святой Дух — Бог, Который есть любовь".

Этот довод подтверждается общим анализом значения любви ("cantos") в христианской жизни. Августин, несколько вольно основываясь на 1 Кор.1:.13 ("А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них большая"), рассуждает следующим образом:

1. величайшим даром Божьим можно назвать любовь;

2. величайшим даром Божьим также можно назвать Святой Дух;

3. поэтому, Святой Дух является любовью.

Эти рассуждения сведены воедино в следующем отрывке: "Любовь принадлежит Богу и ее воздействие на нас приводит к тому, что мы обитаем в Боге, а Бог обитает в нас. Мы знаем об этом, потому что Он дал нам Свой Дух. Дух является Богом, который есть любовь, и поскольку не существует большего дара чем Святой Дух, мы делаем естественный вывод, что Тот, Кто является одновременно Богом и Божьим есть любовь".

Этот метод анализа подвергся критике за его очевидные слабости, из которых далеко не последней представляется то, что он приводит к удивительно безличному понятию о Святом Духе. Дух представляется своеобразным клеем, соединяющим Отца и Сына и Их Обоих с верующими. Идея о "соединении с Богом" занимает центральное место в духовности Августина, и то же место она неизбежно занимает в его рассмотрении Троицы.

Одной из наиболее характерных черт подхода Августина к Троице по праву считается развитие им "психологических аналогий". Основания для обращения в этой связи к человеческому разуму можно свести к следующему. Вполне разумно предположить, что, создавая мир, Бог наложил на него свой характерный отпечаток. Где же искать этот отпечаток ("vestigium")? Можно ожидать, что он был оставлен на самой вершине творения. Рассказ о творении в Книге Бытия позволяет нам сделать вывод, что вершиной творения является человек. Поэтому, утверждает Августин, мы должны искать образ Божий в человеке.

Затем, однако, Августин делает шаг, который многим исследователям кажется неудачным. На основании своего неоплатоновского мировоззрения Августин утверждает, что вершиной человеческой природы следует считать разум. Поэтому, в своих поисках "следов Троицы" (vestigia Trinitatis) в творении богослов должен обращаться к индивидуальному человеческому разуму. Крайний индивидуализм этого подхода, наряду с его очевидной рассудочностью, означает, что Августин предпочитает находить отпечаток Троицы во внутреннем умственном мире отдельного человека, а не, например, в личных взаимоотношениях (взгляд, пользовавшийся популярностью у средневековых авторов, таких как Ричард из Сен — Виктора). Кроме того, первое прочтение трактата "О Троице" создает впечатление, что Августин считал, будто внутренний мир человеческого разума может нам сообщить о Боге не меньше, чем план спасения. Хотя Августин подчеркивает ограниченность подобных аналогий, сам он пользуется ими в значительно большей степени, чем они позволяют это делать.

Августин выделает троичную структуру человеческой мысли, и утверждает, что такая структура основана на бытии Божьем. Он сам считает, что наиболее важной триадой следует считать триаду разума, знания и любви ("mens", "notitia" и "amor"), хотя немаловажное значение также имеет связанная с ней триада памяти, понимания и воли ("memoria", "intellegentia" и "voluntas"). Человеческий разум рисуется в виде образа — правда, неточного, но тем не менее образа — Самого Бога. Поэтому, точно так, как в человеческом разуме существуют три таких способности, которые не полностью разделены одна от другой, также и Боге могут быть три "Личности".

Здесь можно разглядеть три очевидные, а возможно и роковые, слабости. Как уже неоднократно указывалось, человеческий разум нельзя так просто и аккуратно свести к трем сущностям. В конце концов, однако, необходимо отметить, что обращение Августина к таким "психологическим аналогиям" носит чисто иллюстративный, а не существенный характер. Они предназначались в качестве наглядных пособий (хотя и основанными на доктрине творения) к мыслям, которые можно почерпнуть из Священного Писания и раздумий о плане спасения. Ведь доктрина Августина Гиппонийского о Троице основана не на его анализе человеческого разума, а на его прочтении Писания, особенно четвертого Евангелия.

Взгляды Августина на Троицу оказали большое влияние на последующие поколения, особенно в период средневековья. Работа Фомы Аквинского "Трактат о Троице" представляет собой в основном лишь элегантное изложение идей Августина, а не какое‑либо изменение и исправление их недостатков. Точно так же, "Наставления" Кальвина главным образом прямо повторяют подход Августина к Троице, что указывает на установившееся в этот период единомыслие в западном богословии. Если Кальвин в чем‑то и отходит от Августина, так это в связи с "психологическими аналогиями". "Я сомневаюсь, могут ли здесь быть полезны какие‑либо аналогии, проведенные с вещами человеческими" — сухо отмечает он, говоря о внутритринитарных разграничениях.

Значительные изменения в доктрину о Троице в западном богословии были внесены в XX в. Рассмотрим несколько различных подходов, начав с наиболее значительного, предложенного Бартом.

Карл Барт

Барт помещает доктрину о Троице в начале своего труда "Догматика Церкви". Это простое наблюдение важно, поскольку при этом он полностью изменяет порядок, принятый его оппонентом Ф. Д. Э. Шлейермахером. С точки зрения Шлейермахера, упоминание о Троице должно стоять последним в рассуждениях о Боге; для Барта, это должно быть сказано прежде, чем вообще можно говорить об откровении. Поэтому, она помещена в начале "Догматики Церкви", поскольку ее предмет делает эту догматику возможной вообще. Доктрина о Троице лежит в основе божественного откровения и гарантирует его актуальность для грешного человечества. Она, по словам Барта, — "объяснительное подтверждение" откровения. Это экзегеза факта откровения.

"Бог открывает Себя. Он открывает Себя через Себя. Он открывает Себя". В этих словах (которые, как я обнаружил, невозможно сформулировать по — другому) Барт устанавливает границы откровения, которые приводят к формулировке доктрины о Троице. Deus dixit; Бог сказал Свое слово в откровении — и задача богословия — выяснить, что это откровение предполагает и подразумевает. С точки зрения Барта, богословие представляется не более чем "Nach‑Denken", процессом "осмысления задним числом" того, что содержится в Божьем Самооткровении. Нам следует "тщательно исследовать связь между нашим знанием Бога и Самим Богом в Его бытии и природе". С помощью подобных утверждений Карл Барт устанавливает контекст доктрины о Троице. Что можно сказать о Боге, при условии, что божественное откровение действительно имело место. Что может реальность откровения сказать нам о бытии Божьем? Исходной точкой для рассуждений Барта о Троице служит не доктрина или идея, а реальность того, что Бог говорит, и Его слышат. Поскольку как можно услышать Бога, когда грешное человечество неспособно услышать Слово Божье?

Вышеприведенный абзац не более чем пересказ некоторых разделов первого полутома труда Барта "Церковная догматика", озаглавленного "Доктрина о Слове Божием". Здесь сказано очень много и сказанное нуждается в пояснении. Следует четко выделить две темы.

1. Грешное человечество изначально проявляло неспособность услышать Слово Божье.

2. Тем не менее, грешное человечество услышало Слово Божье, поскольку Слово позволило ему осознать свою греховность.

Сам факт того, что откровение имеет место, требует пояснений. С точки зрения Карла Барта, это подразумевает, что человечество пассивно в своем процессе восприятия; процесс откровения, от начала до конца, подчиняется власти Бога. Для того, чтобы откровение действительно было откровением, Бог должен быть способен передать Его грешному человечеству, несмотря на греховность последнего.

После осознания этого парадокса, можно проследить общую структуру доктрины Барта о Троице. В откровении, утверждает Барт, Бог должен быть показан в божественном Самооткровении. Должно существовать прямое соответствие между Открывающим и откровением. Если "Бог открывает Себя как Господь" (характерно бартианское утверждение), то Бог должен быть Господом "вначале в Себе". Откровение представляет собой повторение во времени того, чем Бог является в вечности. Таким образом, существует прямое соответствие между:

1. открывающимся Богом;

2. Самооткровением Божьим.

Переводя это утверждение на язык тринитарного богословия, Отец открывается в Сыне.

Что же можно сказать о Святом Духе? Здесь мы подходим к тому, что представляется, вероятно, наиболее сложным аспектом доктрины Карла Барта о Троице: идее об "открытости" ("Offenbarsein"). Исследуя это, прибегнем к примеру, не использованному самим Бартом. Представим себе двух людей, прогуливающихся возле Иерусалима весенним днем около 30 г. от Р. Х. Они видят распятие трех людей и останавливаются посмотреть. Первый из них, указывая на центральную фигуру, говорит: "Вот обычный преступник, которого казнят". Другой, указывая на того же человека, отвечает: "Вот Сын Божий, Который умирает за меня". Сказать, что Иисус Христос стал Самооткровением Божьим, недостаточно; должно существовать какое‑то средство, с помощью которого Иисуса Христа можно признать Самооткровением Божьим. Именно признание откровения откровением и составляет идею об "Offenbarsein".

Как же достичь этого узнавания? В этом вопросе Барт однозначен: грешное человечество неспособно сделать это без посторонней помощи. Барт не собирается признавать за человечеством какой‑либо положительной роли в толковании откровения, считая, что таким образом; божественное откровение подчиняется человеческим теориям познания. (Как мы уже видели, он подвергся за это суровой критике со стороны тех, кто, как, например, Эмиль Бруннер, иначе могли бы сочувственно относиться к его целям). Истолкование откровения как откровения должно быть само по себе делом Божьим — точнее, делом Святого Духа.

Человечество не становится способным к слышанию слова Господнего (сарах verbi domini), а затем слышит его; слышание и способность слышать даются одним действием Святого Духа.

Все это может навести на мысль, что Барта можно уличить в модализме, рассматривающем различные моменты откровения как различные "формы бытия" Одного и Того же Бога. Следует сразу же отметить, что существуют люди, которые обвиняют Барта именно в этом грехе. Однако, более взвешенные размышления заставляют отказаться от подобного суждения, хотя и дают возможность подвергнуть доктрину Барта критике в другом. Например, Святой Дух освещен в изложении Барта достаточно слабо, что можно считать отражением слабых сторон западного богословия в целом. Однако, какими бы ни были его слабости, общепризнанно, что рассмотрение Бартом доктрины о Троице вновь утвердило важность этой доктрины после долгого периода его забвения в догматическом богословии.

Роберт Джексон

Занимая лютеранские позиции, но обладая глубокими познаниями в области богословия Реформации, современный американский богослов Роберт Джексон представил свежий и творческий взгляд на традиционную доктрину о Троице. Во многом, взгляды Джексона можно считать развитием позиции Карла Барта с ее характерным акцентом на необходимости оставаться верным божественному Самооткровению. Его работа "Триединая личность: Бог согласно Евангелию" (1982 г.) дает нам фундаментальную точку отсчета для рассмотрения доктрины в период, ставший свидетелем возобновления интереса к вопросу, который прежде вызывал мало интереса.

Джексон утверждает, что "Отец, Сын и Святой Дух" является правильным именем Бога, Которого христиане знают в Иисусе Христе и посредством Его. Бог должен обязательно, утверждает он, иметь собственное имя. "Тринитарные рассуждения представляют собой попытку христианства определить Бога, Который призвал нас. Доктрина о Троице содержит как собственное имя, "Отец, Сын и Святой Дух"…, так и подробное развитие и анализ соответствующих определительных описаний". Джексон указывает, что Израиль существовал в политеистической среде, в которой термин "бог" нес в себе относительно мало информации. Необходимо назвать интересующего нас бога. С аналогичной ситуацией столкнулись и новозаветные авторы, стремившиеся определить бога, находящегося в центре их веры, и провести различие между этим богом и множеством других богов, которым поклонялись в этом регионе, а особенно в Малой Азии.

Таким образом, доктрина о Троице определяет или называет христианского Бога — однако, определяет и называет этого Бога в манере, соответствующей библейскому свидетельству. Это не имя, которое мы выбрали; это имя было выбрано для нас, и которое мы уполномочены использовать. Таким образом, Роберт Джексон отстаивает приоритет божественного Самооткровения перед человеческими построениями и концепций божественности.

"Евангелие определяет Бога следующим образом: Бог — это Тот, Кто воскресил израильского Иисуса из мертвых. Всю задачу богословия можно сформулировать как нахождение различных способов расшифровки этого высказывания. Один из них порождает тринитарный язык и мышление Церкви". Выше мы уже отмечали то, как ранняя Церковь была склонна путать характерно христианские идеи о Боге с идеями, заимствованными из эллинистического окружения, куда христианство проникло. Доктрина о Троице, утверждает Джексон есть и всегда была защитным механизмом от подобных тенденций. Она позволяет Церкви выявить характерность своего символа веры и избежать поглощения соперничающими концепциями о Боге.

Однако, Церковь не могла игнорировать свое интеллектуальное окружение. Если, с одной стороны, ее задачей была защита христианского понятия о Боге от соперничающих концепций божественности, другая ее задача состояла в проведении "метафизического анализа определения триединого Бога в Евангелии". Иными словами, она была вынуждена использовать философские категории своего времени, чтобы объяснить, как христиане верят в своего Бога, и в чем они отличаются от других религий. Как это не парадоксально, попытка отделить христианство от эллинизма привела к введению в тринитарные рассуждения эллинистических категорий.

Таким образом, доктрина о Троице сосредоточивается на признании того, что Бог назван в Священном Писании и в свидетельстве Церкви. В древнееврейском богословии Бог определяется по историческим событиям. Джексон отмечает, как много ветхозаветных текстов определяют Бога, ссылаясь на божественные действия в истории — такие как избавление Израиля от египетского плена. То же наблюдается и в Новом Завете: Бог определяется ссылками на исторические события, в первую очередь, на воскресение Иисуса Христа. Бог определяется в связи с Иисусом Христом. Кто Такой Бог? О каком боге мы говорим? О Боге, Который воскресил Христа из мертвых. По словам Дженсона: "Возникновение семантической модели в которой понятия "Бог" и "Иисус Христос" носят взаимно определяющий характер, имеет в Новом Завете фундаментальное значение".

Таким образом, Р. Джексон выделяет личное восприятие Бога из метафизических рассуждений. "Отец, Сын и Святой Дух" относятся к именам собственным, которое мы должны использовать при упоминании о Боге и обращении к Нему. "Лингвистические средства определения — имена собственные, определяющие описания — становятся для религии необходимостью. Молитвы, как и другие просьбы, должны иметь обращение". Таким образом, Троица служит инструментом богословской точности, заставляющим нас быть точными в отношении интересующего нас Бога.

Джон Маккварри

Джон Маккварри, англо — американский автор, имеющий корни в шотландской пресвитерианской среде, подходит к Троице с экзистенциалистской точки зрения (см. раздел "Экзистенциализм: философия человеческого опыта" в главе 6). В его взгляде выявляются как сильные, так и слабые стороны экзистенциалистского богословия. В широком смысле, их можно изложить следующим образом:

* Сильной стороной этого взгляда представляется то, что он по — новому мощно освещает христианское богословие, указывая на то, как его построения соотносить с опытом человеческого существования.

* Слабой стороной этого подхода можно назвать то, что, хотя он и способен укрепить существующие христианские доктрины с позиций экзистенциализма, он представляет меньшую ценность для установления первенствующего положения этих доктрин по отношению к человеческому опыту.

Ниже мы рассмотрим эти положения на примере экзистенциалистского подхода Маккварри к доктрине, представленного в его работе "Принципы христианского богословия" (1966 г.).

Маккварри утверждает, что доктрина о Троице "обеспечивает динамичное, а не статичное понимание Бога". Но как же может динамичный Бог одновременно быть стабильным? Размышления Маккварри над этим противоречием приводят его к заключению, что "даже если бы Бог не открыл нам Свое триединство, мы все равно должны были бы воспринимать Его подобным образом". Он исследует динамическую концепцию Бога в рамках христианских взглядов.

1. Отца следует воспринимать как "изначальное Бытие". Под этим мы должны понимать "первоначальный акт или энергию бытия, условие существования чего бы то ни было, источником не только всего, что существует, но и того, что могло бы существовать".

2. Сына следует воспринимать как "выразительное Бытие". "Изначальное Бытие" нуждается в Самовыражении в мире существ, чего Оно достигает посредством "проявления через выразительное Бытие".

Разделяя этот подход, Маккварри принимает идею о том, что Сын является Словом или Логосом, действующим силой Отца в творении. Он прямо связывает эту форму бытия с Иисусом Христом: "Христиане верят, что Бытие Отца находит выражение прежде всего в конечном бытии Иисуса".

3. Святой Дух следует воспринимать как "соединяющее Бытие", поскольку "к функциям Святого Духа относятся сохранение, укрепление и, где это необходимо, восстановление единства Бытия с существами". Задача Святого Духа заключается в содействии достижению, новых и более высоких уровней единства между Богом и миром (между "Существом" и "существами", используя терминологию Маккварри); Он приводит существа обратно к новому и более плодотворному единству с Существом, которое изначально вызвало их бытие.

Вполне понятно, что подход Джона Маккварри можно выделить как плодотворный, поскольку он связывает доктрину о Троице с обстоятельствами существования человечества. Однако, его недостатки также очевидны — представляется, что существует определенная искусственность в присвоении Личностям Троицы определенных функций. Возникает вопрос, что бы произошло, если бы Троица состояла из четырех членов; возможно в этой ситуации Маккварри придумал бы четвертую категорию Бытия. Однако, это выступает в качестве общего слабого места экзистенциалистского подхода, а не данного конкретного случая.

СПОР О FILIOQUE

Одним из наиболее значительных событий в ранней истории Церкви было достижение согласия во всей Римской империи относительно Никео — Цареградского символа веры. Целью этого документа служило установление доктринальной стабильности в Церкви в чрезвычайно важный период ее истории. Часть согласованного текста касалась Святого Духа — "от Отца исходящего". Но к IX в. Западная Церковь постепенно исказила эту фразу и стала говорить о том, что Святой Дух "исходит от Отца и Сына". Это дополнение, которое с тех пор стало нормативным в Западной Церкви и ее богословии, стало обозначаться латинским термином "filioque" ("и от Сына"). Эти идеи о "двойном исхождении" Святого Духа стали источником крайнего недовольства греческих авторов: они не только вызывали у них серьезные богословские возражения, но и представлялись им посягательством на неприкосновенный текст символов веры. Многие ученые считают, что подобные настроения также внесли свой вклад в раскол между Западной, и Восточной церквами, который произошел около 1054 г.

Спор о "filioque" имеет большое значение и как богословский вопрос, и в связи с отношениями между Западной и Восточной Церквами. В этой связи, представляется необходимым подробно рассмотреть эти вопросы. Основная проблема касается того, исходит ли Святой Дух "от Отца" или "от Отца и Сына". Первая точка зрения ассоциируется с Восточной Церковью и наиболее весомо изложена в трудах Каппадокийских отцов; последняя ассоциируется с Западной Церковью и разработана в трактате Августина "О Троице".

Греческие патристические авторы утверждали, что в Троице существует всего один источник Бытия. Лишь Отец может считаться единственной и верховной причиной всего, включая Сына и Святого Духа в Троице. Сын и Дух происходят от Отца, но по — разному. В своих поисках подходящих терминов для выражения этих взаимоотношений богословы со временем остановились на двух достаточно отличных друг от друга образах: Сын рождается от Отца, а Святой Дух исходит от Отца. Эти два термина должны служить выражением идеи о том, что и Сын, и Дух происходят от Отца, но по — разному. Это терминологическое построение выглядит довольно неуклюжим и отражает то, что греческие слова "gennesis" и "ekporeusis" трудно перевести на современный язык.

Для того, чтобы помочь в постижении этого сложного процесса, греческие отцы использовали два образа. Отец произносит Свое Слово; в это же время Он выдыхает воздух, чтобы это слово могло быть услышано и воспринято. Используемые здесь образы, имеющие глубокие библейские корни, указывают на то, что Сын — Слово Божье, а Святой Дух — дыхание Божье. Возникает естественный вопрос: Почему же Каппадокийские отцы тратили столько времени и усилий на подобное разграничение между Сыном и Святым Духом. Ответ на этот вопрос представляет чрезвычайную важность. Отсутствие четкого разграничения между тем, как Сын и Дух происходят от Одного и Того же Отца, приводит к мысли о том, что Бог имеет двух сыновей, что порождает непреодолимые проблемы.

В подобных условиях совершенно немыслимо предполагать, что Святой Дух исходит от Отца и от Сына. Почему? Потому что это полностью скомпрометирует принцип того, что Отец служит единственным источником всякой божественности. Это приводит к утверждению о том, что в Троице существует два источника божественности, со всеми его внутренними противоречиями. Если Сын разделяет исключительную способность Отца быть источником всякой божественности, то эта способность перестает быть исключительной. По этой причине, греческая Церковь считала западную идею о "двойном исхождении" Духа приближением к полному неверию.

Греческие авторы, однако, не были в этом вопросе полностью единодушны. Кирилл Александрийский, не колеблясь, говорил о том, что Дух "принадлежит Сыну" и в Западной Церкви не замедлили развиться схожие идеи. Ранние западные христианские авторы сознательно обходили вопрос о конкретной роли Духа в Троице. В своем трактате "О троице" Иларий Пуатийский ограничился заявлением о том, что он не станет "ничего говорить о Святом Духе [Божьем], кроме того, что Он есть Дух [Божий]". Эта туманность привела некоторых его читателей к предположению о том, что он относится к бинитарианцам, верящим в полную божественность лишь Отца и Сына. Однако из других мест этого же трактата становится ясным, что Иларий считает, что Новый Завет указывает на то, что Святой Дух исходит и от Отца, и от Сына, а не от одного лишь Отца.

Такое понимание исхождения Духа от Отца и от Сына было разработано в его классическом виде Августином. Возможно, основываясь на позициях, подготовленных Иларием, Августин утверждал, что Духа следует считать исходящим от Сына. В качестве одного из основных доказательств приводился стих Ин.20:22, в котором говорится о том, что воскресший Христос дунул на своих учеников и сказал: "Примите Духа Святого". В своем трактате "О Троице" Августин объясняет это следующим образом: "Мы не можем также сказать, что Святой Дух не исходит и от Сына. Говорится же о том, что Дух является Духом Отца и Сына… [далее цитируется Ин.20:22] …Святой Дух исходит не только от Отца, но и от Сына".

Делая это заявление, Августин считал, что выражает единомыслие, установившееся как в Западной, так и в Восточной Церкви. К сожалению, его знание греческого языка, похоже, было недостаточным, и он не знал, что грекоязычные Каппадокийские отцы имели совершенно другую точку зрения. Тем не менее, существуют вопросы, в которых Августин явно отстаивает отличную роль Бога — Отца в Троице: "Только Бог Отец является Тем, от Которого рождается Слово, и от Которого главным образом исходит Дух. Я добавил слова "главным образом", потому мы обнаруживаем, что Святой Дух исходит и от Сына. Тем не менее, Отец дал Духа Сыну. Этим не подразумевается, что Сын уже существовал и обладал Духом. Все, что Отец дал Своему единородному Сыну, Он дал Ему Его рождением. Он родил Его таким образом, что общий дар должен стать Духом Их Обоих".

Что же, таким образом, по мысли Августина, следует из понимания — роли Святого Духа? Ответ на этот вопрос заключается в его характерном взгляде на Дух как на "связь любви" между Отцом и Сыном. Августин разработал идею о взаимоотношениях в Троице, утверждая, что Личности Троицы определяются Их отношениями друг с другом. Духа, таким образом, следует считать отношением любви и общения между Отцом и Сыном, связью, которая, с точки зрения Августина, лежит в основе единства воли и замысла Отца и Сына, представленного в Четвертом Евангелии.

Глубинные различия между двумя описанными подходами можно свести к следующему:

1. Целью греческих богословов была защита уникальной позиции Отца как единственного источника божественности. То, что и Сын, и Дух исходят от Него, хотя различным, но равноценным образом, обеспечивает, в свою очередь и их божественность. С этой точки зрения, западный подход вводит два отдельных источника божественности в Троице, ослабляя жизненно важное разграничение между Сыном и Духом. Сын и Святой Дух понимаются как имеющие отдельные, но взаимодополняющие роли; западное богословие считает, что Дух также можно считать Духом Христовым. Действительно, целый ряд современных авторов, мыслящих в восточной традиции, как, например, русский автор Владимир Лосский, подверг критике западный подход. В своем очерке "Исхождение Святого Духа", Лосский утверждает, что западный подход неизбежно обезличивает Духа, приводит к неправильному акценту на личности и трудах Иисуса Христа и сводит Троицу к безличному принципу.

2. Целью западных богословов было обеспечить адекватное разграничение между Сыном и Святым Духом и, в то же время, показать их взаимосвязь. Такой глубоко релятивистский подход к идее о "Личности" делает подобное понимание Духа неизбежным. Поняв позицию восточных богословов, поздние западные авторы утверждали, что они не считают свой подход указанием на наличие в Троице двух источников божественности. Лионский собор заявил, что "Святой Дух исходит от Отца и от Сына", "однако не как от двух источников, но как от одного источника". Однако, эта доктрина остается источником разногласий, которые едва ли будут устранены в ближайшем будущем.

Рассмотрев христианскую доктрину о Боге, перейдем ко второй важной теме христианского богословия — личности и значению Иисуса Христа. Мы уже показали, как христианская доктрина о Троице возникла из христологических рассуждений. Настало время рассмотреть развитие христологии как объекта исследования.

Вопросы к восьмой главе

1. Многие богословы предпочитают говорить о "Творце, Искупителе и Утешителе", а не о традиционном "Отце, Сыне и Святом Духе". Чего позволяет этот подход достичь? Какие трудности он порождает?

2. Как бы вы примирили следующие два утверждения "Бог есть Личность"; "Бог есть три Личности"?

3. Является ли Троица доктриной о Боге, или об Иисусе Христе?

4. Изложите основные мысли доктрины о Троице, содержащиеся в произведениях Августина Гиппонийского или Карла Барта.

5 Имеет ли значение, исходит ли Святой Дух только от Отца, или от Отца и Сына?

 

Глава 9. Доктрина о личности Христа

 

Область христианского богословия, традиционно известная как "христология", исследует личность Иисуса Христа. В настоящей главе будут рассмотрены наиболее известные взгляды на личность Иисуса Христа, существовавшие на протяжении истории христианства. Вопросы, которые будут обсуждаться в настоящей главе можно назвать классическими, в том смысле, что они занимают центральное место в христологии со времен эпохи Просвещения. Эпоха Просвещения поставила целый ряд новых вопросов, вызвавших многочисленные споры, не имевшие аналогов до 1700 г. Эти вопросы будут подробнее рассмотрены в следующих главах. В настоящей главе нас будут интересовать классические подходы к христологии.

 

Взаимоотношения между христологией и сотериологией

В старых работах по христианскому богословию проводится резкое разграничение между личностью Христа (изучаемой христологией) с одной стороны, и "трудами Христа" (изучаемые сотериологией) с другой стороны. Это разграничение сохранено и в настоящей работе по исключительно практическим причинам, поскольку достаточно полное рассмотрение обеих областей нельзя было бы уместить в рамках одной главы. Однако, это разграничение все больше считается бесполезным, за исключением, разве что, целей изложения материала. С богословской точки зрения, близкая связь между двумя областями в настоящее время получила всеобщее признание. Среди соображений, которые привели к этому, особое значение имеют следующие.

1. Кантианское разграничение между "Ding‑an‑sich" ("вещью в себе") и ее восприятием. Мысль Канта сводится к тому, что мы не можем познавать вещи непосредственно, а лишь постольку, поскольку мы воспринимаем их, или постигаем их воздействие. Хотя окончательное философское обоснование этого утверждения выходит за рамки настоящей книги, его богословские следствия ясны: личность Иисуса познается через Его воздействие на нас. То есть, личность Иисуса познается через Его труды. Таким образом, существует органическая связь между христологией и сотериологией. Именно этот подход был принят Альбрехтом Ричлем в его работе "Христианская доктрина об оправдании и примирении" (1974). Ричль утверждал, что нельзя отделять сотериологию от христологии, поскольку мы воспринимаем "природу и свойства, являющиеся определением бытия, лишь во влиянии этой вещи на нас, и мы воспринимаем природу и степень ее воздействия на нас как ее сущность".

2. Растущее осознание сходства между функциональными и онтологическими христологическими системами — то есть, между системами, которые рассматривают функции или труды Христа и системами, которые рассматривают Его Личность или бытие. Афанасий Великий стал одним из первых христианских авторов, которые выявили эту связь. Лишь Бог может спасать — утверждает он. Однако, Спасителем становится Христос. Что же это утверждение о функции Христа сообщает нам о Его Личности? Если Иисус Христос способен быть Спасителем, то Кем Он должен для этого быть? Сотериология и христология представляют собой, таким образом, две стороны одной медали, а не две независимые области мысли. "Разграничение между сотериологией и христологией невозможно, поскольку, в целом, сотериологический интерес, интерес к спасению, к "beneficia Christi" собственно и заставляет нас интересоваться фигурой Христа" (Вольфхарт Панненберг).

Важность этого положения можно увидеть, сравнив христологию несторианского стиля (которая подчеркивает человеческую природу Христа, особенно в связи с Его нравственным примером, см. раздел "Передача атрибутов" в данной главе) с пелагианской сотериологией (которая подчеркивает полную свободу человеческой воли, см. раздел "Пелагианский спор" в гл.12). С точки зрения Пелагия, человечество обладает способностью поступать праведно; ему нужно лишь сообщить, что нужно делать. В роли подобного указания и выступает нравственный пример Христа. Такой взгляд на Христа связан, таким образом, со взглядом на природу человека, который сводит к минимуму степень человеческого греха, и со странной и трагической историей человечества в целом. Как еще в прошлом веке остро указал английский богослов Чарльз Гор: "Неправильные представления о личности Христа идут бок о бок с неправильными концепциями о том, чего хочет природа человека. Несторианская концепция Христа… определяет Христа как пример того, что может сделать человек, и в какой чудесный союз с Богом он может вступить, если он будет для этого достаточно святым; однако, Христос остается лишь одним человеком из множества, замкнутым в рамках одной человеческой личности и стремящимся оказать влияние на человека извне. Он может быть Искупителем человечества лишь в том случае, если оно может быть спасено извне, благодаря яркому примеру, но не иначе. Несторианский Христос логически связан с пелагианским человеком… Несторианский Христос является подходящим Спасителем для пелагианского человека".

Хотя Чарльз Гор, возможно, заходит слишком далеко, здесь можно выделить важную связь между христологией и сотериологией. Богословие примера и связанное с ним понимание природы и роли нравственного образа Иисуса Христа оказываются в конечном итоге связанными с пелагианским взглядом на положение и способности человечества. Онтологическая брешь между Христом и нами сокращается, сводя к минимуму различия между Его нравственной личностью и нами. Христос служит высшим примером для человека. Он показывает нам подлинно человеческий образ жизни, которому мы якобы способны подражать. Наша позиция в вопросе о том, Кто же в конечном итоге Христос, отражает наше понимание положения падшего человечества.

Несмотря на установившееся единомыслие, продолжаются разногласия по поводу акцента, который должен в христологии делаться на сотериологических соображениях. Например, как станет понятно позднее, подход, принятый Рудольфом Бультманом, сводит христологию к простому факту, "что" действительно существовала такая историческая фигура, к которой можно проследить и которой можно приписать "керигму" (то есть, проповедь Христа; см. раздел "Поиски исторического Иисуса»). Первичная функция "керигмы" заключается в передаче сотериологического содержания явления Христа. Похожий взгляд, высказанный в работах А. Э. Бидермана и Пауля Тиллиха, проводит разграничение между "принципом Христа" и исторической личностью Иисуса. Это привело некоторых авторов, из которых наиболее известным представляется Вольфхарт Панненберг, к опасениям, что христология может быть построена лишь на сотериологических соображениях (и, таким образом, стать уязвимой для критики Людвига Фейербаха), а не на основании истории жизни Самого Иисуса.

 

Место Иисуса Христа в христианском богословии

Личность Иисуса Христа имеет центральное значение в христианском богословии. В то время как "богословие" можно определить как "разговор о Боге" в целом, "христианское богословие" выделяет центральную роль Иисусу Христу. Природу этой роли можно охарактеризовать как достаточно сложную, и ее лучше всего понять, рассмотрев различные ее составные части. Первая из этих частей историческая, а остальные три имеют более ясный богословский характер.

Иисус Христос стал отправной точкой в истории христианства

Это относительно бесспорное утверждение. Однако, его толкование достаточно сложно. Возьмем, например, вопрос о том, привнес ли Иисус Назарейский что‑нибудь новое в мир. С точки зрения авторов эпохи Просвещения, Иисус Назарейский всего лишь воссоздал естественную религию, которая была затем быстро искажена Его последователями, включая и апостола Павла. В Его словах и действиях не было ничего нового. Те взгляды Иисуса, которые были верными, могли быть получены с помощью всезнающего человеческого разума. Таким образом, представители рационализма утверждали, что Иисус не сказал ничего, что было бы одновременно верным и новым; в тех случаях, когда Он был прав, Он лишь соглашался с тем, что здравый человеческий разум и так знал; если Он говорил что‑то новое (то есть ранее неизвестное разуму), то это, по их определению, было иррациональным и, следовательно, не имеющим ценности.

Совершенно другой взгляд был принят немецким либеральным протестантизмом (см. раздел "Либеральный протестантизм" в гл.4), особенно в произведениях Альбрехта Ричля. Он утверждает, что Иисус Назарейский внес в положение человека нечто новое, чем разум прежде пренебрегал. "Иисус знал о новых и ранее неизвестных отношениях с Богом". В то время как рационалисты верили во всеобщую рациональную религию, которой конкретные религии были в лучшем случае лишь смутными тенями, Ричль утверждает, что это всего лишь мечта разума, абстракция без какого‑либо исторического воплощения. Христианство обладает определенными богословскими и культурными характеристиками как историческая религия, причем частично она ими обязана Иисусу Назарейскому.

Каким бы важным ни было это историческое соображение, христианское богословие обычно усматривает значение Иисуса Христа в трех конкретных областях богословия, которые мы рассмотрим ниже. Тем не менее, следует подчеркнуть, что этот исторический аспект значения Иисуса Христа имеет непреходящую ценность. Христианство нельзя назвать набором самодостаточных, независимых друг от друга идей; оно представляет собой отклик на вопросы, поставленные жизнью, смертью и воскресением Иисуса Христа. Христианство относится к историческим религиям, оно возникло в ответ на конкретные события, в центре которых стоял Иисус Христос, и к которым богословие должно возвращаться в своих рассуждениях и размышлениях.

Этот вопрос имеет большое значение для понимания важности Писания в христианстве. Христология и авторитет Священного Писания неразрывно связаны, поскольку именно Писание дает нам знания об Иисусе Христе. Новый Завет остается единственным имеющимся в нашем распоряжении документом, который признан истинно передающим понимание Личности Иисуса и воздействия, которое Он оказал на жизнь и мысли людей. Рассказы об Иисусе из неканонических источников имеют сомнительную достоверность и ограниченную ценность. Таким образом, авторитет Священного Писания частично основывается на исторических соображениях. Однако, эти исторические соображения должны дополняться богословскими размышлениями — например, о том, что именно через Иисуса Христа мы получаем наши характерно христианские знания о Боге, а знания об Иисусе даны только в Писании. Перейдем сейчас к рассмотрению этих богословских соображений.

Иисус Христос открывает нам Бога

Центральным элементом христианского богословия представляется идея о том, что Бог через откровение присутствует во Христе. Считается, что Иисус Христос открывает нам Бога конкретным образом, характерным для христианства. Вероятно, наиболее яркое изложение этого взгляда содержится в работе Карла Барта "Церковная догматика": "Когда Священное Писание говорит о Боге, оно обращает наше внимание и мысли к одному единственному предмету к тому, что должно быть об этом предмете известно… И если мы присмотримся внимательнее и зададимся вопросом, кто или что в этом предмете, на котором сосредоточено наше внимание, должен или должно быть признано Богом, … то от своего начала до конца Библия направляет нас к имени Иисуса Христа".

В течение многих веков это убеждение имело центральное значение для христианства основного течения. Так, автор 2 послания Климента, которое датируется, вероятно, серединой II в., начинает свое послание с утверждения, что "об Иисусе Христе вы должны помышлять как о Боге". Известный англиканский автор Артур Майкл Ремси утверждает тот же богословский принцип, что и Карл Барт, хотя его стиль выглядит более сдержанным: "Важность исповедания "Иисус есть Бог" заключается не только в том, что Иисус божественен, но и в том, что Бог христоподобен".

Эта "христологическая сосредоточенность" стала предметом серьезных споров среди тех, кто стремится к диалогу между христианством и другими религиями, и мы вернемся к рассмотрению ее следствий позднее. Наш интерес на данной стадии работы сводится лишь к тому, чтобы отметить, что христианское богословие признало как исторический факт то, что нельзя говорить о Боге в рамках христианства, не связывая это понятие с Личностью Иисуса Христа.

Иисус Христос — носитель спасения

Центральная тема христианской мысли основного течения заключается в том, что спасение, в христианском понимании этого слова, проявляется в жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа, через них и на их основе (см. первый раздел гл. 11). Следует отметить, что термин "спасение" достаточно сложен. Утверждение "Иисус Христос делает спасение возможным" не означает отрицание того, что можно достичь и других форм спасения и другими способами; оно лишь утверждает, что того, что в христианском понимании называется спасением, можно достичь лишь на основе Иисуса Христа.

И вновь, это ядро христианской веры стало предметом озабоченности части ревизионистов, встревоженных его потенциальными следствиями для диалога между христианством и другими религиями; мы вернемся к рассмотрению этого вопроса в соответствующем месте данной работы.

Иисус Христос определяет форму искупленной жизни

Один из центральных вопросов христианской духовности и этики касается того, каковы духовные и этические характеристики природы христианского существования. Сам по себе, Новый Завет строго ориентирован на Христа в своем взгляде на искупленную жизнь — то есть, он утверждает, что Иисус Христос не только делает эту жизнь возможной; он также определяет ее форму. Это понятие хорошо выражено новозаветным образом "подчиненности Христу". Затронутые здесь вопросы имеют большое значение, особенно в связи с вопросом о том, каким образом Иисус Христос может быть нравственным и духовным примером верующим.

 

Новозаветные христологические положения

Новый Завет — первоисточник для христологии. Однако, новозаветные размышления о значении Иисуса Христа должны рассматриваться в тесной связи с Ветхим Заветом. Например, сам термин "Христос" — столь легко принимаемый за фамилию — в действительности является титулом с целым спектром значений, который можно в полной мере оценить лишь в свете ветхозаветных ожиданий пришествия мессии Божьего (гр. "Christos"). В данном разделе мы рассмотрим основные христологические рассуждения, встречающиеся в Новом Завете.

Мессия

Греческое слово "Christos" используется для перевода древнееврейского термина "mashiah", означающего "помазанник". Хотя в древнем Израиле помазывали также пророков и священников, этот термин используется в первую очередь в отношении царей. Ввиду глубокой теоцентричности мировоззрения древнего Израиля, царя считали человеком, назначенным Богом. Помазание — то есть растирание или обливание человека оливковым маслом — таким образом выступает в качестве публичного знака избранности Богом на царство.

Этот термин был связан с целым рядом ожиданий, касающихся будущего Израиля, главным из которых было пришествие нового царя, который, как и Давид, будет править обновленным народом Божьим. Существуют свидетельства того, что такие ожидания достигли новых высот в период римской оккупации, когда установилась близкая связь между националистическими и мессианскими чувствами. Открытие свитков мертвого моря пролило некоторый свет на эти ожидания. Назвать какого‑либо палестинца первого века "помазанником" означало решительно и ярко утвердить значительность этого человека.

Новозаветные свидетельства использования этого титула в отношении Иисуса сложны, и их истолкование вызывает споры. Представляется, что наиболее вероятными необходимо признать следующие четыре утверждения:

1. Некоторые из тех, кого привлекала фигура Иисуса, считали его потенциальным политическим освободителем, который объединит свой народ для свержения римского господства.

2. Сам Иисус не позволял Своим последователям называть Себя "Мессией" — впоследствии это стало называться "мессианской тайной" (Вильям Рид).

3. Если Иисус и считал Себя Мессией, то не в политизированном смысле, который ассоциировался с зелотами или другими националистическими кругами.

4. Современники ожидали победоносного Мессию. Тот факт, что Иисус пострадал, серьезно противоречил этим ожиданиям. Если Иисус и был Мессией, то это не был тот Мессия, которого ожидали люди.

Какова же в таком случае роль этого термина для понимания значения Иисуса? Для установления связи Иисуса с Израилем этот термин имеет огромное значение. Он подразумевает, что Иисуса следует считать исполнением классических иудейских ожиданий, и закладывает основу для осознания преемственности между Иудаизмом и христианством. Этот вопрос имел большое значение в Палестине первого века и сохраняет свое значение сегодня в связи с иудейско — христианскими отношениями. Однако, этот вопрос становился все более неприемлемым для христианских авторов, которые стремились в первую очередь точно определить место Иисуса как человека и как Бога. Термин "Мессия" подразумевает человеческого лидера и таким образом подчеркивает человеческую природу Христа. Ранняя Церковь, стремясь прояснить отношения между человеческой и божественной природой Иисуса, вскоре стала сосредотачивать свое внимание на других новозаветных христологических титулах. Одним из наиболее важных из обсуждавшихся терминов был "Сын Божий", к рассмотрению которого мы сейчас и обратимся.

Сын Божий

В Ветхом Завете термин "Сын Божий" используется в самом широком смысле, который, вероятно, лучше всего передать фразой "принадлежащий Богу". Он применялся по отношению к широкому спектру категорий, включающему народ Израиля в целом (Исх.4:22), и царей давидовской династии, которые должны были править этим народом (2 Цар.7:14). В этом минималистском смысле этот термин может в равной мере быть применен и к Иисусу, и к христианам. Сам Иисус, похоже не использовал этот термин исключительно по отношению к Себе. В этом же смысле этот термин используется в других местах Нового Завета, особенно Павлом в Послании к Евреям. Апостол Павел, например, заявляет, что Иисус Христос "открылся Сыном Божиим" через воскресение (Рим.1:4).

Павел использует термин "Сын Божий" в отношении как Иисуса, так и верующих. Но проводится четкое разграничение между сыновством верующих, возникающим через усыновление, и сыновством Иисуса, вытекающим из того, что Иисус является собственным Сыном Бога (Рим.8:32). В Четвертом Евангелии и в Посланиях Иоанна термин "сын" (huios) используется только в отношении Иисуса, а к верующим применяется более общий термин "дети" (tekna). Основная мысль здесь заключается в том, что верующие способны через веру вступить в те же отношения с Отцом, что и Иисус; но отношения между Иисусом Христом и Отцом либо предшествуют, либо служат основанием для отношений между верующими и Богом.

Эти наблюдения ставят важный вопрос, который следует здесь отметить. Некоторым читателям указания на "Сына Божьего" могут показаться проблематичными, из‑за оттенка исключительности языка. Простым решением выглядит замена существительного мужского рода "сын" на более широкий термин "дети". Хотя эта замена является вполне понятной, она игнорирует ряд серьезных новозаветных разграничений. С точки зрения апостола Павла, все верующие — мужчины и женщины — именуются "сынами Божиими" по усыновлению, (удочерению). Здесь имеется в виду то, что все верующие пользуются правом наследования — правом, которым по культурным понятиям того периода пользовались лишь сыновья. В виду этой крупной культурной проблемы, в настоящей работе для обозначения христологических титулов будут использованы исключительные формы "Сын Божий" и "Сын Человеческий", точно так же, как традиционные термины "Отец" и "Сын" были сохранены при анализе Троицы (см. предыдущую главу).

Сын Человеческий

Для многих христиан термин "Сын Человеческий" представляется естественным синонимом термина "Сын Божий". Он служит утверждением человеческой природы Христа, точно так же, как последний является дополнительным указанием на его божественность. Однако, все не так просто. В Ветхом Завете термин "Сын Человеческий" (др. — евр. "bеn‑adam", арам, "bar nasha") используется в трех основных значениях:

1. как форма обращения к пророку Иезекиилю;

2. по отношению к будущей эсхатологической фигуре (Дан.7:13–14), пришествие которой будет знаком конца истории и скорого приближения Божьего суда;

3. для подчеркивания контраста между низменностью и хрупкостью человеческой природы и возвышенным положением или постоянством Бога и ангелов (Чис.23:19; Пс.8:14).

Третье значение естественным образом связано с человеческой природой Иисуса и может лежать в основе некоторых случаев использования этого термина в синоптических Евангелиях.

Рудольф Бультман утверждал, что в Дан.7:13–14 указывается на ожидания пришествия "Сына Человеческого" в конце истории, и что Иисус разделял эти ожидания. Указания Самого Иисуса Христа на "Сына Человеческого, грядущего на облаках с силою многою и славою" (Мр.13:26) следует, по мнению Бультмана, понимать как указания на фигуру, отличающуюся от Иисуса. Бультман высказывает предположение, что ранняя Церковь впоследствии соединила "Иисуса" и "Сына Человеческого", понимая их как одно и то же лицо. Ранняя Церковь, таким образом, самовольно применила этот термин к Иисусу.

Этот взгляд, однако, не получил всеобщего признания. Другие ученые утверждают, что термин "Сын Человеческий" несет в себе целый ряд ассоциаций, включая страдания, отмщение, суд, делая, таким образом, его применение к Иисусу вполне естественным. Одним из исследователей Нового Завета, разрабатывавших этот подход, был Джордж Кеерд, который утверждал, что Иисус использовал этот термин "для указания на Свое единство с человечеством и, прежде всего, со слабыми и униженными, а также на Свою особую функцию как предопределенного представителя нового Израиля и носителя Божьего суда и царства.

Господь

Представляется, что исповедание "Иисуса Господом" (Рим.1:.9) относится к наиболее ранним христианским исповеданиям веры, имеющих целью разграничение между теми, кто верит в Иисуса и теми, кто в Него не верит. Термин "Господь" (гр. "kyrios", арам, "таr") имеет мощные богословские ассоциации, частично из‑за его использования при переводе Тетраграмматона — четырех древнееврейских букв, представляющих священное имя Бога в древнееврейской версии Ветхого Завета, часто представленных в английском языке как YHWH, или "Yahweh" (ср. рус. "Ягве", "Иегова"). В иудаизме запрещается произнесение имени Божьего вслух; поэтому, вместо него используется альтернативное слово (adonai). В греческом переводе Ветхого Завета — Септуагинте — для перевода имени Божьего используется греческое слово "kyrios".

Греческое слово "kyrios" стало считаться закрепленным за Богом. Крупный еврейский историк Иосиф Флавий отмечает важный инцидент, когда евреи отказались участвовать в культе императора, который занимал центральное место в государственной религии Римской империи. Они отказывались называть императора "господом" ("kyrios"), поскольку считали, что этот термин относился лишь к Богу. Использование этого термина по отношению к Иисусу в Новом Завете, таким образом, основывается на этой богатой ассоциации и подразумевает высокую степень отождествления между Иисусом и Богом. Примером этому может послужить целый ряд мест Нового Завета, в которых ветхозаветные определения, относящиеся в Богу, применяются к Христу. Вероятно, наиболее значительным из этих мест можно назвать Флп.2:10–11 — место явно допавловское. Здесь, чрезвычайно ранний христианский автор, чья личность, вероятно, навсегда останется тайной, берет великое ветхозаветное заявление (Ис.45:23) о том, что перед Господом Богом преклонится всякое колено, и переносит его на Господа Иисуса Христа.

Бог

Новый Завет был написан на фоне строгого монотеизма Израиля. Мысль о том, чтобы кого‑то назвать "Богом" в этих условиях казалась бы кощунственной. Тем не менее, исследователь Нового Завета Реймонд Браун утверждает, что в Новом Завете имеется три случая, когда Иисус назван "Богом", а также указывает на важные следствия, которые из этого вытекают. Приводятся три отрывка:

1. Вступительный раздел 4–го Евангелия, включающий утверждение "и Слово было Бог" (Ин.1:1).

2. Исповедание Фомы. Он обращается к воскресшему Христу: "Господь мой и Бог мой" (Ин.20.28).

3. Начало Послания к Евреям, в котором хваление обращено к Иисусу как Богу (Евр.1.8).

Учитывая сильное нежелание новозаветных авторов говорить об Иисусе как о "Боге", из‑за строго монотеистического фона Израиля, эти три утверждения — к которым можно легко добавить и другие случаи — имеют большое значение.

К этим стихам можно легко прибавить ряд важных мест Нового Завета, в которых говорится о значении Иисуса в функциональном смысле — то есть, в приписывании Ему функций и задач, ассоциируемых с Богом. Некоторые из них очень важны.

1. Иисус является спасителем человечества. Ветхий Завет утверждает, что у человечества всего один спаситель — Бог. Полностью осознавая, что только Бог есть Спаситель, что лишь один Бог может спасать, первые христиане тем не менее утверждали, что Иисус был Спасителем, что Иисус мог спасать. Рыба для первых христиан стала символом веры, поскольку пять греческих букв, составляющих слово "рыба" (I‑CH‑TH‑U — S) обозначали лозунг "Иисус Христос, Божий Сын, Спаситель". С точки зрения Нового Завета, Иисус спасает Своих людей от их грехов (Мф.1:21); лишь Его именем может быть достигнуто спасение (Деян.4:12); Он называется "вождем спасения" (Евр.2:10); Он является "Спасителем, Который есть Христос Господь" (Лк.2:11). В этих и бесчисленных других утверждениях, Иисус понимается функционирующим как Бог, делающим то, что может делать лишь Бог.

2. Иисусу поклоняются. В иудейской среде, в которой жили и действовали 1–е христиане, поклонялись Богу и только Богу. Павел предупреждал христиан в Риме против опасности поклонения твари, а не Творцу (Рим.1:23). И все же, ранняя христианская Церковь поклонялась Христу как Богу — практика, которая ясно отражена в Новом Завете. Так, в 1 Кор.1:2 говорится о христианах как о людях, которые "призывают имя Господа нашего Иисуса Христа", используя язык, отражающий ветхозаветные формулы поклонения Богу (такие как Быт.4:26,13:4;Пс.105:1;Иер.10:25;Иоиль 2:32). Совершенно ясно указывается, что Христос функционирует как Бог, поскольку Он служит объектом поклонения.

3. Иисус открывает Бога. "Видевший Меня видел Бога" (Ин.14:9). Эти замечательные слова, столь характерные для Четвертого Евангелия, подчеркивают веру в то, что Отец говорит и действует в Сыне — иными словами, что Бог открывается в Иисусе. Увидеть Иисуса означает увидеть Отца — иными словами, Иисус вновь понимается функционирующим как Бог.

 

Патристический спор о личности Христа

Патристический период стал свидетелем усиленного внимания к доктрине о личности Христа. Спор велся главным образом в восточной церкви; интересно, что Августин Гиппонийский не написал ничего значительного в области христологии. Этот период имел определяющее значение, поскольку он заложил основание для взгляда на личность Христа, который оставался нормативным вплоть до начала споров об отношениях веры и истории, которые разгорелись в эпоху Просвещения.

Перед патриотическими авторами стояла задача, главным образом, по развитию единой христологической схемы, которая соединила бы различные христологические намеки и утверждения, образы и модели, встречающиеся в Новом Завете — некоторые из них были кратко рассмотрены выше. Задача оказалась сложной. В виду его громадного значения для христианского богословия, ниже мы рассмотрим основные стадии этого процесса.

Ранний этап: от Иустина Мученика до Оригена

В начале развития христологии основное внимание уделялось вопросу о божественности Христа. Для большинства ранних патристических авторов, тот факт, что Иисус Христос был человеком, можно назвать своего рода трюизмом. Объяснений же требовало то, что Он отличался от человека.

Две ранние точки зрения были сразу же отброшены как еретические. Эвионитство — главным образом иудейская секта, которая процветала в первые века христианской эры — считала Иисуса обычным человеком, человеческим сыном Марии и Иосифа. Оппоненты считали эту ущербную христологию совершенно неверной и вскоре она была предана забвению. Более стойким был диаметрально противоположный подход, который стал известен как докетизм (от гр. "dokeo" — "казаться" или "представляться". Этот взгляд, который, вероятно, лучше всего считать направлением в богословии, а не определенной богословской позицией, утверждал, что Христос полностью божественен, что Его человечность — лишь видимость. Страдания Христовы, таким образом, считались видимыми, а не реальными. Докетизм был особенно привлекательным для гностиков II в., когда это движение достигло своего апогея. К этому времени, однако, возникали уже другие точки зрения, которым суждено было затмить эту. Иустин Мученик представляет одну из подобных точек зрения.

Иустин Мученик — один из наиболее значительных апологетов II в. — стремился доказать, что христианская вера приводит к логическому завершению взгляды как классических греческих философов, так и иудаизма. Адольф фон Гарнак так охарактеризовал то, как Иустину удалось достичь намеченной цели: он утверждал, что "Христос — это Логос и Номос". Особый интерес представляет разработанное Иустином богословие Логоса, в котором он использует апологетический потенциал идеи о Логосе, присутствовавший как в стоицизме, так и среднем платонизме того периода.

Логос (греческий термин, обычно переводимый как "слово" — например, в Ин.1:14) следует воспринимать как окончательный источник всякого человеческого знания. Один и тот же Логос известен и христианским верующим, и языческим философам; последние, однако, имеют к нему лишь частичный доступ, тогда как христианам он полностью доступен из‑за его проявления во Христе. Иустин признает, что дохристианские светские философы, такие как Гераклит и Сократ, имели, таким образом, частичный доступ к истине, объясняемый тем, как Логос присутствует в мире.

Особое значение в этом плане имеет идея о "logos spermatikos", которая, похоже, заимствована из платонизма. Божественный Логос сеял семена на всем протяжении человеческой истории; поэтому следует ожидать, что этот "семяносящий Логос" известен, хотя и частично, нехристианам. Таким образом Иустин смог утверждать, что христианство основывается и исполняет намеки и чаяния божественного откровения, которые мы находим в языческой философии. Логос временами проявлялся в теофаниях (то есть богоявлениях) Ветхого Завета; Иисус Христос приводит Логос к его наиболее полному откровению. Иустин четко говорит об этом в своей "Второй апологии": "Наше учение, очевидно, возвышеннее всякого человеческого учения, потому что явившийся ради нас Христос по всему был Слово… И все, что когда‑либо сказано и открыто хорошего философами и законодателями, все это ими сделано соответственно по мере нахождения ими и созерцания Слова. Но так как они не знали всю полноту Логоса, который есть Христос, то часто противоречили друг другу".

Взгляды греческой философии, таким образом, прочно укоренились в христианстве: они явились прелюдией к пришествию Христа, Который привел в полноту то, что прежде было известно частично.

Наиболее полное свое выражение христология Логоса находит в произведениях Оригена. Следует отметить, что богословие Оригена сложно, и что его толкование временами крайне проблематично. Ниже мы приводим его взгляды в упрощенном виде. В воплощении человеческая душа Христа соединяется с Логосом. Из‑за близости этого союза, человеческая душа Христа начинает разделять свойства Логоса. Ориген иллюстрирует эту мысль часто цитируемой аналогией: "Если кусок железа постоянно держать в огне, он воспримет его тепло через все свои поры и трещины. Если огонь будет постоянным, и железо будет постоянно в нем находиться, то оно полностью преобразуется в него… Точно так же, душа, которая постоянно пребывает в Логосе и мудрости Божьей, — Бог во всем, что она делает, чувствует, понимает".

Тем не менее, Ориген настаивает на том, что, хотя Логос и Отец одинаково вечны, Логос занимает по отношению к Отцу подчиненное положение.

Выше мы отмечали, что Иустин Мученик утверждал, что Логос, хотя и частично, был доступен всем, но Его полное раскрытие произошло лишь во Христе. Похожие идеи можно найти и у других авторов, которые приняли богословие Логоса, включая и Оригена. Ориген принимает иллюминационистский подход к откровению, согласно которому божественные действия откровения можно сравнить с освещением "лучами Божьими", которые порождены "светом, которым является божественный Логос". По мнению Оригена, как истины, так и спасения можно достичь и вне христианской веры.

Арианская смута

Арианская смута остается вехой в развитии классической христологии и требует более тщательного внимания, чем было уделено предшествующим темам патристического периода. Определенные моменты истории этой смуты неясны и, скорее всего, таковыми и останутся, несмотря на усилия историков по их прояснению. Нас здесь интересуют богословские аспекты этого спора, которые сравнительно хорошо исследованы. Следует, однако, подчеркнуть, что мы знаем о взглядах Ария главным образом из работ его оппонентов, что ставит вопрос о потенциальной предубежденности их изложения. Ниже следует попытка максимально справедливо представить характерные христологические идеи Ария, основываясь на нескольких надежных источниках, которыми мы сейчас располагаем.

Арий подчеркивает Самодостаточность Божью. Бог — один единственный источник всего сотворенного; нет ничего, что бы не имело своим первичным источником Бога. Такой взгляд на Бога, который, по мнению многих комментаторов, вызван скорее эллинистической философией, чем христианским богословием, ясно ставит вопрос о взаимоотношениях Отца и Сына. В своей работе "Против ариан" критик Ария Афанасий Великий говорит, что Арий делает по этому поводу следующие утверждения:

"Бог не всегда был отцом. Было время, когда Бог был один и еще не был отцом; Он стал отцом лишь позднее. Сын не существовал всегда. Все, что сотворено, сделано из ничего… поэтому Логос Божий возник из ничего. Было время, когда его не было. До того, как он был сотворен, его не было. Он также имеет начало своего тварного существования".

Эти утверждения имеют большое значение и приводят нас к самому сердцу арианства. Особую важность имеют следующие вопросы.

Считается, что Отец существовал до Сына. "Было время, когда его не было". Это решительное заявление ставит Отца и Сына на разные уровни и вполне согласуется с настойчивым утверждением Ария о том, что Сын был сотворен. Лишь Отец остается "несотворенным"; Сын, как и другие создания, происходит от этого единственного источника бытия. Однако, Арий настойчиво подчеркивает, что Сын не похож на другие создания. Существует отличие в положении между Сыном и другими созданиями, включая и людей. Арий испытывает некоторые трудности в определении точной природы этого разграничения. Сын, утверждал он, представляет собой "совершенное создание, однако, не входящее в число других созданий; сотворенное существо, однако, не входящее в число других сотворенных существ". Из этого, похоже, следует, что Сын превосходит все создания, разделяя в то же время их тварную природу.

Важный аспект арианского разграничения между Отцом и Сыном касается непознаваемости Божьей. Арий подчеркивает абсолютную трансцендентность и недоступность Бога. Бог не может быть познан каким бы то ни было созданием. Но, как было отмечено выше, Сына следует считать созданием, хотя и возвышающимся над другими созданиями. Арий доводит свои рассуждения до логического завершения, утверждая, что Сын не может познать Отца. "Имеющий начало не может постичь Того, Кто начала не имеет". Это утверждение основывается на радикальном разграничении между Отцом и Сыном. Расстояние между ними оказывается таковым, что Сын не может самостоятельно познать Отца. Как и все другие создания, Сын зависит от благодати Божьей, чтобы исполнить любую назначенную ему функцию. Именно такие соображения привели критиков Ария к утверждению, что на уровнях откровения и спасения Сын находится в том же положении, что и другие создания.

Как же в таком случае быть со многими местами Библии, в которых утверждается, что Сын далеко не просто создание? Оппонентам Ария легко удалось найти ряд мест, где указывалось на основополагающее единство Отца и Сына. На основании полемической литературы того периода, можно сделать вывод, что 4–е Евангелие имеет очень большое значение для этого спора — часто обсуждаются стихи Ин.3:35,10:30,12:27,14:10,17:3 и 17:11. Реакция Ария на эти тексты сводилась к следующему: язык "сыновства" является пестрым по характеру и метафорическим по природе. Разговоры о "Сыне" следует считать лишь почетным, а не богословски точным определением. Хотя Иисус Христос называется в Священном Писании "Сыном", эту метафору следует рассматривать через контролирующую призму Бога, Который полностью отличается по Своей сути от всех сотворенных существ — включая и Сына. В целом, богословскую позицию Ария можно свести к следующему:

1. Сын является созданием, которое, как и другие создания, сотворено по воле Божьей.

2. Термин "Сын" — метафора, почетное звание, рассчитанное на то, чтобы подчеркнуть ранг Сына среди других созданий. Он не подразумевает, что Отец и Сын имеют одинаковое бытие и статус.

3. Статус Сына представляется сам по себе следствием не Его природы, а воли Отца.

Афанасий Великий мало обращал внимания на тонкие разграничения Ария. Если Сын относится к созданиям, то Он похож на другие создания, включая и людей. Какие же еще существуют виды тварности? С точки зрения Афанасия Великого, утверждение тварности Сына имеет два решающих следствия, причем каждое из которых оказывается убийственным для арианства.

Во — первых, Афанасий замечает, что, по Арию, спасать может только Бог — Отец. Бог и только Бог может разрушить силу греха и привести нас к жизни вечной. Важной чертой тварности является необходимость искупления. Ни одно создание не может спасти другое создание. Подчеркнув, что спасать может только Бог, Афанасий делает логический вывод, которому ариане не смогли ничего противопоставить. Новый Завет и христианская литургическая практика в равной мере считают Иисуса Христа Спасителем. Однако, как подчеркивает Афанасий, спасать может только Бог. Как же быть?

Единственным возможным решением, утверждает Афанасий Великий, остается признание того, что Иисус Христос является воплощенным Богом. Его доводы можно свести или к следующему силлогизму:

1. Ни одно создание не может искупить другое создание.

2. Согласно Арию, Иисус Христос относится к созданиям.

3. Следовательно, согласно Арию, Иисус Христос не может искупить человечество.

Или они принимают несколько другую форму, основанную на Священном Писании и христианской литургической практике.

1. Лишь Бог может спасать

2. Иисус Христос спасает.

3. Следовательно, Иисус Христос — Бог.

С точки зрения Афанасия, спасение предусматривает божественное вмешательство. Основываясь на Ин.1.14, где говорится, что "Слово стало плотию", он утверждает, что Бог вошел в нашу человеческую среду, чтобы изменить ее.

Во — вторых, Афанасий подчеркивает, что христиане поклоняются и молятся Иисусу Христу. В этом заключается яркий пример важности христианской богослужебной практики и молитвы для христианского богословия. К IV в. молитва и поклонение Христу стали обычными чертами богослужения. Афанасий утверждает, что если Иисус Христос относится к созданиям, то христиане виновны в поклонении твари вместо Творца — то есть они впали в идолопоклонство. Христианам, подчеркивает Афанасий, безоговорочно запрещено поклоняться кому бы то ни было, кроме Бога. Таким образом, Афанасий обвиняет Ария в том, что тот свел христианскую молитву и богослужение к абсурду. Афанасий утверждал, что христиане правы, молясь и поклоняясь Иисусу Христу, поскольку таким образом они признают Его Тем, Кто Он есть на самом деле — воплощенный Бог.

Для того, чтобы достичь мира в Церкви, необходимо было урегулировать арианскую смуту. Споры сосредоточились на двух терминах, которые могли служить возможными определениями отношений Отца и Сына. Термин "homoiousis" ("подобосущный") многим казался вполне здравым компромиссом, который позволял утверждать близость Отца и Сына, не требуя каких‑либо дальнейших размышлений о точной природе их взаимоотношений. Однако, со временем верх взял второй термин "homoousios" ("единосущный"). Хотя и отличаясь всего одной буквой, он воплощал совершенно другое понимание взаимоотношений Отца и Сына. Ярость этого спора позволила Гиббону в своей работе "Упадок и падение Римской империи" отметить, что никогда еще столько энергии не было потрачено на одну букву. В Никейском символе веры — или точнее, Никео — Цареградском символе веры, составленном в 381 г., утверждалось, что Христос "единосущен" отцу. Это утверждение с тех пор стало считаться исходным пунктом христологической ортодоксальности во всех христианских церквах основного течения — и протестантских, и католических, и православных.

Рассматривая реакцию Афанасия арианство, мы уже затронули некоторые черты христологии александрийской школы. Поэтому, представляется целесообразным рассмотреть эти взгляды подробнее, а затем сравнить со взглядами соперничающей антиохийской школы.

Александрийская школа

Взгляды александрийской школы, к которой следует отнести Афанасия Великого, имели глубоко сотериологический характер. Иисус Христос стал искупителем человечества, где "искупление" означает "оживление в Боге" или "обожествление". Христология выражает то, что эти сотериологические взгляды подразумевают. Мы можем свести рассуждения александрийской христологии к следующему: для того, чтобы человеческая природа была обожествлена, она должна быть соединена с божественной природой. Бог должен соединиться с человеком таким образом, чтобы тот мог участвовать в жизни Божьей. Именно это, утверждали александрийцы, и произошло благодаря воплощению Сына Божьего в Иисусе Христе. Вторая Личность Троицы приобрела человеческую природу и таким образом обеспечила ее обожествление. Бог стал человеком, чтобы человек мог стать божественным.

Александрийские авторы также делали значительный упор на идею о Логосе, приобретшем человеческую природу. Термин "приобретение" представляется важным; он проводит разграничение между Логосом, "обитающем в человеке" (как в случае ветхозаветных пророков), и Логосом, приобретшим человеческую природу (как в случае воплощения Сына Божьего). Особый акцент делается на стихе Ин.1:14 ("Слово стало плотию"), который стал воплощать основополагающие взгляды этой школы и литургическое празднование Рождества. Празднование рождества Христова означает празднование пришествия в мир Логоса и принятие Им человеческой природы, чтобы искупить ее.

Это поставило вопрос о взаимоотношениях между божественной и человеческой природой Христа. Кирилл Иерусалимский является одним из многих авторов этой школы, которые подчеркивали реальность их слияния в воплощении. До Своего слияния с человеческой природой Логос существовал "без плоти"; после этого слияния возникло одно целое, поскольку Логос присоединил человеческую природу к Себе. Это подчеркивание единства природы Христа отличает александрийскую школу от антиохийской, которая склонялась к идее о двух природах Христа. Кирилл говорит об этом следующим образом: "Мы не утверждаем, что Логос подвергся изменению и стал плотью, или что он преобразовался в цельного или совершенного человека, состоящего из плоти и тела; мы говорим о том, что Логос… лично присоединился к человеческой природе с живой душой, стал человеком и был назван после этого Сыном Человеческим, однако, не просто по воле или благоволению".

Это поставило вопрос о том, какая человеческая природа была приобретена. Аполлинария Лаодикийского волновало усиливающееся распространение мнения, что Логос приобрел человеческую природу во всей ее полноте. Ему казалось, что это подразумевает, что Логос был загрязнен слабостями человеческой природы. Как можно было допустить, что Сын Божий запятнан чисто человеческими нравственными установками? С точки зрения Аполлинария, безгрешность Христа была бы скомпрометирована, если бы Он обладал чисто человеческим разумом, разве не служит человеческий разум источником греха и бунта против Бога? Безгрешность Христа может быть сохранена лишь в том случае, если бы человеческий разум был полностью заменен чисто божественной мотивирующей и руководящей силой. Именно по этой причине Апполинарий утверждал, что во Христе чисто человеческий разум и душа были заменены божественным разумом и душой. Во Христе "божественная энергия исполняет роль души, двигающей человеческим разумом". Человеческая природа Христа оказывается, таким образом, неполной.

Эта идея испугала многих коллег Аполлинария. Для некоторых аполлинарианский взгляд на Христа имел свои привлекательные стороны; другие, однако, были шокированы его сотериологическими следствиями. Выше уже отмечалось, что сотериологические соображения имели центральное значение для александрийского подхода. Как можно искупить человека, если Логос приобрел лишь часть его природы? Вероятно наиболее известное изложение этого подхода сделал Григорий Назианин, который подчеркивал искупительное значение приобретения человеческой природы при воплощении во всей ее полноте: "Неприобретенное остается неисцеленным; однако, то, что присоединено к Богу, спасается. Если пала лишь половина Адама, то Христос приобретает и спасает лишь половину его природы. Однако, если он пал полностью, то его природа должна быть присоединена к божественной природе полностью. Пусть они не лишают нас спасения во всей его полноте и не облекают Спасителя лишь в кости и жилы и что‑то похожее на человека".

Антиохийская школа

Христологическая школа, которая возникла в Малой Азии (современной Турции) существенно отличалась от своей египетской соперницы в Александрии. Одно из наиболее значительных расхождений между ними связано с руслом, в котором происходят христологические рассуждения. Александрийских авторов интересовали главным образом сотериологические соображения. Озабоченные тем, что неправильное понимание личности Христа может привести к неправильным концепциям спасения, они использовали идеи, заимствованные из светской греческой философии, чтобы обеспечить соответствие образа Христа идее полного искупления человечества. Как мы видели, особое значение имела идея о Логосе, особенно в связи с понятием о воплощении.

В этом отношении антиохийские авторы отличались от них. Их больше интересовали нравственные, а не чисто сотериологические вопросы, и они значительно меньше опирались на идеи греческой философии. Антиохийская мысль о личности Христа развивалась в следующем направлении. Из‑за своего непослушания, люди существуют в испорченном состоянии, из которого они не могут выйти самостоятельно. Для того чтобы искупление состоялось, оно должно проходить на основе нового послушания человека. Поскольку человек не может порвать узы греха, Бог вынужден вмешаться. Это приводит к пришествию Искупителя, Который соединяет человеческое и божественное начала, и таким образом возрождает послушание народа Божьего.

Настойчиво отстаивается идея о двух природах Христа. Христос является в одно и то же время Богом и человеком. На александрийскую критику о том, что это означает отрицание единства Христа, антиохийцы отвечали, что они поддерживают это единство, признавая в то же время, что Искупитель обладал совершенной человеческой и божественной природой. Существует "совершенное слияние" между человеческой и божественной природами Христа. Полное единство Христа, таким образом, вполне согласуется с тем, что Он обладает двумя природами, божественной и человеческой. Это подчеркивал Феодор Мопсуэтский, утверждая, что слава Иисуса Христа "исходит от Бога Логоса, Который приобретает его и присоединяет его к Себе… И именно благодаря этому слиянию, которое этот человек имеет с Богом Сыном, все творение восхваляет его и поклоняется ему".

Представители александрийской школы сохранили свои подозрения: казалось, что здесь речь идет о доктрине "Двух сыновей", то есть, что Иисус Христос обладает не одной личностью, но двумя — человеческой и божественной. Однако, такое мнение полностью исключается ведущими авторами этой школы, например Несторием, по мнению которого Христос служит "общим именем двух природ": Христос неделим, поскольку Он Христос, однако, Он является двойственным — одновременно Богом и человеком. Он един в Своем сыновстве, однако, становится двойственным в том, что принимает и что принимается… Поскольку мы не признаем двух Христов, или двух сыновей, или двух "единородных", или двух "Господов"; не одного сына и другого Сына, одного "единородного" и другого "Единородного", не одного Христа и другого Христа, но Одного и Того же".

Как же представляли себе антиохийские богословы способы соединения божественной и человеческой природы Христа? Мы уже рассматривали модель "приобретения", получившую распространение в Александрии, согласно которой Логос приобрел человеческую плоть. Какая же модель была использовала в Антиохии? Ответ на этот вопрос можно свести к следующему:

Александрия: Логос приобретает общечеловеческую природу.

Антиохия: Логос приобретает природу конкретного человека.

В работах Феодора Мопсуэтского часто подразумевается, что Логос не принял человеческую природу "в целом", но природу конкретного человека. В этом, похоже, заключается смысл его работы "О воплощении": "В ходе воплощения, Логос присоединил приобретенного [человека] как целое к Себе и наделил его тем достоинством, которым обладает воплотившийся, будучи Сыном Божьим по Своей природе".

Как же соотносятся друг с другом человеческая и божественная природы? Антиохийские авторы были убеждены, что александрийская позиция приводит к "путанице" или "смешению" божественной и человеческой природ Христа. Чтобы избежать этой ошибки, они разработали понятие взаимоотношений между двумя природами, которые сохраняли свою отдельность. Этот "союз по доброму желанию" подразумевает понимание двух природ во Христе как двух взаимно не сообщающихся частей в единстве Христа. Они не взаимодействуют друг с другом. Они являются отдельными, оставаясь соединенными по доброму желанию Божьему. "Ипостатический союз" — то есть союз между божественной и человеческой природами Христа — основывается на воле Божьей.

Это может навести на мысль, что Феодор Мопсуэтский считал слияние между божественной и человеческой природами Христа исключительно моральным союзом, как союз мужа и жены. Это также приводит к подозрению, что Логос лишь накладывается на человеческую природу. Это действие временное и обратимое, и не приводит к каким‑либо фундаментальным изменениям участвующих в этом союзе. Однако, такие выводы, похоже, не входили в намерения антиохийских авторов. Вероятно, наиболее надежной оценкой их позиции выступает предположение, что желание избежать смешения божественной и человеческой природ Христа привело этих авторов к подчеркиванию их отличности, однако, делая это, они ослабили их связь в ипостатическом слиянии.

"Передача атрибутов"

Большой интерес для многих патристических авторов представлял вопрос о "передаче атрибутов" — понятии, которое часто рассматривается в свете латинской фразы "communicatio idiomatum". Этот вопрос можно осветить следующим образом. К концу IV в. следующие утверждения получили широкое признание в Церкви:

1. Иисус полностью человечен.

2. Иисус полностью божественен.

Если оба эти утверждения одинаково верны, то все, что относится к человеческой природе Христа, относится и к Его божественной природе, и наоборот. Можно привести следующий пример:

Иисус Христос есть Бог.

Мария дала жизнь Иисусу.

Поэтому, Мария является Матерью Бога.

К IV в. это утверждение стало все более распространенным в Церкви; действительно, оно часто использовалось в качестве критерия ортодоксальности богослова. Отказ признать то, что Мария была "Богородицей" расценивался как отказ признать божественность Христа.

Как же далеко можно этот принцип довести? Рассмотрим, например, следующий силлогизм:

Иисус страдал на кресте.

Иисус есть Бог.

Следовательно, Бог страдал на кресте.

Первые два утверждения стали ортодоксальными и получили широкое распространение в Церкви. Однако, как было отмечено выше при рассмотрении идеи о "страдающем Боге", (см. раздел Страдающий Бог в гл.7) сделанный на их основе вывод представляется неприемлемым. Большинство патристических авторов считало неоспоримой истиной, что Бог не может страдать. Патристический период стал свидетелем долгих споров о пределах, которые следует наложить на этот подход. Так, Григорий Назианин утверждал, что следует считать, что Бог страдал; иначе реальность воплощения Сына Божьего ставится под сомнение. Однако, вся важность этого спора проявилась в ходе несторианской смуты.

Ко времени Нестория, титул "Богородица" получил широкое признание как в народном благочестии, так и в академическом богословии. Однако, Несторий был встревожен следствиями этого. Казалось, он отрицает человечность Христа. Почему бы не назвать Марию "Человекородицей" или даже "Христородицей"? Его предложение было встречено с яростью и негодованием; в немалой степени такой прием был вызван обширными богословскими построениями, связанными с термином "Богородица". Тем не менее, предложение Нестория можно считать вполне оправданным.

В более близкие к нам времена, наиболее радикальное применение принципа "передачи атрибутов" связано с именем Мартина Лютера. Лютер, не колеблясь, рассуждал следующим образом:

Иисус Христос был распят. Иисус Христос есть Бог. Следовательно, Бог был распят.

Как мы уже отмечали выше, фраза "распятый Бог" является одним из наиболее интересных вкладов Мартина Лютера в современное христианское богословие. Или даже:

Иисус Христос страдал и умер. Иисус Христос есть Бог. Следовательно, Бог страдал и умер.

Лютеровское "богословие креста" можно считать радикальным применением принципа "передачи атрибутов". Но он развивает свои рассуждения и в другом направлении. В качестве одного из классических случаев можно привести следующий:

Бог — Творец мира.

Иисус Христос — Бог.

Следовательно, Иисус Христос — Творец мира.

Таким образом, Лютер может нарисовать радостную картину первого Рождества с Иисусом Христом, лежащим в яслях, и заявить, что этот ребенок в яслях и есть Тот, Кто сотворил мир. Этот подход проник по многие горячо любимые рождественские гимны Церкви, часто являясь средством подчеркивания Самоуничижения Бога в воплощении, или скрытого величия и славы Христа — младенца. Следующие строки из песни "Престол в снегу" можно назвать типичными:

В яслях младенцем лежит

Небо и землю создавший

Тот, Кто над миром царит

На горнем престоле сидящий.

Адольф фон Гарнак об эволюции патристической христологии

На основании своих исторических исследований развития христианской доктрины, Гарнак настойчиво утверждает, что переход евангелия из своей первоначальной палестинской среды, в которой доминировал еврейский образ мысли и рассуждений, в эллинистическую среду, которую характеризовали совершенно другие образы мысли, явился решающим поворотным пунктом в истории христианской мысли. Понятие о догме не имеет ничего общего с учением Иисуса Христа или с ранним христианством в его первоначальном палестинском окружении. Оно возникло в конкретной исторической обстановке, характеризуемой эллинистическими образами мысли и рассуждений, в которой сформировались догматические положения ранней Церкви.

С точки зрения Адольфа фон Гарнака, евангелие — это ни что иное, как Сам Иисус Христос. "Иисус не принадлежит евангелию как один из его элементов, но служит личностной реализацией и силой евангелия, и мы продолжаем воспринимать Его Таковым". Самого Иисуса можно назвать христианством. Однако, утверждая это, Гарнак подразумевает не доктрину об Иисусе; основание для этого утверждения — частично историческое (основанное на анализе происхождения христианства) и частично следствие персоналистических религиозных посылок Гарнака (значение Христа заключается в Его влиянии на людей). Тем не менее, распространение евангелия в эллинистической среде с ее характерными структурами и способами рассуждений, привело к попытке выработки понятия значения Христа и придания ему метафизического содержания.

В 1–м издании книги "История догмы", Гарнак иллюстрирует эту тенденцию ссылкой на гностицизм, апологетов и особенно на христологию Логоса Оригена. По мнению Гарнака, развитие доктрины можно в определенной степени сравнить с хронической болезнью вырождения. В случае христологии, классическим примером стремления греческих богословов впадать в абстракции может послужить переход от сотериологии (анализа личного воздействия Иисуса) к умозрительной метафизике.

В поддержку этого тезиса Адольф фон Гарнак приводит три исторические наблюдения.

1. Христология (доктрина о личности Христа) не стала частью послания Иисуса Назарейского. Само понятие — это не христология: оно не включает какие‑либо утверждения о Самом Себе. Именно это мнение лежит в основе знаменитого, к сожалению, часто искажаемого утверждения Гарнака, о том, что "евангелие, провозглашенное Иисусом, имеет отношение только к Отцу, а не к Сыну".

2. В истории христианской мысли интерес к христологии, как в хронологическом, так и в понятийном отношении, следует за интересом к сотериологии.

3. Интерес к христологии возник в эллинистической культуре, которая вторила характерному греческому интересу к абстрактным умозаключениям.

Наблюдения Гарнака вызвали новый интерес к исследованию патристического периода, что привело к растущей критике его позиций. Вероятно, наиболее существенным аспектом этой критики является обвинение в излишнем упрощении природы "эллинизма". Тем не менее, разбор Гарнаком патристического периода имеет большое значение; мы уже видели, что патристическая идея о "бесстрастном Боге", похоже, основывается на некритическом заимствовании в христианство светских идей. Гарнак может ошибаться в своих предположениях, что патристическое христианство, и прежде всего идея о воплощении, представляется неверным, однако, он предупреждает нас об опасностях, связанных с приданием патристическим авторам авторитетного статуса в вопросах доктрины. Они могут подвергаться критике, как и любые другие авторы в долгой истории христианской мысли.

 

Виды божественного присутствия во Христе

Одной из исконных задач христианского богословия было прояснение взаимоотношений между человеческим и божественным элементами в личности Иисуса Христа. Халкидонский собор (451) заложил основополагающий принцип для классической христологии, получивший широкое признание в христианском богословии. Интересующий нас принцип можно свести к следующему: при условии признания того, что Иисус Христос является подлинно Богом и подлинно человеком то, каким образом это сформулировано и рассмотрено, не имеет фундаментального значения. Оксфордский исследователь патристического периода Морис Уайлз сформулировал цели Халкидонского собора так: "С одной стороны было убеждение, что Спаситель должен быть полностью божественным; с другой стороны — убеждение, что не взятое на себя не исцелить. Иными словами, источником спасения должен быть Бог; объектом спасения должен быть человек. Совершенно ясно, что эти 2 посылки часто уводили в разные стороны. Халкидонский собор представлял собой попытку Церкви разрешить это противоречие, или, вернее, примириться с ним. Действительно признание обоих принципов столь решительно, как это сделала ранняя Церковь, означает признание халкидонской веры".

Решение Халкидонского собора признать существование двух природ Христа, принимая множество возможных толкований их взаимоотношений, отражает политическую ситуацию того периода. Во времена, когда в Церкви имелись значительные разногласия относительно наиболее надежного способа утверждения "двух природ Христа", собор был вынужден принять реалистический подход и поддержать любое возможное единомыслие. Это единомыслие касалось признания того, что Христос является и Богом, и человеком, а не конкретного соотношения этих природ друг с другом.

Следует, однако, отметить важную точку зрения, представители которой остались в меньшинстве. Халкидонский собор не установил единомыслие во всем христианском мире. В VI в. возникла диссидентская позиция, обычно известная как монофиситство — буквально, взгляд, признающий "лишь одну природу" (гр. "monos" [единственный] "physis" [природа]) Христа. Здесь рассматривается природа божественная, а не человеческая. Тонкости этого подхода выходят за рамки настоящей книги; читателю следует, однако, помнить, что этот взгляд остается нормативным в большинстве христианских церквей Восточного Средиземноморья, включая Коптскую, Армянскую, Сирийскую и Абиссинскую церкви. (Соперничающую позицию, признающую две природы Христа, одну человеческую, а другую божественную, иногда называют "диофиситством").

Не вызывает удивления, что с проникновением христианского богословия в различные культурные условия заимствования им различных философских систем в качестве методов богословских исследований, в христианстве возникло широкое разнообразие способов исследования отношений между божественной или человеческой природами Христа. Ниже мы исследуем некоторые из них.

Пример благочестивой жизни

Эпоха Просвещения поставила перед христологией ряд серьезных вопросов, которые будут подробнее рассмотрены в следующей главе. Один из этих вопросов относится к идее о том, что Иисус Христос по Своей природе отличается от других людей. Если Иисус Христос отличается от других людей, то это отличие заключается в обладании определенными качествами, которые в принципе могли бы подражать или заимствовать остальные люди. Главное значение Христа заключается в том, что Он был примером благочестивой жизни — то есть жизни, которая согласуется с божественной волей в отношении человека.

Можно показать, что этот взгляд составляет один из аспектов антиохийской христологии, стремившейся к выявлению нравственных сторон характера Иисуса Христа. С точки зрения целого ряда антиохийских авторов, божественность Христа имела своей целью придать вес и авторитет Его человеческому нравственному примеру. Это также стало важной частью христологии средневекового автора Пьера Абеляра, который стремился подчеркнуть субъективное воздействие Христа на верующих. Однако, все эти авторы сохранили классическую концепцию о "двух природах" Христа. С началом эпохи Просвещения, утверждения о божественности Христа стали встречать все больше возражений. Здесь можно выделить два основных взгляда.

Просвещение стало свидетелем возникновения "христологии степени", которая усматривала основное значение Иисуса Христа в Его нравственном примере для человека. В Своей жизни Христос был выдающимся учителем нравственности, чье учение авторитетно не из‑за Него Самого, а из‑за его созвучия с нравственными ценностями Просвещения. Своей смертью Он дал людям пример самоотверженной любви, которую представители Просвещения считали основанием своего нравственного учения. Если и можно говорить о "божественности" Иисуса Христа, то лишь в смысле воплощения им образа жизни, типичного для человека, стоящего в правильных нравственных отношениях с Богом, остальными людьми и всем миром в целом.

Либеральный протестантизм стал сосредоточивать свое внимание на внутренней жизни Христа, или его "религиозной личности", как имеющих решающее значение. В Иисусе Христе можно увидеть правильные внутренние или духовные отношения верующего с Богом. Именно внутреннюю жизнь Иисуса следует считать имеющей решающее значение для веры. "Религиозная личность" Христа рассматривается как нечто неотразимое, могущее быть предметом для подражания верующих и не имеющее аналогов в религиозной и культурной жизни человечества. Хорошим примером такого подхода может послужить Вильгельм Герман, который утверждает, что Иисус открыл и сделал доступным нечто новое, что с тех пор стало проявляться во внутренней жизни христиан.

Именно "впечатление об Иисусе", которое верующий получает из Евангелия, имеет решающее значение. Это порождает личную уверенность в вере, которая основывается на внутреннем опыте "В наших сердцах возникает уверенность, что Сам Бог обращается к нам в нашем опыте". Вероятно наиболее весомое утверждение этих взглядов содержится в очерке "Исторический Христос как основание для нашей веры" (1892). В этом очерке, который в основе своей стал исследованием того, как историческая фигура Иисуса может функционировать в качестве основания веры, В. Герман проводит четкое разграничение между "историческим фактом личности Христа" и "фактом личной жизни Христа", понимая последнее как психологическое воздействие фигуры Христа на читателя Евангелия.

Символическое присутствие

Похожий подход рассматривает традиционные христологические формулы как "символы присутствия Бога" во Христе, которое не следует понимать как реальное присутствие. Это символическое присутствие указывает на доступность и возможность такого же присутствия для других людей. Вероятно наиболее значительным представителем этой позиции можно назвать Пауля Тиллиха, для которого Иисус Назарейский символизирует возможность, общую для всего человечества, которой можно достичь и без особого обращения к Иисусу.

С точки зрения Тиллиха, событие, на котором основано христианство, имеет две стороны: факт существования Иисуса Назарейского, и восприятие Его теми, кто считал Его Христом. Действительный, или объективно — исторический Иисус не может быть основанием веры вне восприятия Его как Христа. Тиллих не проявляет интереса к исторической фигуре Иисуса Назарейского. Все, что он готов утверждать о Нем (постольку, поскольку это касается основания веры), так это лишь то, что это была "личная жизнь", аналогичная той, что описана в Библии, причем имя этого человека могло и не быть "Иисус". "Каким бы ни было Его имя, в этом человеке действовало и действует Новое Бытие".

Символ "Христос" или "Мессия" означает "Тот, Кто вызывает новое состояние вещей, Новое Бытие". Значение Иисуса заключается в том, что Он является проявлением Нового Бытия в истории. "Именно Христос приносит Новое Бытие, спасает людей от старого бытия, то есть от экзистенциальной отчужденности и ее разрушительных следствий". В жизни одной личности, жизни Иисуса Назарейского, человеческая природа, составляющая Его сущность, проявилась в определенных условиях существования, но не была подавлена ими. По сути, мы имеем дело с философией существования, которая соединена с реальным Иисусом Назарейским столь незначительно, что ей не будет причинен особый вред, если окажется, что конкретного исторического человека, Иисуса Назарейского, вообще не было.

Таким образом, можно сказать, что Иисус был символом, проясняющим тайну бытия, хотя могут существовать и другие источники ее прояснения. Тиллих считает Иисуса Назарейского символом конкретного нравственного или религиозного принципа. Тиллих подчеркивает, что Сам Бог не может появиться в реальных условиях, поскольку Он есть основание бытия. "Новое Существо" должно, таким образом, исходить от Бога, но не может быть Богом. Иисус был человеком, который достиг союза с Богом, доступного любому другому человеку. Тиллих, таким образом, представляет христологию степени, которая рассматривает Иисуса как символ нашего восприятия Бога.

Этот подход особо привлекателен для тех, кто заинтересован в межрелигиозном диалоге, например, для Пола Ниттера и Джона Хика. На основании этого подхода, Иисуса Христа можно считать одним из символов всеобщей человеческой возможности — связи с трансцендентным и достижения спасения. Иисус выступает в качестве одного из символов связи человечества с трансцендентным; в других мировых религиях существуют другие символы.

Христос как Посредник

Одно из важных направлений христологии исследует понятие о посредничестве между Богом и человеком. В Новом Завете Иисус Христос несколько раз называется посредником (Евр.9:15;1 Тим. 2:5), придавая, таким образом, вес понятию о том, что присутствие Бога во Христе предназначено служить посредничеству между трансцендентным Богом и падшим человечеством. Эта идея о "присутствии как посредничестве" принимает 2 достаточно отличные, но в конечном итоге, взаимодополняющие формы: посредничество откровения с одной стороны, и посредничество спасения с другой.

Христология Логоса Иустина Мученика и других служит отличным примером понятия о посредничестве откровения через Христа. Здесь Логос понимается как посредничающий принцип, закрывающий пропасть между трансцендентным Богом и творением Божьим. Хотя и присутствуя преходящим образом в ветхозаветных пророках, Логос воплощается во Христе, предоставляя устойчивую точку посредничества между Богом и человеком. Похожий подход встречается в книге Эмиля Бруннера "Посредник" (1927) и в более разработанной форме в его работе "Истина как встреча" (1938). В последней Э. Бруннер утверждает, что веру необходимо рассматривать, в первую очередь, как встречу с Богом, Который встречается с нами лично во Христе. Бруннер был убежден, что ранняя Церковь неверно истолковала откровение как божественное сообщение доктринальных истин о Боге, а не как Самооткровение Божье. С точки зрения Бруннера, "истина" сама по себе является личностной концепцией. Откровение нельзя постичь умозрительно или интеллектуально; его следует понимать как акт Божий, в первую очередь, акт Иисуса Христа.

Бог открывает Себя лично и исторически, путем сообщения Себя в Иисусе Христе (см. раздел "Откровение как присутствие" в гл.6). Таким образом, понятие "истины как встречи", несет в себе два элемента правильного понимания откровения: оно характеризуется как историческое и личностное. Под первым Эмиль Бруннер дает нам понять: истина — это не нечто постоянное в вечном мире идей, раскрываемое или сообщаемое нам, а нечто, происходящее в пространстве и времени. Истина возникает как акт Божий в пространстве и времени. Под вторым Бруннер стремится подчеркнуть тот факт, что содержанием этого акта Божьего выступает Сам Бог, а не комплекс идей и доктрин о Боге. Откровение Божье является божественным сообщением о Самом Себе нам. В откровении Бог сообщает Бога, а не идеи о Боге — и это сообщение сосредоточивается в личности Иисуса Христа, как наделенного Святым Духом. Хотя отрицание Бруннером каких‑либо познавательных аспектов откровения представляется чрезмерным, его точка зрения имеет важные христологические следствия.

Более сотериологический подход к этому вопросу лучше всего проявляется в "Наставлениях" Кальвина, в которых личность Иисуса Христа истолковывается в свете посредничества в спасении Богом человечества. В конечном итоге, Иисус Христос рассматривается как уникальный канал, через который направляются искупительные действия Божьи. В своем первозданном виде человек был хорошим во всех отношениях. Из‑за грехопадения дары и естественные способности, данные человеку, были радикально испорчены. Вследствие этого, как человеческий разум, так и человеческая воля запятнаны грехом. Неверие, таким образом, рассматривается как акт воли в такой же степени, как и акт разума; это не просто непризнание руки Божьей в творении, но осознанное решение не признавать ее и не подчиняться Богу.

Кальвин разрабатывает следствия этого подхода на двух отдельных, хотя и связанных друг с другом уровнях. На познавательном уровне, людям недостает необходимых умственных и волевых способностей, чтобы полностью признать Бога в сотворенном порядке. Здесь присутствуют очевидные параллели с христологией Логоса Иустина Мученика. На уровне спасения людям недостает того, что необходимо для спасения; они не хотят своего спасения (из‑за ослабления разума и воли) и неспособны его достичь (поскольку спасение предполагает подчинение Богу, которое сейчас невозможно из‑за греха). Истинное знание о Боге и спасение должно, поэтому, происходить извне человека. Таким образом Кальвин кладет основание своей доктрине о посредничестве Иисуса Христа.

Кальвиновский анализ знания о Боге и человеческом грехе кладет основание его христологии. Иисус Христос стал посредником между Богом и человечеством. Для того, чтобы быть таким посредником, Иисус Христос должен быть одновременно Богом и человеком. Поскольку, из‑за нашего греха мы не можем подняться до Бога, Он избрал спуститься к нам. Если бы Иисус Христос не был также и человеком, люди не смогли бы извлечь пользу из Его присутствия и действий. "Сын Божий стал Сыном Человеческим и приобрел то, что наше таким образом, что передал нам то, что Его, позволив тому, что Его по природе стать нашим по благодати".

Для того, чтобы Христос искупил нас от греха, утверждает Кальвин, необходимо, чтобы первобытное человеческое непослушание Богу было перевешено актом человеческого послушания. Благодаря своему человеческому послушанию, Христос сделал приношение Богу, которое компенсировало грех, заплатив все долги и понеся все наказания, которые им вызваны. Своими страданиями Он уплатил за грех; своей победой над смертью Он разрушил власть смерти над человечеством. Кальвин не утверждает, что человеческая природа Христа участвует во всех чертах Его божественности. Позднейшие авторы назвали этот аспект кальвиновской мысли "extra Calvinisticum". По мнению Кальвина, Бог воплотился, но в то же время можно сказать, что Он остался на небесах. Нельзя сказать, что Бог, во всей Своей полноте, сосредоточился в одном историческом бытии Иисуса Христа.

Акцент Кальвина на посредническом присутствии Бога во Христе приводит его к установлению близкой связи между личностью и трудами Христа. Основываясь на взглядах, уходящих корнями к Евсевию Кесарийскому, Кальвин утверждает, что труды Христа можно свести к трем служениям (munus triplex Christi) — пророка, священника и царя. Основная мысль заключается в том, что Иисус Христос свел воедино три великие посреднические служения Ветхого Завета. В Своем пророческом служении, Христос стал глашатаем и свидетелем благодати Божьей. Он является учителем, наделенным божественной мудростью и авторитетом. В своем царском служении, Христос положил начало царству, являющемуся не земным, а небесным; не физическим, а духовным. Это царство осуществляется над верующими через действия Святого Духа. Наконец, в Своем священническом служении Христос способен вернуть нам благоволение Божье, принеся Свою жизнь в уплату за наш грех. Во всех трех этих отношениях Христос исполняет ветхозаветные посреднические служения, позволяя увидеть эти служения в новом и более ярком свете.

Присутствие Духа

Надежный способ понять божественное присутствие во Христе — рассматривать Иисуса как носителя Святого Духа. Эта идея уходит корнями в Ветхий Завет, особенно в понятие о харизматических лидерах или пророках, наделенных и помазанных даром Святого Духа. Действительно термин "Мессия" близко связан с идеей о "помазании Святым Духом". Имеются все основания предположить, что такой подход к христологии мог пользоваться влиянием в раннем палестинском христианстве.

На основании того, что нам известно о мессианских ожиданиях в I веке в Палестине, можно утверждать, что существовала сильная вера в скорое пришествие того, кто принесет окончательное спасение и кто будет носителем Духа Господнего (Иоиль 2:28–32). Даже в Своем земном служении Иисус, был признан тем, на ком пребывает Дух Божий. Особое значение в этом отношении имеет помазание Иисуса во время Его крещения. Ранний подход к этому вопросу получил название адопционизма; сторонники этого взгляда, особенно близко связанного с эвионитством, считали Иисуса простым человеком, хотя и наделенным при крещении особыми харизматическими дарами.

Признание Иисуса носителем Духа оказалось привлекательным для многих, кто испытывал трудности с пониманием классического подхода к христологии. Отличным примером может послужить британский исследователь патристического периода Лемп. В Бемптонских лекциях, прочитанных в Оксфордском университете в 1976 г. и озаглавленных "Бог как Дух", Лемп утверждает, что особое значение Иисуса Назарейского заключается в том, что Он есть носитель Духа Божьего и пример исполненного Духа существа, показывающего "в человеческом облике наиболее свободно и конкретно пребывание Бога как Духа. В гораздо меньшей степени это проявилось в Его последователях".

Дальнейшее значительное развитие этого подхода содержится в произведениях немецкого богослова Вальтера Каспера, особенно в его работе "Иисус Христос". В ней Каспер высказывается за пневматологически ориентированную христологию, отдающую должное факту, что Новый Завет часто показывает Христа в свете ветхозаветной концепции "Духа Божьего". С точки зрения В. Каспера, уникальность Иисуса в синоптических евангелиях заключается в Его исполненности Духом. Реальную личность Христа можно объяснить лишь в свете небывало тесной связи с Духом. По мнению Каспера, Этот Дух — животворящая сила Творца, Который кладет начало последнему веку — веку исцеления и веку надежды.

Каспер видит в Иисусе Духа Господнего в действии, устанавливающего беспрецедентные отношения между Богом и человечеством, подтвержденные и укрепленные, благодаря воскресению. В свете христологии Духа, Каспер считает Иисуса тем средоточением, в котором вселенские спасительные намерения Божьи превращаются в уникального исторического человека. То есть Дух открывает и для других возможность вступления во внутреннюю жизнь Бога. Тот Самый Дух, Который пронизал жизнь Иисуса, теперь доступен и другим, чтобы они могли участвовать во внутренней жизни Бога.

Этот взгляд вызвал беспокойство у Вольфхарта Панненберга. В своей книге "Иисус — Бог и Человек" В. Панненберг утверждает, что любая христология, начинающаяся с понятия о присутствии Духа в Иисусе, неизбежно впадает в какую‑нибудь форму адопционизма. Присутствие Святого Духа в Иисусе не может быть признано ни необходимым, ни достаточным основанием для утверждения божественности Христа. Бог мог бы присутствовать в Иисусе "лишь как сила Духа, наполняющая Его". По мнению Панненберга, Иисуса можно было бы считать простой пророческой или харизматической фигурой — иными словами, человеком, который был "усыновлен" Богом и наделен даром Духа. Как мы уже видели, для В. Панненберга именно воскресение Христа, а не присутствие Духа в Его служении, имеет в этом отношении решающее значение.

Тем не менее, В. Каспер менее уязвим для критики Панненберга, чем это может показаться на 1–й взгляд. Волнения Панненберга вызваны тем, что такой подход может привести к христологии, которая ставит Иисуса в один ряд с ветхозаветными пророками и харизматическими религиозными лидерами. Но Каспер настаивает на том, что решающее значение имеет именно воскресение Иисуса. И Вольфхарт Панненберг, и Вальтер Каспер считают, что воскресение имеет обратную силу. Каспер усматривает это в высказываниях и делах Иисуса в ходе Его служения. С другой стороны, Каспер, основываясь на новозаветных текстах (в первую очередь, Рим.8:11 и 1 Пет.3:18) считает, что воскресение связано с деятельностью Духа. Христианское понимание значение Духа основывается на Его роли в воскресении, что исключает адопцианистскую христологию.

Присутствие в откровении

Как было отмечено выше, идея об "откровении" сложна и, наряду с более общей и ограниченной идеей о "познании Бога" (см. разделы об откровении в начале гл.6), включает идею об окончательном открытии или "раскрытии" Бога в конце времени. Обе эти идеи недавно заняли видное место в богословии, когда у немецких богословов XX в. стало пользоваться влиянием христологически обусловленное восприятие Бога. Работа Юргена Мольтмана "Распятый Бог" представляет отличный пример стремления выработать понимание природы Бога, основанное на предпосылке о том, что Бог открывается через крест Христов. Ниже мы рассмотрим различные, хотя и взаимосвязанные подходы к "Присутствию в откровении", связанные с Карлом Бартом и Вольфхартом Панненбергом.

Работу Барта "Церковная догматика" можно считать наиболее подробным и комплексным изложением идеи о "Божьем откровении во Христе". Барт часто подчеркивает, что всякое богословие обязательно обладает скрытыми христологическими перспективами и основаниями, выявить которые и составляют задачу богословия. Он отвергает какое‑либо дедуктивное богословие, основанное на "принципе Христа", в пользу основанного на "Самом Христе, запечатленном в Священном Писании".

Каждую богословскую посылку в "Церковной догматике" можно считать христологической в том смысле, что отправной точкой ее становится Иисус Христос. Именно эта черта поздней мысли Барта заслужила ей название "христологической концентрации" или "христомонизма". Ганс Урс фон Бальтазар иллюстрирует эту "христологическую концентрацию", сравнивая ее с песочными часами, в которых песок через тонкое отверстие пересыпается из верхнего раздела в нижний. Точно так же, божественное откровение исходит от Бога к миру, из верхнего в нижнее, только через центральное событие — откровение во Христе, помимо которого не существует связи между Богом и человечеством.

Следует уточнить, что К. Барт не утверждает, что доктрина о личности или о трудах Христа (или обе, если считать их неотделимыми) должны находиться в центре христианской догматики, или что христологическая идея или принцип должны составлять умозрительную центральную точку дедуктивной системы. Барт утверждает, что явление Бога, который и есть Иисус Христос, лежит в основе богословия во всей его полноте. "Церковная догматика" должна быть "христологически обусловлена"; сама возможность и реальность богословия обусловливается актуальностью акта божественного откровения, произнесением Слова Божьего, через Божье откровение в Иисусе Христе.

Вольфхарт Панненберг принял более эсхатологичный подход, особенно в своей работе "Иисус — Бог и Человек" (1968). С точки зрения В. Панненберга, воскресение Христа следует воспринимать в тесной связи с апокалипсическим мировоззрением. Панненберг утверждает, что воскресение Иисуса следует рассматривать как предвосхищение всеобщего воскресения из мертвых в конце времени. Оно не только осуществляется в истории, но намечает и другие аспекты апокалипсических ожиданий в конце времени — включая полное и окончательное откровение Божье. Воскресение, таким образом, органически связано с Самооткровением Божьим во Христе: "Лишь в конце всех событий может Бог быть открыт во всей Своей полноте, то есть как Тот, Кто управляет всем, Который имеет власть над всеми. Лишь благодаря тому, что в воскресении Иисуса конец всего, который для нас еще не произошел, уже случился, об Иисусе можно сказать, что окончательное уже присутствует в Нем, и что Сам Бог, Его слава, проявились в Нем таким способом, который нельзя превзойти. Лишь благодаря тому, что конец времен уже присутствует в воскресении Иисуса, в Нем открывается Бог".

Воскресение, таким образом, отождествляет Иисуса с Богом и позволяет в свете "присутствия в откровении" проследить это отождествление назад к Его предпасхальному служению.

Панненберг тщательно подчеркивает, что "откровение", о котором он говорит, нельзя назвать просто "открытием фактов или утверждений о Боге". Он настаивает на понятии о Самооткровении — личное откровение, которое нельзя отделить от личности Бога. Если во Христе Бог присутствует в откровении, то мы можем лишь говорить об Иисусе Христе, открывающем Бога: "Концепция о божественном Самооткровении содержит идею о том, что открыватель и открываемое тождественны. Бог служит одновременно предметом и содержанием этого Самооткровения. Говорить о Самооткровении Бога во Христе означает, что явление Христа — Иисус — принадлежит сущности Бога. Если дело обстоит иначе, то событие человеческой жизни Иисуса закроет Бога, Который действует в жизни и исключит возможность полного откровения Бога. Самооткровение, в правильном понимании этого слова, происходит в том случае, когда средство, которое использует Бог для откровения, не чуждо Богу… Концепция о Самооткровении требует отождествления Бога с событием, открывающим Бога".

Сущностное присутствие

Доктрина о воплощении, особенно в том виде, в котором она была разработана александрийской школой, утверждает присутствие божественной природы или сущности во Христе. В воплощении божественная природа принимает человеческую природу. Называя Марию "Богородицей", патристические авторы утверждали реальность союза божественной и человеческой сущностей. Понятие о сущностном присутствии Бога во Христе имело жизненно важное значение для христианской Церкви в ее споре с гностицизмом. Центральная гностическая идея заключается в том, что материя греховна и зла, так что искупление становится чисто духовным делом. Ириней Лионский связывает идею о сущностном присутствии Бога во Христе с символическим утверждением этого в хлебе и вине евхаристии: "Если плоть не спасается, то Господь не искупил нас Своей Кровью, чаша евхаристии не будет участием в Его Крови, а хлеб, который мы преломляем, не будет участием в Его Теле. Так как кровь не может существовать вне вен и плоти и всей остальной человеческой сущности, которой воистину стал божественный Логос, чтобы искупить нас".

Этот христологический подход близко связан с образом спасения как обожествления. Симеон Новый Богослов (949-1022) утверждал это, размышляя о союзе человеческой души с Богом: "Твоя природа является Твоей сущностью, а Твоя сущность является Твоей природой; таким образом, соединяясь с Твоим Телом, я участвую в Твоей природе, я воистину принимаю часть твоей сущности как свою, соединяясь с Твоей божественностью. Ты сделал меня, смертного по природе, богом по усыновлению, богом по Твоей благодати, по силе Твоего Духа, соединяющего две крайности".

Мы вернемся к этой концепции в разделе "Природа спасения во Христе" в гл.11.

Идея о сущностном присутствии Бога во Христе приобрела особое значение в византийском богословии, и явилась одним из богословских оснований для практики изображения Бога на иконах. В Восточной Церкви, делающей акцент на невыразимости и трансцендентности Бога, всегда существовало сопротивление этой практике. Апофатическая традиция в богословии, подчеркивая божественную непознаваемость, стремилась сохранить тайну Божью. Считали, что почитание икон совершенно не соответствует этому и превращается в слишком опасное приближение к язычеству. В любом случае, разве Ветхий Завет не запрещал поклонение образам?

Патриарх Константинопольский Герман, основываясь на следующем аргументе, высказывался в пользу использования икон в общественном богослужении и личной молитве. "Я представляю не невидимого Бога, а Бога, ставшего для нас видимым Своим участием в плоти и крови". Аналогичный подход был принят Иоанном Дамаскиным, утверждавшим, что поклоняясь иконам, он поклоняется не тварному предмету как таковому, но Богу Творцу, Который избрал искупить человечество через материальный порядок: "В прежние времена Бог, не имеющий тела или формы, не мог быть представлен никаким образом. Но сегодня я могу представить видимого Бога, поскольку Бог явился в человеческой плоти и жил среди нас. Я почитаю не материю, а Творца материи, Который ради меня стал материальным, принял жизнь в человеческой плоти и через материю достиг моего спасения".

Иконоборческая партия считала такую позицию неприемлемой. Изображение Бога на иконе подразумевает, что Бог может быть описан или определен, а это накладывает на Бога немыслимые ограничения. Определенные аспекты этого спора можно все еще усмотреть в Греческой и Русской православных церквах, в которых почитание икон составляет важную часть духовности.

Кенотические подходы к христологии

В начале XVII в. возник спор между лютеранскими богословами из университетов Гиссена и Тюбингена. Спорный вопрос можно сформулировать следующим образом. Евангелия не содержат указаний на то, что на земле Христос пользовался всеми своими божественными свойствами (например всеведением). Как можно объяснить такое положение? Два возможных ответа на этот вопрос казались этим лютеранским авторам вполне ортодоксальными: либо Христос использовал Свою божественную силу тайно, либо Он вообще воздерживался от ее использования. Представители Тюбингена настойчиво отстаивали первый ответ, получивший название "krypsis"; представители Гиссена с не меньшей настойчивостью отстаивали второй ответ, получивший название "kenosis".

Следует отметить, что обе стороны сходились на том, что при воплощении Христос обладал основными божественными свойствами — такими как всемогущество и всеведение. Спор разгорелся вокруг их использования: использовались ли они втайне или не использовались вообще? Значительно более радикальный подход возник в девятнадцатом веке на фоне растущего внимания к человеческой природе Христа, особенно к Его личности. Так, А. Э. Бидерман утверждал, что "принцип христианства как религии следует точнее определить как религиозную личность Иисуса, то есть те отношения между Богом и человеком, которые через Самосознание Иисуса вошли в историю человечества в качестве нового факта, способного вдохновлять веру".

Можно утверждать, что корни этой идеи лежат в немецком пиетизме, особенно в произведениях Николауса фон Цинцендорфа (1700–1760), чья «религия сердца» особо выделяла близкие личные отношения между верующим и Христом. Эту идею в несколько ином направлении развил Шлейермахер, который считал себя "гернгутером" (то есть последователем Н. фон Цинцендорфа) "высокого ранга". Шлейермахеровское понимание того, как Христос способен уподоблять верующих Себе через Свое общение, имеет множество параллелей с анализом Цинцендорфа религиозных чувств в духовной жизни, и их обоснованности в общении верующего с Христом.

Тем не менее, важность придаваемая человеческой личности Иисуса оставляет целый ряд богословских "белых пятен". Как же насчет божественности Христа? Какова ее роль? Не равнозначен ли акцент на человеческой природе Христа пренебрежению к Его божественности? Такие вопросы стали звучать в более ортодоксальных кругах в 1840–начале 1850–х гг. Однако, во 2–й половине 1850–х гг. наметился такой подход к христологии, который обладал значительной широтой в этом отношении. Он одновременно отстаивал божественность Христа и подчеркивал Его человеческую природу. Этот подход известен как "кенотицизм" и связан в первую очередь с немецким лютеранским автором Готфридом Томасиусом.

В своей работе "Личность и труды Христа" (1852–1861) Томасиус утверждает, что воплощение предусматривает "kenosis", то есть сознательный отказ от всех божественных свойств, так что в состоянии унижения Христос добровольно отказывается от привилегий Своей божественности. Поэтому, вполне правильно подчеркивать Его человеческую природу и, особенно, важность Его человеческих страданий. Подход Томасиуса к христологии был значительно более радикальным, чем у ранних кенотицистов. Воплощение влечет за собой отказ Христа от свойств Своей божественности. Они отодвигаются в сторону на весь период от Его рождения и до воскресения. Основываясь на Флп.2:6–8, Томасиус утверждает, что в воплощении Сын полностью нисходит до человеческого уровня. Богословский и духовный акцент на человеческой природе Христа, таким образом, полностью оправдан.

Этот подход к христологии подвергся критике со стороны Исаака Августа Дорнера (1809–1884) на том основании, что он предусматривает изменения в Самом Боге. Он утверждал, что подход Томасиуса противоречит доктрине о неизменности Божьей. Интересно отметить, что этот взгляд содержит много верного и может считаться предвосхищением отмеченных выше споров о "страдающем Боге", которые разгорелись в ХХ в. Этот подход был встречен с некоторым энтузиазмом и в Англии. В своих Бемптонских лекциях в Оксфордском университете за 1889 г. Чарльз Гор утверждал, что Христос в воплощении лишил Себя божественных свойств, особенно всеведения. Один из ведущих традиционалистов Дарелл Стоун обвинил Гора в том, что его взгляд "противоречит практически единодушному учению отцов Церкви и несовместим с неизменностью божественной природы". И вновь, это указывает на близкую связь между христологией и богословием и указывает на важность христологических соображений для развития доктрины о "страдающем Боге".

В настоящей главе мы рассмотрели некоторые классические христологические темы. Затронутые вопросы, вероятно, останутся предметами бесконечных споров в христианском богословии, и поэтому важно, чтобы студенты были знакомы по крайней мере с некоторыми из них. Однако, в эпоху Просвещения эти вопросы отошли на второй план, а на первый выдвинулись вопросы, имеющие более историческую природу. Рассмотрению этих вопросов и будет посвящена следующая глава.

Вопросы к девятой главе

1. Может ли христианское богословие обойтись без Христа?

2. Исследуйте употребление одного из основных новозаветных титулов Иисуса. Что этим титулом подразумевается?

3. Назовите основные расхождения между александрийской и антиохийской школами в христологии.

4. Какие богословские взгляды связаны с верой в то, что Иисус Христос — "воплощенный Бог"?

5. Что имеется в виду, когда Иисуса называют "посредником"?

 

Глава 10. Вера и история: новые христологические проблемы

 

Современный период стал свидетелем целого ряда беспрецедентных событий в истории христианства, имеющих фундаментальное значение для христологии. Ввиду важности этих событий, они будут рассмотрены здесь достаточно подробно. В предыдущей главе мы рассматривали развитие классической христологии, которая остается важным разделом богословия. Однако, возникновение мировоззрения эпохи Просвещения привело к тому, что достоверность классической христологии были поставлены под сомнение по целому ряду вопросов. В настоящей главе мы исследуем эти тенденции и оценим их воздействие на христологию.

 

Эпоха просвещения и христология

В 4–й главе мы рассмотрели основные черты рационализма эпохи Просвещения, обращая особое внимание на то, какую важность он придает способности человеческого разума выявлять упорядоченность мира, а также место и назначение людей в нем. Таким образом, становится понятным, что рациональная религия эпохи Просвещения противоречила целому ряду положений традиционного христианского богословия и тем оказала непосредственное влияние на христологию. Вначале сделаем общий обзор вопросов, представляющих для нас интерес, а затем перейдем к подробному рассмотрению некоторых из них в последующих разделах.

Придавая абсолютное значение способности разума, эпоха Просвещения поставила под сомнение саму необходимость божественного откровения. Если разум способен обнаружить природу и замыслы Божьи, в чем же тогда заключается непреходящая роль исторического откровения Божьего в лице Иисуса Христа? Казалось, что разум делает излишним откровение, а следовательно, и любую идею об откровении во Христе. Иисуса Христа стали рассматривать в свете Его нравственного учения и примера. Утверждали, что в действительности Иисус далеко не был сверхъестественным искупителем человечества, а "нравственным просветителем человечества", предлагающим миру религиозное учение, соответствующее (хотя степень этого соответствия является спорным вопросом) высочайшим идеалам человеческого разума. В Своей жизни, Иисус был просветителем; в Своей смерти, Он был примером самоотверженной любви к человечеству.

Представители эпохи Просвещения настаивали также на том, что история однородна. Такое утверждение имеет два важных следствия. Во — первых, из него следует, что между Христом и другими людьми не существует онтологических различий. Христа следует считать таким же человеком как и остальные люди. Если Он и отличался от них, то это отличие заключалось в степени, в которой Он обладал определенными качествами. Различия между Христом и другими людьми заключаются в степени, а не роде. Во — вторых, это приводило к растущему скептицизму по поводу воскресения. Если история преемственна и однородна, то отсутствие случаев воскресения в нынешнем человеческом опыте ставит под сомнение новозаветные рассказы о воскресении. Просветители, таким образом, не считали, что воскресение было реальным историческим событием — в лучшем случае это было неправильное понимание духовного опыта, в худшем — сознательная попытка скрыть позорный конец служения Иисуса на кресте.

Ввиду того, что Новый Завет делает особый акцент на воскресении, следует считать, что он неверно истолковывает значение Христа. В то время как Иисус Назарейский был не более чем простым странствующим учителем, новозаветные авторы представили Его спасителем и воскресшим Господом. Эти верования, утверждали представители Просвещения, были не более чем фантастическими добавлениями к биографии Иисуса или ее неверным пониманием. Некоторые авторы периода Просвещения считали, что с помощью новейших исторических методов можно воссоздать Иисуса "каким Он в действительности был". Истоки "поисков исторического Иисуса", в отличие от мифического, лежат в этом периоде и основываются на этих соображениях.

Критика чудес

Большая часть христианской апологетики, касающейся личности и значения Иисуса Христа, основана на "свидетельствах о чудесах" в Новом Завете, кульминацией которых было воскресение. Наиболее значительное интеллектуальное наследие Ньютона — его вывод о механической регулярности и упорядоченности вселенной — вызвал сомнения в новозаветных рассказах о чудесах. "Очерк о чудесах" Юма (1748) был широко признан доказательством очевидной невозможности чудес. Юм подчеркивал, что современные аналоги таких новозаветных чудес как воскресение отсутствуют и это вынуждает читателя Нового Завета полностью полагаться на человеческое свидетельство об этих чудесах. С точки зрения Юма, ввиду отсутствия современных аналогов, ни одно человеческое свидетельство принципиально не может доказать реальность чудес.

В 1760–е гг. Г. С. Реймарус и Г. Э. Лессинг отрицали, что человеческое свидетельство о прошлом событии (таком как воскресение) является достаточным для доказательства его реальности при отсутствии прямых современных аналогов, независимо от того, насколько хорошо это прошлое событие описано. Точно так же, ведущий французский рационалист Дени Дидро заявил, что даже если все население Парижа будет уверять его в том, что мертвый воскрес, он не поверит ни одному слову. Этот растущий скептицизм в отношении "свидетельств о чудесах" в Новом Завете вынудил традиционное христианство отстаивать доктрину о божественности Христа, исходя из других оснований, что в то время ему не удалось. Следует, конечно, отметить, что другие религии, имеющие свидетельства о чудесах, подверглись столь же скептической критике со стороны Просвещения: христианство было выделено для особых комментариев лишь из‑за его преобладания в культурной среде, в которой развивалось Просвещение.

Развитие доктринальной критики

Эпоха Просвещения стала свидетелем возникновения доктринального критицизма. Предметом этой дисциплины является тщательный анализ учения христианской церкви для выяснения его исторических истоков и оснований. Истоки движения "истории догмы" (Dogmengeschichte) относятся к периоду Просвещения, хотя становление этой дисциплины произошло позже, в период либерального протестантизма во 2–й половине XIX в. Обычно считается, что начало этому движению положил в XVIII в. Иоганн Фридрих Вильгельм Иерусалим, который утверждал, что такие догмы, как доктрина о двух природах и Троице отсутствуют в Новом Завете. Они возникли из смешения платоновской концепции Логоса с аналогичной концепцией, содержащейся в 4–м Евангелии, а также из неверного представления о том, что Иисус олицетворял Логос, а не может служить его примером. История догмы представлялась, таким образом, историей ошибок — ошибок, которые, однако, были исправимы, если бы не упорная враждебность официальных церквей.

Что касается христологии, то на нее это движение оказало наибольшее влияние при Адольфе фон Гарнаке, который утверждал, что здесь целый ряд положений возникли под влиянием греческих идей в патристический период. Доктрина о воплощении вообще не часть Евангелия. Это — эллинистическое добавление к по существу своему простому палестинскому евангелию.

В одной из наиболее значительных работ, относящихся к этому периоду утверждалось, что целый ряд положений, каждое из которых имеет огромное значение для доктрины Ансельма Кентерберийского о заместительном наказании — ни что иное, как исторические случайности. В своей работе "System der reinem Philosophic" (1778) Г. С. Штейнбарт утверждал, что историческое исследование выявило вторжение в христианские рассуждения о спасении трех "произвольных посылок":

1. Доктрины Августина о первородном грехе;

2. Концепции об удовлетворении;

3. Доктрины вменения праведности Христовой.

По этой причине, Штейнбарт почувствовал себя в праве заявить: то, что ортодоксальный протестантизм основан на личности и трудах Христа есть лишь реликвия прошедшей эпохи.

Таким образом, становится очевидным, что на заре эпохи Просвещения был брошен новый серьезный вызов традиционной христологии, заставивший ее заняться вопросами, которые прежде не занимали ее столь сильно вообще. Эпоха Просвещения задала тон будущим христианским исследованиям. Они касались теперь не только природы, но и самой достоверности богословского наследия. Хотя правомерность самого мировоззрения эпохи Просвещения, особенно в том, что касается всемогущества разума, была поставлена под сомнение признанием отсутствия универсальности человеческих умозаключений и социальной опосредованностью мышления, эпоха Просвещения остается фундаментальной точкой отсчета для современной христианской мысли.

Сейчас настало время подробно рассмотреть христологические системы эпохи Просвещения.

 

Проблема веры и истории

Проблемы, которые встали перед христологическими богословами, когда они обратились к истории Иисуса Назарейского, явившегося кульминацией Самооткровения Божьего в истории, можно объединить в три большие группы. Как можем мы быть уверенными в достоверности наших знаний о событиях в Палестине во времена Иисуса? Даже если мы уверены в их достоверности, как может ряд отдельных исторических событий открыть нам доступ к всеобщей истине? Разве то, что современная западная культура и культура Палестины I в. не сводит на нет все наши попытки разобраться в истории Иисуса? Эти три вопроса можно сформулировать более точно следующим образом:

1. Хронологическая трудность. Как можно с определенностью сказать, что случилось около 2000 лет назад?

2. Метафизическая трудность, обусловленная самой историей. Может ли история Иисуса Назарейского открыть нам доступ к истине? На первый взгляд, истинность случайных исторических событий отнюдь не выявляет всеобщей универсальной истины.

3. Экзистенциальная проблема, возникающая из культурной отдаленности Палестины I в. и современного общества. Как можно соотнести современный человеческий опыт и религиозное послание из отдаленного прошлого?

Совершенно очевидно, что эти 3 элемента не являются полностью отличными друг от друга. Между ними существует значительная степень взаимодействия. Но вместе, они создают общую проблему "веры и истории", которая имеет такое большое значение для современной немецкой христологии. Мы рассмотрим каждый из этих элементов по очереди, основываясь при этом на произведениях Готфрида Эфраима Лессинга — ведущего немецкого рационалиста и критика традиционного христианства. То, как Лессинг рассматривает эти 3 вопроса; считается основанием для современного подхода к ним. Необходимость рассмотрения этих вопросов возникла в 1708 г.

Хронологическая трудность

Евангельские рассказы об Иисусе Христе относятся к прошлому. Мы не можем их проверить, поэтому вынуждены полагаться на свидетельства очевидцев. Но, спрашивает Лессинг, насколько надежны эти рассказы. Почему мы должны доверять рассказам о прошлом, не имея возможности проверить их в настоящем? Как мы увидим позднее, Лессинг считал эту сложность особенно значительной в связи с воскресением Христа, которое он считает покоящимся на шатких исторических основаниях.

Таким образом, существует неопределенность по поводу того, что произошло в прошлом. Однако, Г. Э. Лессинг утверждает, что проблема лежит еще глубже. Даже если мы могли бы быть уверены в прошлом, возникает новая сложность: какую ценность имеют исторические знания? Каким образом может историческое событие порождать идеи? Ниже мы подробнее остановимся на этом вопросе.

Метафизическая трудность

Если одной причиной критики традиционного христианства со стороны просветителей было всемогущество разума, второй был растущий скептицизм по поводу ценности истории как источника знания. Росла уверенность в том, что история — включая исторические личности и события — не открывает доступ к тем знаниям, которые необходимы для построения рациональной религиозной или философской системы. Каким образом может происходить переход от истории (являющейся собранием случайных и ограниченных истин) к разуму (который заинтересован в истинах универсальных)? Г. Э. Лессинг утверждал, что между исторической и рациональной истиной существует пропасть, которую нельзя преодолеть: "Если ни одна историческая истина не может быть доказана, то ничего не может быть доказано посредством исторических истин. То есть: случайные истины истории не могут служить доказательством универсальных истин разума… Это является тем огромным безобразным рвом, который я не могу пересечь, как бы я ни старался это сделать".

Знаменитую фразу Лессинга "огромный безобразный ров" между верой и историей стали считать точным выражением той бреши, которая существует между историческим и рациональным подходами к христианскому богословию.

"Если исходя из истории я не могу возражать против утверждения, что Христос Сам воскрес из мертвых, должен ли я признать, что воскресший Христос есть Сын Божий?" Отвечая на этот вопрос отрицательно, Г. Э. Лессинг проводит разграничение между двумя различными классами истин. Если хронологическая брешь касалась спора об исторических фактах (о том, что действительно произошло в прошлом), вторая брешь касалась истолкования этих фактов. Как можно перейти от "случайных истин истории" к "необходимым истинам разума"? Лессинг утверждал, что существует два радикально отличных и совершенно несоизмеримых класса истин.

Рациональная истина считается обладающей качествами необходимости, вечности и всеобщности. Она та же во все времена и во всех местах. Человеческий разум способен проникнуть в эту всеобщую статическую область, которая может служить основанием для всех человеческих знаний. Это понятие об истине можно найти в развитой форме в произведениях Бенедикта Спинозы, который утверждал, что человеческий разум способен основываться на самоочевидных первичных принципах, из которых можно логически вывести завершенную нравственную систему. Почти все, кто принимает этот подход, каким‑то образом обращаются к пяти принципам геометрии Евклида. На основании своих пяти принципов ему удалось построить всю свою геометрическую систему. Многие из более рациональных философов, такие как Лейбниц и Спиноза, проявили к этому большой интерес, полагая, что им удастся использовать этот же метод в философии. Они считали, что из определенного набора предпосылок удастся создать величественное и прочное здание философии и этики. Вскоре оказалось, что эта мечта несбыточна. Открытие в XIX в. неевклидовой геометрии разрушило эту аналогию. Оказалось, что существуют другие способы формулировки геометрии, каждый из которых столь же внутренне последователен, как и метод Евклида (см. раздел "Рационализм Просвещения" в гл. 6). Однако, Спиноза и Лейбниц не знали об этом открытии и считали, что разум в состоянии создать самодостаточную систему на основании необходимых истин разума.

Часть обвинений, выдвинутых Лессингом против ортодоксальности, касается "соблазна частностей". Почему конкретное историческое событие должно иметь столь важное значение? Почему история Иисуса Назарейского — даже если предположить, что она достаточно определенно известна, что Лессингу казалось невозможным — возвысилась до эпистемологических высот? Лессинг утверждал, что всеобщая человеческая способность разума, доступная во все времена, везде и всем людям, избегает этого скандала. Таким образом, рационализм обладает нравственным и интеллектуальным превосходством над частной христологией, связанной с традиционным христианством.

Однако, в наше время предположение Лессинга о существовании всеобщей рациональности подверглось значительной критике. Социология знания доказала, что, например, "рационализм эпохи Просвещения" далеко не носит всеобщего характера, а всего лишь один из возможных интеллектуальных выборов. Предположение о том, что историчность ограничивает интеллектуальный выбор, вызывает ряд сложностей для рационализма эпохи Просвещения. Для наших целей чрезвычайно важно подчеркнуть, что люди (независимо от того, являются ли они богословами, философами или естествоиспытателями) не начинают свои поиски знаний "de novo", как если бы они были изолированы от общества. Акцент просветителей на знаниях, полученных посредством индивидуальных критических размышлений, восходящий к Р. Декарту, в последние годы подвергся значительной критике из‑за его некритического отрицания корпоративной обоснованности знания.

Экзистенциальная трудность

Лессинг ставит ряд вопросов, имеющих экзистенциальную ориентацию. Каково может быть значение устаревшего и архаичного взгляда для современного мира? Изначальные христианские воззрения выглядят неправдоподобными для современного читателя. Существует непреодолимая брешь доверия между мировоззрениями I и XVIII вв. Как могут образованные и культурно чувствительные европейцы войти в культурный мир Нового Завета и принять его устаревшие религиозные взгляды?

Трудно анализировать этот аспект рассмотрения Лессингом проблемы веры и истории потому, что он сам испытывал трудности с концептуализацией этого вопроса. Тем не менее, он является важным и мы неоднократно с ним встретимся в ходе рассмотрения современной немецкой христологии. Можно сказать, что лишь после возникновения экзистенциально ориентированных христологических систем в ХХ в. вопросы Лессинга были в полной мере рассмотрены и получили свои ответы.

 

Поиски исторического Иисуса

Как английский деизм, так и немецкое Просвещение разрабатывали тезис о серьезном несоответствии между реальным Иисусом истории и новозаветной интерпретацией Его значения. В основе новозаветного портрета сверхъестественного искупителя лежит простая человеческая фигура прославленного учителя здравого смысла. Если идея о сверхъестественном искупителе была неприемлема для рационализма Просвещения, идея о просвещенном нравственном учителе его вполне устраивала. Реймарус, с особой настойчивостью разрабатывавший этот взгляд, утверждал, что можно проникнуть за новозаветные рассказы об Иисусе и выявить более простого человеческого Иисуса, Который подходил для нового духа времени. Итак, начались поиски реального и более достоверного "Иисуса истории". Хотя этим поискам суждено было закончиться неудачей, позднее Просвещение считало их ключом к достоверности Иисуса в контексте рациональной естественной религии. Нравственный авторитет Иисуса заключается в качестве Его учения и религиозной личности, а не в неприемлемом ортодоксальном предположении, что Он был воплощенным Богом. Именно этот взгляд лежит в основе знаменитых "поисков исторического Иисуса".

Первоначальные поиски исторического Иисуса

Первоначальные "поиски исторического Иисуса" основывались на предпосылке, что существует радикальная брешь между исторической фигурой Иисуса и истолкованием Его личности христианской Церковью. "Исторический Иисус", стоящий за Новым Заветом, был простым религиозным учителем; "Христос веры" возник в результате неправильного понимания этой фигуры ранними церковными авторами. Возвращение к историческому Иисусу приведет к более достоверной версии христианства, лишенной ненужных и неправильных догматических добавлений (например, идеи о воскресении или божественности Христа). Такие идеи, хотя и часто выражаемые английскими деистами восемнадцатого века, получили свое классическое выражение в Германии в конце восемнадцатого века, особенно в посмертно изданных произведениях Германа Самуила Реймаруса (1694–1768).

Реймарус был убежден, что иудаизм и христианство покоятся на ложных основаниях, и решил написать крупную работу, которая привлекла бы общественное внимание к этому факту. Написанная в результате работа была озаглавлена "Апология рационального верующего в Бога". В ней весь библейский канон был подвергнут стандартной рационалистической критике. Однако, не желая вызывать смуту, Реймарус не опубликовал эту работу. Она оставалась в рукописи вплоть до его смерти.

В определенный момент эта рукопись попала в руки Лессинга, который решил опубликовать выдержки из этой работы. "Отрывки, принадлежащие неизвестному автору", опубликованные в 1774 г., вызвали сенсацию. Книга состояла из пяти отрывков, известных в настоящее время как "Вольфенбюттельские отрывки", и содержала обоснованную критику историчности воскресения.

В последнем отрывке, озаглавленном "О целях Иисуса и Его учеников", рассматривалась природа наших знаний об Иисусе Христе и ставился вопрос о том, исказили ли ранние христиане евангельские рассказы о Христе. Реймарус утверждал, что существует радикальное отличие между верованиями и намерениями Самого Иисуса и верованиями и намерениями апостольской Церкви. Язык и образы, использованные Иисусом в отношении Бога, согласно Реймарусу, соответствовали иудейскому апокалипсическому ясновидцу и имели радикально ограниченные политическое применение и значение. Иисус принимал позднеиудейские ожидания Мессии, Который избавил бы свой народ от римской оккупации, и верил, что Бог поможет Ему в этом деле. Его крик богооставленности на кресте представлял собой окончательное осознания того, что Он заблуждался.

Однако, ученики не были готовы на этом остановится. Они придумали идею о "духовном искуплении" вместо конкретного политического видения Израиля, свободного от иностранной оккупации, которое было у Иисуса. Чтобы скрыть Его позорную смерть они придумали идею о воскресении Иисуса. Ученики придумали доктрины, которые были неизвестны Самому Иисусу, например о Его смерти во искупление человеческих грехов, добавляя эти идеи к библейскому тексту, чтобы привести его в соответствие со своими верованиями. В результате, Новый Завет в известном нам виде наполнен ложными вставками. Реальный исторический Иисус скрыт от нас апостольской Церковью, которая заменила Его вымышленным Иисусом веры, искупителем человечества от греха.

В своем мастерском обзоре "Поиски исторического Иисуса" Альберт Швейцер следующим образом суммирует важность радикальных предположений Реймаруса: по мнению Реймаруса, если "мы хотим добиться исторического познания учения Иисуса, мы должны оставить в стороне все, что мы узнали из катехизиса о метафизическом божественном сыновстве, Троице и аналогичных догматических концепциях, и войти в полностью иудейский мир мысли. Лишь те, кто накладывает катехизическое учение на иудейского Мессию, могут прийти к идее о том, что Он был основателем новой религии. Всякому непредвзятому человеку очевидно, что "Иисус не имел ни малейшего намерения отказываться от иудейской религии и заменять ее другой".

Иисус был просто иудейской политической фигурой, который стремился начать решительное и победоносное восстание против Рима и погиб в результате своей неудачи.

Хотя у Реймаруса в то время было немного последователей, он поставил вопросы, которым суждено было иметь основополагающее значение в последующие годы. В частности, оказалось, что его четкое разграничение между реальным историческим Иисусом и вымышленным Христом веры, имеет огромное значение. Начавшиеся впоследствии "поиски исторического Иисуса" явились прямым следствием растущих подозрений представителей рационализма, что новозаветный портрет Христа является догматическим изобретением. Возможно было воссоздать реальную историческую фигуру Иисуса и отделить ее от догматических идей, в которые ее обернули апостолы.

Поиски религиозной личности Иисуса

Более утонченный вариант этого подхода связан с возникновением в XIX в. либерального протестантизма (раздел "Либеральный протестантизм" в гл.4). Возникновение таких движений как романтизм привело к тому, что рационализм стал считаться устаревшим (раздел "Романтизм" в гл.4). Возник новый интерес к "человеческому духу" и более специфичным религиозным аспектам человеческой жизни. Это вызвало новый интерес к религиозной личности Иисуса. Идеи о "божественности" Христа стали считаться отжившими, но идея о "религиозной личности" Иисуса, которой могли подражать все, казалась более приемлемым способом формулировки христологических вопросов в современных условиях. В результате, внимание стали уделять природе новозаветных источников, на основании которых можно было воссоздать жизнь исторического Иисуса. Считалось, что новый литературный подход к Новому Завету в целом, и синоптическим Евангелиям в частности, позволит ученым создать прочный жизненный портрет, в котором четко будет видна личность Иисуса Христа.

В основе движения "жизни Иисуса" во 2–й половине XIX в. лежало предположение о том, что замечательная религиозная личность Иисуса, которую можно выявить с помощью осознанного исторического исследования, послужит прочным основанием веры. Этим основанием исторической истины, на котором покоится христианская вера считалось не что‑то сверхъестественное или иррациональное (что являлось очевидной слабостью традиционной христологии), а лишь религиозная личность Христа — исторический факт, открытый научному исследованию. Впечатление, которое Он оказал на Своих современников, могло быть повторено Его последователями в каждом историческом периоде. Огромное количество "жизней Иисуса", появившихся в конце XIX в. в Англии, Америке, Франции и Германии, служит свидетельством народной привлекательности идей, лежащих в основе движения "жизни Иисуса". Благодаря ему, религиозная личность "далекого мистика с галилейских холмов" (используя знаменую фразу лорда Морли) могла быть без искажений, вызванных культурными различиями, перенесена в настоящее, чтобы служить основанием веры для последующих поколений.

Описания религиозной личности Иисуса были неизбежно субъективны, поскольку вновь открытый Иисус истории оказался лишь воплощением человеческих идеалов XIX в. Относительность исторических исследований не была очевидной для представителей движения "жизни Иисуса", которые считали себя представителями объективного исторического метода, а не исторически обусловленным явлением. Ранние авторы работали в условиях искаженного понимания; они же имели доступа к наиболее разработанным историческим методам и ресурсам, которые позволяли им выявить подлинную историю Иисуса. Действительно, они видели Его таким, каким Его еще никто никогда не видел; к сожалению, они считали, что Он действительно был таким.

Критика поисков, 1890–1910 гг.

Эта иллюзия не могла продолжаться долго. В последнем десятилетии XIX в. стала раздаваться серьезная и обоснованная критика движения "жизни Иисуса". Три основные направления критики либерально — протестантской христологии "религиозной личности" возникли в течение 2–х десятилетий, предшествовавших Первой Мировой войне. Рассмотрим каждое из них отдельно.

1. Апокалиптическая критика, связанная в первую очередь с Иоганном Вейсом (1863–1914) и Альбертом Швейцером (1875–1965), считала, что сильный эсхатологический уклон проповеди Иисуса о царстве Божием ставил под сомнение по сути кантианское либеральное истолкование этой концепции. В 1892 г. Вейс опубликовал работу "Послание Иисуса о царстве Божием". В этой книге он утверждал, что идея о царстве Божием понималась представителями либерального протестантизма как ведение нравственного образа жизни в обществе, или как верховный нравственный идеал. Иными словами, он воспринимался как нечто субъективное, внутреннее или духовное, а не в пространственно — вре — менном свете. С точки зрения самого Вейса, концепция А. Ричля о царстве Божьем была продолжением концепции Просвещения. Это была статическая нравственная концепция без эсхатологических отголосков. Открытие эсхатологического аспекта проповеди Иисуса поставило под сомнение не только это понимание царства Божьего, но и либеральный портрет Христа в целом. Царство Божье, таким образом, не следовало рассматривать как устойчивую и статическую область нравственных ценностей, но как апокалиптический момент, переворачивающий все человеческие ценности.

С точки зрения А. Швейцера, однако, весь характер служения Иисуса обуславливался и определялся Его апокалипсическим мировоззрением. Именно эта идея получила известность в англоязычном мире под названием "Thoroughgoing eschatology" ("радикальная эсхатология"). В то время как И. Вейс считал, что значительная часть (но не все) учение Христа была обусловлена Его радикальными эсхатологическими ожиданиями. А. Швейцер призывал к признанию того, что каждый аспект учения и взглядов Христа определялся Его эсхатологическим мировоззрением. Тогда как И. Вейс полагал, что лишь часть проповеди Иисуса находилась под влиянием этого мировоззрения, А. Швейцер считал, что все содержание послания Иисуса было глубоко и последовательно обусловлено апокалипсическими идеями — идеями, которые были достаточно чуждыми устойчивому мировоззрению западной Европы в конце XIX в.

Результатом этой последовательно эсхатологической интерпретации личности и проповеди Иисуса Христа явилось изображение Христа отдаленной и чужой фигурой, апокалипсическим и полностью не от мира сего лицом, чьи надежды и чаяния в конце концов развеялись. Далеко не являясь случайной и несущественной "шелухой", которую можно отбросить, чтобы выявить истинную суть учения Иисуса о всеобщем отцовстве Бога, эсхатология была важным и доминирующим признаком Его мировоззрения. Иисус, таким образом, представляется нам чужой фигурой из чуждой иудейской апокалиптической среды I в., так что, как выразился Швейцер: "Он приходит к нам как неизвестный".

2. Скептическая критика, связанная, в частности, с Вильямом Ридом (1859–1906), поставила под сомнение исторический статус наших знаний об Иисусе. История и богословие тесно переплетены в синоптических повествованиях и их невозможно отделить друг от друга. По мнению Рида, Марк под внешностью исторического повествования рисует богословскую картину, накладывая на свое богословие имеющийся в его распоряжении исторический материал. Второе Евангелие нельзя считать объективно историческим; в действительности оно представляет собой творческую богословскую интерпретацию истории. Таким образом, невозможно заглянуть за повествование Марка и воссоздать историю Иисуса, поскольку — если Рид прав — это повествование является само по себе богословским построением, дальше которого зайти невозможно. "Поиски Иисуса", таким образом, подходят к концу, так как оказывается невозможным установить исторические основания "реального" Иисуса истории. Рид выделяет следующие три радикальные и фатальные заблуждения, лежащие в основе христологических систем либерального протестантизма.

Во — первых, хотя либеральные богословы, столкнувшись с неудобными для себя чертами синоптических рассказов об Иисусе (например, чудесами или очевидными противоречиями между источниками), обращались к позднейшим вариантам ранних текстов, им не удавалось применять этот принцип последовательно. Иными словами, они не осознавали, что позднейшие верования общины оказывали нормативное влияние на евангелистов на каждой стадии написания их работ.

Во — вторых, не брались в расчет мотивы евангелистов. Либеральные богословы склонялись к тому, чтобы просто исключить те места повествований, которые были для них неприемлемыми, и довольствоваться тем, что осталось. Делая это, они не воспринимали всерьез тот факт, что евангелисты стремились выразить и определенные собственные мысли. Приоритет должен отдаваться рассмотрению евангельских повествований как таковых, устанавливая, что каждый евангелист хотел донести до своих читателей.

В — третьих, психологический подход к евангельскому повествованию, исходя из неверных посылок, вызывает смешение того, что представляется, с тем, что действительно произошло. По сути дела, либеральные богословы находили в Евангелиях только то, что хотели, исходя из "своего рода психологических догадок", которые отдавали предпочтение эмоциональной стороне описания, в ущерб строгой точности и определенности исторических знаний.

3. Догматическая критика, представителем которой был Мартин Келер (1835–1912) поставила под сомнение богословское значение воссоздания исторического Иисуса. "Исторический Иисус" не соответствовал вере, которая основывалась на "Христе веры". Келер правильно заметил, что бесстрастный и смертный Иисус академических историков не может быть объектом веры. Однако, как же может Иисус Христос быть подлинным основанием и содержанием веры, если наука не может дать определенных знаний об историческом Иисусе? Как может вера основываться на историческом событии, не будучи обвинена в историческом релятивизме? Именно к этим вопросам обратился М. Келер в своей работе "Так называемый исторический Иисус и исторический библейский Христос" (1892)

М. Келер следующим образом формулирует две цели своей работы: во — первых, критиковать и отвергнуть заблуждения движения "жизни Иисуса"; и во — вторых, доказать правильность альтернативного подхода. С точки зрения Келера: "Исторический Иисус современных авторов скрывает от нас живого Христа. Иисус движения "жизни Иисуса" является лишь современным примером порождений человеческого воображения, ничуть не лучше печально известного догматического Христа византийской христологии. Они одинаково отдалены от реального Христа. В этом отношении историзм является произвольным, столь же человечески самонадеянным, столь же умозрительным и "безверно гностическим", как и догматизм, который в свое время также считался современным".

Мартин Келер сразу же признает, что движение "жизни Иисуса" совершенно справедливо противопоставляло библейское свидетельство о Христе и абстрактный догматизм. Тем не менее, он настаивает на его бесплодности, что выражено в его хорошо известном заявлении о том, что все движение "жизни Иисуса" — тупик. Причины этого утверждения достаточно сложны.

Наиболее веская причина заключается в том, что Христа следует считать "сверхисторической", а не "исторической" фигурой, так что историко — критический метод здесь неприменим. Этот метод не позволяет рассматривать сверхисторические (и следовательно сверхчеловеческие) черты Иисуса, и поэтому вынуждает игнорировать или отвергать их. Следовательно, историко — критический метод, по причине своих скрытых догматических предпосылок, может привести лишь к арианской или эвионитской ереси. Этот взгляд, неоднократно высказываемый на протяжении всей книги, получает особое развитие в связи с психологической интерпретацией личности Иисуса и связанным с ней вопросом об использовании принципа аналогии в историко — критическом методе.

Келер отмечает, что психологическая интерпретация личности Иисуса основывается на (непризнаваемых) предпосылках о том, что отличия между нами и Иисусом принадлежат к разряду степени, а не рода, которые, по мнению Келера должны подвергнуться критике из догматических соображений. Что более значительно, Келер поставил под сомнение принцип аналогии в трактовке новозаветного изображения Христа в целом, который неизбежно приводит к тому, что Иисус рассматривается как аналог современного человека и, следовательно, к усеченной христологии или христологии степени или количественной христологии. С самого начала предполагается, что Иисус — обычный человек, который отличается от других людей лишь количественно, а не природой, а затем эта предпосылка привносится в библейский текст и диктует вывод — Иисус Назарейский является обычным человеком, который отличается от нас лишь по степени или количеству определяемых признаков.

Во — вторых, М. Келер утверждает, что "мы не обладаем какими‑либо источниками о жизни Иисуса Христа, которые историк мог бы признать надежными и достаточными". Этим ни в коей мере не утверждается, что источники ненадежны и недостаточны для целей веры. Келер стремится подчеркнуть, что евангелия являются не рассказами незаинтересованных и беспристрастных наблюдателей, а рассказами о вере самих верующих, которые не могут быть отделены ни по форме, ни по содержанию, от этой веры. Евангельские рассказы "не отчет беспристрастных наблюдателей, но на всем своем протяжении свидетельство и исповедание верующих во Христа". Поскольку "лишь благодаря этим рассказам мы можем соприкоснуться с Ним", совершенно очевидно, что "библейское изображение Христа" имеет решающее значение для веры.

Для Келера важно не то, Кем был Христос, а то, что Он сейчас делает для верующих. "Иисус истории" не имеет сотериологического значения "Христа веры". Запутанные проблемы христологии можно оставить в стороне и заняться сотериологией, как "знанием о вере, касающейся личности спасителя". В результате Келер утверждает, что движение "жизни Иисуса" всего лишь создало вымышленного и псевдонаучного Христа, не имеющего экзистенциального значения. С точки зрения Келера, "реальный Христос соответствует проповедуемому Христу". Христианская вера основана не на историческом Иисусе, а на экзистенциальном значении и порождающей веру фигуре Христа веры.

Соображения, подобные этим постепенно стали преобладать в богословии, и можно считать, что они достигли своего апогея в работах Рудольфа Бультмана, к которым мы сейчас обращаемся.

Отход от истории: Рудольф Бультман

Р. Бультман считал историческую реконструкцию Иисуса тупиком. История не имеет для христологии основополагающего значения; обязательным является то, что Иисус просто существовал, и что христианское свидетельство (которое Бультман называет "kerygma") каким‑то образом основывается на Его личности. Таким образом, Бультман свел весь исторический аспект христологии к одному единственному слову — "что". Необходимо лишь верить в то, "что" Иисус Христос стоит за евангельским свидетельством (или "керигмой").

С точки зрения Бультмана, крест и воскресение — явления исторические (поскольку они произошли в человеческой истории), но верой их следует воспринимать как божественные акты. Крест и воскресение связаны в керигме как божественный акт осуждения и божественный акт спасения. Именно этот божественный акт имеет непреходящее значение, а не историческое явление, в ходе которого этот акт был совершен. Таким образом, керигма это не рассказ об исторических фактах. Керигма — это свидетельство того, что спасение происходило не когда‑то в прошлом, происходит здесь и сейчас: "Это означает, что Иисус Христос встречает нас в керигме и нигде более, точно так как Он предстал Павлу и привел его к решению. Керигма не провозглашает всеобщие истины или вневременную идею — хотя бы и идею о Боге или искупителе — а исторический факт… Поэтому керигма это не носитель временных идей или исторической информации: решающее значение имеет то, что керигма — это свидетельство того, что Христос присутствует здесь и сейчас".

Поэтому, нельзя заглянуть за керигму, используя ее как "источник" для реконструкции "исторического Иисуса" с Его "мессианским сознанием", Его "внутренней жизнью" и Его "героизмом". Это был бы лишь "Христос по плоти", Который более не существует. Господь — не исторический Иисус, а Иисус Христос — Тот, Которого проповедуют.

Этот радикальный отход от истории многих встревожил. Как можно быть уверенным в том, что христология правильно основывается на личности и трудах Иисус Христа? Как можно вообще серьезно считаться с христологией, если история Иисуса здесь ни при чем? Все большему числу авторов, занимающихся исследованиями как в области Нового Завета, так и догматики, казалось, что Бультман разрубил гордеев узел, не решив затрагиваемых здесь серьезных исторических проблем.

С точки зрения Бультмана, все, что может и должно быть известно об историческом Иисусе, это факт, что Он существовал (das Dass). С точки зрения исследователя Нового Завета Герхарда Эбелинга, личность исторического (historisch) Иисуса является фундаментом (das Grunddatum) христологии, и если бы удалось доказать, что христология — это неправильное толкование значения исторического Иисуса, с ней было бы покончено. В этом Эбелинг выразил новые настроения, которые легли в основу "новых поисков исторического Иисуса".

Герхард Эбелинг указал на фундаментальный недостаток в христологии Р. Бультмана — ее полную недоступность для исследований (возможно, "проверка" считается слишком сильным словом) в свете исторической науки. Не может ли христология основываться на ошибке? Как можем мы быть уверены в том, что переход от проповеди Иисуса к проповеди об Иисусе можно считать оправданным? Г. Эбелинг разрабатывает критику, имеющую параллели у Эрнста Кеземана, однако, скорее богословскую, а не чисто историческую направленность.

Новые поиски исторического Иисуса

Обычно считается, что основоположником направления "новые поиски исторического Иисуса" стал Эрнст Кеземан, который в октябре 1953 г. прочитал лекцию о проблеме исторического Иисуса. Все значение этой лекции видно лишь в свете принятых на тот момент предпосылок и методов бультмановской школы. Кеземан признает, что синоптические Евангелия — это главным образом богословские документы, и что богословские положения в них часто выражаются в исторической форме. В этом он повторил и подтвердил ключевые аксиомы бультмановской школы, основываясь на взглядах Келера и Рида. Но Кеземан дает этим утверждениям многозначительную оценку. При всей очевидности богословской пристрастности евангелисты верили, что они имеют доступ к истине исторической информации об Иисусе, и что эта историческая информация выражена и воплощена в тексте синоптических евангелий. Евангелия включают как керигму, так и историческое повествование.

Основываясь на этом взгляде, Эрнст Кеземан указывает на необходимость исследовать преемственность между проповедью Иисуса и проповедью об Иисусе. Хотя между земным Иисусом и проповедуемым и превозносимым Христом существует очевидное несоответствие; они соединены нитью преемственности, поскольку проповедуемый Христос уже в определенном смысле присутствует в историческом Иисусе. Следует подчеркнуть, что Кеземан не призывает к проведению нового исследования исторического Иисуса, чтобы дать историческое обоснование керигме; еще меньше он хочет сказать, что разрыв между историческим Иисусом и проповедуемым Христом вызывает необходимость по иному истолковать его на основе первого. Напротив Кеземан указывает на то, что богословское утверждение единства земного Иисуса и возвышенного Христа исторически основано на действиях и проповеди Иисуса Назарейского. Богословское заявление, утверждает Кеземан, основывается на историческом доказательстве того, что керигма об Иисусе уже присутствует в зачаточной форме в служении Иисуса. Поскольку керигма содержит исторические элементы, совершенно правильно и необходимо исследовать отношения между Иисусом истории и Христом веры.

Очевидно, что направление "новые поиски исторического Иисуса" качественно отличается от дискредитированных поисков XIX в. Доводы Кеземана основываются на признании того, что разрыв между Иисусом истории и Христом веры не означает, что они совершенно не связаны друг с другом, и что последний никак не основан на первом. Напротив, керигму можно выявить в действиях и проповеди Иисуса Назарейского, так что существует преемственность между проповедью Иисуса и проповедью об Иисусе. Тогда как ранние поиски основывались на том, что несоответствие между историческим Иисусом и Христом веры подразумевает то, что последний потенциально является вымыслом, и должен был быть реконструирован в свете объективных исторических исследований, Кеземан подчеркивал, что подобная реконструкция не может быть признана ни необходимой, ни возможной.

Растущее осознание важности этого момента привело к развитию большого интереса к вопросу об исторических основаниях керигмы. В этой связи следует упомянуть о четырех мнениях.

1. Иоахим Иеремиас, занимающий, очевидно, крайнюю позицию в этом споре, указывал, что христианская вера основывается на том, что Иисус действительно сказал и совершил, насколько это можно установить исходя из результатов богословских исследований. Первая часть его работы "Богословие Нового Завета" было, таким образом, полностью посвящено "проповеди Иисуса" как центральному элементу богословия Нового Завета.

2. Кеземан указывал на преемственность между историческим Иисусом и керигматическим Христом, выраженную в том, что оба провозглашали приближение царства Божьего. Как в проповеди Иисуса, так и ранней христианской керигме, тема приближающегося царства имеет большое значение.

3. Герхард Эбелинг усматривал преемство понятия "вера Иисуса", которую он понимал как аналогичную "вере Авраама" (описанной в Рим.4) — прототипной вере, историческим примером и воплощением которой был Иисус Назарейский, и которая была доступна верующим того времени.

4. Гюнтер Борнкам делал особый акцент на признаках власти, очевидных в служении Иисуса. В Иисусе божественная сущность сталкивается с человеческой и вызывает в ней радикальное изменение. В то время как Бультман усматривает сущность проповеди Иисуса в будущем пришествии царства Божьего, Борнкам смещает акцент с будущего на настоящее — на встречу отдельного человека с Богом в личности Иисуса. Эта тема "встречи с Богом" очевидна как в служении Иисуса, так и в проповеди об Иисусе, и является важным богословским и историческим звеном между земным Иисусом и проповедуемым Христом.

Представители направления "новые поиски исторического Иисуса", таким образом, стремились подчеркнуть преемственность между историческим Иисусом и Христом веры. В то время как предыдущие исследователи имели целью дискредитировать новозаветный портрет Христа, сторонники этого направления в конце концов утвердили его, делая акцент на преемственности между проповедью Самого Иисуса и церковной проповедью об Иисусе.

С тех пор, в этой области возникли новые направления. В 1970–1980–е гг. особое внимание уделялось исследованию отношений между Иисусом и его иудейским окружением I в. Это направление, связываемое главным образом с такими английскими и американскими авторами как Геза Вермес и Э. П. Сандерс, вновь проявило интерес к иудейскому окружению Христа и еще раз подчеркнуло важность истории в связи с христологией. Бультмановский подход, который сводил на нет значение истории в христологии, многие считают дискредитированным, во всяком случае в настоящее время. Однако, богословская мода изменчива, и было бы опрометчиво делать вывод о том, что нынешний интерес к истории останется постоянной чертой христианского богословия.

 

Воскресение Христа: событие и его значение

Вопрос об отношениях между верой и историей часто возникает в связи с вопросом о воскресении Христа. Этот вопрос — или точнее, восстал ли действительно Христос из мертвых, и если да, то что может это событие означать — главный объект критики христианства со стороны представителей эпохи Просвещения. Ниже мы попытаемся обозначить главные из современных направлений этой критики и дать их оценку.

Просвещение: Воскресение как событие, которого никогда не было

Характерная для эпохи Просвещения убежденность во всемогуществе разума и решающем значении наличия современных аналогов прошлым привели к тому, что в XVIII в. развилось крайне скептическое отношение к воскресению. Г. Э. Лессинг — отличный пример такого отношения. Он утверждает, что лично он не видел воскресения Иисуса Христа; на каком же основании, спрашивает он, должен он верить в то, чего он не видел. Согласно Лессингу, проблема хронологической отдаленности еще больше обостряется из‑за его сомнений (которые, как он считает, должны разделяться и другими) в надежности свидетельств очевидцев. В конечном итоге, наша вера основывается на авторитете других, а не на авторитете нашего собственного опыта и рационального его истолкования. "Но поскольку истинность чудес не может быть доказана чудесами происходящими в настоящее время, так как сообщения о чудесах — всего лишь сообщение… Я отрицаю, что они могут или должны заставить меня иметь хоть какую‑то веру и в другие учения Иисуса".

Иными словами, поскольку сейчас люди не восстают из мертвых, почему мы должны верить в то, что это происходило в прошлом? Здесь фигурирует одна из основных тем просвещения: самостоятельность человека. Реальность рациональна и люди обладают необходимыми эпистемологическими способностями, чтобы раскрыть рациональный порядок мира. Истина — не то, что должно быть принято на основании чьего‑то авторитета; самостоятельно мыслящий человек должен сам узнавать и принимать ее исходя из восприятия соответствия между тем, что этот человек считает истиной и той "истиной", которая подлежит проверке. Истина выявляется, а не навязывается. С точки зрения Лессинга, быть вынужденным принять свидетельство других равносильно отказу от интеллектуальной самостоятельности. Воскресение не имеет современным аналогов. Воскресение не является частью современного опыта. Почему же мы должны с доверием относиться к новозаветным рассказам? С точки зрения Лессинга, воскресение — это немногим более чем недоразумение.

Давид Фридрих Штраус: Воскресение как миф

В своей книге "Жизнь Иисуса" (1835) Штраус представил радикально новый подход к вопросу о воскресении Христа. Сам Д. Ф. Штраус отмечал, что воскресение Христа имеет центральное значение для христианской веры: "Корнем веры в Иисуса является убеждение в Его воскресении. Считается, что тот, кого убили, каким бы великим он ни был при жизни, не может быть Мессией: его восстановление к жизни — это лучшее доказательство того, что он — Мессия. Освобожденный своим воскресением из царства теней и в то же время поднятый над сферой земного человечества, он теперь вознесен на небеса и занял свое место одесную Бога".

Д. Ф. Штраус отметил, что такое понимание того, что он назвал "христологией ортодоксальной системы", подверглось со времен Просвещения значительной критике, причем в немалой степени это было вызвано взглядами эпохи Просвещения о том, что чудеса (такие как воскресение) невозможны.

На основании этих априорных посылок, которые точно соответствуют мировоззрению эпохи Просвещения, Д. Ф. Штраус объявил о своем намерении объяснить "происхождение веры в воскресение Иисуса без какого‑либо соответствующего чуда". Иными словами, Штраус стремился объяснить, как христиане стали верить в воскресение, когда не существовало объективного исторического основания этой веры. Исключив воскресение как "объективный случай чуда", Штраус усмотрел истоки этой веры на чисто субъективном уровне. Вера в воскресение может быть объяснена не как отклик на "объективное восстановление жизни", а как "субъективная концепция разума". Вера в воскресение Иисуса является следствием преувеличенных "воспоминаний о личности Иисуса", которые преобразовали память в идею о живом присутствии. Так мертвый Иисус был преобразован в воображаемого воскресшего Христа или, используя соответствующий термин, мифического воскресшего Христа.

Конкретный вклад Д. Ф. Штрауса в дискуссию выразился в привнесении категории "мифа" — отражения социальной обусловленности и культурного мировоззрения авторов Евангелия. Предположение о том, что часть Писаний относится к мифологии не ставит под сомнение их честность, а лишь становится признанием мировоззрения периода, в который они были написаны. Следует считать, что евангельские авторы разделяли культурное мировоззрение своей культурной среды. Штраус проводит разграничение между собой и взглядами Г. С. Реймаруса о том, что евангелисты осознанно или неосознанно исказили свои рассказы об Иисусе Назарейском. Он утверждает, что мифический язык служит естественным способом выражения примитивной групповой культуры, которой еще предстояло подняться до уровня абстрактной концептуализации.

С точки зрения Реймаруса, евангельские авторы либо были лжецами, либо сами были введены в заблуждение. Своим введением категории "мифа" Штраус отодвинул дискуссию от этого суждения. Воскресение следовало рассматривать не как сознательную фальсификацию, а как истолкование событий (особенно памяти и "субъективного видения") в манере, понятной для палестинской культуры первого века, в которой преобладало мифическое мировоззрение. С изменением культурной обстановки веру в воскресение как объективное события следует считать невозможной.

"Жизнь Иисуса" Штрауса, наряду с другими рационализирующими христианство работами того периода, например книгой с аналогичным названием, принадлежащей перу Эрнста Ренана (1863 г.), привлекла огромное внимание. Воскресение, традиционно считающееся основанием христианской веры, теперь стали считать ее продуктом. Христианство стали считать связанным с памятью о мертвом Иисусе, а не восхвалением Христа воскресшего. Но дискуссия на этом не закончилась. Ниже мы рассмотрим позднейшие события в этой интригующей области современного богословия. Вероятно наиболее точным последователем Штрауса в ХХ в. стал Рудольф Бультман.

Рудольф Бультман: Воскресение как событие в опыте апостолов

Бультман разделял основополагающее убеждение Штрауса о том, что в наш научный век невозможно верить в чудеса. В результате, вера в объективное воскресение Иисуса более невозможна; но вполне можно рассматривать его в другом свете. История, утверждал Бультман, является "закрытым циклом следствий, в котором отдельные события связаны друг с другом причинно — следственной связью". Воскресение, как и другие чудеса, нарушило бы тесно связанную природную систему. Аналогичные взгляды высказывались и другими мыслителями, сочувствовавшими просветителям.

Веру в объективное воскресение Иисуса, законную и разумную в I в., сегодня нельзя воспринимать серьезно. "Нельзя пользоваться электричеством и радио, и в случае болезни прибегать к помощи современных медицинских и клинических открытий, и в то же время верить в новозаветный мир духов и чудес". Человеческое понимание мира и человеческого существования радикально изменилось со времен I в., в результате чего современное человечество находит мифологическое мировоззрение Нового Завета непонятным и неприемлемым. Мировоззрение дается человеку вместе с веком, в котором он живет, и он не может изменить его. Современное научное и экзистенциальное мировоззрение означает, что мировоззрение Нового Завета для данной эпохи непонятно и ненужно.

По этой причине, воскресение следует считать "мифическим событием, чистым и простым". Воскресение представляется чем‑то, что произошло в субъективном сознании апостолов, а не чем‑то, произошедшим на общественной арене истории. С точки зрения Бультмана, Иисус действительно воскрес — Он воскрес в керигму. Проповедь Самого Иисуса была преобразована в христианскую проповедь о Христе. Иисус стал составной частью христианской проповеди; Он вошел в проповедь евангельскую: "Все рассуждения, касающиеся способов бытия воскресшего Иисуса, все рассказы о пустом гробе и все пасхальные легенды, какие бы элементы исторических фактов они не содержали, и какими бы истинными они не были в своей символической форме, не имеют никакого значения. Содержанием пасхальной веры является вера в Христа, присутствующего в керигме".

В соответствии со своим антиисторическим подходом, Рудольф Бультман перемещает внимание с исторического Иисуса на проповедь о Христе. "Вера в Церковь как носительницу — это та пасхальная вера, которая состоит в уверенности в то, что Иисус присутствует в керигме".

Карл Барт: Воскресение — историческое событие, выходящее за рамки критического исследования

Карл Барт написал небольшое произведение, озаглавленное "Воскресение Мертвого" еще в 1924 г. Но его зрелые взгляды на связь между воскресением и историей относятся к более позднему периоду, и в них ощущается влияние Бультмана. В очерке Барта "Рудольф Бультман — попытка понять Его" (1952) излагаются все его опасения относительно подхода Бультмана. Затем последовало тщательное рассмотрение этого вопроса в 1–й части 4–го тома его "Церковной догматики" (1953). Ниже мы попытаемся сформулировать позицию Барта и сравнить ее с точкой зрения Бультмана.

В своих ранних работах К. Барт утверждал, что пустая гробница имеет минимальное значение в связи с воскресением. Однако, он стал испытывать все большую тревогу в связи с экзистенциальным подходом Бультмана к воскресению, который, как ему казалось, подразумевал, что воскресение не имело объективных исторических оснований. По этой причине Барт стал делать значительный акцент на евангельских рассказах о пустой гробнице. Пустая гробница является "обязательным знаком", который "исключает какие‑либо возможные недоразумения". Она доказывает, что воскресение Христа не было чисто внутренним или субъективным событием, но оставило свой след в истории.

Это может навести на мысль, что Барт считал воскресение чем‑то, что можно подвергнуть историческому исследованию, чтобы прояснить его природу и подтвердить его место в истории мира, а не в личном внутреннем сознании первых верующих. Но это не так. Он настойчиво отказывается позволить подвергнуть евангельские повествования критическим историческим исследованиям. Не совсем ясно почему. Представляется, что на его мысли в этом вопросе оказал серьезное влиянием следующий фактор.

Барт подчеркивает, что Павел и другие апостолы были призваны не "принять хорошо доказанный исторический рассказ", а "принять решение веры". Исторические исследования не могут доказать или служить основанием такой веры; не может вера и зависеть от временных результатов исторических исследований. В любом случае, вера зарождается как отклик на воскресшего Христа, а не на пустую гробницу. Барт совершенно ясно утверждает, что сама по себе пустая гробница не может служить основанием для веры в воскресшего Христа. Отсутствие Христа в гробнице не обязательно предполагает Его воскресение: "Его тело могло быть украдено, Он мог просто казаться мертвым".

В результате, Барт оказывается в очень уязвимом положении. Стремясь отстоять воскресение как историческое событие перед лицом субъективистского подхода Бультмана, он не готов позволить критически исследовать эту историю. Частично это вызвано его страстным убеждением в том, что историческая наука не может служить основанием веры; частично это отражает его предположение, что воскресение Христа относится к более широкой сети идей и событий, которая не может быть выявлена или доказана с помощью исторических исследований. Какую бы симпатию не вызывали богословские соображения Барта в данном вопросе, трудно не прийти к выводу о том, что ему недостает достоверности. Возможно, именно по этой причине значительное внимание привлек к себе подход В. Панненберга.

Вольфхарт Панненберг: Воскресение — историческое событие, открытое для критических исследований

Наиболее характерной чертой системы богословских взглядов Панненберга, возникшей в 1960–е гг., является обращение к всеобщей истории. Эти взгляды развиваются и обосновываются в сборнике "Откровение и история" (1961), вышедшем под редакцией Панненберга, в котором эти идеи рассматриваются достаточно подробно. Очерк Панненберга "Догматические тезисы по поводу доктрины об откровении" открывается ярким обращением к всеобщей истории: "История — это широчайший горизонт христианского богословия. Все богословские вопросы и ответы имеют смысл лишь в рамках истории, которую Бог разделяет с человечеством и через человечество со всем творением, направленной к будущему, которое сокрыто от мира, но уже было явлено во Христе".

Эти важнейшие исходные положения выражают характерные черты богословских взглядов Панненберга на данном этапе его жизни. Они сразу же отличают его от неисторического богословия Бультмана и его школы с одной стороны, и сверхисторического подхода Мартина Келера с другой. Христианское богословие основывается на анализе всеобщей и общедоступной истории. С точки зрения Панненберга, откровение следует признать по существу своему объективным и всеобщим историческим событием, которое признается и истолковывается как "акт Божий". С точки зрения его критиков, это низводит веру к интуиции, отрицает за Святым Духом какую‑либо роль в откровении.

Довод Панненберга принял следующую форму. Историю, во всей ее полноте, можно понять лишь при рассмотрении ее с ее конечной точки. Лишь с этой точки можно рассмотреть исторический процесс полностью, а, следовательно, и правильно его понять. Но, если Маркс утверждал, что общественные науки, предсказав, что целью истории является гегемония социализма, дали ключи к истолкованию истории, Панненберг заявляет, что такой ключ может быть дан лишь Иисусом Христом. В истории Иисуса Христа пролептически открывается конец истории. Иными словами, конец истории, который еще не произошел, был заранее открыт в личности и трудах Христа.

Эта идея о "пролептическом открытии конца истории" основывается на апокалиптическом мировоззрении, которое, как утверждает Панненберг, дает ключ к пониманию новозаветного истолкования значения и функции Иисуса. В то время как Бультьман стремился демифологизировать апокалиптические элементы Нового Завета, Панненберг рассматривает их как герменевтические рамки для истолкования жизни, смерти и воскресения Христа.

Вероятно наиболее характерным и несомненно наиболее комментируемым аспектом этой работы служит акцент Панненберга на воскресении Иисуса как объективном историческом событии, засвидетельствованном всеми, кто имел доступ к этому свидетельству. В то время как Бультман рассматривал воскресение как событие в субъективном мире апостолов, Панненберг заявил, что оно принадлежит к миру всеобщей объективной истории.

Это сразу же поставило вопрос об историчности воскресения. Как было отмечено выше, группа авторов эпохи Просвещения утверждала, что единственная наша информация о воскресении содержится в Новом Завете. Поскольку не существует современных аналогов воскресения, достоверность этих рассказов вызывала серьезные сомнения. Аналогичным образом, Эрнст Трельч высказывался за однородность истории: поскольку воскресение Иисуса радикально нарушало эту однородность, его историчность казалась сомнительной. Первоначальный отклик Панненберга на эти трудности содержался в очерке "Искупительное событие и история", а затем в работе "Иисус — Бог и Человек". Основной его довод можно свести к следующему.

По мнению Панненберга, Трельч, глядя на историю взглядом узкого педанта и исходя из преходящих суждений, незаслуженно возведенных в ранг закона, заранее отбрасывает некоторые события. Его неоправданная "узость исследовательского интереса" характеризуется как "предвзятая" и "антропоцентричная". Она предполагает, что человеческая точка зрения выступает в качестве единственного приемлемого и нормативного взгляда на историю. Что же до аналогий, утверждает Панненберг, то они являются таковыми только с точки зрения человека; такой подход носит ограничительный характер и его никак нельзя признать основанием для критических исследований. Панненберг — слишком хороший историк, чтобы призывать к полному отказу от аналогии; в конце концов, это — проверенный и полезный инструмент исторических исследований. И все же Панненберг настаивает на том, что она не более, чем хороший рабочий инструмент, который не может определять устойчивый взгляд на реальность.

Если историк начинает исследовать Новый Завет, уже будучи убежденным, что "мертвые люди не воскресают", то он лишь будет накладывать это мнение на новозаветный материал. Суждение "Иисус не воскресал из мертвых" будет исходной предпосылкой, а не выводом такого исследования. То, как Панненберг рассматривает этот вопрос, являет собой яркий призыв подходить к проблеме воскресения с возможно большей беспристрастностью. Исторические свидетельства, указывающие на воскресение Иисуса, следует исследовать без догматических предпосылок о том, что такое событие не могло произойти.

Высказавшись в пользу историчности воскресения, Панненберг обращается к рассмотрению его истолкования в апокалиптическом контексте. Конец истории пролептически уже произошел в воскресении Иисуса из мертвых. Эта максима преобладает в истолковании этого события Панненбергом. Воскресение Иисуса предвосхищает общее воскресение в конце времен и привносит в историю как само воскресение, так и полное и окончательное откровение Божие. Воскресение Иисуса, таким образом, органически связано с Самооткровением Божьим во Христе; оно отождествляет Иисуса с Богом и позволяет усмотреть эту тождественность Богу в Его предпасхальном служении. Таким образом, оно служит основанием для целого ряда исходных христологических утверждений, в том числе о божественности Христа (как бы она ни понималась) и воплощении.

Воскресение и христианская надежда

Значение воскресения Иисуса Христа в христианском богословии очень многогранно. Одна из основополагающих граней воскресения связана с утверждением божественности Христа. Даже в Новом Завете возвышенный статус Иисуса Назарейского — как бы он ни воспринимался — рассматривается как связанный с Его воскресением. Австралийский автор Питер Карнли, обозревая исследования Нового Завета по данному вопросу, высказывает следующие соображения: "Большинство современных исследователей Нового Завета ученых стремятся подчеркнуть, что воскресение является не просто неким придатком к набору верований о природе Иисуса и отождествлении Его с Христом Божиим. Основанием для веры во Христа служит не только историческая жизнь Иисуса от рождения до распятия. Если намеки на Его божественное достоинство и просматривались в Его жизни, они были развеяны Его преждевременной и всесокрушающей смертью. Подлинная христианская вера — это послепасхальное явление, и описание жизни и смерти Иисуса в Евангелиях сделано в ретроспективном свете воскресения. Действительно, именно вера в воскресение положила лежит в основе понимания уникальности личности Иисуса Христа ранней Церковью".

Важно, однако, еще и то, что воскресение Иисуса играет в христианском богословии еще одну роль. Оно — основа христианской надежды. Это положение имеет как сотериологическое, так и эсхатологическое значение. На сотериологическом уровне оно позволяет рассматривать смерть Христа на кресте в свете победы Бога над смертью и всем сонмом темных сил (раздел "Крест и прощение" ниже). На эсхатологическом уровне оно становится основанием и сущностью христианской надежды на вечную жизнь (начало гл. 16). Мы исследуем эти вопросы позднее; на данном этапе нашей целью является дать читателю представление о многогранном богословском значении воскресения Христа.

В этой главе мы рассматриваем вопросы веры и истории, поднятые эпохой Просвещения. Совершенно очевидно, что христологические споры эпохи Просвещения и некоторого времени после эпохи Просвещения представляют большой интерес и ставят целый ряд проблем, которые еще долго будут вызывать споры. Общая потеря доверия к мировоззрению эпохи Просвещения привела к отходу от его христологических взглядов дня и возвращению в лоно классической христологии. Во многом то же можно сказать и о доктрине трудов Христа, к которой мы сейчас обращаемся.

Вопросы к десятой главе

1. Что имел в виду Г. Э. Лессинг, говоря об "огромной безобразной канаве" между верой и историей?

2. Представим, что Новый Завет неправильно понимает Иисуса. Как могли бы мы его исправить?

3. В чем "поиски исторического Иисуса" отражают взгляды эпохи Просвещения?

4. Оцените роль М. Келера или А. Швейцера в провале "поисков исторического Иисуса".

5. Если бы в Палестине были обнаружены останки Иисуса Христа, что бы сталось с христианством?

 

Глава 11. Доктрина спасения во Христе

 

В двух предыдущих главах мы рассматривали вопросы, касающиеся Личности Иисуса Христа. Как было отмечено в ходе рассмотрения, центральный вопрос в определении личности Иисуса Христа касается Его функции. Существует органическая связь между следующими двумя вопросами:

Кто Такой Иисус Христос? Чего достиг Иисус Христос?

Личность и функции Иисуса Христа можно воспринимать как две стороны одной медали. В этой связи можно отметить близкую связь между функциональными и онтологическими христологическими системами (см. в разделе "Связь между христологией и сотериологией" в гл. 9).

 

Христианские подходы к спасению

Спасение — комплексное понятие. Оно не обязательно имеет специфически христианский оттенок. Этот термин можно использовать в совершенно светской манере. Например, советские авторы, особенно в конце 20–х гг., часто говорили о Ленине как о спасителе советских народов. Военные перевороты в африканских государствах, происходившие в 1980–е гг., часто приводили к образованию "советов спасения", целью которых было восстановление политической и экономической стабильности. Спасение может быть чисто светским понятием, связанным со стремлением к политическому освобождению или общечеловеческой свободе.

Даже на религиозном уровне спасение не является конкретно христианской идеей. Многие — хотя, следует подчеркнуть, не все — мировые религии имеют свои концепции спасения. Они сильно отличаются друг от друга в своем понимании того, как достигается спасение, и формы, которую оно принимает. Одной из наиболее сложных задач, стоявших в прошлом перед теми, кто, опираясь на традиции эпохи Просвещения, утверждал, что "все религии по сути своей одинаковы", являлось доказательством того, что, несмотря на очевидные различия в связи с этими двумя вопросами, между религиями существует основополагающее единство. Общепризнанно, что эти поиски закончились неудачей из‑за огромного разнообразия рассматриваемых явлений.

Таким образом, христианство ни в коем смысле не является уникальным, придавая такое значение идее о спасении. Особенность христианского подхода к спасению заключается в двух областях: во — первых, спасение считается основанным на жизни, смерти и воскресении Иисуса Христа; во — вторых, конкретная форма спасения в христианстве сама определяется Христом. Это — сложные идеи. Они требуют дальнейшего исследования прежде, чем мы сможем идти дальше.

Спасение связано с Иисусом Христом

Во — первых, спасение — как бы его впоследствии не определяли — считается связанным с жизнью, смертью и воскресением Иисуса Христа. Существование такой связи являлось характерной чертой христианского богословия в течение столетий. В не столь давнее время в богословской литературе активно обсуждался вопрос следует ли считать крест "устанавливающим" или "иллюстрирующим". В своей работе "Доктрина примирения" (1898) известный немецкий богослов Мартин Келер поставил следующий вопрос, касающийся теорий искупления: "Открыл ли Христос просто что‑то новое в неизменном порядке вещей; или Он учредил новый порядок вещей?" Этот вопрос подводит нас к главному аспекту сотериологии. Является ли крест Христов лишь иллюстрацией спасительной воли Божьей, придающей форму прежде расплывчатому понятию? Или он прежде всего делает это спасение возможным? Является ли он иллюстрирующим или устанавливающим?

Первый подход был характерен для работ, написанных под влиянием идей Просвещения, согласно которым крест — исторический символ вневременной истины. Джон Маккварри настойчиво отстаивает этот подход в своей работе "Принципы христианского богословия" (1977): "Дело не в том, что Бог в какой‑то момент прибавляет примирение к тому, что Он уже делает, или что мы можем установить время, когда эта примиряющая деятельность началась. Отнюдь нет. Дело в том, что в определенный момент времени было дано совершенно новое истолкование деятельности, которая происходила всегда, деятельности, которая началась одновременно с творением".

Аналогичный подход ассоциируется с оксфордским богословом Морисом Ф. Уайлзом, который в своей работе "Воссоздание христианской доктрины" (1974) утверждает, что пришествие Христа каким‑то образом иллюстрирует то, что истинно в рассуждениях о вечной природе Божьей. Это подразумевает, что Христос открывает спасительную волю Божью, а не учреждает эту спасительную волю впервые. Пришествие Иисуса Христа — это выражение и, одновременно, наглядная демонстрация спасительной воли Божьей.

Но спор еще далеко не закончен. В своей работе "Актуальность искупления" (1988) лондонский богослов Колин Гантон утверждает, что неконститутивные взгляды на искупление могут привести к экземпляристским и субъективным доктринам спасения. Он считает необходимым подчеркнуть, что Христос не просто открывает нам что‑то важное; Он дает нам нечто такое, без чего спасение было бы невозможно. Поднимая вопрос о том, "исцеляется ли зло мира онтологически в жизни, смерти и воскресении Иисуса", Гантон заявляет, что в определенном смысле Христос "заменил" Собою нас — Он сделал для нас то, что мы сами не смогли бы сделать. Отрицать это означает вернуться к некоей форме чисто субъективного понимания спасения.

Взгляд Гантона можно считать характерным для значительной части тех богословов, которые обсуждали вопрос об основах спасения, до начала эпохи Просвещения. Это отражает фундаментальное убеждение в том, что во Христе произошло что‑то новое, что делает возможным новый путь в жизни. Этот подход остается определяющим в современном понимании Евангелия и продолжает оказывать влияние на гимны и литургику христианской Церкви.

Иисус Христос определяет спасение

Христианство не только настаивает на том, что спасение связано с Иисусом Христом, но и утверждает, что Христос определяет его, то есть придает ему форму. Иными словами, Иисус Христос дает нам модель или парадигму искупленной жизни. Хотя к мысли о том, что слепое подражание Христу — залог христианской жизни или сама жизнь, христианство относится отрицательно, существует общее согласие, что в определенном смысле Христос эту жизнь определяет.

Идея о том, что простое внешнее подражание Христу порождает христианскую жизнь, обычно считается пелагианской. Большинство христиан склонно утверждать, что христианская жизнь становится возможной благодаря Христу, признавая в то же время два четко различных пути, по которым христианская жизнь Им "определяется".

1. Христианская жизнь принимает форму постоянного подражания Христу. Став христианином, верующий считает Христа примером идеальных отношений с Богом и другими людьми и пытается подражать этим отношениям. Вероятно, лучший пример такого взгляда — произведения некоторых позднесредневековых духовных писателей, особенно принадлежащих монашеству, такие как работа средневекового автора Фомы Кемпийского "О подражании Христу". В ней подчеркивается, что человек ответственен за приведение своей жизни в соответствие с примером, который дал Христос.

2. Христианская жизнь — это процесс "приспособления к Христу", в котором внешние аспекты жизни верующего приводятся в соответствие с внутренними отношениями с Христом, устанавливаемыми через веру. Этот подход характерен для таких авторов как Лютер и Кальвин и основывается на идее о приведении Богом верующего к подобию Христу через обновление и перерождение, проводимые Святым Духом.

Эсхатологический аспект спасения

Еще один вопрос, к которому нужно обратиться на этой ранней стадии, касается хронологии спасения. Следует ли понимать спасение как то, что уже произошло с верующим? Или это происходит с ним в настоящий момент? Или у него существует эсхатологический аспект — иными словами, то, что еще должно произойти? Единственный ответ на этот вопрос, который можно дать на основании Нового Завета заключается в том, что спасение имеет отношение и к прошлому, и к настоящему, и к будущему. Мы можем проиллюстрировать это, рассмотрев высказывания Павла об оправдании и других связанных с ним темах.

При рассмотрении высказываний Павла, есть искушение принять упрощенный подход к только что отмеченным хронологическим вопросам. Можно, например, следующим образом попытаться втиснуть оправдание, освящение и спасение в аккуратные рамки прошлого — настоящего — будущего:

1. оправдание: прошедшее событие, имеющее отношение к сегодняшнему дню (освящению);

2. освящение: настоящее событие, зависящее от прошлого события (оправдания) и имеющее отношение к будущему (спасению);

3. спасение: будущее событие, уже предвосхищенное и частично пережитое в прошлом событии оправдания и в настоящем событии освящения, и зависящее от них.

Но это явно не соответствует действительности. Оправдание связано не только с прошлым, но и с будущим (Рим.2:13;8:33; Гал.5:4–5), и, видимо, имеет отношение как к началу христианской жизни, так и к ее окончательному завершению. Так же и освящение может указывать на прошлое событие (1 Кор.6:11) или на будущее событие (1 Фес.5:23). Спасение — исключительно сложная идея, охватывающая не только будущее событие, но и нечто, произошедшее в прошлом (Рим.8:24; 1 Кор.15:2), или происходящее в настоящем времени (1 Кор.1:18).

Об оправдании Павел говорит, имея ввиду как начало жизни в вере, так и ее окончание. Это сложное и всеобъемлющее понятие, которое, заранее объявляя приговор об окончательном оправдании, предвосхищает исход последнего суда (Рим.8:30–34). Таким образом, нынешнее оправданное христианское существование верующего является предвосхищением и предварительным участием в избавлении от грядущего гнева, и уверением в настоящем об окончательном эсхатологическом приговоре оправдания (Рим.5:9-10).

Этот краткий обзор указывает на сложность затронутых вопросов. Христианское понимание спасения предполагает, что что‑то уже произошло, что‑то происходит в настоящее время, и что‑то еще произойдет с верующими.

 

Основания спасения: крест Христов

Термин "теория искупления" стал общим местом в англоязычном богословии как термин для обозначения "способа понимания трудов Христа". Особенно широко этот термин стал использоваться в XIX — начале XX в. Но, появляется все больше указаний на то, что с точки зрения многих современных христианских авторов, представляющих весь спектр богословских взглядов, это — неуклюжий и бесполезный термин. В виду этого, в данной работе он не используется. Термин "сотериология" (греч. "soteria" "спасение") получает все большее распространение для обозначения того, что ранее называлось "теориями искупления" или "трудами Христа". Сотериология охватывает 2 широкие области богословия: вопрос о том, как вообще спасение становится возможным и как оно связано с историей Иисуса Христа; и вопрос о том, как следует понимать само "спасение". Эти вопросы являются предметом широкого обсуждения в течение всей христианской истории, особенно в современный период.

Споры о значении креста и воскресения Христова лучше всего сгруппировать вокруг четырех основных тем или образов. Следует подчеркнуть, что они не исключают друг друга и вполне можно встретить авторов, которые придерживаются взглядов, сочетающих элементы нескольких групп. Действительно, можно утверждать, что взгляды большинства авторов на этот предмет не могут быть сведены к одной категории без серьезного нарушения их целостности.

Крест как жертва

Новый Завет, основываясь на ветхозаветных образах и ожиданиях, представляет смерть Христа на кресте как жертву. Этот взгляд, тесно связанный с Посланием к Евреям, представляет подвиг Христа как эффективную и совершенную жертву, которая смогла достичь того, на что жертвоприношения Ветхого Завета могли лишь намекать, а не достигать. В частности, использование Павлом греческого термина "hilasterion" (Рим.3:25) указывает на истолкование смерти Христа как жертвы.

Эта идея получила в христианстве дальнейшее развитие. Например, Августин Гиппонийский, разделяя ее, указывает, что Христос "на кресте страстей своих предложил Себя в жертву всесожжения за грех". Для того, чтобы человечество было восстановлено в Боге, посредник должен принести Себя в жертву; без такой жертвы это восстановление невозможно. В своем VII Праздничном послании Афанасий Великий рассматривает идею о жертве Христа в свете пасхальной жертвы агнца: "Ради нас Он воплотился, чтобы принести Себя Отцу вместо нас и через это жертвоприношение нас искупить… Это Его прообразом в прежние времена служило жертвоприношение агнца. Позднее Он Сам был принесен в жертву. Так как во Христе достигается пасха наша".

Благодаря своему блестящему и глубокому определению жертвоприношения в работе "Град Божий", Августин придал рассуждениям новую ясность: "Истинной жертвой является всякое действие, направленное на соединение нас с Богом в святом общении". Основываясь на этом определении Августин свободно говорит о смерти Христа как жертве: "Своей смертью, которая воистину была самой чистой жертвой, принесенной за нас, Он очистил, отменил и отплатил всякую вину, по которой начальства и силы законно требовали от нас уплаты". В Своем жертвоприношении Христос был одновременно и жертвой и священником; Он предлагал в жертву Самого Себя: "Он предложил жертву за наши грехи. И где же Он нашел эту жертву, чистую жертву, которую он должен был принести? Он предложил Себя, поскольку другой жертвы найти не смог".

Жертвоприношение Христа на кресте приобрело особую связь с одним аспектом "троякого служения Христа" (munus triplex Christi). Согласно этой схеме, уходящей корнями к середине шестнадцатого века, труды Христа можно свести к трем "служениям": пророческому (по которому Христос объявляет о воле Божьей); священническому (по которому Он приносит жертву за грехи); и царскому (по которому Он правит Своим народом). Общее признание этой классификации в протестантизме в конце шестнадцатого и семнадцатом веках привело к тому, что понимание смерти Христа как жертвы приобрело центральное значение в сотериологических взглядах протестантов. Так, в своей работе "Изложение символа веры" Джон Пирсон настаивает на необходимости жертвы Христа во искупление и связывает ее в первую очередь со священническим служением Христа: "Искупление или спасение, которое должен был принести Мессия, состоит в освобождении грешника из состояния греха и вечной смерти и приведение его в состояние праведности и вечной жизни. Свободы от греха нельзя было достичь без искупительной жертвы, что вызывало необходимость священника".

Однако, начиная со времен эпохи Просвещения, началось незаметное изменение значения этого термина. Метафорическому значению стали отдавать предпочтение перед первоначальным значением. В то время как первоначально термин обозначал характерно религиозный акт ритуального приношения убиваемого животного, он все больше стал обозначать героическое или благородное действие со стороны отдельного человека, особенно связанное с отдачей жизни, без каких‑либо оттенков трансцендентности или особых ожиданий.

Это можно проследить в работе Джона Локка "Разумность христианства" (1695). Локк утверждает, что единственным догматом веры, требуемым от христиан, является вера в мессианство Христа; идея о жертве за грех настойчиво отодвигается в сторону. "Требуется верить в то, что Иисус был Мессией, помазанником, обещанным Богом миру… Я не помню, чтобы Христос где‑либо принимал на Себя титул священника или упоминал о чем‑нибудь, связанном со Своим священством".

Деистический автор Томас Чабб (1679–1747) далее разработал эти доводы, в частности в своей работе "Оправдание истинного евангелия Иисуса Христа". Заявляя, что истинная религия разума — это религия соответствия вечному закону права, Чабб утверждает, что идея о смерти Христа как жертвоприношении вытекает из апологетических устремлений ранних христианских авторов, которые заставили их гармонизировать эту религию разума с культом евреев: "Так как евреи имели свой храм, свой жертвенник, своего первосвященника, свои жертвы и тому подобное, то и Апостолы, чтобы придать христианству сходство с иудаизмом, выискивали в нем те или иные вещи, которые они, используя речевые фигуры, обозначали этими названиями". Чабб, как и зарождающееся Просвещение, отвергал такую практику как ложную. "Божественное предрасположение проявить милость… полностью вытекает из присущей Ему благости или милости, а не из чего‑либо внешнего по отношению к Нему, будь то страдания или смерть Иисуса Христа или что‑либо иное".

Из‑за сильного рационалистического духа того времени, даже знаменитый критик деизма Джозеф Батлер, стремясь утвердить в своей работе "Аналогия религии" (1736) понятие о жертве, столкнулся с серьезными трудностями. Поддерживая понимание смерти Христа как жертвы, он вынужден был пойти на значительно большие уступки, чем он того хотел: "Никогда не было недостатка в людях, пытающихся объяснить, как и каким конкретно путем [смерть Христа] достигнут подобный эффект; но, я не нахожу, чтобы это объяснялось в самом Священном Писании. Мы, видимо, многого не знаем о том, как древние понимали искупление, то есть прощение, достигаемое жертвоприношением".

Работа Горация Бушнела "Замещающая жертва" (1866) иллюстрирует эту же тенденцию в англо — американском богословии того периода, но в более конструктивной манере. Своими страданиями Христос пробуждает в нас чувство вины. Его замещающая жертва свидетельствует о том, что Бог страдает из‑за зла. Может показаться, что, говоря о "нежном призыве жертвы", Бушнел четко встает на сторону экземпляристского понимания смерти Христа; но Бушнел непреклонен в том, что у искупления есть объективные элементы. Смерть Христа затрагивает Бога и выражает Бога. Идеи Бушнела предвосхищают позднейшие богословские системы страдающего Бога: "Что бы мы ни говорили или думали о замещающей жертве Христа, это же следует отнести и к Богу. В ней присутствует все Божество, присутствует от вечности. В Боге существовал крест еще до того, как на холме было воздвигнуто деревянное орудие смерти. Как будто во тьме веков невидимый крест уже стоял на скрытом холме".

После 1945 г. использование образов жертвы стало встречаться значительно реже, особенно у немецких богословов. Представляется вполне вероятным, что это напрямую связано с риторическим обесцениванием этого термина из‑за его частого употребления в светской литературе, особенно при описании национальных бедствий. Широко считается, что мирское использование образа жертвы, которое часто вырождалось в немногим более чем словоблудие, запятнало и скомпрометировало как слово, так и идею. В Великобритании в период первой мировой войны очень часто использовали фразу, как "он пожертвовал жизнью за короля и страну". Адольф Гитлер также часто прибегал к образу жертвы для оправдания экономических трудностей и потери гражданских свобод как цены за национальное немецкое возрождение в конце 1930–х гг. Из‑за этих негативных ассоциаций этот термин стал практически неприемлем в христианском образовании и проповеди. Тем не менее, эта идея по — прежнему играет важную роль в римско — католическом богословии таинств, которое продолжает считать евхаристию жертвой и находит в этом понятии богатый источник богословских образов.

Крест как победа

Новый Завет и ранняя Церковь придавали большую важность победе, одержанной Христом над грехом, смертью и сатаной через Свой крест и воскресение. Тема победы, часто литургически связанная с пасхальными праздниками, имела огромное значение для западного христианского богословия вплоть до эпохи Просвещения. Тема "Христа победителя" (Christus victor) свела воедино целый ряд тем, в центре которых находилась мысль о решительной победе над силами зла и угнетения.

Образ смерти Христа в качестве выкупа приобрел центральное значение для греческих отцов Церкви, таких как Ириней Лионский. Выше, в ходе рассмотрения богословской роли аналогий, мы уже отмечали, что Новый Завет говорит о том, что Иисус принес Свою жизнь во искупление грешников (Мр.10:45; 1 Тим.2:6). Слово "выкуп" наводит на мысль о трех связанных идеях:

1. Освобождение. Выкуп является — то, что дает освобождение человеку, находящемуся в заточении.

2. Плата. Выкуп — это сумма денег, уплачиваемая для того, чтобы кого‑то освободить.

3. Получатель выкупа. Выкуп выплачивают тому, кто держит пленника, или его представителю.

Таким образом, когда говорится о смерти Иисуса "во искупление" грешников, похоже, подразумеваются эти три идеи. Во всяком случае, к такому выводу пришел Ориген, наиболее созерцательный из ранних отцов Церкви. Если смерть Христа была выкупом, утверждал Ориген, то этот выкуп должно было кому‑то уплатить. Кому же? Его не надо было выплачивать Богу, поскольку Бог не держал грешников в плену. Поэтому, его нужно было уплатить диаволу.

Григорий Великий развил эту идею дальше. Диавол получил над падшим человечеством власть, которую Бог должен был уважать. Единственным способом освобождения человечества от этой сатанинской власти и угнетения было заставить диавола превысить свою власть, что вынудило бы его отказаться от своих прав. Как можно было этого достичь? Григорий Великий полагает, что этого можно было достичь, если бы в мир вошел безгрешный человек, но под видом обычного грешного человека. Диавол не заметит этого, пока не станет слишком поздно. Претендуя на власть над безгрешным человеком, диавол превысит свою власть и вынужден будет отказаться от своих прав.

Григорий Великий предлагает образ крючка с наживкой. Человеческий облик Христа — наживка, Его божественность — крючок. Диавол, как огромное морское чудовище, хватает наживку, а затем обнаруживает крючок, однако, уже слишком поздно. "Наживка искушает, чтобы крючок мог поранить. Поэтому наш Господь, приходя в мир, стал как бы крючком на смерть диаволу. Другие авторы предлагали другие образы для этой же идеи — идеи ловушки для диавола. Смерть Христа была как сеть для ловли птиц, как мышеловка. Именно эта сторона данного подхода к значению креста вызвала впоследствии наибольшие споры. Казалось, что Бог виновен в обмане.

Образ победы над диаволом оказался чрезвычайно популярным. Свидетельством этому является средневековая идея об "опустошении ада". Согласно этой идее, после смерти на кресте Христос сошел в ад, разрушил его врата, чтобы освободить заключенные в нем души. Эта идея основывалась (следует, однако, отметить, что достаточно произвольно) на 1 Пет.3:18–22, где говорится о том, что Он "находящимся в темнице духам, сойдя, проповедовал". Гимн "Вы, хоры Нового Иерусалима", написанный Фулбертом из Шартра выражает эту тему в двух стихах, в которых развивается тема Христа как "Льва Иуды" (Откр.5:5), побеждающего Сатану, змия (Быт.3:15):

Могучий Лев оковы крушит,

Долину смерти криком грозным оглашая,

И Змия главу о камни дробит,

Плененные души высвобождая.

И, внемля Ему, бездонный ад

Добычу свою отдает;

Искупленных сонмы к свету спешат

Туда, где Отец их ждет.

Аналогичную идею можно найти в английской мистической пьесе XIV в., в которой "опустошение ада" описывается следующим образом: "Когда Христос был мертв, Его дух спешно отправился в ад. И вскоре Он разрушил его крепкие врата, которые неправедно заперты от Него… Он крепко связал сатану вечными узами, чтобы он оставался связанным вплоть до судного дня. Он взял с Собой Адама и Еву и других, которые Ему дороги… всех их Он вывел из ада и поместил в раю".

Однако, с наступлением эпохи Просвещения идея о "Christus victor" стала все меньше пользоваться благосклонностью богословов. Все большее их число стали считать ее устаревшей и упрощенной. Какой бы популярностью ни пользовалась идея об "опустошении ада" у средневековых крестьян, по более утонченным стандартам эпохи Просвещения ее признали совершенно примитивной. Представляется, что этому способствовали следующие факторы.

1. Рационалистическая критика веры в воскресение Иисуса Христа возбудила сомнения относительно того, можно ли вообще говорить о чьей‑то "победе" над смертью.

2. Образы, традиционно связанные с этим подходом к кресту — например, существование личностного диавола в виде сатаны и господство деспотических или сатанинских сил греха и зла над человеком — были отброшены как примитивные суеверия.

Оживление этого подхода в наше время обычно относят к 1931 г., когда появилась работа Густафа Аулена "Christus victor". Эта небольшая книга, которая первоначально вышла на немецком языке в виде статьи в журнале "Zeitschrift fur systematische Theologie" (1930), оказала большое влияние на взгляды англоязычных богословов на этот предмет. Аулен утверждал, что классическое христианское понимание трудов Христа сводится к вере в то, что воскресший Христос своей победой над силами зла принес человечеству новую жизнь. В кратком и очень сжатом обзоре истории теорий искупления, Аулен утверждал, что эта крайне драматичная "классическая" теория искупления преобладала в христианстве вплоть до средних веков, когда стали пользоваться поддержкой более абстрактные законнические теории. Возобновление интереса к нравственной стороне искупления привело к тому, что большим вниманием стали пользоваться теории искупления, основанные на правосудии, а интерес к теории "Christus victor", как к нравственно проблематичной стал пропадать. Радикальные изменения в ситуацию внес Лютер, который возродил тему "Christus victor", возможно в качестве противодействия духовной сухости схоластических теорий искупления. Однако Аулен утверждает, что схоластическая направленность ортодоксального протестантизма вновь оттеснила ее на задний план. Он заявляет, что настало время обратить этот процесс вспять и возродить эту теорию, которая в наши дни заслуживает должного внимания.

Историческая достоверность утверждений Аулена была вскоре поставлена под сомнение. Претензии этой теории искупления на "классичность" оказались преувеличенными. Идея о том, что Христос — победитель смерти, действительно была важной частью общих взглядов отцов Церкви на природу спасения; но это был лишь один подход или образ из многих. Аулен преувеличил значение, которое ему они предавали. Его критики указывали, что лишь одна теория может справедливо претендовать на звание "классической теории искупления" — понятие об искуплении через единство с Христом.

Тем не менее, взгляды Аулена встретили понимание. Это частично отражает растущее разочарование в мировоззрении эпохи Просвещения в целом; в более фундаментальном смысле это, возможно, представляет растущее осознание реальности зла в мире, чему способствовали ужасы первой мировой войны. Взгляды Фрейда, который обратил внимание на то, как взрослые люди могут находиться в духовном плену своего подсознания, породили серьезные сомнения во взглядах Просвещения о полную рациональность человеческой природы и придали достоверность идее о том, что люди находятся в плену неизвестных и скрытых сил. Подход Аулена был созвучен растущему осознанию темной стороны человеческой природы. Говорить о "силах зла" стало интеллектуально респектабельно.

Подход Аулена предлагал также и третью возможность, промежуточную между двумя крайностями либерального протестантизма основного течения — обе они все больше стали считаться ущербными. Классическая правовая теория ставила сложные богословские вопросы, не последним из которых был вопрос о нравственной стороне искупления. Субъективный же подход, который считал смерть Христа немногим более чем попыткой возбудить человеческие чувства, представлялся серьезной религиозной ошибкой. Аулен предлагал подход к значению смерти Христа, который обходил сложности законнического подхода, но настойчиво отстаивал объективную природу искупления. И все же, работа Аулена "Christus victor" вызвала серьезные вопросы. Она не давала рационального объяснения тому, как силы зла были побеждены крестом Христа. Почему крестом, а не иным способом?

С тех пор образ победы получил дальнейшее развитие в работах, посвященных кресту. Рудольф Бультман распространил свое стремление к демифологизации на новозаветную тему победы, истолковывая ее как победу над ложной экзистенцией и неверием. Пауль Тиллих переработал теорию Аулена, истолковывая победу Христа на кресте как победу над экзистенциальными силами, которые угрожали лишить нас подлинной экзистенции. Принимая эти экзистенциальные подходы, Бультман и Тиллих преобразовали теорию искупления, которая первоначально была глубоко объективной, в субъективную победу в сознании человека.

В своей работе "Прошлое событие и настоящее спасение" (1989) оксфордский богослов Пол Фиддес подчеркнул, что понятие "победы" сохраняет видное место в христианском мышлении о кресте. Смерть Христа не просто дает нам новые знания или по новому выражает старые идеи. Она делает возможной новый способ существования: "Победа Христа создает победу в нас… Поступок Христа является одним из тех моментов в человеческой истории, которые "открывают новые возможности существования". После того, как новая возможность открыта, другие люди могут сделать ее своей собственной, повторяя и переживая этот опыт".

Крест и прощение

3–й взгляд исходит из мысли том, что смерть Христа служит основанием, позволяющим Богу простить грех. Это понятие обычно связывают с Ансельмом Кентерберийским, который на этой основе разработал положений о необходимости воплощения. В период господства ортодоксальности это положение вошло в классическую протестантскую догматику и отразилось во многих гимнах XVIII‑XIX вв. Частично, это положение Ансельма отражает глубокую неудовлетворенность подходом "Christus victor", который, казалось, основывался на ряде весьма сомнительных посылок о "правах диавола" (ius diabolt) и подразумевал, что, искупая человечество, Бог действовал не совсем честно.

Ансельм не мог понять, почему диавол имеет какие‑то "права" на падшее человечество, не говоря уже о том, почему Бог должен эти "права" уважать. В лучшем случае можно признать, что диавол имеет над человечеством какую‑то власть de facto — власть, которая существует фактически, хотя и является незаконной и неоправданной. Однако, нельзя сказать, что это власть de jure — то есть, власть, основанная на каком‑то юридическом или нравственном принципе. "Я не вижу, какую силу это имеет", — комментирует он, отбрасывая эту идею. Точно так же, Ансельм отвергает любое понятие о том, что Бог в процессе искупления обманывает диавола. Весь процесс искупления основывается на праведности Божьей и отражает ее.

Акцент Ансельма Кентерберийского полностью падает на праведность Божью. Бог искупает человечество в полном соответствии со своей божественной праведностью. Работа Ансельма "Cur Deus homo?" ("Почему Бог стал человеком"), построенная в форме диалога, представляет собой подробное рассмотрение вопроса о возможности искупления человека. В ходе своего анализа он доказывает — хотя убедительность доказательства спорна — как необходимость воплощения, так и спасительный потенциал смерти и воскресения Христа. Доказательство является достаточно сложным, и его можно свести к следующему:

1. Бог создал человека изначально праведным, имея в виду привести его к вечному благословению.

2. Это вечное благословение зависит от человеческого послушания Богу. Однако, из‑за греха, человек не может достичь необходимого послушания, что идет вразрез с исходным замыслом Божьим в отношении человечества.

3. Так как божественный замысел не может быть нарушен, должен существовать способ исправления создавшейся ситуации. Этот единственно возможный способ — принести удовлетворение за грех. Иными словами, нужно что‑то сделать, чтобы смыть оскорбление, вызванное человеческим грехом.

4. Человек сам это удовлетворение принести не может. У него нет нужных для этого средств. С другой стороны, Бог такими средствами обладает.

5. "Богочеловек" имел бы одновременно возможность (как Бог) и обязанность (как человек) принести необходимое удовлетворение. Поэтому, чтобы человек мог быть искуплен, происходит воплощение.

Некоторые вопросы требуют комментария. Во — первых, грех воспринимается как оскорбление Бога. Тяжесть оскорбления представляется пропорциональной статусу оскорбленной стороны. Многих ученых это наводит на мысль, что Ансельм находился под глубоким влиянием феодальных взглядов своего времени, возможно считая, что статус Бога соответствует статусу "сюзена".

Во — вторых, существуют разногласия по поводу происхождения идеи об "удовлетворении". Вполне возможно, что эта идея происходит из германских законов того времени, которые предусматривали, что оскорбление должно искупаться соответствующей платой. Однако, большинство ученых считает, что Ансельм основывался на существующей карательной системе Церкви. Грешник, ищущий покаяния, должен был исповедать каждый грех. Произнося отпущение грехов, священник требовал, чтобы кающийся что‑то сделал (например, отправился в паломничество или принял участие в какой‑то благотворительной работе) в качестве удовлетворения — т. е. открыто продемонстрировал благодарность за прощение. Вполне возможно, что Ансельм заимствовал свои идеи из этого источника.

Но, несмотря на очевидные недостатки, сопутствующие взгляду Ансельма, это был важный шаг вперед. Утверждение Ансельма о том, что Бог безоговорочно обязан действовать согласно принципам справедливости в течение всего процесса искупления человека, представляет решительный отрыв от сомнительной нравственности взгляда "Christus victor". Приняв подход Ансельма, позднейшие авторы смогли обеспечить его более прочным основанием, исходя из общих принципов права. В шестнадцатом веке человеческому закону придавали особое значение. В нем видели отображение того, как Бог прощает грехи человека. В этот период для понимания того, как прощение человеческих грехов связано со смертью Иисуса Христа, использовались чаще всего три основные модели.

1. Представительство. Христос здесь понимается как заветный представитель человечества. Через веру верующие входят в завет между Богом и человеком. Благодаря этому завету, все, чего достиг Христос на кресте, становится доступным. Точно так, как Бог вступил в завет со Своим народом Израилем, Он вступил в завет со Своей Церковью. Своим послушанием на кресте Христос представляет Свой заветный народ, приобретая, в качестве его представителя, блага для него. Приходя к вере, люди вступают в этот завет, и таким образом получают доступ к его благам, завоеванным Христом Своим крестом и воскресением — включая полное и безвозмездное прощение своих грехов.

2. Участие. Через веру верующие участвуют в воскресшем Христе. Они находятся "во Христе", используя знаменитую фразу Павла. Они участвуют в Его воскресшей жизни. Благодаря его послушанию на кресте, они получают доступ ко всем благам, завоеванным Христом. Одним из этих благ является прощение грехов, в котором они участвуют через веру. Исследователь Нового Завета Э. П. Сандерс так говорит о важности для Павла идеи "участия во Христе": "Основное значение смерти Христа для Павла заключается не в том, что она искупляет прошлые прегрешения (хотя он придерживается общего христианского взгляда о том, что она это делает), а в том, что участвуя в смерти Христа, человек умирает для силы греха или старого эона, в результате чего он начинает принадлежать Богу… Этот переход происходит через участие в смерти Христа".

Таким образом, участие во Христе влечет за собой прощение грехов и участие в его праведности. Эта идея имеет центральное значение для сотериологических построений как Лютера, так и Кальвина, о чем свидетельствует лютеровский образ брака Христа и Церкви.

3. Замещение. Здесь Христос понимается как заместитель, идущий на крест вместо нас. Грешники должны были бы быть распяты из‑за своих грехов. Христос распят вместо нас. Бог позволяет Христу занять наше место, приняв нашу вину на Себя, так чтобы Его праведность, добытая послушанием на кресте, стала нашей.

На заре эпохи Просвещения этот подход к искуплению подвергся радикальной критике. Против него были направлены следующие два основных критических замечания.

1. Он представлялся основанным на понятии об изначальной вине, которое было неприемлемо для авторов эпохи Просвещения. Каждый человек отвечает за свои грехи; само понятие об унаследованной вине, выраженное в традиционных доктринах о первородном грехе, следует отвергнуть.

2. Представители эпохи Просвещения настаивали на рациональности и, прежде всего, нравственности каждого аспекта христианской доктрины. Эта теория искупления представлялась нравственно подозрительной, особенно в своих понятиях о перенесении вины и заслуг. Центральная идея о "заместительном удовлетворении" также вызывала большие подозрения: нравственно ли, чтобы один человек нес наказание за другого?

Дополнительный вес этой критике придало возникновение дисциплины "истории догмы" (раздел "Может ли Бог страдать?" в гл.7). Представители этого движения, начиная от Г. С. Штейнбарта до Адольфа фон Гарнака, утверждали, что целый ряд исходных предпосылок, каждая из которых имела решающее значение для доктрины Ансельма о заместительном наказании, попал в христианское богословие благодаря лишь историческим случайностям. Например, в своей работе "Система чистой философии" (1778) Штейнбарт утверждал, что исторические исследования выявили вторжение в христианские воззрения трех "произвольных посылок":

1. Доктрины Августина о первородном грехе.

2. Концепции об удовлетворении.

3. Доктрины о наложении праведности Христовой.

По этой причине Г. С. Штейнбарт счел себя вправе объявить, что построение, лежащее в основе ортодоксальной протестантской мысли об искуплении является пережитком прошедшей эпохи.

В более близкие к нам времена идея вины — как основополагающий момент правового взгляда на проблему спасения подверглась широкому обсуждению особенно в свете взглядов Фрейда на происхождение чувства вины из опыта, приобретенного в детстве. Для некоторых авторов ХХ в. "вина" — это всего лишь некая психосоциальная проекция, истоки которой лежат не в святости Божьей, а в явной запутанности человеческой природы. Будучи спроектированы на воображаемый экран "внешней" реальности, эти психосоциальные структуры воспринимаются как объективные истины. Хотя это и явное преувеличение, оно обладает преимуществом ясности, что позволяет нам четко оценить силу критики, которой в настоящее время подвергается этот взгляд на проблему искупления.

Тем не менее, этот взгляд на крест продолжает находить множество сторонников. В начале первой мировой войны оптимизм относительно эволюции нравственности, присущей либеральному протестантизму потерпел крах. Это вновь вызвало интерес к вопросу о вине человека и необходимости его искупления извне. Можно считать, что этот кризис доверия к либеральному протестантизму послужил непосредственным поводом к появлению 2–х важных работ, посвященных этой теме.

Работа П. Т. Форсита "Оправдание Бога" (1916), написанная в Англии в период 1–й мировой войны, представляет собой спокойный призыв вернуться к идее о "справедливости Божьей". Юридические аспекты креста интересуют Форсита меньше, чем Ансельма. Его интерес сосредоточивается на том, как крест связан со "всей нравственной фактурой и движением вселенной". Доктрина об искуплении неотделима от "правильного порядка вещей". Бог предпринимает действия по восстановлению этого "правильного порядка"; эти действия заключаются в том, что посредством креста Он дает средства к нравственному перерождению, в котором человечество остро нуждается, которого, однако, оно не может достичь: "Крест — это не богословская тема, и не судебное орудие, а кризис нравственной вселенной, значительно более широкий, чем земная война. Это теодиция Всего Бога, общающегося со всей душой всего мира в святой любви, праведном суждении и искупительной благодати".

Посредством креста Бог стремится восстановить праведность мира, используя праведные средства — это творчески переосмысленная центральная тема доктрины Ансельма об искуплении.

Более значительным является подробное рассмотрение темы "искупления" или "примирения" (немецкий термин "Versohnung" может иметь оба значения), которое содержится в книге Карла Барта "Церковная догматика". Ее центральный раздел (том 4, часть 1, раздел 59.2), где этот вопрос рассматривается, озаглавлен "Судья, подвергшийся суду вместо нас". Это название происходит из "Гейдельбергского катехизиса", в котором говорится о Христе как о судье, который "представил меня на суд Божий, и снял с меня всякое осуждение". Данный раздел можно считать подробным комментарием этого классического текста реформатской литературы, рассматривающего то, как суд Божий сначала объявляется и производится, а затем направляется на Самого Бога (главная тема Ансельма Кентерберийского, хотя он и не связывает ее со своими рассуждениями о Троице).

Весь раздел выдержан в ключе вины, суда и прощения. В кресте мы видим Бога, осуществляющего Свое законное право суда над грешным человечеством (чтобы подчеркнуть неотделимость греха от человеческой природы К. Барт использует составной термин "Sundermensch" (человек греха). Крест разоблачает человеческие заблуждения о самодостаточности и возможности самоосуждения, которые, по мнению Барта, выражены в Быт. З: "Люди хотят быть собственными судьями".

Однако, изменение ситуации требует признать присущую ей направленность. С точки зрения Карла Барта, крест Христов представляет собой место, на котором праведный судья объявляет своей суд над грешным человечеством, и одновременно принимает наказание на себя: "Произошло то, что Сын Божий совершил праведный суд над нами, людьми, Сам заняв место наше как человек и приняв наказание, которое нас не коснулось… Потому что Бог желал осуществить суд Свой над нами в Своем Сыне, все произошло в Его лице, как Его обвинение, осуждение и смерть. Он судил, и именно судья, который позволил Себя судить, оказался под судом, … Почему Бог стал человеком? Чтобы Бог, являясь человеком, мог сделать, достичь и исполнить все это за нас грешников, чтобы таким образом привести к нашему примирению с Ним и нашему обращению к Нему".

Крайне заместительный характер этого взгляда очевиден. Бог осуществляет Свой праведный суд, обличая наш грех, принимая его на Себя и нейтрализуя его силу.

Таким образом, крест одновременно говорит "за нас" и "против нас". Если кресту не позволить в полной мере разоблачить наш грех, он не сможет снять этот грех с нас.

"Аспект "за нас" Его смерти на кресте включал и включает это страшное "против нас". Без ужасного "против нас" не может быть божественного, святого, искупительного и полезного "за нас", в котором может осуществиться обращение человечества и мира к Богу".

Крест как нравственный пример

Центральный аспект новозаветного понимания креста связан с проявлением божественной любви к человечеству. Августин Гиппонийский был одним из многих отцов Церкви, которые подчеркивали, что одним из мотивов, лежащих в основе миссии Христа было "проявление любви Божьей к нам". Вероятно, в средние века Пьер Абеляр в своих работах утверждал этот взгляд наиболее основательно. Следует подчеркнуть, что Абеляр не сводит значение креста к одному лишь проявлению божественной любви, как считают некоторые его толкователи. Это лишь один из многих компонентов сотериологии Абеляра, которая включает традиционные идеи о смерти Христа как жертве за человеческий грех. Отличительным здесь является акцент Абеляра на субъективном воздействии креста.

С точки зрения Абеляра, "причиной и целью воплощения являлось просвещение мира мудростью Христовой и побуждение его к любви к Нему". В этом, Абеляр повторяет идею Августина о том, что воплощение Христа было публичной демонстрацией величия любви Божьей с целью пробуждения в человеке ответной любви. "Сын Божий принял нашу природу и вместе принял на Себя обязательство учить нас словом и примером, и даже самой своей смертью, связывая таким образом нас любовью с собой". По мере дальнейшего исследования субъективного воздействия любви Божьей, этот довод последовательно доводится до логического завершения: "Люди становятся более праведными, то есть в большей степени любящими Бога, после страстей Христовых, чем до них, ибо люди побуждаются к любви… Таким образом нашим искуплением является эта великая любовь, проявленная в страстях Христовых, которая не только освобождает нас от уз греха, но и дает нам истинную свободу детей Божьих, чтобы мы могли исполнять все не из страха, а по любви".

Пьер Абеляр не дает адекватных богословских оснований, чтобы понять, почему именно смерть Христа следует понимать как проявление любви Божьей. Тем не менее, его подход к значению смерти Христа подчеркивает мощное субъективное воздействие этой смерти, которое полностью игнорировалось современниками, например, Ансельмом Кентерберийским.

С возникновением мировоззрения эпохи Просвещения стали приниматься все более критичные взгляды на теории искупления, которые включали трансцендентные элементы — например идею о жертве, которая оказала какое‑то воздействие на Бога, или о том, что Христос умер, чтобы понести наказание или принести удовлетворение за грех. Связанное с просветителями крайне скептическое отношение к воскресению далеко не способствовало включению богословами этого элемента в свои теории искупления. В результате, акцент богословов сочувственно относящихся к Просвещению, сосредоточился на самом кресте.

Однако, многие богословы просвещения испытывали также трудности с доктриной о "двух природах". Направлением христологии, которая, вероятно, лучше всего выразила дух Просвещения, является христология степени — то есть, христология, признающая различия в степени, а не в природе между Христом и людьми. Считалось, что Иисус Христос воплощал определенные качества, которые присутствовали, реально или потенциально, во всех людях, причем различия между ними заключаются в степени, в которой они эти качества воплощают.

Если приложить эти соображения к теориям искупления, то начинает возникать определенная система. Это можно увидеть в произведениях Г. С. Штейнбарта, И. Г. Тельнера, Дж. Ф. Сейлера и К. Г. Бретшнейдера. Ее основные черты можно свести к следующему.

1. Крест не имеет какой‑либо трансцендентной ценности или значения; его значение непосредственно связано с его воздействием на человечество. Таким образом, он представляет собой жертву лишь в том плане, что Христос отдал свою жизнь.

2. На кресте умер человек, и эта смерть воздействует на людей. Это воздействие принимает форму вдохновения или поощрения строить свою жизнь по нравственному примеру, данному Христом.

3. Наиболее важным аспектом креста является то, что он показывает любовь Бога к нам.

В XIX в. этот подход пользовался огромным влиянием в рационалистических кругах Европы. Таинственность и иррационализм креста были нейтрализованы; остался лишь мощный призыв к нравственному совершенствованию человечества, построенному по образу жизни и позициям Иисуса Христа. Образ мученика, а не спасителя хорошо отражает отношение, принятое к Иисусу в этих кругах.

Наиболее мощный вызов этому рационалистскому подходу к кресту бросил Ф. Д. Э. Шлейермахер, который настаивал на религиозной — в отличие от чисто нравственной — ценности смерти Христа. Христос не умер, чтобы создать или утвердить нравственную систему; Он пришел, чтобы утвердить в человеке главенство сознания Божьего. Шлейермахер утверждал, что искупление состоит в поощрении и поднятии естественного человеческого богосознания через "вхождение живого влияния Христа" Он приписывает Христу "абсолютно сильное богосознание". Оно обладает ассимилирующей силой такой интенсивности, что способно привести к искуплению человечества.

Ф. Д. Э. Шлейермахер, имеет в виду некую модель харизматического лидера, который способен передать людям свое мировоззрение с такой ясностью и силой, что слушатели не только его понимают, но оно захватывает их таким образом, что ведет к их преобразованию. Однако, она остается его идеей; он вводит в эту идею других, не жертвуя при этом своей уникальностью, так что она остается его видением: "Предположим теперь, что кто‑то впервые объединяет естественно связанную группу в гражданское сообщество (в легендах содержится множество подобных рассказов); происходит то, что идея о государстве впервые приходит к нему в сознание, и захватывает его личность и естественно водворяется в ней. Затем он вводит в живое общение с этой идеей остальных. Он достигает этого посредством четкого доведения до их сознания неудовлетворительности их нынешнего состояния. Власть остается у основателя, который сформировал в них идею, являющуюся глубочайшим принципом его собственной жизни, и кто привел их к общению с этой жизнью".

Однако, это не экземпляризм в строгом смысле этого слова. При исследовании этого вопроса Шлейермахер использует два сложных немецких термина — Urbildlichkeit и Vorbildlichkeit, которые трудно поддаются переводу.

1. Urbildlichkeit можно перевести как "качество идеальности". С точки зрения Шлейермахера, Иисус Назарейский является идеалом человеческого богосознания, пределом человеческого почитания (Frommigkeif). Само по себе, это понятие представляется близко подходящим к рационалистскому понятию о нравственном примере. Шлейермахеру удается избежать этой близости двумя способами. Во — первых, он подчеркивает, что Иисус Назарейский является не просто нравственным примером, человеком, открывающим вечные нравственные истины. Он является единственным идеальным примером совершенно человеческого богосознания — религиозной, а не чисто нравственной или рациональной идеей. Во — вторых, как было отмечено выше, Христос обладает способностью сообщать это богосознание другим — качество, которое Шлейермахер обозначает термином Vorbildlichkeit.

2. Vorbildlichkeit можно перевести как "качество способности пробудить свой идеал в других". Иисус Назарейский является не просто подтверждением идеала; Он обладает способностью пробуждать это качество в других.

Исходя из этого взгляда Шлейермахер критикует существующие способы восприятия личности Христа. С точки зрения представителей Просвещения, Иисус Назарейский был лишь религиозным лидером человечества или, возможно, образцом религиозного или нравственного принципа. Как было отмечено выше, это не означает, что именно Иисус установил эти принципы или учения; их авторитет заключается в том, что они признаны созвучными рациональным идеям или ценностям. Авторитет Иисуса является, таким образом, производным или вторичным, в то время как авторитет разума является непосредственным и первичным. Шлейермахер называет это "эмпирическим" пониманием трудов Христа, которое "приписывает Христу искупительные действия, однако, эти действия считаются состоящими лишь в нашем совершенствовании, которое может иметь место лишь посредством учения и примера". Тем не менее, Шлейермахера часто представляли и продолжают представлять проповедующим взгляд на искупление, называемый "' Lebenserhohung" — некое нравственное возвышение жизни. Оказалось, что его характерные идеи могут получить чисто экземпляристское понимание, а не поставить его под сомнение.

Наиболее яркое утверждение экзепляристского подхода в Англии можно найти в Бемптонских лекциях за 1915 г. известного модерниста Гастингса Решдолла. В этих лекциях Г. Решдолл подверг сильным нападкам традиционные подходы к искуплению. Согласно его утверждению единственным пониманием креста, соответствующим нуждам современности, является то, которое связано с именем средневекового автора Пьера Абеляра: "Ранний символ веры Церкви гласит: "Нет среди людей другого имени, которым мы можем спастись" можно истолковать следующим образом: "Нет у людей другого идеала, с помощью которого мы можем спастись, кроме нравственного идеала, преподанного нам Христом Своим словом и Своей жизнью и смертью".

Хотя Абеляр не придерживался именно тех взглядов, которые ему приписывает Г. Решдолл, суть доводов Решдолла не зависит от этого. В век дарвинизма и критики Библии не оставалось больше места для понимания смерти Христа, основанного на объективном понятии о грехе и божественном наказании. Среди других поздних английских авторов, принявших аналогичные подходы были Г. В. Г. Лемп и Джон Хик. В своем очерке "Искупление: закон и любовь", опубликованном в либеральном католическом сборнике "Места" Лемп предпринял яростную атаку на законнические подходы к своему предмету, а затем изложил экземпляристский подход, основанный на "парадоксе и чуде любви".

Особый интерес представляет позиция Джона Хика, поскольку она связана с тем, какое место трудам Христа отводят различные участники межрелигиозного диалога. То, какие вопросы считают возможным обсуждать представители разных конфессий, имеет важные богословские следствия. Традиционные христианские взгляды не очень хорошо согласуются с уравнительным, обесценивающим подходом сторонников плюрализма (см. раздел "Плюралистический подход" в гл.15). Предположение о том, что все религии говорят в общих чертах об одном и том же, не согласуется с некоторыми характерно христианскими идеями, в первую очередь, с доктринами о воплощении, об искуплении и о Троице. Сторонники плюрализма считают, что предположение о том, что смерть Христа открывает нечто уникальное, умаляет нехристианские религии.

Можно отметить целый ряд христологических и богословских уклонов, возникших под давлением этих утверждений, тенденций. Доктрины, такие как доктрина о воплощении, которые подразумевают высокую степень отождествления между Иисусом Христом и Богом, отбрасываются в пользу различных христологий степени, которые более соответствуют редуцированным взглядам либерализма. Как мы увидим, это имеет ряд важных следствий для сотериологии. Проводится четкое разграничение между исторической личностью Иисуса Христа и принципами, которые Он представляет. Пол Ниттер является лишь одним из целой плеяды плюралистов, которые стремятся вбить клин между "явлением Иисуса" (присущим только христианству) и "принципом Христа" (который просматривается во всех религиях и выражен по — разному, хотя и равноценно). При таком плюралистическом подходе, крест Христов понимается как один из способов выражения того, что доступно и по — другому и возможно во всех религиях. Так, Дж. Хик утверждает, что явление Христа — это лишь "одна из точек, в которой Бог творил и продолжает творить в человеческой жизни"; Его характерность заключается лишь в том, что Он представлял собой "видимый рассказ", а не "дополнительную истину".

Основная трудность, связанная с чисто экземпляристскими подходами к кресту, касается понимания ими человеческого греха. Представители эпохи Просвещения были склонны считать идею о "грехе" пережитком периода суеверий, которые современный век отвергал. Если понятие "грех" и имеет какое‑то реальное значение, то этим значением является "невежество относительно истинной природы вещей". Смерть Христа, таким образом, рассматривалась как производное от этого понятия о грехе — передача информации о Боге запутанному или невежественному человечеству.

Однако, в свете ужасов второй мировой войны, таких как Освенцим, эта идея о грехе стала казаться довольно слабой и не отвечающей предъявляемым требованиям. Из‑за этих событий вера просветителей в основополагающую благость человеческой природы сильно пошатнулась. Растущие сомнения по поводу достоверности взглядов эпохи Просвещения принесли с собой растущее разочарование в понятии просветителей об "искуплении через знания" — включая экземпляристские подходы к значению смерти Христа.

 

Природа спасения во Христе

Как мы отмечали выше, понятие "спасение" исключительно сложно. Одна из задач богословия — провести критический анализ составных элементов этого понятия. Однако, оказывается, что сделать это значительно сложнее, чем может показаться. В различные периоды истории Церкви или в конкретных ситуациях особое внимание привлекали совершенно разные аспекты христианского понимания спасения, что отражает то, как различные аспекты этого понимания отражают обстоятельства той или иной конкретной ситуации.

В недавних исследованиях по теории работы христианских миссий большое внимание уделялось увязке этой работы с конкретной ситуацией и ориентированности христианской проповеди на конкретного адресата. Иными словами, признается, что христианская проповедь должна быть обращена к конкретным ситуациям и увязывать с этими, ситуациями свое понимание спасения. Для угнетенных, как духовно, так и политически, евангельская весть — это весть освобождения. Для тех, над кем тяготеет личная вина, "благой вестью" является прощение.

Таким образом, благая весть связана с конкретной ситуацией своих слушателей — иными словами, она ориентирована на адресата. Если считать, что какая‑либо одна из следующих моделей полностью охватывает христианское понимание спасения, это приведет к существенно усеченной и сокращенной вести. Ниже мы рассмотрим составляющие этого понимания и укажем на ситуации, в которых те или иные из них оказывались наиболее подходящими. Следует, однако, осознать, что можно легко найти примеры наибольшей применимости и других составляющих — например, спасения как нравственного совершенствования или избавления от мимолетности этого мира.

Обожествление

"Бог стал человеком, чтобы люди могли стать Богом". Этот богословское положение можно разглядеть в основе большей части сотериологических построений восточной ветви христианства, как в святоотеческий период, так и в современном греческом и русском богословии. Как видно из цитаты, существует прочная связь между доктриной о воплощении и таким пониманием спасения. С точки зрения Афанасия Великого, спасение состоит в том, что человечек участвует в бытии Божьем. Через воплощение человечество наделяется божественным Логосом. Исходя из предпосылки о некой всеобщности человеческой природы Афанасий Великий приходит к выводу о том, что Логос принял не конкретное человеческое обличие Иисуса Христа, а человеческую природу в целом. Вследствие этого, все люди могут участвовать в обожествлении, являющемся результатом воплощения. Человеческая природа была сотворена с целью участия в бытии Божьем; через сошествие Логоса эта способность окончательно реализуется.

Следует провести разграничение между понятиями "стать Богом" (theosis) и "стать как Бог" (homoiosis theof). Первое, связанное с александрийской школой, рассматривает обожествление как союз с сущностью Божьей; второе, связанное с антиохийской школой, понимает взаимоотношения верующего с Богом как участие в божественном, часто воспринимаемое как нравственное совершенствование. Различия между этими подходами довольно тонкие и отражают христологические взгляды в значительной степени отличные друг от друга.

Праведность в глазах Божьих

"Как могу я найти милостивого Бога?" — этот вопрос Лютера звучит на протяжении веков для тех, кто разделяет его убеждение в том, что грешники не могут встретить одобрение в глазах праведного Бога. С точки зрения Лютера, вопрос о спасении связан с вопросом о том, как грешные люди могут достичь праведности, которая позволит им находится в присутствии Бога. Этот вопрос ни в коей мере не устарел, о чем свидетельствуют слова К. С. Льюиса, сказанные им в "Просто христианство": "В моменты просвещения я не просто не считаю себя хорошим человеком: я знаю, что я очень плохой человек. С ужасом и отвращением смотрю я на некоторые вещи, которые делаю". Такие мысли естественно привели к использованию юридических или судебных терминов в связи с вопросом об оправдании. С точки зрения Лютера, Евангелие предлагало верующим оправдывающую праведность — праведность, которая может защитить их от осуждения и позволить находиться в присутствии Бога.

Подобные взгляды получили дальнейшее развитие в позднейшем ортодоксальном протестантизме и получили широкое распространение в популярной христианской литературе и гимнах. Во времена, когда угроза божественного наказания воспринималась достаточно серьезно (свидетельством этому являются страстные проповеди на эту тему Джонатана Эдвардса), идея об избавлении от осуждения за грехи, заняла важнейшее место в благовестии. С особой силой это стремление к праведности в глазах Божьих выражено в гимне Чарльза Уэсли "Может ли это быть?", последний стих которого включает следующие слова:

Я осужденья не страшусь,

Иисус и все, что в Нем — мое.

Я Им живу, Его держусь,

Он — хлеб мой и мое питье.

Подлинное человеческое существование

Возникновение экзистенциализма возобновило интерес к подлинному человеческому существованию (см. раздел "Религиозный опыт в гл.6). Протестуя против дегуманизирующей тенденции рассматривать людей как объекты, лишенные какого‑либо субъективного существования, экзистенциализм требовал обратить внимание на внутреннюю жизнь отдельного человека. Разграничение, проведенное Мартином Хайдеггером между "подлинной экзистенцией" и "неподлинной экзистенцией", представляло собой важное утверждение биполярной структуры человеческого существования. Были открыты два возможные пути. Разрабатывая этот подход, Рудольф Бультманн утверждал, что Новый Завет говорит о двух возможных способах человеческого существования: подлинное или искупленное существование, характеризуемое верой в Бога, и неподлинное существование, характеризуемое скованностью преходящего материального порядка. С точки зрения Бультмана, Христос через керигму сделал возможным и доступным подлинное существование.

Бультман не сводит спасение полностью к понятию о "подлинном существовании", как если бы христианство относилось исключительно к экзистенциальному миру отдельного человека. Однако, акцент, который он делал на этом понятии создавал впечатление, что к этому и сводилось спасение, предлагаемое Евангелием. Похожий подход был принят Паулем Тиллихом, который использовал несколько отличный набор терминов. В контексте системы П. Тиллиха "спасение" не представляется сведенным к общечеловеческой философии существования, предлагающей свои взгляды тем, кто осознает напряженность в их личном существовании. Эта позиция подверглась критике со стороны многих авторов, которые либо делали акцент на трансцендентных элемента спасения, либо стремились привлечь внимание к политическим и социальным элементам христианского благовестия, как это делало, например, богословие освобождения.

Политическое освобождение

Латиноамериканское богословие освобождения делает значительный акцент на идее о спасении как освобождении. Об этом недвусмысленно говорит название книги Леонардо Боффа "Иисус Христос Освободитель". Спасение здесь вписано в политический мир Латинской Америки, с его ужасающей нищетой и борьбой за социальную и политическую справедливость. Как и во времена избавления Израиля из плена фараона, Бог считается стоящим на стороне угнетенных народов мира. Точно так же, считается, что Иисус в Своем служении отдавал предпочтение бедным. Иисус Христос приносит освобождение как Своим учением, так и образом жизни.

Богословие освобождения подверглось критике за то, что оно рассматривало фигуру Иисуса и концепцию спасения в рамках императива заранее заданного обстановкой Латинской Америки. Но это же обвинение можно высказать в адрес всех христологических и сотериологических построений. Например, авторы эпохи Просвещения рассматривали как личность, так и труды Христа в рамках, заданных частично условиями жизни европейского среднего класса, в которых находилось большинство этих авторов, и частично из рационалистического мировоззрения, характерного для этого движения. Точно так же, можно утверждать, что греческие Отцы Церкви были склонны рассматривать Христа через призму эллинской философии, которая оказала значительное влияние на их христологические и сотериологические построения. Такая критика оправдана, если понимание личности или трудов Христа сводится исключительно к политическому или социальному освобождению.

Духовная свобода

Подход "Christus victor" к смерти и воскресению Иисуса Христа делает значительный акцент на понятии о победе Христа над силами, порабощающими человечество — например сатанинским гнетом, злыми духами, страхом смерти, или силой греха. Ранние отцы Церкви считали, что эти гнетущие и враждебные силы реально присутствуют в повседневном мире. В результате, проповедь освобождения от гнета через крест и воскресение Христа приобрела главное значение, о чем свидетельствуют пасхальные проповеди таких писателей, как Иоанн Златоуст. Аналогичные идеи занимали видное место в религиозных и духовных произведениях средневековья. Мартин Лютер продолжил эту традицию, делая значительный акцент на объективности силы Сатаны в мире и освобождении от нее, приходящем через Евангелие.

С возникновением мировоззрения эпохи Просвещения, вера в объективность злых духов и в личностного диавола становилась все более проблематичной. Авторы, сочувствующие просветителям, обычно отбрасывали такие верования как устаревшие суеверия, которым нет места в современном мире. Для того, чтобы идея о "спасении как победе" сохранила свою актуальность, ее необходимо было изложить по — новому. Это стремление можно усмотреть в произведениях Пауля Тиллиха, в которых спасение понимается как победа над субъективными силами, порабощающими человека и заставляющими его вести неподлинное существование. То, что патриотические авторы считали объективными силами рассматривалось как субъективное и экзистенциальное.

 

Пределы спасения во Христе

История христианства стала свидетелем бурного и продолжительного обсуждения вопроса о пределах спасения, возможного и доступного во Христе. Можно выделить две главные посылки, которые оказывали определяющее влияние на это обсуждение, причем каждая из них глубоко уходит корнями в Новый Завет. Этими посылками являются:

1. Утверждение о всеобщей спасительной воле Бога.

2. Утверждение о том, что спасение возможно лишь во Христе и через Него.

Различные подходы к пределам спасения основываются на различных способах разрешения диалектического противоречия между этими посылками.

Здесь следует отметить важную параллель между обсуждением вопроса о пределах спасения и об отношении христианства к другим религиям. Этот вопрос будет подробнее рассмотрен в 15 главе.

Универсализм: все будут спасены

Мнение о том, что все люди будут спасены, независимо от того, слышали или откликнулись ли они на христианскую проповедь о спасении во Христе, оказало мощное влияние на христианство. Оно представляет собой энергичное утверждение всеобщей спасительной воли Божьей и ее окончательного осуществления во всеобщем искуплении всех людей. Наиболее ярким ранним представителем этого взгляда был Ориген, который отстаивал идею в своей работе "De principis" ("О началах"). Ориген крайне подозрительно относился к любой форме дуализма — то есть, любой системе верований, которая признавала существование двух верховных сил, силы добра и силы зла. Такая вера была характерна для многих форм гностицизма и в конце II в. пользовалась значительным влиянием в восточном Средиземноморье.

Утверждая, что дуализм является заблуждением, Ориген указывал, что это имеет важные следствия для христианской доктрины о спасении. Отрицать дуализм значило отрицать, что Бог и Сатана царствуют соответственно над своими царствами вечно. В конце концов Бог победит зло и восстановит творение в его первоначальной форме. В своей первозданной форме творение подчинялось воле Божьей. Из этой "сотериологии восстановления", следует, что в своем окончательно искупленном виде творение не может иметь ничего общего с "адом" или "царством сатаны". Все "будут восстановлены в состоянии счастья… чтобы человечество… могло быть восстановлено в единстве, обещанном Господом Иисусом Христом".

Аналогичные идеи развивал в XX в. главным образом Карл Барт. Мы рассмотрим его подход ниже в связи с его доктриной о предопределении, что позволит полнее оценить связь между его доктринами о спасении и о благодати. Другой подход можно найти в произведениях Джона А. Т. Робинсона, радикального английского богослова, работавшего в 1960–х гг., особенно в его работе "В конце Бог" (1968). В этой книге Робинсон рассматривает природу любви Божьей. "Разве не можем мы представить любовь столь сильную, что в конечном итоге никто не сможет удержаться от свободного и благодарного подчинения?" Это понятие о всемогущей любви является центральной идеей универсализма Робинсона. В конце концов, любовь покорит всех, сделав существование зла невозможным. "Во вселенной любви не может существовать неба, терпящего палату ужасов".

Только верующие будут спасены

Позиция, которая будет рассмотрена в данном разделе, оказала сильное влияние на решение вопроса о пределах спасения. Наиболее ревностным его сторонником в ранней Церкви был Августин Гиппонийский, который, подчеркивая необходимость веры как первичного условия спасения, сознательно отмежевался от универсализма, связанного с Оригеном. Делая это, Августин цитирует большое количество мест из Нового Завета, в которых подчеркивается зависимость спасения или вечной жизни от веры. Классическим примером такого текста является Ин.6:51, в котором Христос называет Себя хлебом, который, в случае съедания, приносит вечную жизнь. "Я хлеб живый, сшедший с небес; ядущий хлеб сей будет жить вовек; хлеб же, который Я дам, есть Плоть Моя, которую Я отдам за жизнь мира".

Этой позиции придерживалось большинство средневековых авторов. Фома Аквинский утверждал, что акт веры является необходимым условием спасения. Этот взгляд приводится в большинстве христианских произведений того периода, включая известную "Божественную комедию" Данте Алигьери. В 11–й песне "Рая" (3–й части трилогии), Данте рассматривает вопрос о том, что происходит с теми, кто умер, не услышав или не откликнувшись верой на христианское благовестив. Данте очень тонко отвечает на этот вопрос, исходя, по — видимому, из необходимости веры во Христа:

Лишь тот, кто верой во Христа

Проникся до Его страданий или после,

Войдет в высоты эти.

Одним из наиболее ревностных защитников этой позиции во времена Реформации был Жан Кальвин, который отверг взгляды другого реформатора Ульриха Цвингли о том, что благочестивые язычники могут достичь спасения. "Тем более подлой является глупость тех, кто открывает небеса для всех нечестивых и неверующих, без благодати Того, кто, по Писанию, есть единственная дверь, через которую мы можем прийти к спасению".

Как же подобные авторы понимают библейские утверждения о том, что Бог хочет, чтобы все были спасены, и все пришли к знанию истины? Августин и Кальвин утверждают, что эти тексты следует толковать социологически: "Бог желает, чтобы различные люди — но не все люди — были спасены. Искупление охватывает все национальности, культуры, языки, географические регионы и жизненные пути. Это сотериологический эквивалент доктрины о вселенском характере Церкви.

Следует, однако, отметить целый ряд вариантов этого подхода. Например, нужно ли иметь полностью христианскую веру в Бога, чтобы спастись? Этот вопрос имеет огромное значение в связи с пониманием миссионерства и евангелизма, а также в связи с отношением христианства к другим религиям. В своей проповеди "О вере" Джон Уэсли выступает за необходимость веры в Бога для спасения, но утверждает, что эта вера не обязательно должна быть явно христианской по своему характеру. Требованием для спасения является "такая вера в Бога, и дела Божьи, которая, даже в своем зачаточном состоянии, позволяет всем, кто ею обладает бояться Бога и поступать праведно. И кто бы ни обладал подобной верой в любом народе, утверждает Апостол, будет принят". Каким же преимуществом в таком случае обладает собственно христианская вера в сравнении с более общей теистической верой? По мнению Дж. Уэсли, следует отметить 2 различия. Во — первых, подобным людям еще предстоит достичь всех благ искупленной жизни. Они являются "слугами Божьими", а не "Сынами Божьими". Во — вторых, они не имеют полной уверенности в спасении, которая возможно лишь на во Иисусе Христе.

Аналогичный подход связан с литературным критиком и апологетом ХХ в. К. С. Льюисом. В своей книге "Просто христианство" Льюис утверждает, что те, кто посвящает себя поиску благости и истины, будут спасены, даже если они не имеют формальных знаний о Боге. Хотя Льюис имеет в виду философов, он распространяет свой подход и на другие религии. "В других религиях существуют люди, которых тайное влияние Божье приводит к сосредоточенности на тех частях их религии, которые согласуются с христианством, и которые принадлежат Христу, даже не зная об этом". Здесь имеется прямая параллель с произведениями Карла Ранера, которые будут рассмотрены в гл.15.

Частичное искупление: спасены будут лишь избранные

Последний подход, который следует здесь отметить называется либо "ограниченным искуплением" или "частичным искуплением". Он ассоциируется с реформатской церковью и пользуется особым влиянием в соответствующих кругах в США. Он основан на реформатской доктрине о предопределении, которая будет рассмотрена в следующей главе. Но ее исторические корни уходят в IX в. к произведениям Годескалька из Орбе (известного также как Готтшалк). Годескальк рассуждал следующим образом. Допустим Христос умер за всех людей. Но спасаются не все люди. Отсюда следует, что смерть Христа бесполезна для тех, кто не спасается. Это порождает серьезнейший вопрос об эффективности Его смерти. Но, если Христос умер лишь за тех, кто должен быть спасен, тогда Его миссия была полностью успешна. Следовательно, Иисус Христос умер только за тех, кто должен быть спасен.

Аналогичные рассуждения можно найти в конце XVI в. и, особенно, в XVII в. Доктрину, которая возникла в это время, главным образом в пуританских кругах, можно свести к следующему: Христос умер только для избранных. Хотя Его смерть достаточна, чтобы достичь искупления для всех людей, она действует лишь для избранных. В результате, труды Христа не были тщетны. Все, ради кого Он умер, спасены. Хотя этот подход является логически связным, его критики склонны считать, что он противоречит новозаветному утверждению о всеобщности любви Божьей и искупления.

В настоящей главе были исследованы основные аспекты христианской доктрины спасения, показано богатство и разнообразие христианской мысли по этому вопросу. Совершенно ясно, что существует близкая связь между доктринами о спасении и о благодати, особенно в связи с предопределением. По этой причине мы сейчас обращаемся к рассмотрению этих и связанных с ними вопросов подробнее.

Вопросы к одиннадцатой главе

1. Как христианское понимание личности Иисуса Христа связано с пониманием трудов Христа?

2. Оцените важность одного из следующих подходов к значению креста: победа над злом и смертью; прощение греха; проявление любви Божьей к человечеству.

3. От чего мы спасаемся?

4. Необходим ли человеческий отклик на спасение?

5. Как связаны крест и воскресение в христианском понимании спасения?

 

Глава 12. Доктрины о человеческой природе, грехе и благодати

 

В предыдущей главе мы рассмотрели основания христианской доктрины о спасении, обращая особое внимание на основу и природу спасения. Остается рассмотреть еще ряд вопросов, имеющих отношение к спасению, а именно, что должны делать люди, чтобы иметь часть во спасении, возможность и доступность которого открывается через смерть Христа на кресте. Проблемы, вытекающие из этого вопроса, традиционно рассматриваются под общим заглавием "доктрины благодати", которое охватывает понимание человеческой природы и греха, а также роли Бога в спасении. В христианстве существует теснейшая связь между доктриной спасения с одной стороны, и доктриной о благодати с другой. Выше мы уже исследовали некоторые аспекты этих доктрин; теперь настало время рассмотреть их подробнее в отдельности.

 

Место человека в творении

Христианство, основываясь главным образом на рассказах о творении, содержащихся в Книге Бытия, утверждает, что человек является вершиной творения Божьего, поставленной выше животного царства. Богословское объяснение этого утверждения основывается главным образом на доктрине о творении по образу Божьему, к которой мы сейчас обращаемся.

Центральное значение для христианского понимания человеческой природы имеет текст Быт.1:27, в котором говорится о том, что человек создан по образу Божьему — идея, часто передаваемая латинской фразой imago Dei. Что же означает это утверждение? Эта идея истолковывалась, особенно в патристический период, со ссылкой на человеческий разум. "Образом Божьим" является человеческая способность рационально мыслить, отражающая мудрость Божью. Августин Гиппонийский утверждает, что эта способность отличает человечество от животного царства: "Мы должны, поэтому, воспитывать в себе эту способность, которая возвышает нас над животными, и придать ей каким‑то образом новую форму… Будем же использовать наш разум… чтобы судить о нашем поведении". Следует подчеркнуть, что Августин не использует эту посылку, чтобы оправдать эксплуатацию людьми животных, как это иногда утверждается. Августин имеет в виду то, что центральным отличительным элементом человеческой природы является эта богоданная способность обращаться к Богу. Хотя в результате грехопадения человеческий разум был испорчен, он может быть возрожден благодатью: "Поскольку после первородного греха, человечество возрождается в знании Бога по образу своего Создателя".

Тот факт, что человечество создано по образу Божьему широко считается доказательством первоначальной праведности и достоинства человеческой природы. Так, греческие патристические авторы подчеркивали состояние благословения, в котором пребывали Адам и Еву в Эдемском саду. Афанасий Великий учил, что Бог сотворил людей по образу Божьему, наделив человечество способностью, которой не обладали другие существа — способностью участвовать в жизни Божьей. Наиболее совершенным считается общение с Логосом в раю, где Адам наслаждался совершенным общением с Богом. Однако, все испортилось. Афанасий подчеркивает, что Адам и Ева могли наслаждаться совершенными отношениями с Богом лишь до тех пор, пока их не отвлекал материальный мир. С точки зрения каппадокийцев, тот факт, что Адам был создан по образу Божьему, означал, что он был свободен от обычных слабостей и недостатков, которые впоследствии поразили человеческую природу, — например, смерти.

Кирилл Иерусалимский подчеркивал, что Адаму и Еве не было никакой необходимости отпадать от этого состояния благодати. Падение состоялось в результате их решения повернуться от Бога к материальному миру. В результате этого, образ Божий в человеческой природе был обезображен и искажен. Поскольку все человечество ведет свое происхождение от Адама и Евы, то все человечество разделяет эту обезображенность образа Божьего.

Однако, греческие патристические авторы не выражали эти мысли о падении посредством доктрины о первородном грехе, наподобие той, что позднее стала ассоциироваться с Августином. Большинство греческих авторов настаивали на том, что грех возникает из злоупотребления человеческой свободной волей. Григорий Назианин и Григорий Ниса учили, что младенцы рождаются без греха — эта идея резко контрастирует с августинианской доктриной о всеобщей греховности падшего человечества. Комментируя утверждение Павла о том, что многие стали грешниками через неповиновение Адама (Рим.5:19), Иоанн Златоуст считает, что это место означает, что все подвержены наказанию и смерти. Идея о передаваемой вине, ставшая основной чертой позднейшей доктрины Августина о первородном грехе, полностью отсутствует в творениях греческих отцов Церкви.

Тем не менее, в произведениях этого раннего периода можно выделить некоторые элементы, вошедшие в концепцию Августина о первородном грехе. Оксфордский исследователь патристики Дж. Н. Д. Келли выделает в творениях греческих отцов Церкви три момента, в которых можно усмотреть понятие о "первородном грехе".

1. Многие авторы считают, что все человечество имеет какое‑то отношение к непослушанию Адама. В произведениях того периода просматривается сильное чувство мистического союза всего человечества с Адамом. Непослушание Адама поразило все человечество.

2. Считают, что падение Адама оказало воздействие на нравственную природу человечества. Все нравственные слабости человечества, включая похоть и жадность — следствие греха Адама.

3. Грех Адама каким‑то образом передается его потомству. Григорий Ниса говорит о предрасположении к греху в человеческой природе, которое, по крайней мере частично, восходит к греху Адама.

Но именно в ходе пелагианского спора, к которому мы сейчас обращаемся, вопросы, которым посвящена настоящая глава, впервые в святоотеческом периоде стали предметом длительного спора.

 

Пелагианский спор

Пелагианский спор, разразившийся в начале пятого века, привлек пристальное внимание к целому ряду вопросов, касающихся человеческой природы, греха и благодати. До этого момента в Церкви происходило относительно мало споров о человеческой природе. Пелагианский спор изменил это положение и обеспечил вопросам, связанным с человеческой природой, видное место в богословской проблематике Западной Церкви.

В центре этого спора стояли два человека: Августин Гиппонийский и Пелагий. Он чрезвычайно сложен как в историческом, так и в богословском плане, учитывая его воздействие на западное христианское богословие, требует тщательного рассмотрения. Мы сведем основные вопросы этого спора к четырем пунктам:

1. Понимание "свободы воли";

2. Понимание греха;

3. Понимание благодати;

4. Понимание оснований для оправдания.

"Свобода воли"

С точки зрения Августина, чтобы должным образом понять и оценить глубину и сложность положений в Библии, необходимо признать как полную суверенность Бога, так и свободу и ответственность человека. Упрощение этого вопроса путем отрицания либо суверенитета Бога, либо человеческой свободы, приводит к серьезному искажению христианского понимания того, как Бог оправдывает людей. Августин при жизни вынужден был иметь дело с 2–мя ересями, каждая их которых по — своему упрощала и искажала Евангелие. Манихейство было формой фатализма (который первоначально привлекал самого Августина), которая утверждала полную суверенность Бога, но отвергала свободу человека, в то время как пелагианство утверждало полную свободу человека, отвергая суверенность Бога. Прежде чем рассматривать эти вопросы, необходимо привести некоторые замечания относительно термина "свободная воля".

Термин "свободная воля" (используемый для перевода латинской фразы "liberum arbitrium"), не библейский и восходит к стоицизму. Он был введен в западное христианство богословом II в. Тертуллианом (выше мы уже отмечали его дар придумывать новые богословские термины: см. раздел "Историческое развитие доктрины: термины" в гл.8). Августин сохранил этот термин, но, подчеркивая ограничения, наложенные на человеческую волю грехом, попытался придать ему значение, более созвучное идеям Павла. Основная мысль Августина сводилась к следующему. Во — первых утверждение естественной свободы человека — мы поступаем не по необходимости, а по свободной воле. Во — вторых, в результате греха человеческая воля была сильно ослаблена и уменьшена, однако, не устранена полностью. Для восстановления или исцеления свободной воли необходимо действие божественной благодати. Свободная воля действительно существует, однако, она искажена грехом.

Для объяснения этого Августин использует мощную аналогию. Рассмотрим весы. Одна чаша представляет добро, другая зло. Если эти чаши правильно сбалансированы, доводы в пользу добра и зла могут быть правильно взвешены, и сделан правильный вывод. Параллель с человеческой волей здесь очевидна: мы взвешиваем доводы в пользу того, чтобы сделать добро или зло, и поступаем соответственно. Но что же происходит, спрашивает Августин, если в чашах весов уже есть некоторые гири? Что происходит, если кто‑то поместит несколько тяжелых гирь в чашу зла? Весы все еще будут работать, но они будут склоняться в сторону принятия злого решения. Августин утверждает, что именно это происходит с человечеством в результате греха. Человеческая свободная воля начиняет склоняться к злу. Она продолжает существовать и действительно может принимать решения — точно так же, как продолжают работать перегруженные с одной стороны весы. Но, вместо взвешенного суждения, наблюдается сильная склонность к злу. Используя эту и подобные аналогии, Августин утверждает, что у грешников действительно есть свободная воля, но она искажена грехом.

Но, с точки зрения Пелагия и его последователей (Юлиан Экланум) человечество обладает полной свободой воли и в полной мере ответственно за свои грехи. Человеческая воля по сути своей свободна и хорошо создана, и она не испорчена или ослаблена какими‑то таинственными слабостями. Согласно Пелагию, любое несовершенство в человеке отрицательно отразилось бы на благости Божьей. Прямое божественное вмешательство в человеческие решения было бы равносильно нарушению целостности человека. Возвращаясь к аналогии весов, пелагианцы утверждали, что свободная воля похожа на весы, находящиеся в совершенном равновесии, не подверженные какому‑либо влиянию извне. Не существует какой‑либо необходимости в божественной благодати, как ее понимает Августин (хотя Пелагий имел достаточно четкую концепцию благодати).

В 413 г. Пелагий написал письмо Деметре, которая незадолго до этого решила отказаться от богатства и стать монахиней. В этом письме Пелагий с безжалостной логикой изложил следствия своих взглядов на свободную волю человека. Бог сотворил человечество, и Он точно знает, на что оно способно. Значит, все предписания, данные нам, могут быть выполнены; более того, они рассчитаны на выполнение. Утверждения о том, что человеческая слабость не позволяет выполнить эти предписания, ничем не оправданы. Бог сотворил человеческую природу и требует от нее лишь того, что она в состоянии выполнить. Таким образом, Пелагий делает бескомпромиссное утверждение о том, что "поскольку человечество способно на совершенство, это совершенство является обязательным". Нравственная строгость этой позиции и ее нереалистичный взгляд на человеческую природу лишь укрепили позиции Августина, который разрабатывал альтернативное понимание более нежного и доброго Бога, стремящегося исцелить и восстановить пораженную человеческую природу.

Природа греха

По мнению Августина, в результате грехопадения все человечество поражено грехом. Грех ослабил и помутил человеческий разум. Грех не позволяет грешнику ясно мыслить, особенно понимать высшие духовные истины и идеи. Аналогичным образом, грех ослабил (однако, не уничтожил) человеческую природу. С точки зрения Августина, простой факт, что мы являемся грешниками означает, что мы сильно больны и не можем правильно диагностировать свою болезнь, не говоря уже о том, чтобы вылечить ее. Лишь по благодати Божьей может наша болезнь быть диагностирована (грех) предложено лечение (благодать).

Для Августина, человечество не имеет контроля над своей греховностью. Это что‑то, что загрязняет нашу жизнь с самого рождения и доминирует над ней на всем ее протяжении. Это состояние, которое нам неподвластно. Можно сказать, что Августин считал, что человечество рождается с греховным предрасположением как частью человеческой природы, с наследственной склонностью к греху. То есть, грех вызывает грех. Состояние греховности порождает индивидуальные греховные действия. Августин развивает эту мысль, проводя 3 аналогии: первородный грех как "болезнь", как "сила" и как "вина".

1. Первая аналогия рассматривает грех как наследственную болезнь, которая передается из поколения в поколение. Как было отмечено выше, эта болезнь ослабляет человечество и не может быть исцелена человеческими средствами. Христос, таким образом, является божественным врачом, "ранами Его мы исцелились" (Ис.53:5), а спасение понимается в целебном или медицинском свете. Мы исцеляемся благодатью Божьей, чтобы наш разум мог признать Бога, а наша воля может откликнуться на божественное предложение благодати.

2. Вторая аналогия рассматривает грех как силу, которая удерживает нас в заточении, и из уз которой мы сами не можем вырваться. Человеческая воля скована силой греха и может быть освобождена лишь благодатью. Христос, таким образом, рассматривается как освободитель, источник благодати, которая разрывает узы греха.

3. Третья аналогия рассматривает грех как по сути своей юридическое или судебное понятие вины, передаваемой из поколения в поколение. В таком обществе, как поздняя Римская империя, в которой жил и работал Августин, где высоко ценился закон, эта аналогия была особенно полезна для понимания греха. Христос, таким образом, приходит, чтобы принести прощение.

С точки зрения Пелагия грех следует понимать в совершенно ином свете. В мысли Пелагия нет места для идеи о предрасположенности человека к греху. С его точки зрения нельзя считать, что человеческая способность к самоулучшению испорчена. Люди всегда могут исполнить свои обязательства перед Богом и своими ближними. Нежелание сделать это не имеет оправдания. Грех следовало понимать как сознательный акт против Бога. Таким образом, пелагианство представляется жесткой формой нравственного авторитаризма — утверждением, что человечество обязано быть безгрешным. Человечество рождается безгрешным и грешит лишь через сознательные действия. Пелагий настаивает на том, что многие ветхозаветные фигуры оставались безгрешными. Лишь нравственно праведным людям могло быть позволено войти в церковь — в то время как Августин, с его концепцией о падшем человечестве, считал церковь больницей, где падшее человечество могло излечиваться и постепенно через благодать возрастать в святости (см. раздел "Донатистский спор").

Природа благодати

Одним из любимых текстов Августина является Ин.15:5 — "без Меня не можете делать ничего". С точки зрения Августина, от начала до конца своей жизни мы в своем спасении полностью зависим от Бога. Августин проводит четкое разграничение между естественными человеческими способностями — данными человечеству в качестве его природного дарования — и дополнительными и особыми дарами благодати. Бог не оставляет нас там, где мы находимся по своей природе — пораженные грехом и неспособные искупить себя — но дает нам благодать, чтобы мы могли быть исцелены, прощены и восстановлены. С точки зрения Августина, человеческая природа является хрупкой, слабой и потерянной, она нуждается в божественной помощи и заботе, чтобы быть восстановленной и обновленной. По мнению Августина, благодать является щедрым и совершенно незаслуженным божественным вниманием к человечеству, посредством которого этот процесс исцеления может начаться. Человеческая природа требует преобразования через столь щедро даваемую благодать Божью.

Пелагий использовал термин "благодать" в другом смысле. 1) благодать следует понимать как естественные человеческие способности. С точки зрения Пелагия, они никоим образом не портятся или повреждаются. Они были даны человечеству Богом и должны быть использованы. Когда Пелагий утверждал, что человечество могло с помощью благодати избрать безгрешный путь, он имел в виду, что естественные человеческие способности разума и воли должны позволять человечеству избегать греха. Как сразу же указал Августин, это не соответствовало новозаветному пониманию термина. 2) Пелагий понимает благодать как внешнее просвещение, даваемое человечеству Богом. Пелагий привел несколько примеров подобного просвещения — например, 10 заповедей и нравственный пример Иисуса Христа. Благодать сообщает нам, в чем состоит наш нравственный долг (иначе мы не могли бы знать об этом). Но она не помогает нам исполнять его. Возможность избегать греха дает нам учение и пример Христа. Августин утверждал, что это означало "усматривать благодать Божью в законе и учении". Новой Завет же, по мнению Августина, считал благодать божественной помощью человечеству, а не просто нравственным руководством. С точки зрения Пелагия, благодать была чем‑то внешним и пассивным, чем‑то, находящимся вне нас. Августин понимал благодать как реальное и искупительное присутствие Бога во Христе внутри нас, которое преобразует нас; как что‑то внутреннее и активное.

С точки зрения Пелагия, Бог создал человечество и снабдил его информацией о том, что правильно, а что неправильно — а затем перестал проявлять к нему какое‑либо участие, кроме судного дня. В этот день люди будут подвергнуты суду, который определит, выполнили ли они свои нравственные обязанности во всей их полноте. Невыполнение их приведет к вечному наказанию. Призывы Пелагия к нравственному совершенству характеризуются акцентом на ужасной участи тех, кто эти обязанности не выполнил. А с точки зрения Августина Бог сотворил человечество благим, но оно отошло от Него, а Бог, по милости Своей, пришел на выручку человечеству в его затруднениях. Бог помогает нам, исцеляя нас, просвещая нас, укрепляя нас и постоянно работая в нас, чтобы восстановить нас. С точки зрения Пелагия, человечеству нужно было лишь показать, что нужно делать, не предоставляя никакой помощи в дальнейшем; с точки зрения Августина, для того, чтобы лишь подойти к этой цели, не говоря уже о том, чтобы осуществить ее, человечеству необходимо было показать, что делать, а затем мягко помогать на каждом этапе.

Основание спасения

С точки зрения Августина, человечество оправдывается в результате акта благодати: даже добрые дела Божьи являются результатом божественной деятельности в падшей человеческой природе. Все, что приводит к спасению, является безвозмездным и незаслуженным даром Божьим, даваемым в любви грешникам. Через смерть и воскресение Иисуса Христа, Бог столь замечательным и щедрым образом обходится с человечеством, давая нам то, что мы не заслужили (спасение), и удерживая от нас то, что мы действительно заслуживаем (осуждение).

В этом отношении большое значение имеет толкование Августином притчи о работниках на винограднике (Мф.20:1-10). Как мы увидим, Пелагий утверждал, что Бог награждает каждого человека в строгом соответствии с его заслугами. Августин, однако, указал, что согласно этой притче, основанием для награды каждому человеку, является обещание, данное этому человеку. Августин подчеркивал, что работники не трудились на винограднике в течение одинакового времени, однако, каждому была дана одинаковая плата (один динарий). Владелец виноградника обещал заплатить каждому работнику динарий при условии, что тот будет работать от времени призвания и до заката солнца — хотя это и предполагало, что одни будут работать весь день, а другие, лишь один час.

Таким образом, Августин приходит к важному выводу, что основанием для нашего оправдания является данное нам божественное обещание благодати. Бог выполняет Свое обещание и оправдывает грешников. Точно так, как работники, начавшие работать на винограднике так поздно, что они не могли претендовать на дневную плату, кроме как по щедрому обещанию владельца, грешники не могут претендовать на оправдание и жизнь вечную, кроме как по милостивому обещанию Божьему, полученному через веру.

Для Пелагия, однако, человечество оправдывается на основании своих заслуг: человеческие добрые дела являются результатом осуществления полностью автономной человеческой свободной воли, во исполнение обязанностей, указанных Богом. Невыполнение этих обязанностей ставит человека под угрозу вечного наказания. Иисус Христос участвует в спасении лишь постольку, поскольку Он Своими действиями и учением открывает то, чего требует Бог от человека. Если Пелагий и говорит о "спасении во Христе", то лишь в смысле "спасения через подражание примеру Христу".

Таким образом ясно, что мировоззрение Пелагия и Августина — два радикально отличных мировоззрения, с резко расходящимся пониманием того, как Бог и человечество связаны друг и другом. Мировоззрению Августина суждено было впоследствии взять верх в западном богословии; тем не менее, пелагианство продолжало на протяжении веков оказывать влияние на многих христианских авторов, которые, в числе прочего, считали, что акцент на доктрине о благодати может привести к обесцениванию человеческой свободы и нравственной ответственности.

 

Концепции благодати и заслуг

Отзвуки пелагианского спора были довольно значительными. Они вызвали в Церкви, особенно в средние века, споры по целому ряду вопросов, в которых наследие Августина подверглось процессу оценки и развития. Особенно долгими были споры по двум вопросам — благодати и заслугам. Можно сказать, что современная дискуссия о значении обоих терминов была начата Августином в ходе пелагианского спора.

Термин "благодать" (gratia) связан с идеей о "даре". Эту мысль разделяет Августин, который подчеркивает, что спасение — это дар Божий, а не награда. Это сразу же указывает на противоречие между идеями о "благодати" и "заслугах", поскольку первая имеет отношение к дару, в то время как вторая — к награде. Этот вопрос значительно более сложен и требует тщательного рассмотрения. Ниже мы рассмотрим средневековый спор о значении этих терминов, чтобы проиллюстрировать некоторые затрагивающиеся в нем вопросы и осветить фоновый материал для споров по тем же вопросам периода Реформации.

Благодать

Как было отмечено выше (раздел "Природа греха"), Августин исследовал природу благодати, используя несколько образов. В данном контексте можно вспомнить 2 из них. 1) благодать понимается как освобождающая сила, освобождающая человеческую природу от уз греха, которые человечество само навлекло на себя. Для описания свободной воли, которая находится под столь сильным влиянием греха, Августин использовал термин "плененная свободная воля" (liberum arbitnum captivatum) и утверждал, что благодать способна освободить человеческую волю от этой греховной склонности, чтобы получилась "освобожденная свободная воля" (liberum arbitnum liberatum). Возвращаясь к аналогии с весами, можно сказать, что благодать снимает гири, склоняющие весы в сторону зла, и позволяет нам правильно взвесить решение в пользу Бога. Так, Августин смог утверждать, что благодать, далеко не отменяет или ущемляет человеческую свободную волю, а наоборот, фактически устанавливает ее. 2) благодать понимается как исцелительница человеческой природы. Одной из любимых аналогий Августина для Церкви является больница, наполненная больными людьми. Христиане — это те, кто признают, что они больны и ищут помощи врача, чтобы исцелиться. Так, Августин обращается к притче о добром самаритянине (Лк.10:30–34), указывая, что человеческая природа похожа на больного, оставленного умирать у дороги, однако, спасенного и исцеленного самаритянином (который, по мнению Августина, представляет Христа). На основании подобных иллюстраций, Августин утверждает, что человеческая воля больна и нуждается в лечении.

Исследуя функции благодати, Августин развивает три основные понятия, которые оказали большое влияние на западное богословие. Этими тремя категориями являются:

1. Предшествующая благодать. Латинский термин "preveniens" дословно означает "предшествующий"; говоря о "предшествующей благодати", Августин отстаивает свою характерную позицию, что благодать Божья активно действует в человеческой жизни еще до обращения. Благодать "предшествует" человеку, подготавливая человеческую волю к обращению. Августин подчеркивает, что благодать не начинает действовать в человеческой жизни только после обращения; к обращению ведет процесс подготовки, в ходе которого действует предшествующая благодать Божья.

2. Действующая благодать. Августин подчеркивает, что Бог производит обращение грешников без какой‑либо помощи с их стороны. Обращение является исключительно божественным процессом, в котором Бог действует на грешника. Термин "действующая благодать" используется для обозначения того, как предшествующая благодать, в отличие от помогающей благодати, не полагается на помощь людей.

3. Помогающая благодать. Достигнув обращения грешника, Бог теперь сотрудничает с обновленной человеческой волей, чтобы достичь возрождения и роста в святости. Освободив человеческую волю от уз греха, Бог может сотрудничать с этой освобожденной волей. Августин использует термин "помогающая воля" для обозначения того, как благодать действует в человеческой природе после обращения.

Богословы раннего средневековья в целом соглашались с тем, что "благодать" является сокращенным термином для обозначения милости или щедрости Бога. Но растущая необходимость систематизации привела к выработке более точного терминологического аппарата благодати. Наиболее важное изложение средневекового понимания природы и целей благодати содержится у Фомы Аквинского. Хотя Аквинат с большим уважением относился к тому, как анализировал благодать Августин, совершенно ясно, что он испытывал большие опасения относительно жизнеспособности этого анализа, он приводил следующее фундаментальное разграничение между двумя типами благодати:

1. Действительная благодать (часто обозначаемая латинской фразой "gratia gratis data", или "безвозмездно даваемая благодать"). Фома Аквинский понимает под этим ряд божественных действий или влияний на человеческую природу.

2. Сотворенная благодать (часто обозначаемая латинской фразой "gratia gratis faciens", или "благодать, делающая угодным"). Аквинат понимал под этим сотворенные ризы благодати в человеческой душе. Это понятие достаточно сложно и требует дальнейших пояснений.

Фома Аквинский утверждает, что между человеком и Богом существует громадная бездна. Бог не может установить непосредственное присутствие в человеческой природе. Вместо этого, устанавливается промежуточная ступень, в которой человеческая душа подготавливается, чтобы принять Бога. Это постоянное изменение человеческой души называется "ризами благодати", где термин "ризы" означает "что‑то постоянное". Таким образом, сотворенная благодать является "чем‑то сверхъестественным в душе". Аквинат считает это изменение в человеческой природе основанием для человеческого оправдания. В человеческой природе произошло что‑то, что делает ее приемлемой для Бога. В то время как реформаторы считали, что основанием оправдания является милостивая благосклонность Божья, по которой грешники допускаются в божественное присутствие, Аквинат высказывался за необходимость наличия в процессе допущения в присутствие Божье посредника — риз благодати или "сотворенной благодати".

В период позднего средневековья идея о "сотворенной благодати" была подвергнута суровой критике. Вильям Оккам, вооруженный своим "лезвием", стремился исключить все излишние гипотезы из каждой области богословия. Ему казалось, что ризы благодати были совершенно излишни. Бог был вполне в состоянии принять грешника непосредственно, без какой‑либо промежуточной стадии или промежуточной сущности. Принцип "Бог может непосредственно сделать то, что иначе могло быть сделано лишь опосредовано" привел Оккама к вопросу о необходимости сотворенной благодати. Его довод был столь убедительным, что к концу XV в. это понятие стало широко считаться дискредитированным. Благодать все больше стала пониматься как "милостивая благосклонность Божья" — то есть, божественное отношение, а не какая‑то субстанция.

Заслуги

Пелагианский спор привлек внимание к вопросу о том, является ли спасение наградой за хорошее поведение, или безвозмездным даром Божьим (раздел Пелагианский спор). Этот спор указал на важность прояснения того, что же означает термин "заслуга". И вновь, прояснение этого термина было сделано в средние века. Ко времени Аквината, следующие положения получили общее признание:

1. В юридическом смысле, люди не могут претендовать на оправдание. Спасение является актом божественной милости, в ходе которого грешникам дается возможность достичь чего‑то, что иначе было бы им недоступно. Предоставленное самому себе человечество не смогло бы достичь спасения. Мнение о том, что люди могут сами заслужить спасение, было отвергнуто как пелагианство.

2. Грешники не могут заслужить спасение, поскольку они не могут сделать ничего, что обязывало бы Бога наградить их верой или оправданием. Начало христианской жизни является делом одной лишь благодати. Однако, хотя благодать Божья действует на грешников, чтобы достичь их обращения, впоследствии она помогает им, чтобы привести к их росту в святости. А это сотрудничество приводит к заслугам, по которым Бог награждает нравственные поступки верующих.

3. Существует различие между двумя видами заслуг: конгруэнтными (сообразными) заслугами и заслуженными заслугами. Заслуженными заслугами являются заслуги, обоснованные нравственными действиями данного человека. Конгруэнтные заслуги основываются на щедрости Божьей.

Несмотря на общее согласие, в период позднего средневековья возник спор по поводу окончательных оснований заслуг, в ходе которого обозначились две соперничающие позиции. Этот спор иллюстрирует растущее влияние волюнтаризма в период позднего средневековья. Более старая позиция, которую можно назвать интеллектуалистской, была представлена такими авторами как Фома Аквинский. Аквинат высказывался в пользу прямого соответствия между нравственной и наградной ценностью поступка верующего. Божественный разум признает ценность, присущую этому поступку и соответственно его вознаграждает.

В противоположность этому, волюнтаристский подход, представленный Вильямом Оккамом, делал значительный акцент на божественной воле. Актом Своей божественной воли Бог определяет наградную ценность поступка. С точки зрения Оккама, интеллектуалистский подход ущемляет божественную свободу, поскольку на Бога накладывается обязанность соответствующим образом вознаграждать нравственный поступок. Отстаивая божественную свободу, Оккам утверждал, что Бог должен быть свободен вознаграждать человеческий поступок так, как Он сочтет нужным. Таким образом, не существует прямой связи между нравственной и наградной ценностью человеческого поступка. С точки зрения своих критиков, Оккам разорвал связь между человеческим и божественным понятиями о справедливости — вопрос, к которому мы вернемся при рассмотрении вопроса о предопределении, в котором на первый план выступает божественная воля.

Теперь мы обратим наше внимание к великому спору, который охватил Церковь в период Реформации. В центре этого спора стояла доктрина об оправдании верой.

 

Доктрина об оправдании верой

В самом сердце христианской веры лежит идея о том, что люди, какими бы смертными и хрупкими они ни были, могут вступить в отношения с живым Богом. Как мы уже видели, эта идея выражена целым рядом метафор и образов, таких как "спасение" и "искупление", первоначально в Новом Завете (особенно в посланиях апостола Павла), а затем в христианских богословских рассуждениях, основанных на этих текстах. К периоду позднего средневековья, один из образов стал рассматриваться как особенно важный — образ оправдания.

Термин оправдание и глагол "оправдывать" стали обозначать "вступление в правильные отношения с Богом", или, возможно, "стать праведным в глазах Божьих". Доктрину об оправдании стали рассматривать как вопрос о том, что должен сделать отдельный человек, чтобы быть спасенным. Как указывают источники того периода, к этому вопросу стали все чаще обращаться на заре XVI в. Возникновение гуманизма вызвало особый интерес к сознанию отдельной личности и новое осознание человеческой индивидуальности. Это повлекло за собой возобновление интереса к доктрине об оправдании — вопросу о том, как могут люди, как индивидуумы, вступить в отношения с Богом. Как может грешник надеяться на это? Вопрос этот больше всего интересовал Мартина Лютера как богослова и стал доминирующим на раннем этапе Реформации. Ввиду важности этой доктрины для данного периода, мы рассмотрим ее подробно, начиная с того, как ее решал Лютер.

Богословский прорыв Мартина Лютера

В 1545 г., за год до своей смерти, Лютер написал предисловие к 1–му тому полного собрания своих произведений на латинском языке, в котором описал, как он пришел к разрыву с современной ему Церковью. Совершенно очевидно, что это предисловие было написано с целью познакомить, рассказать о себе читателям, которые могли не знать, как он пришел к тем радикальным взглядам, которые были связаны с его именем. В этом "автобиографическом отрывке" (как он обычно называется) Лютер стремится дать этим читателям фоновую информацию о своем становлении как реформаторе. Рассмотрев некоторые предварительные исторические вопросы и доведя свое повествование до 1519 г., Лютер обращается к описанию того, какие трудности возникли у него с понятием о "праведности Божьей": "Я стремился понять Павла в его Послании к Римлянам. Но мешали мне в этом не столько замерзшие ноги, сколько одна фраза из 1–й главы: "В нем открывается правда Божья" (Рим.1:17). Поскольку я ненавидел фразу "правда Божья", которую я был научен понимать как праведность, по которой Бог праведен и карает неправедных грешников. Хотя я вел безгрешную жизнь монаха, я чувствовал себя грешником, имеющим нечистую совесть перед Богом. Не мог я и поверить, что угодил Ему своими делами. Вместо того, чтобы любить праведного Бога, в действительности я ненавидел Его… Я отчаянно стремился узнать, что имел ввиду Павел в этом месте. Наконец, размышляя днем и ночью над словами "В нем открывается правда Божья от веры в веру, как написано: "праведный верою жив будет", я стал понимать эту "правду Божью" как‑то, посредством чего праведный человек живет даром Божьим (верой); и это предложение "открывается правда Божья" как относящееся к пассивной праведности, по которой милосердный Бог оправдывает нас верой, как написано "праведный верою жив будет". Я сразу же почувствовал себя заново родившимся, как будто я вошел через открытые врата самого рая. С этого момента я увидел все Писание в новом свете… Теперь, ранее ненавидимую мною фразу "правда Божья" я стал любить и превозносить как сладчайшую из фраз, а это место из Павла стало для меня самими вратами рая".

О чем же говорит Лютер в своем знаменитом отрывке, в котором трепещет возбуждение открытия? Вполне очевидно, что его понимание фразы "правда Божья" радикально изменилось. В чем же состояла природа этого изменения.

Это изменение носит фундаментальный характер. Первоначально Лютер считал необходимым условием оправдания человеческие поступки, что‑то, что должен был сделать грешник для своего оправдания. Все более убеждаясь, благодаря чтению Августина, что это невозможно, Лютер мог истолковать "правду Божью" лишь как карающую праведность. Однако, в этом отрывке он рассказывает о том, как он открыл "новое" значение этой фразы — праведность, которую Бог дает грешнику. Иными словами, Бог Сам удовлетворяет необходимому предусловию, милостиво давая грешникам то, что им необходимо для оправдания. Полезной для понимания различий между этими двумя подходами является следующая аналогия (не использованная Лютером).

Предположим вы находитесь в тюрьме, и вам предлагается свобода при условии уплаты крупного штрафа. Это обещание реально — при условии, что вы удовлетворите этому предусловию, оно будет исполнено. Как мы отмечали ранее, Пелагий исходит из предпосылки, первоначально разделяемой и Лютером, что у вас есть необходимые средства, где‑то спрятанные. Поскольку ваша свобода стоит гораздо дороже, вам предлагается выгодная сделка. Поэтому вы платите штраф. Это не представляет никаких трудностей, если у вас есть необходимые средства. Но Лютер все больше стал разделять взгляды Августина — что грешное человечество просто не обладает необходимыми средствами для удовлетворения этому предусловию. Возвращаясь к нашей аналогии, Августин и Лютер исходили из предпосылки, что, поскольку вы не обладаете необходимыми деньгами, обещание свободы имеет мало отношения к вашему положению. Поэтому, как для Августина, так и для Лютера, благая весть Евангелия заключается в том, что вам даны необходимые деньги, чтобы купить свою свободу. Иными словами, предусловию вместо вас удовлетворяет кто‑то другой.

Взгляд Лютера, который он описывает в своем автобиографическом отрывке, сводится к тому, что Бог христианского евангелия является не строгим судьей, который вознаграждает людей по их заслугам, а милостивым и милосердным Богом, который наделяет грешников праведностью в качестве дара. Исследователи Лютера единодушны в том, что эта решающая перемена произошла в его богословии оправдания приблизительно в 1515 г.

Лютер об оправдывающей вере

Центральное значение для мировоззрения Лютера имела доктрина об "оправдании одной верой". Идея об "оправдании" нам уже знакома. Что же понимается под фразой "одной верой"? Какова природа оправдывающей веры?

"Причиной того, что люди не понимают, почему оправдывает одна только вера, является то, что люди не знают, что такое вера". Этими словами Лютер привлекает наше внимание к необходимости тщательнее рассмотреть это обманчиво простое слово "вера". Можно выделить три положения, связанные с лютеровским пониманием идеи о вере, как имеющие особое значение в связи с его доктриной об оправдании. Каждое из этих положений было воспринято и разработано позднейшими авторами, такими как Кальвин, что указывает на то, что Лютер внес фундаментальный вклад в развитие мысли Реформации по этому вопросу. Этими положениями являются:

1. Вера имеет личный, а не чисто исторический характер.

2. Вера подразумевает уверенность в обещаниях Божьих.

3. Вера соединяет верующего с Христом.

Рассмотрим каждое их этих положений отдельно.

1. Вера — это не просто историческое знание. Лютер утверждает, что вера, довольствующаяся сознанием исторической достоверности Евангелий, не есть вера, которая оправдывает. Грешники вполне могут верить в достоверность исторических деталей Евангелий; но, сами по себе, эти факты недостаточны для истиной христианской веры. Спасительная вера предусматривает веру и уверенность в том, что Христос родился pro nobis, родился для нас лично, и для нас совершил дело спасения.

2. Веру следует понимать как "доверие" (fidicid). Понятие о доверии занимает видное место в концепции веры богословия Реформации, на что указывает мореходная аналогия, использованная Лютером. "Все зависит от веры. Человек, не имеющий веры, похож на того, кто должен пересечь море, но настолько боится, что не доверяет судну. Поэтому, он остается там, где он есть и не спасается, поскольку он не всходит на борт и не пересекает море". Вера это не просто уверенность в том, что что‑то истинно; это готовность действовать по этой вере, полагаясь на нее. Используя аналогию Лютера, можно сказать, что вера это не просто уверенность в том, что корабль существует — это готовность взойти на борт и довериться ему.

3. Вера соединяет верующего с Христом. Лютер ясно изложил этот принцип в своей работе "Свобода христианина" (1520), уже цитированной ранее в этой связи (в разделе "Вера и спасение" в гл.5). Вера это не просто согласие с абстрактным набором доктрин, но союз между Христом и верующим. Это отклик всей личности верующего Богу, который, в свою очередь, приводит к реальному и личному присутствию Христа в верующем. "Знать Христа значит знать Его блага" — писал коллега Лютера по Виттенбергу Филипп Меланхтон. Вера открывает верующему как Христа, так и его блага, такие как прощение, оправдание и надежду.

Таким образом, доктрина об "оправдании верой" не означает, что грешник оправдывается лишь потому, что он верит. Это означало бы рассматривать веру как человеческое действие или поступок. Лютер настаивает на том, что Бог дает все необходимое для оправдания, так что грешнику остается лишь принять это. В оправдании люди пассивны, а активную роль играет Бог. Фраза "оправдание благодатью через веру" яснее выражает смысл этой доктрины: оправдание грешника основывается на благодати Божьей и получается через веру. Доктрина об оправдании одной верой — это утверждение, что Бог делает все необходимое для спасения. Даже сама вера — дар Божий, а не человеческий поступок. Сам Бог удовлетворяет предусловию оправдания. Так, как мы уже видели, "правда Божья", — это не праведность, которая судит о том, удовлетворили ли мы предусловию оправдания, но праведностью, которая дается нам для того, чтобы мы могли удовлетворить предусловию".

Понятие о судебном оправдании

Одним из главных пунктов доктрины Лютера об оправдании верой является то, что отдельный грешник неспособен на самооправдание. Инициативу в оправдании проявляет Бог, давая все необходимые средства для оправдания грешника. Одним из этих средств является "правда Божья". То есть праведность, на основании которой оправдывается грешник является не его праведностью, а праведностью, данной ему Богом. Ранее, об этом говорил Августин — но Лютер придает этому утверждению несколько иной оттенок, который приводит к развитию концепции о "судебном оправдании".

Это построение понять непросто. В центре него стоит вопрос о местонахождении оправдывающей праведности. Как Августин, так и Лютер соглашались с тем, что Бог милостиво дает грешным людям праведность, которая оправдывает их. Где же находится эта праведность? Августин утверждал, что она — в самих верующих; Лютер настаивал на том, что она — вне их. Для Августина эта праведность внутренняя; для Лютера она внешняя.

С точки зрения Августина, Бог дает оправдывающую праведность грешнику таким образом, что она становится частью его личности. В результате, эта праведность, хотя и происходя извне грешника, становится частью его личности. С точки зрения Лютера, данная праведность остается вне грешника — она является "чуждой праведностью" (iustitia aliena). Бог рассматривает эту праведность, как будто бы она — часть личности грешника. В своих лекциях 1515–1516 гг., посвященных Посланию к Римлянам, Лютер разработал идею о "чуждой праведности Христовой", приписываемой — но не сообщаемой — нам верой, как основании для оправдания. Особое значение имеют его комментарии на Рим.4.7: "Святые всегда в своих глазах грешники, и поэтому всегда оправдываются внешне. Но лицемеры всегда праведны в своих глазах, и таким образом, внешне всегда суть грешники. Я использую термин "внутренне", чтобы показать, каковы мы в себе, в своих глазах, в своей оценке, и термин "внешне", чтобы показать, каковы мы перед Богом и в Его оценке. Поэтому, мы праведны внешне, когда мы праведны исключительно волей Божьей, а не сами по себе, или на основании своих дел".

Верующие праведны по причине чуждой праведности Христовой, которая приписывается им — то есть рассматривается, как если бы она принадлежала им по вере. Существенным элементом концепции веры Лютера является то, что она соединяет верующего с Христом. Оправдывающая вера, таким образом, позволяет верующему присоединиться к праведности Христа и на этом основании быть оправданными. Христиане, таким образом, "праведны в глазах милосердного Бога".

Благодаря вере, верующий облекается в праведность Христову, во многом таким же образом, указывает Лютер, как в Иез.16:8 говорится о Боге, покрывающем Своими ризами нашу наготу. С точки зрения Лютера, вера представляет собой правильные (или праведные) отношения с Богом. Таким образом, грех и праведность сосуществуют; мы остаемся внутренне грешниками, но становимся праведными внешне, в глазах Божьих. Исповедуя в вере наши грехи, мы вступаем в правильные и праведные отношения с Богом. С нашей собственной точки зрения мы грешники, но с точки зрения Бога мы праведны.

Лютер не обязательно подразумевает, что это сосуществование греха и праведности постоянно. Христианская жизнь не статична, как если бы, грубо говоря, относительные количества греха и праведности оставались постоянными на всем ее протяжении. Лютер прекрасно понимает, что христианская жизнь динамична, поскольку верующий возрастает в праведности. Он имеет в виду, что существование греха не сводит на нет наш статус христианина. Бог Своей праведностью заслоняет наш грех. Эта праведность — щит, под покровом которого мы можем бороться со своим грехом. Такой подход объясняет стойкость греха в верующих, в то же время объясняя постепенное преобразование верующего и будущее устранение греха. Чтобы быть христианином не обязательно быть полностью праведным. Грех не указывает на отсутствие веры, или неудачу со стороны Бога; напротив, он указывает на продолжающуюся необходимость поручить свою личность нежной заботе Бога. Таким образом, Лютер в своей знаменитой фразе объявляет, что верующий является "одновременно грешным и праведным" (simul iustus et peccator); праведным в надежде, но фактически грешным; праведным в глазах Божьих и в Его обещаниях, однако, грешником в реальности.

Эти идеи впоследствии разработал последователь Мартина Лютера Филипп Меланхтон, в результате чего появилась известная ныне доктрина о "судебном оправдании". Если Августин считал, что в оправдании грешник делается праведным, Меланхтон учил, что грешник считается праведным или объявляется праведным. С точки зрения Августина, "оправдывающая праведность" сообщается грешнику; по мнению Меланхтона, она приписывается ему. Меланхтон провел четкое разграничение между событием объявления грешника праведным и процессом его становления в праведности, назвав первое оправданием, а последнее "освящением" или "возрождением". С точки зрения Августина это лишь различные аспекты одного и того же. По мнению Меланхтона, Бог объявляет божественный приговор — о том, что грешник праведен — в небесном суде (in foro divino). Этот юридический подход к оправданию породил термин "судебное оправдание".

Важность этого события заключается в том, что оно знаменует полный разрыв с учением, которое прежде существовало в Церкви. Начиная со времен Августина, оправдание всегда считалось относящимся как к событию объявления грешника праведным, так и к процессу становления в праведности. Концепция Меланхтона о судебном оправдании радикально отличается от этого понимания. Поскольку она была впоследствии принята практически всеми крупными реформаторами, она стала с тех пор представлять главное отличие между протестантской и римско — католической церквами. Наряду с их разногласиями относительно того, как оправдывается грешник, существуют также разногласия относительно самого значения слова "оправдание". Как мы увидим ниже, Тридентский собор — окончательный ответ римско — католической церкви на вызов, брошенный протестантизмом — подтвердил взгляды Августина на природу оправдания и осудил взгляды Меланхтона как ошибочные.

Кальвин об оправдании

Модель оправдания, которой суждено было впоследствии взять верх в поздней Реформации, была сформулирована Кальвином в 1540–1550–е гг. Основной элемент его подхода можно свести к следующему. Вера соединяет верующего с Христом в "мистическом союзе". (Здесь Кальвин смягчает акцент Лютера на реальном и личном присутствии Христа в верующих, устанавливаемом через веру.) Этот союз с Христом имеет двоякий эффект, который Кальвин называет "двойной благодатью". Во — первых, союз верующего с Христом приводит непосредственно к его оправданию. Через Христа верующий объявляется праведным в глазах Божьих. Во — вторых, благодаря союзу верующего с Христом, а не из‑за его оправдания, начинается процесс уподобления верующего Христу через возрождение. Кальвин утверждает, что и оправдание, и возрождение — результаты союза верующего с Христом через веру.

Тридентский собор об оправдании

К 1540 г. Лютер стал известен всей Европе. Его произведения читались и осмысливались, с различной степенью одобрения, даже в высших церковных кругах в Италии. Нужно было что‑то делать, чтобы поддержать доверие к католической церкви в этом вопросе. Тридентский собор, созванный в 1545 г., начал процесс формулировки всеобъемлющего ответа Лютеру. Важное место в повестке дня занимала доктрина об оправдании. 6–я сессия Тридентского собора завершилась 13.01.1547 г. В Тридентском Декрете об Оправдании ясно изложено римско — католическое учение об оправдании. Критику собором доктрины Лютера об оправдании можно свести к 4–м следующим разделам:

1. Природа оправдания.

2. Природа оправдывающей праведности.

3. Природа оправдывающей веры.

4. Уверенность в спасении.

Рассмотрим каждый из этих вопросов в отдельности.

1. Природа оправдания. На своем раннем этапе, около 1515–1519 гг., Лютер склонялся к пониманию оправдания как процесса преобразования, в ходе которого грешник постепенно уподобляется Иисусу Христу через процесс внутреннего обновления. Однако, в своих позднейших работах, относящихся к середине 1530–х гг. и далее, вероятно под влиянием более юридического подхода Меланхтона к оправданию, Лютер стал склоняться к рассмотрению оправдания как объявления праведности, а не процесса становления в праведности. Он все больше стал рассматривать оправдание как событие, которое дополнялось отдельным процессом возрождения и внутреннего обновления через действие Святого Духа. Оправдание изменяет наружный статус грешника в глазах Божьих (coram Deo), в то время как обновление изменяет внутреннюю природу грешника.

Тридентский собор воспротивился этому взгляду и настойчиво отстаивал идею, первоначально связанную с Августином, о том, что оправдание является процессом возрождения и обновления в человеческой природе, который приводит к переменам как во внешнем статусе, так и во внутренней природе грешника. В 4–й главе Декрета дано следующее точное определение оправдания: "Оправдание грешника можно кратко определить как переход из состояния, в котором человек рождается потомком первого Адама, в состояние благодати и усыновления в число сынов Божьих через второго Адама, Спасителя нашего Иисуса Христа. Согласно Евангелию, этот переход не может состояться иначе, как через очищение возрождения, или стремление к этому, как написано: "Если кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божье" (Ин.3:5).

Оправдание, таким образом, включает идею о возрождении. Это краткое утверждение усиливается в седьмой главе, которая подчеркивает, что оправдание "является не только отпущением грехов, но и освящением и обновлением внутренней личности через волевое принятие благодати и даров, посредством которых неправедный человек становится праведным". Этот вопрос далее подчеркивается в 11–м каноне, в котором осуждаются все, кто утверждает, что оправдание происходит "либо исключительно приписыванием праведности Христовой, либо исключительно отпущением грехов, исключающими благодать и благотворительность… либо, что благодать, которой мы оправдываемся, является лишь доброй волей Бога".

Короче говоря, Тридентский собор сохранил средневековый взгляд, восходящий к Августину, согласно которому оправдание включает как событие, так и процесс — событие объявления праведности через труды Христа и процесс становления в праведности через внутренние дела Святого Духа. Реформаторы, такие как Меланхтон и Кальвин, разграничивали эти два вопроса, считая, что термин "оправдание" относится только к объявлению праведности; сопутствующий процесс внутреннего обновления, названный ими "освящением" или "возрождением", они считали богословски отдельным.

В результате началась путаница: католики и протестанты использовали одно и то же слово "оправдание" в двух совершенно различных значениях. Тридентский собор использовал термин "оправдание" для обозначения того, что с точки зрения протестантов описывалось двумя терминами "оправдание" и "освящение".

2. Природа оправдывающей праведности. Лютер делает акцент на том факте, что грешники сами по себе не обладают никакой праведностью. Они не имеют в себе ничего, что можно было бы считать основанием для милостивого решения Божьего об их оправдании. В лютеровской доктрине о "чуждой праведности Христовой" (iustitia Christi aliena) ясно сказано, что праведность, которая оправдывает грешников, находится вне их. Она приписывалась, а не сообщалась; она является внешней, а не внутренней.

Ранние критики Реформации следом за Августином считали, что грешники оправдываются на основании внутренней праведности, милостиво вложенной в их личность Богом. Сама эта праведность дается им в результате акта милости; она не есть что‑то, что можно заслужить. Однако, утверждали они, в людях должно быть что‑то, что позволило бы Богу оправдать их. Лютер отверг эту идею. Бог может оправдать людей непосредственно, а не через промежуточный дар праведности.

Тридентский Собор настойчиво отстаивал идею Августина об оправдании на основании внутренней праведности. Об этом совершенно ясно сказано в 7–й главе: "Единственной формальной причиной [оправдания] является праведность Божья — не та праведность, по которой Он Сам является праведным, но праведность, по которой Он делает праведными нас, так что когда Он наделяет нас ею, мы обновляемся духом ума нашего (Еф.4:23), и не только считаемся праведными, но называемся и в действительности являемся праведными… Никто не может быть праведным, кроме как если Бог сообщит ему заслуги страстей Господа нашего Иисуса Христа, и это происходит в оправдании грешника".

Фраза "единственная формальная причина" требует пояснений. "Формальная" причина это прямая или самая непосредственная причина чего‑то. Тридентский собор, таким образом, утверждает, что прямой причиной оправдания является праведность, которой Бог милостиво наделяет нас — в отличие от более отдаленных причин оправдания, таких как "действенная причина" (Бог) "причина по заслугам" (Христос).

Следует также отметить использование слова "единственный". Одно из предложений по достижению согласия между католиками и протестантами, которое заняло особенно видное место на Регенсбургском диспуте 1541 г., заключалось в том, что следует признать 2 причины оправдания — внешнюю праведность (протестантская позиция) и внутреннюю праведность (римско — католическая позиция). Казалось, что компромисс имеет некоторое будущее. Но Тридентский собор не уделил ему должного внимания. Слово "единственная" использовано сознательно с целью исключения самой идеи о том, что существует какая‑либо другая причина. Единственной непосредственной причиной оправдания является внутренний дар праведности.

3. Природа оправдывающей веры. Доктрина Лютера об оправдании одной верой была подвергнута суровой критике. 12 канон, отвергая идею о том, что "оправдывающая вера является ни чем иным, как уверенностью в милосердии Божьем, которое ради Христа освобождает от греха", осуждает важнейший момент понятия Лютера об оправдывающей вере. Это отрицание доктрины Лютера об оправдании частично отражает отмеченную выше двусмысленность в связи со значением термина "оправдание". Тридентский собор был озабочен тем, что кто‑нибудь может подумать, будто можно быть оправданным — в том смысле как это понимал Собор — по вере, без необходимости покорности или духовного обновления. Собор, понимая "оправдание" и как начало христианской жизни, и как ее продолжение и рост, считал, что, по мнению Лютера, основанием всей христианской жизни является простая уверенность в Боге (без необходимости изменения или обновления грешника Богом).

Фактически, Лютер не имел в виду ничего подобного. Он утверждал, что христианская жизнь начинается через веру и только веру; благие дела следуют за оправданием, а не являются его причиной. Сам Тридентский собор готов был признать, что христианская жизнь начинается через веру, подходя, таким образом, очень близко к позиции Лютера. Как сказано в 8 гл. Декрета об Оправдании, "мы оправдываемся по вере, ибо вера является началом человеческого спасения, основанием и корнем всякого оправдания, без которой невозможно угодить Богу". Это видимо классический пример богословского недоразумения, основанного на спорном значении важного богословского термина.

4. Уверенность в спасении. С точки зрения Лютера, как и реформаторов в целом, можно быть уверенным в своем спасении. Спасение основано на верности Божьей Своим обещаниям милости; отсутствие уверенности в спасении означает сомнение в надежности и правдивости Божьей. Однако, это не обязательно должна быть полная уверенность, не обуреваемая сомнениями. Вера — это не то же, что уверенность; хотя богословское основание веры может быть надежным, человеческое восприятие этого основания и уверенность в нем могут колебаться.

Тридентский собор относился в доктрине реформаторов со значительным скептицизмом. В 9 главе Декрета об Оправдании, озаглавленной "Против тщетной уверенности еретиков", была подвергнута критике "безбожная уверенность" реформаторов. Хотя ни у кого не должны вызывать сомнения благость и щедрость Бога, реформаторы серьезно заблуждались, когда учили, что "никто не может быть прощен и оправдан без веры с определенностью, в то, что они прощены и оправданы, так как это прощение и оправдание достигается только по этой вере". Собор настаивал на том, что "никто не может с определенностью не подверженной ошибкам веры знать, получил ли он благодать Божью".

Тридентский собор считал, что реформаторы делают человеческую уверенность или смелость основанием для оправдания, так что оправдание оказывается зависящим от подверженного ошибкам человеческого убеждения, а не от благодати Божьей. Сами реформаторы, однако, считали, что они делают акцент на том, что оправдание зависит от обещаний Божьих; отсутствие уверенности в этих обещаниях было равносильно сомнению в надежности Божьей.

В настоящем разделе мы рассмотрели важность доктрины об оправдании для Реформации XVI в., когда эта доктрина стала предметом серьезных споров. Она остается спорным вопросом, хотя и в других условиях. Обратим наше внимание на некоторые направления в современных исследованиях Нового Завета, связанные с доктриной об оправдании.

Оправдание в современных исследованиях Нового Завета

В наше время развернулись бурные дебаты об отношении взглядов Павла и иудаизма I в. на оправдание, в центре которых стояли произведения Э. П. Сандерса. Через несколько лет после опубликования его первой работы "Павел и палестинский иудаизм" (1977) вышло в свет более значительное произведение "Павел, закон и еврейский народ" (1983). Работа Сандерса представляла собой требование переосмыслить наше понимание отношений Павла с иудаизмом. Сандерс отмечал, что произведения Павла слишком часто читались через взглядов призму Лютера.

Согласно интерпретации апостола Павла Лютером (которая, в отличие от взглядов Кальвина и Булингера, подчеркивает расхождение между законом и евангелием), Павел критикует совершенно ошибочную попытку иудейских законников получить благосклонность в глазах Божьих, добившись праведности через совершение добрых дел по закону. Этот взгляд, утверждает Сандерс, определял анализ таких лютеранских авторов, как Эрнст Кеземан и Рудольф Бультман. Эти ученые, возможно непроизвольно, читали Павла через эти лютеранские очки и поэтому не осознавали, что его следовало читать в его правильном историческом контексте иудаизма первого века.

По мнению Сандерса, палестинский иудаизм во времена Павла можно было охарактеризовать как форму "заветного номизма". Закон следует считать выражением завета между Богом и Израилем, и он рассчитан на то, чтобы четко и как можно точнее указать, какие формы человеческого поведения или отношения соответствуют смыслу этого завета. Праведность, таким образом определяется, как поведение или отношение совместимое с со званием исторического заветного народа Божьего. "Труды закона", таким образом, понимаются не как средство, благодаря которому евреи, как им казалось, могли получить доступ к завету (как указывал Мартин Лютер), поскольку они уже вступили в завет. Эти труды являются выражением того факта, что евреи уже принадлежали к заветному народу Божьему и исполняли свои обязательства по этому завету.

Э. П. Сандерс отвергал мнение о том, что "праведность, вытекающая из закона" является "достижением, позволяющим человеку требовать от Бога награды и отвергающим, таким образом, благодать". "Труды закона" понимаются как основание не для вступления в завет, а для поддержания этого завета. По словам Сандерса, "труды являются условием сохранения завета, однако, они не заслуживают спасения". Если Сандерс прав, то основные черты интерпретации Павла Лютером неверны и требуют радикального изменения.

В чем же, по мнению Сандерса, видел Павел различия между иудаизмом и христианством? Утверждая, что евреи никогда не верили в спасение по делам, или человеческими усилиями без посторонней помощи, в чем же Сандерс видел преимущество христианства над иудаизмом?

Настаивая, что неправильно считать иудаизм религией заслуг, а христианство религией благодати, Сандерс утверждает следующее. Иудаизм считает, что надежды иудейского народа на спасение основываются на его "статусе как заветного народа Божьего, который обладает законом", в то время как христиане верят в "лучшую праведность, основанную исключительно на участии во Христе верою". Павла, как и иудаизм, интересовал вопрос о вступлении в завет и пребывании в нем. Основное различие заключается в заявлении Павла о том, что евреи не имеют преимущественного положения; членство в завете открыто для всех, кто имеет веру во Христа и кто, таким образом, состоит в преемстве с Авраамом (Рим.4).

Анализ Сандерса важен не только потому, что он заставляет нас задавать трудные вопросы о взаимоотношениях Павла с его иудейским культурным фоном и отношениях между идеей об участии во Христе и оправданием. (Интересно отметить, что как для Мартина Лютера, так и Жана Кальвина идея об участии во Христе имеет центральное значение для их доктрин об оправдании, причем Кальвин делает оправдание следствием такого участия). Однако, прав ли он? Спор об этом вопросе продолжается, и вероятно продлится еще некоторое время. Однако, следующие положения представляются достаточно хорошо обоснованными для того, чтобы сейчас на них остановиться.

Во — первых, Сандерс достаточно туманен в вопросе о том, почему Павел убежден в превосходстве христианства над иудаизмом. Он представляет иудаизм заблуждением лишь потому, что он не является христианством. Они являются различными вариантами одного и того же завета. Но Павел, похоже, считает христианство далеко не простым вариативным отходом от иудаизма. Р. Г. Гандри является одним из целого ряда ученых, которые подчеркивают, что история вопроса о спасении не объясняет все, о чем говорил Павел, не говоря уже о страстности, с которой он это говорил.

Во — вторых, Сандерс утверждает, что как Павел, так и иудаизм считают труды принципом пребывания в спасении через завет. Однако, Павел считает добрые дела свидетельством, а не средством. Иными словами, они являются демонстрацией того факта, что верующий находится в завете, а не средством для поддержания этого завета. Человек входит в сферу завета через веру. Здесь присутствует радикально новый элемент, который не так легко согласуется с существующими иудейскими идеями, как это кажется Сандерсу. Э. П. Сандерс вполне может быть прав, считая, что добрые дела являются одновременно условием и признаком участия в завете. Однако, Павел считает веру необходимым и достаточным условием и признаком принадлежности к завету, причем дела (в лучшем случае) — лишь признаки принадлежности к завету.

В — третьих, Сандерс склонен рассматривать доктрину Павла об оправдании в несколько отрицательном свете, как ставящую под сомнение понятие о национальной этнической избранности. Иными словами, доктрина Павла об оправдании бросает скрытый вызов понятию о том, что Израиль имеет особые религиозные права в связи со своей национальной принадлежностью. Однако, Н. Т. Райт утверждает, что доктрина Павла об оправдании должна рассматриваться в положительном свете как попытка переосмысления вопроса о том, на кого распространяются обещания, данные Богом Аврааму. Согласно таким подходам, Павел по — новому определяет то, как наследие Авраама отделяет язычников от закона.

 

Доктрина о предопределении

Обсуждая ранее в настоящей главе, природу благодати, мы отмечали близкую связь между "благодатью" и "милостью". Бог не обязан наделять кого‑то благодатью, как если бы это был товар, служащий наградой за добрые дела. Благодать — это дар, как неустанно подчеркивал Августин. Однако, такой взгляд на благодать теснейшим образом связывает эту проблему с доктриной предопределении, которая часто считается одним из наиболее загадочных и таинственных сторон христианского богословия. Для исследования того, как эта связь возникла, рассмотрим некоторые аспекты богословия Августина, а затем перейдем к рассмотрению того, как доктрина о предопределении, излагается и трактуется богословием Реформации.

Августин Гиппонийский

Благодать — это дар, а не награда. Этот взгляд имеет для Августина основополагающее значение. Если благодать — награда, то люди могут купить свое спасение ценой добрых дел. Они могут заслужить свое искупление. Однако, это с точки зрения Августина полностью противоречит тому, как доктрина благодати звучит в Новом Завете. Утверждение дарственного характера благодати представляло собой защиту от ложных теорий спасения. Мы уже достаточно подробно рассмотрели то, как Августин понимает благодать, и нет необходимости далее останавливаться на этом вопросе.

Взгляды Августина во многом заслуживают похвалы. Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что они имеют свою теневую сторону. По мере обострения пелагианского спора, все четче вырисовывались негативные аспекты его доктрины о благодати. Ниже мы попытаемся рассмотреть некоторые из этих аспектов.

Если благодать — дар, то Бог свободен давать ее или не давать на основании любых внешних соображений. Если она предлагается на основании какого‑то из этих соображений, то она перестает быть даром — она становится наградой за конкретный поступок или отношение. Благодать, по мнению Августина, является милостивой лишь в том случае, если она — дар, отражающий свободу дающего. Но дар не дается всем. Он имеет выборочный характер. Благодать дается лишь некоторым. Защита Августином идеи о "милостивом Боге", основанная на его вере в то, что Бог должен быть свободен давать или не давать благодать влечет за собой признание частичности, а не всеобщности благодати.

Если связать этот взгляд с доктриной Августина о грехе, становятся понятны все его следствия. Все человечество запятнано грехом и не может вырваться из его плена. Освободить человечество может лишь благодать. Но благодатью наделяются не все; она дается лишь некоторым людям. В результате, спасены будут лишь некоторые — те, кому дана благодать.

Августин подчеркивает, что это не означает, что некоторые люди предопределены к осуждению. Это означает, что из всей массы падшего человечества Бог избрал некоторых. Эти избранные действительно предопределены к спасению. Остальные, согласно Августину, активно не предопределены к осуждению; они лишь не избраны к спасению. Августин склонен (хотя и не всегда последователен в этом отношении) считать предопределение чем‑то активным и положительным — осознанное решение Божье об искуплении. Однако, как указывали его критики, это решение искупить одних означает также решение не искупать других.

Этот вопрос всплыл с новой силой в ходе разразившегося в IX в., великого спора о предопределении, в ходе которого бенедиктинский монах Годескальк из Орбе (ок.804–ок.869, известный также как Готтшалк) разработал доктрину о двойном предопределении, аналогичную той, что позже стала ассоциироваться с Кальвином и его последователями. Следуя с неумолимой логикой выводам, вытекающим из его утверждения о том, что Бог предопределил некоторых к вечному осуждению, Годескальк указывал, что нельзя говорить, что Христос умер за таких людей; если Он действительно умер за них, то Его смерть была тщетна и не изменила их участи.

Колеблясь по поводу следствий этого утверждения, Годескальк высказал предположение что Христос умер лишь ради избранных. Сфера Его искупительных трудов ограничивалась лишь теми, кто был предопределен воспользоваться плодами Его смерти. Большинство авторов IX в. отнеслись к этому утверждению с недоверием, однако, ему суждено было возродиться в позднем кальвинизме.

Жан Кальвин

Часто считается, что Кальвин сделал доктрину о предопределении центром своей богословской системы. Но внимательное прочтение его "Наставлений" опровергает это часто повторяемое суждение. Он уделяет изложению этой доктрины в своей работе всего 4 главы (кн. III, гл.21–24). Кальвин понимает предопределение как "вечный указ Божий, в котором Он изъявляет Свою волю в отношении каждого человека. Ибо Он не создал каждого в равных условиях, но определил жизнь вечную одним и вечное осуждение другим". Говоря о предопределении, в одном месте Кальвин называет его "ужасным указом": "Я признаю, что этот указ ужасен (horribile)". Но использованное здесь латинское слово лучше переводить как "устрашающий". Французский перевод этого места, сделанный самим Кальвином в 1560 г. гласит: "Я признаю, что этот указ должен устрашать нас" (doit nous epouvanter).

Место рассуждений Жана Кальвина о предопределении в издании 1559 г. его "Наставлений" само по себе имеет значение. Они следуют за его рассуждениями о доктрине благодати. Лишь после изложения великих тем этой доктрины — таких так оправдание верой — Кальвин обращается к рассмотрению таинственного и запутанного вопроса о предопределении. Логически, предопределение должно бы предшествовать такому анализу; в конце концов, предопределение является основанием избрания конкретного человека, и, следовательно, его последующего оправдания и освящения. И все же Жан Кальвин отказывается подчиниться канонам подобной логики. Почему?

Кальвин начинает свой анализ предопределения с рассмотрения наблюдаемых фактов. Некоторые верят евангелию. Некоторые не верят. Основная цель доктрины о предопределении — объяснить, почему некоторые люди откликаются на евангелие, а другие нет. Это — попытка объяснения всего разнообразия человеческих откликов на благодать. Предопределение, согласно Кальвину, следует рассматривать как размышления над данными человеческого опыта, истолкованного в свете Писания, а не как нечто, выведенное на основе априорных идей, касающихся божественного всемогущества. Вера в предопределение сама по себе не догмат веры, а конечный итог основанных на Священном Писании размышлений о том, как благодать воздействует на людей в свете загадок человеческого опыта.

Следует подчеркнуть, что это не является богословским нововведением. Кальвин не вводит в сферу христианского богословия ранее неизвестное понятие. Многие богословы периода позднего средневековья, особенно авторы "современной августинианской школы" (раздел "Схоластика" в гл. 2), такие как Григорий Риминийский и Гуголино Орвиетский, учили доктрине об абсолютном двойном предопределении — что Бог выделяет некоторых для вечной жизни, а других для вечного осуждения, без каких‑либо ссылок на их заслуги или проступки. Их участь полностью зависит от воли Божьей, а не от каких‑либо особенностей их личности. Вполне возможно, что Кальвин активно заимствовал этот аспект позднесредневекового августинианства, которое действительно имеет большое сходство с его собственным учением.

Предопределение отнюдь не занимает центрального положения в построениях Кальвина. Это — вспомогательная доктрина, стремящаяся прояснить загадочный аспект следствия проповеди евангелия благодати. Однако, по мере того как последователи Кальвина стремились развить и видоизменить его учение в свете новых интеллектуальных достижений, изменения в структуре его богословия, вероятно, стали неизбежны (если такой потенциально предопределяющий образ мысли простителен). В следующем разделе мы исследуем то понимание предопределения, которое приобрело влияние в кальвинизме после смерти Кальвина.

Ортодоксальный протестантизм

Нельзя сказать, что Жан Кальвин разработал "систему" в строгом понимании этого слова. Религиозные идеи Кальвина, представленные в его "Наставлениях" 1559 г., организованы систематически на основании педагогических соображений; они не выводятся на основании какого‑либо ведущего умозрительного принципа. Кальвин считал толкование Библии и систематическое богословие по существу одним и тем же и отказывался проводить между ними разграничение, которое стало обычным после его смерти. Но интерес к методу вновь возник после смерти Кальвина. Вопрос о правильной исходной точке богословских размышлений стал вызывать все большие споры.

Именно это стремление к установлению логической исходной точки для богословия позволяет нам понять то значение, которое стали уделять доктрине о предопределении в богословии Реформации. Кальвин сосредотачивался на конкретном историческом явлении Иисуса Христа, а затем переходил к рассмотрению его следствий (то есть, используя правильную терминологию, подход Кальвина является аналитическим и индуктивным). В отличие от этого, Теодор Беза — позднейший последователь Кальвина — начинает с общих принципов и переходит к выводу их следствий для христианского богословия (то есть, его подход является дедуктивным и синтетическим).

Какие же общие принципы использует Т. Беза в качестве логической исходной точки для своей богословской систематизации? Он основывает свою систему на божественном указе об избрании — то есть, на божественном решении избрать одних людей для спасения, а других для осуждения. Все остальное богословие занимается исследованием следствий этих решений. Доктрина о предопределении, таким образом, приобретает статус управляющего принципа.

Следует отметить одно важное следствие такого хода мысли — доктрину об "ограниченном или особом искуплении" (Термин "искупление" часто используется для обозначения "благ, вытекающих их смерти Христа"). Рассмотрим следующий вопрос. За кого умер Христос? Традиционный ответ на этот вопрос имеет следующий вид: Христос умер за всех; но, хотя Его смерть достаточна для искупления всех, она эффективна лишь для тех, кто признает ее искупительное действие. Эта доктрина вызывала большое неудовольствие сторонников арминианства, к которому мы вскоре обратимся.

Но прежде чем сделать это, следует рассмотреть идею о "кальвинизме пяти пунктов". Этот термин обозначает 5 центральных принципов сотериологии Реформации (то есть, понимания искупления, связанного с авторами — кальвинистами), четко сформулированных на Дортском синоде (1618–1619):

1) абсолютная греховность человеческой природы;

2) безусловное избрание, заключающееся в том, что назначение человека предопределяется не на основании каких‑либо предвиденных заслуг, качеств или достижений;

3) ограниченное искупление, заключающееся в том, что Христос умер лишь для избранных;

4) несомненная благодать, посредством которой избранные призываются и искупаются;

5) сохранность святых, заключающаяся в том, что те, кто воистину предопределен, не могут изменить своего призвания.

В среде сторонников кальвинизма разгорелся серьезный спор по поводу логического порядка "указов об избрании". В этом споре педантов, который часто становился символом богословского обскурантизма, можно выделить две классические позиции.

1. Сторонники инфралапсарианства, группировавшиеся вокруг Франциска Турреттини (1623–1687), указывали, что избрание предполагает падение человечества. Указы об избрании направлены к человечеству как "массе падших" (massa perditions). Иными словами, божественное решение о предопределении одних к избранию, а других к осуждению — это отклик на грехопадение. Объектом этого решения являются падшие люди.

2. Сторонники супралапсарианства, выразителем взглядов которых был Т. Беза, считали, что избрание предшествовало грехопадению. Здесь, объектом божественного указа о предопределении является человечество до грехопадения. Грехопадение, таким образом, рассматривается как средство осуществления указа об избрании.

Следует отметить и третью позицию, связанную главным образом с Моисеем Амиро (1596–1664) и кальвинистской академией в Сомюре (Франция). Эта позиция, часто называемая "гипотетическим универсализмом", не пользовалась особым влиянием в кальвинизме.

Арминианство

Арминианство названо по имени Якова Арминия (1560–1609), который выступал против доктрины Реформации о частичном искуплении. По его убеждению, Христос умер за всех, а не только ради избранных. После Дортского синода подобные взгляды были приняты у голландских деятелей Реформации, что привело к опубликованию в 1610 г. "Увещеваний". В них утверждался всеобщий характер и границы трудов Иисуса Христа: "Своим вечным и неизменным указом во Христе Бог, еще до существования мира определил избрать из падшего и греховного человечества к жизни вечной всех тех, которые через божественную благодать верят во Христа и пребывают в вере и послушании… Спаситель мира Христос умер для всех и каждого человека и, благодаря Своей крестной смерти, достиг примирения и прощения для всех, но таким образом, что этим могут пользоваться лишь верные".

Идея о предопределении таким образом сохраняется: но ее отправные точки радикально изменяются. В то время как Дортский синод понимал предопределение как дело индивидуальное, арминиане понимали его коллективно: Бог предопределил, что конкретная группа людей — а именно те, кто верят в Иисуса Христа — будет спасена. Своей верой люди удовлетворяют предопределенному условию спасения.

Арминианство вскоре достигло значительного влияния в евангелистском христианстве XVIII в. Несмотря на противодействие Джорджа Уайтфилда, который придерживался более кальвинистких взглядов, Чарльз Уэсли (1707–1788) настойчиво внедрял арминианство в методистской церкви. Например, в его гимне "Позволит ли Иисус умереть грешнику?" настойчиво утверждается доктрина о всеобщем искуплении человечества:

Любовь Твоя пусть сердце мне крепит,

Любовь, которая всех грешников живит,

Чтобы любая падшая душа

Вкусила благодать, которая меня нашла,

И всяк со мною мог бы подтвердить

Предвечную любовь,

Какой лишь Ты один мог возлюбить.

В XVIII в. эти взгляды достигли большого влияния и в Северной Америке: в произведениях Джонатана Эдвардса часто указывается на несостоятельность и недостатки его арминианских оппонентов.

Карл Барт

Одной из наиболее интересных черт богословия Барта является то, как оно взаимодействует с богословием периода ортодоксального протестантизма. Именно серьезность, с которой Барт относится к произведениям этого периода, частично объясняет использование в отношении общего подхода Барта термина "неоортодоксия". Особый интерес представляет рассмотрение Бартом доктрины Реформации о предопределении, поскольку это показывает, как он может заимствовать традиционные термины и придавать им радикально новое значение в контексте своего богословия.

Подход Барта к предопределению ("Церковная догматика", т.2, ч.2) основывается на двух главных посылках:

1. Иисус Христос — выбирающий Бог.

2. Иисус Христос — избранный человек.

Эта христологическая ориентация предопределения сохраняется на протяжении всего анализа этой доктрины. "В своей наиболее простой и всеобъемлющей форме доктрина о предопределении состоит в утверждении, что божественное предопределение представляет собой избрание Иисусом Христом. Но концепция избрания имеет двоякое отношение — она относится к избирающему и к избранному". Так что же предопределил Бог? Ответ Карла Барта на этот вопрос состоит из нескольких компонентов, из которых особое значение имеют следующие:

1. "Бог избрал быть другом и партнером человека". Своим свободным и суверенным решением Бог избрал вступить в отношения с человеком. Таким образом, Барт утверждает божественное расположение к человеку, несмотря на его греховность и падшесть.

2. Бог избрал показать это расположение, отдав Христа во искупление человечества. "Согласно Библии именно это произошло в воплощении Сына Божьего, в Его смерти и страстях, и в Его воскресении из мертвых". Сам акт искупления человечества — выражение божественной самоизбранности быть искупителем падшего человечества.

3. Бог избрал полностью взять на Себя боль и цену искупления. Бог избрал принять крест Голгофы в качестве царского престола. Бог избрал принять участь падшего человечества, особенно в его страданиях и смерти. Чтобы искупить человечество Бог избрал путь Самоуничижения и Самоунижения.

4. Бог избрал снять с нас негативные аспекты Своего суждения. Бог оставляет Христа, чтобы мы не были оставлены. То темное в предопределении, что должно было бы, утверждает Барт, быть уделом падшего человечества, направляется на Христа, Бога избирающего и избранного человека. Бог пожелал понести "отвержение, осуждение и смерть", которые являются неизбежными следствиями греха. Таким образом, "отвержение не может более стать уделом человечества". Христос понес то, что должно было бы понести греховное человечество, чтобы ему никогда не нужно было нести это.

"Если предопределение и содержит НЕТ, то это НЕТ не сказано человеку. Если оно влечет исключение и отвержение, то это не исключение и отвержение человека. Если оно направлено на осуждение и смерть, то это не осуждение и смерть человека".

Карл Барт, таким образом, исключает любое понятие о "предопределении человека к осуждению". Единственно, Кто предопределен к осуждению, это Иисус Христос, Который "извечно пожелал пострадать за нас".

Следствия этого подхода ясны. Несмотря на то, что представляется обратное, человечество не может быть осуждено. В конечном итоге, благодать восторжествует, даже над неверием. Доктрина Барта о предопределении устраняет возможность отвержения человечества. Так как Христос понес наказание и боль отвержения Богом, это никогда не может вновь стать уделом человечества. Вместе с ее характерным акцентом на "победе благодати", доктрина Барта о предопределении указывает на всеобщее восстановление и спасение человечества — позиция, которая вызвала значительную критику со стороны авторов, которые в целом сочувственно относились к его общей позиции. Пример такого критика — Эмиль Бруннер: "Что означает утверждение, что "Иисус является единственным по — настоящему отвергнутым человеком" для положения человечества? Очевидно вот что: "Не существует возможности осуждения. Решение уже было принято в Иисусе Христе для всего человечества. Не имеет значения, знают люди об этом или нет, верят ли они в это или нет. Они похожи на людей, которым кажется, что они погибают в штормящем море. Но в действительности они находятся не в море, где можно утонуть, а на мелководье, где утонуть нельзя. Они не знают об этом".

Предопределение и экономика: тезис Вебера

Одной из наиболее привлекательных сторон акцента, который кальвинизм делает на предопределении является его воздействие на взгляды людей, верящих в это предопределение. Особое значение имеет вопрос об уверенности: как может верующий узнать, что он среди избранных. Хотя Кальвин подчеркивает, что дела основанием для спасения не являются, он, тем не менее, дает понять, что они есть некое основание для уверенности. Дела можно считать "свидетельством того, что Бог обитает и царствует в нас". Верующие не спасаются своими делами; их спасение проявляется в делах. "Благодать добрых дел… показывает, что дух усыновления дан нам". Это стремление видеть в делах свидетельство избранности можно считать первоосновой, вокруг которой формируется этика дел, имеющая яркий наставительный оттенок: благодаря деятельности в миру, верующий может успокоить свою встревоженную совесть тем, что он находится среди избранных.

Волнение по поводу вопроса об избранности впоследствии стало отличительной чертой кальвинистской духовности, и, как правило, кальвинистские проповедники и духовные писатели уделяли ему большое внимание. Однако, основополагающий ответ всегда оставался одним и тем же: верующий, совершающий добрые дела, действительно является избранным. Теодор Беза говорит об этом следующим образом: "Именно по этой причине Св. Петр призывает нас посредством добрых дел убедиться в своем призвании и избранности. Дело не в том, что они являются причиной нашего призвания и избранности… Но, поскольку добрые дела служат для нашей совести свидетельством того, что Иисус Христос обитает в нас, то, следовательно, мы не погибнем, будучи избранными к спасению".

И вновь мы находим ту же мысль: дела свидетельствуют о спасении, но не являются его причиной; они являются следствием спасения, а не его предусловием. Посредством апостериорных рассуждений верующий может прийти к выводу о своей избранности по ее следствиям (добрым делам). Наряду с прославлением Бога и проявлением благодарности верующего, подобные человеческие нравственные действия играют для встревоженной христианской совести жизненно важную психологическую роль, уверяя верующего, что он действительно избран.

Эта идея часто излагается в виде "практического силлогизма", довода, построенного по следующей модели: «Все, кто избраны, проявляют определенные признаки, являющиеся следствиями этого избрания. Я проявляю эти признаки — следовательно, я нахожусь среди избранных».

Этот syllogismus practicus, таким образом, усматривает основание для уверенности в избранности в наличии в жизни верующего "определенных признаков". Таким образом, существует сильное психологическое стремление доказать себе и всему миру свою избранность проявив ее признаки — среди которых искреннее желание служить Богу и прославлять Его, трудясь в мире. Именно это стремление, как утверждает социолог Макс Вебер, стоит за возникновением в кальвинистских обществах капитализма.

Популярная версия тезиса Вебера гласит, что капитализм стал непосредственным результатом протестантской Реформации. Такое заявление представляется исторически неправдоподобным и, в любом случае, это не то, что хотел сказать Вебер. Он подчеркивал, что он "не имеет никакого намерения поддерживать столь глупый и доктринерский тезис, что дух капитализма… мог возникнуть лишь в результате определенного воздействия Реформации. Факты о том, что определенные важные формы капиталистической деловой организации были известны значительно раньше Реформации, являются сами по себе достаточным опровержением подобного утверждения".

Макс Вебер утверждал, что в XVI в. возник новый "дух капитализма". Объяснений требует не столько капитализм, сколько "конкретная форма капитализма".

Протестантизм, утверждает Вебер, выработал психологические предусловия, существенные для развития современного капитализма. Действительно, Вебер усмотрел основополагающий вклад кальвинизма в том, что он, являясь системой веры, выработал определенные психологические импульсы. Вебер делал особый акцент на понятии о "призвании", которое он связывал с кальвинистской идеей о предопределении. Кальвинисты, уверенные в своем личном спасении, смогли включиться в мирскую деятельность без серьезных волнений по поводу влияния ее на спасение. Стремление доказать свою избранность привело к активному стремлению к мирскому успеху — успеху, который, как указывают историки, не замедлил последовать.

В наши задачи не входит критическое исследование тезиса Вебера. Одни его считают полностью дискредитированным; в другие продолжают его разделять. Мы стремимся лишь отметить, что Вебер правильно указал, что религиозные идеи могут оказать мощное экономическое и социальное воздействие на формирование современного уклада жизни в Европе. Сам факт того, что Вебер утверждал, что религиозная мысль Реформации могла придать стимул развитию современного капитализма, является мощным свидетельством необходимости изучать богословие, чтобы правильно понять историю человечества. Он также указывает на то, что такие явно абстрактные идеи, как предопределение, могут оказать вполне конкретное воздействие на историю!

В настоящей главе был сделан краткий обзор обширнейшего материала, связанного с христианским пониманием человеческой природы, греха и благодати. Исследована была лишь небольшая часть споров, проходивших в христианстве. Тем не менее, были отмечены основные вехи, которые продолжают играть важную роль в современных дискуссиях об этих вопросах.

Вопросы к двенадцатой главе

1. Кратко опишите основные вопросы, вокруг которых вращался пелагианский спор.

2. Почему Августин верил в первородный грех?

3. Представьте себе, что вы объясняете идею о благодати человеку, не имеющему богословского образования, с ограниченным интервалом фиксации внимания. Что бы вы могли сказать об этой идее в 200 или менее словах?

4. Мартин Лютер ассоциируется с доктриной об "оправдании одной верой". Что он имел в виду под этим? Каковыми были другие альтернативы, которые он отверг?

5. "Если вы не предопределены, так станьте предопределенным". Как подобный взгляд связан с тезисом Макса Вебера о происхождении капитализма?

 

Глава 13. Доктрина о церкви

 

Христианская доктрина о Церкви, обычно называемая экклесиологией (от гр. ekklesia — "церковь"), имеет большое значение для всех, кто стремится к пасторскому служению. Экклесиологические вопросы во многих точках пересекаются со служением. Каким организмом является Церковь? Экклесиология — область богословия, стремящаяся дать теоретическое обоснование институту, который на протяжении веков подвергался развитию и изменению в различных социальных и политических условиях. Изучение христианского понимания церкви позволяет узнать, каким образом различные институты приспособляются, чтобы выжить. Особенно важным периодом представляется Реформация, когда возник ряд направлений в экклесиологии, каждое из которых отражало определенные нужды, восприятия и возможности. Цель настоящей главы — исследование некоторых вопросов, вытекающих из этой истории развития на протяжении веков.

 

Раннее развитие экклесиологии

Экклесиология не представлялась важным вопросом для ранней Церкви. Восточная Церковь не обращала внимания на потенциальную важность этой проблемы. Большинство греческих отцов Церкви первых пяти веков ограничивались описанием Церкви, используя признанные библейские образы, решив не углубляться в дальнейшие исследования. Так, Исидор Пелусийский определял Церковь как "собрание святых, соединенных вместе правильной верой и отличным образом жизни". Можно выделить следующие элементы как получившие в это время всеобщее признание:

1. Церковь это духовное общество, которое заменяет Израиль в качестве народа Божьего в мире.

2. Все христиане объединяются во Христе, несмотря на различия в происхождении.

3. Церковь — хранительница истинного христианского учения.

4. Церковь собирает вместе верующих во всем мире, позволяя им расти в вере и святости.

Частично, это отсутствие интереса к доктрине о Церкви отражает политическую ситуацию того времени. Церковь в лучшем случае едва терпели, а в худшем жестоко преследовали. Она существовала в условиях враждебного языческого государства — Римской империи. После обращения императора Константина ситуация в корне изменилась. Богословы все больше стали проводить параллели между империей и Церковью — как негативные (например, Ипполит Римский, который видел в империи сатанинское подражание Церкви), так и позитивные (например, Евсевий Кесарийский, который видел в империи освященный Богом институт, которому предписано подготовить мир к пришествию царства Христова).

Усиление интереса к экклесиологическим вопросам вызвал один вопрос. Еще на ранней стадии истории церкви возникло соперничество между руководителями церквей, особенно Римской и Константинопольской. В течение первых 4–х веков особым уважением пользовались такие христианские центры, как Александрия, Антиохия, Константинополь, Иерусалим и Рим. Но в конце IV в. стало ясно, что Рим, являясь столицей Римской империи, занимает особенное место. Термин "папа" (лат. "papa" — "отец") первоначально использовалось в отношении любого христианского епископа; постепенно, этот термин стал чаще всего использоваться в отношении самого значительного епископа Церкви — епископа Римского. Начиная с 1073 г., этот титул стал использоваться только в отношении Римского епископа. Возник вопрос — какой властью обладает Римский епископ вне своей епархии?

В практическом смысле ответ на этот вопрос чрезвычайно прост — большой. Римского епископа (далее мы будем, несмотря на некоторый анахронизм, называть его "папой") часто призывали разрешать церковные споры во всем средиземноморском мире. Когда Несторий и Кирилл Иерусалимский запутались в бесчисленных христологических спорах, и стало ясно, что решения их спору не было, каждый из них поспешил в Рим, чтобы добиться поддержки папы.

Имел ли этот приоритет какие‑либо богословские основания? Восточные церкви, не колеблясь, объявили, что таких оснований нет. Другие, однако, не были столь уверены. Папа был преемником Св. Петра, который принял мученическую смерть в Риме. Не давало ли новозаветное утверждение "первенства Петра" (Мф.16:18) преемникам Петра власть над другими? Многим, даже в восточных церквах, казалось, что каким‑то непостижимым образом духовный авторитет апостола Петра передавался его преемникам на римской кафедре. Киприан Карфагенский, пример западного автора — настойчивого поборника первенства римского престола во всем христианском мире. Этому вопросу суждено было вновь привлекать к себе внимание на различных этапах церковной истории, из которых период Реформации самый очевидный пример.

Донатистский спор

В конечном итоге, именно Западная церковь задала тон богословским размышлениям о природе и сущности Церкви. Общим правилом развития христианской Церкви представляется, что оно вызывается спорами. Для начала существенных богословских размышлений необходим стимул. В случае экклесиологии, этим стимулом явился спор, начавшийся в римской Северной Африке и вошедший в историю как "донатистский спор".

При римском императоре Диоклетиане (284–313) христианская Церковь подверглась значительным гонениям. Гонения начались около 303 г. и закончились после обращения Константина и издания в 313 г. Миланского эдикта. Согласно эдикту от февраля 303 г. христианские книги должны были быть сожжены, а церкви снесены. Те христианские руководители, которые отдавали свои книги для сожжения получили название "traditores" — "те, кто передали". Одним из таких "traditores" стал Феликс из Аптунга, который позднее, в 311 г. рукоположил Цецилиана на епископскую кафедру в Карфагене.

Многие местные христиане были возмущены тем, что такому человеку было позволено участвовать в хиротонии, и заявили, что они не признают авторитет Цецилия. В результате этих событий было наложено пятно на иерархию кафолической церкви. Церковь должна быть чистой и не должна иметь в своих рядах таких людей. К тому времени, когда Августин вернулся в Африку в 388 г., эта отколовшаяся группа стала доминирующей в этом регионе и пользовалась широкой поддержкой местного африканского населения. Богословский спор был еще больше запутан социологическими вопросами; донатисты (названные по имени руководителя отколовшейся африканской церкви Доната) черпали поддержку среди местного населения, в то время как верными католичеству оставались, как правило, римские колонисты.

Затронутые здесь богословские вопросы имеют большое значение и непосредственно связаны с богословием Киприана Карфагенского — ведущей фигуры в Африканской церкви III в. В своей работе "Единство кафолической церкви" (251) он отстаивал 2 важных, связанных между собой верования. Во — первых, схизма полностью и абсолютно неоправданна. Единство Церкви не может быть нарушено под каким бы то ни было предлогом. Выход из Церкви означал отказ от любой возможности спасения. Во — вторых, из этого следовало, что падшие епископы или схизматики лишены способности совершать таинства или быть служителями в христианской Церкви. Выйдя за пределы Церкви, они потеряли свои духовные дары и власть. Им не должно быть позволено рукополагать священников или рукополагать епископов. Любого человека, кого они рукоположили, следует считать рукоположенным незаконно, а кого они крестили следует также считать крещенным незаконно.

Что же происходит, если епископ отрекся при гонениях, а затем покаялся? Теория Киприана Карфагенского двусмысленна и может быть истолкована двояко:

1. Своим падением епископ совершил грех вероотступничества. Этим он поместил себя вне церковной ограды, и поэтому нельзя считать совершаемые им таинства законными.

2. Своим покаянием епископ восстанавливается в благодати и поэтому, может законно совершать таинства.

Донатисты приняли 1–й подход, а католики (как стали называться их оппоненты) приняли 2–й.

Донатисты считали, что вся система таинств католической церкви была испорчена. Поэтому, необходимо было заменить "traditores" людьми, оставшимися во время преследований твердыми в своей вере. Необходимо было "перекрестить" и заново рукоположить всех, кто был крещен или рукоположен падшими священнослужителями. Это неизбежно привело к расколу. Ко времени возвращения Августина в Африку, раскольническая фракция насчитывала больше членов, чем Церковь, от которой она откололась.

И все же Киприан Карфагенский полностью запретил какую бы то ни было схизму. Одним из величайших парадоксов донатистской схизмы являлось то, что она стала следствием принципов, принадлежащих Киприану, но противоречила этим принципам. В результате, как донатисты, так и католики обратились к авторитету Киприана — однако, к совершенно различным аспектам его учения. Донатисты подчеркивали вопиющий характер вероотступничества; католики делали акцент на невозможности схизмы. Возникла патовая ситуация, которая продолжалась до тех пор, пока на кафедру г. Гиппон не прибыл Августин. Ему удалось разрешить противоречия в наследии Киприана и выдвинуть "августинианский" взгляд на Церковь, который с тех пор стал пользоваться огромным влиянием.

Во — первых, Августин подчеркивает "греховность христиан". Церковь не должна быть обществом святых, но "смешанным телом" (corpus permixtum) святых и грешников. Августин находит этот образ в 2–х библейских притчах: притче о сети, которая захватывает множество рыб, и притче о плевелах и пшенице. Именно 2–я притча (Мф.13:24–31) имеет значение и заслуживает дальнейшего обсуждения.

В притче рассказывается о крестьянине, который посеял семена, однако, затем обнаружил, что взошла не только пшеница, но и сорняки. Что можно было сделать по этому поводу? Попытка отделить пшеницу от сорняков на поле привела бы к судебной ошибке — попытка уничтожить сорняки нанесла бы повреждения и пшенице. Однако, при сборе урожая срезаются все растения — пшеница и плевелы — а затем сортируются без всякой опасности повреждения пшеницы. Таким образом, отделение добра от зла происходит в конце времен, а не в истории.

С точки зрения Августина, эта притча относится к Церкви в мире. Следует ожидать, что она будет состоять из святых и из грешников. Попытка их отделения в этом мире преждевременна и неправильна. Это разделение произойдет во времени Божьем, в конце истории. Человек не может вместо Бога совершать этот суд и разделение. Так в каком же смысле Церковь является святой? Для Августина, эта святость заключается не в ее членах, а во Христе. Церковь не может быть собранием святых в мире, так как ее члены запятнаны первородным грехом. Но Церковь освящается Христом — эта святость будет усовершенствована и окончательно реализована во время последнего суда.

Наряду с этим богословским анализом, Августин делает практическое наблюдение о том, что донатисты сами не соответствовали своим высоким нравственным стандартам. Донатисты, как и католики, вполне могли напиваться или избивать людей.

Во — вторых, Августин утверждает, что как схизма, так и "traditio" (передача властям христианских книг или любая другая форма вероотступничества) относятся к грехам — но, с точки зрения Киприана, схизма является более серьезным грехом. Донатисты были, таким образом, виновны в серьезном искажении учения великого североафриканского епископа — мученика.

На основании этих соображений Августин утверждает, что донатизм фатально ущербен. Церковь является и должна быть смешанной группой. Грех становится неизбежным аспектом жизни Церкви в нынешнем веке, и не может быть ни поводом, ни оправданием для схизмы. Но, именно схизме, которой так опасался Августин, суждено было произойти в XVI в., и, в результате Реформации, в Западной Европе образовались раскольные протестантские Церкви. Именно к этим важным событиям мы сейчас и обращаемся.

 

Реформационные споры

XVI в. имел огромное значение для рассуждений о природе и сущности христианской Церкви. Деятели Реформации были убеждены в том, что современная им Церковь потеряла из виду доктрину о благодати, которую Мартин Лютер считал центром христианской благовести. Так, Лютер объявлял, что его доктрина об оправдании одной верой служит "articulus stantis et cadentis ecclesiae" ("догматом, на котором стоит Церковь"). Убежденный в том, что католическая церковь потеряла из виду эту доктрину, он (с некоторым нежеланием) пришел к выводу, что она потеряла право именоваться подлинной Церковью.

Его католические оппоненты встретили его утверждение со смехом. Лютер лишь создавал раскольную фракцию, которая не имела никакого отношения к Церкви. Иными словами, он был схизматиком — а разве сам Августин не осудил схизму? Разве не делал он сильный акцент на единстве Церкви, которое Лютер грозил нарушить? Казалось, что Лютер мог утверждать доктрину Августина о благодати, лишь отрицая доктрину Августина о Церкви. Именно в контексте этих противоречий между 2–мя аспектами богословской мысли Августина, которые в XVI в. стали непреодолимыми, следует рассматривать то, как понимали природу Церкви деятели Реформации.

Мартин Лютер

Ранние взгляды Лютера на природу Церкви отражают его акцент на Слове Божьем: Слово Божье все покоряет, и там, где оно покоряет и добивается истинного повиновение Богу, находится Церковь. "Четким признаком, по которому можно отличить христианскую общину, является то, что в ней проповедуется истинное Евангелие. Ибо точно так, как знамя войска — четкий признак, по которому можно узнать, какой военачальник и войско вышли в поле, так и Евангелие — четкий признак, по которому видно, что станом стали Христос и Его войско… Где нет Евангелия и правит человеческое учение, там нет христиан, а есть лишь язычники, независимо от того, сколь многочисленны они и какой праведный образ жизни они ведут".

Таким образом, рукоположенное епископом священство — не обязательно гарантия существования Церкви, в то время как евангельская проповедь — самое существенное для бытия этой Церкви. "Где есть слово, там есть вера; а где есть вера, там есть истинная Церковь". Видимая Церковь основана на проповеди Слова Божьего: ни одно человеческое собрание не может претендовать на то, чтобы быть "Церковью Божьей", если оно не основано на этом Евангелии. Важнее проповедовать то же Евангелие, что и апостолы, чем принадлежать к организации, которая исторически восходит к ним. Аналогичное понимание Церкви разделял и Филипп Меланхтон, коллега Лютера по Виттенбергу, который воспринимал Церковь главным образом в свете ее функций как средства передачи благодати.

Но, если воспринимать Церковь не организационно, а в свете проповеди Евангелия, то как мог Лютер отделить свои взгляды от взглядов радикальных реформаторов? Сам Лютер признавал, что "Церковь остается святой даже в том случае, если в ней преобладают фанатики [так он называл радикалов], при условии, что они не отвергают Слово и таинства". Лютер высказывался за необходимость организованной Церкви, объявляя, что историческая организация Церкви представляет собой богоданное средство благодати. Однако, утверждая в противовес радикалам, что Церковь является видимой и организованной, Лютер оказался в трудном положении, пытаясь отделить свои взгляды от взглядов своих католических оппонентов. Он сам прекрасно осознавал эту трудность: "Мы со своей стороны признаем, что в папстве есть много хорошего и христианского; действительно, все, что есть христианского и хорошего находится там и пришло к нам из этого источника. Например, мы признаем, что в папской Церкви есть истинное Священное Писание, истинное крещение, истинное таинство алтаря, истинные ключи к прощению грехов, истинное служение священства, истинный катехизис в форме молитвы "Отче наш", 10 заповедей и догматов Символа Веры".

Следовательно, Лютер вынужден признать, что "ложная Церковь имеет лишь видимость Церкви, хотя она обладает всеми христианскими атрибутами". Иными словами, средневековая церковь могла выглядеть как настоящая, однако, в действительности она была чем‑то иным.

Таким образом становится очевидным, что подход Лютера имел определенные слабости и недостатки. Частично, они могут отражать общее мнение в кругах Реформации в 1520–е гг. о том, что отделение от католической церкви — дело временное. Зачем разрабатывать пространные теории Церкви для оправдания раскольных евангелических фракций, если воссоединение с реформированной католической церковью лишь дело времени? Только в 1540–е гг., когда стало ясным, что такое воссоединение — пустая мечта, протестантские богословы стали уделять существенное внимание формулировке характерно протестантских доктрин Церкви. Наиболее значительный из этих авторов, вероятно, Жан Кальвин.

Жан Кальвин

В 1541 г. произошло событие, имеющее для Реформации чрезвычайно большое значение. Регенсбургский диспут закончился неудачей. Эта конференция была последней попыткой достичь компромисса между католиками и протестантами, что позволило бы последним воссоединиться с церковью, из которой они временно вышли. Следует подчеркнуть, что реформаторы считали себя вышедшими из католической церкви временно. После улучшения ситуации они собирались вернуться. Неудача в Регенсбурге положила конец этим надеждам.

Возникла новая ситуация. До 1541 г. протестантским авторам не было необходимости разрабатывать теории Церкви. Ранняя экклесиология Лютера была рассчитана на то, чтобы оправдать временный выход из Церкви. В ней недостает строгости и убежденности, именно потому, что Лютеру не было необходимости разрабатывать полномасштабную теорию Церкви. В конце концов, возвращение в католическую церковь казалось не за горами. Второе поколение реформаторов, среди которых первое место занимает Жан Кальвин, столкнулось с необходимостью разработки последовательной и систематической экклесиологии, основанной на осознании того, что отделение от католической церкви затянется на неопределенный срок.

С точки зрения Кальвина, признаками истинной Церкви являются:

1) проповедь Слова Божьего;

2) правильное совершение таинств.

Поскольку римско — католическая церковь не удовлетворяла даже этому минимальному определению Церкви, протестанты, покидая ее, были полностью оправданы. А поскольку евангельские церкви удовлетворяли этому определению, не существовало оправданий для дальнейших разделений в них. Этот вопрос имеет особое значение, отражая политическое суждение Кальвина о том, что дальнейшая фрагментация в евангельских общинах вредна для дела Реформации.

Кальвин далее утверждал, что в Библии существуют конкретные указания относительно правильного порядка служения в видимой Церкви, так что определенная форма церковного устройства теперь стала предметом доктрины. Иными словами, он включил в понятие "чисто проповедуемое Евангелие" специфическую форму церковной администрации (здесь он заимствует термин "administratio" из области светского управления).

Минималистское определение Церкви, данное Кальвином, приобретает теперь новое значение. Истинная церковь действительно находится там, где правильно проповедуется Евангелие и правильно совершаются таинства, — однако, считается, что это определение Церкви включает конкретную форму церковного устройства и управления. Кальвин, ссылаясь на "порядок, которым Господь хотел, чтобы управлялась Его Церковь", разработал подробную теорию церковного управления, основанную на его толковании Нового завета, с заимствованием множества терминов из сферы управления Римской империей. В отличие от утверждений радикалов, Кальвин настаивал на том, что конкретная форма церковного устройства и управления заложена в самом Священном Писании. Так, Кальвин считал, что принцип пасторского управления Церковью дан Самим Богом, как и разграничения между "служителями", "старейшинами", "диаконами" и "народом".

Кальвин провел важное разграничение между видимой и невидимой Церковью. На одном уровне Церковь — община верующих христиан — видимая группа. Однако, она также — общество святых и собрание избранных — невидимая сущность. В своем невидимом аспекте Церковь — невидимое собрание избранных, известное только Богу; в своем видимом аспекте она — общество верующих на земле. Первый подразумевает лишь избранных; второй включает как добрых, так и злых, избранных и отверженных. Первый — предмет надежды и веры, второй — современная реальность. Различие между ними является эсхатологическим: невидимая Церковь — Церковь, которая возникнет в конце времени, когда Бог осуществит последний суд над человечеством. Кальвин подчеркивает, что ради невидимой Церкви, истинного Тела Христова, все верующие обязаны оставаться в рамках видимой Церкви, несмотря на ее слабости. Но несмотря на все эти разграничения, существует лишь одна Церковь — единая сущность во главе которой стоит Христос.

Разграничение между видимой и невидимой Церковью имеет 2 важных следствия. Во — первых, предполагается, что видимая Церковь будет включать как избранных, так и отверженных. Об этом четко говорил Августин в своем осуждении донатистов, основываясь на притче о пшенице и плевелах (Мф.13:24–31). Проводить различия между ними, соотнося человеческие качества с божественной милостью, не входит в человеческую компетенцию (во всяком случае, доктрина Кальвина о предопределении исключает подобные основания для избранности).

Во — вторых, однако, необходимо задать вопрос о том, какие из различных видимых церквей соответствуют невидимой церкви. Кальвин, таким образом, признает необходимость формулировки объективных критериев, по которым можно судить о подлинности данной церкви. Указывается два подобных критерия: "Везде, где мы видим, что Слово Божье проповедуется чисто и к нему прислушиваются, а таинства совершаются в соответствии с наставлениями Христа, мы можем не сомневаться, что Церковь существует". Таким образом, истинная Церковь определяется не качеством членов, но присутствием установленных средств благодати. Интересно отметить, что Кальвин не следует примеру Мартина Букера — страсбургского реформатора, у которого он столь многому научился, который сделал дисциплину признаком истинной Церкви; хотя он и был озабочен необходимостью добродетельной дисциплины членов Церкви, Кальвин не считал, что это существенно для определения или оценки Церкви.

Взгляды Кальвина представляют также значение в связи с еще одним аспектом доктрины о Церкви. Определив природу Церкви, Кальвин переходит к исследованию ее значения. Зачем вообще необходима Церковь, имея в виду организацию, а не здание? Точно так, как Бог искупил людей в рамках исторического процесса через воплощение, Он освящает их в рамках того же процесса через организацию, специально посвященную этой цели. Бог использует определенные мирские средства для достижения спасения избранных. Церковь, таким образом, определяется как богоустановленная структура, в рамках которой Бог совершает освящение избранных. Кальвин выражает эту идею следующим образом: "Я начну с Церкви, в лоне которой Бог рад собирать Своих детей, не только для того, чтобы они питались ее помощью и служением, пока они младенцы и дети, но чтобы они находились под ее материнским попечением, пока они не возмужают и достигнут цели веры. "Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает" (Мр.10:9). Для тех, кому Бог — Отец, Церковь — мать".

Кальвин подтверждает эту высокую доктрину о Церкви, цитируя 2 великие экклесиологические максимы Киприана Карфагенского: "Вы не можете иметь Бога своим Отцом, не имея Церковь своей матерью" и "Вне Церкви не существует надежды на прощение грехов или какое‑либо спасение".

Доктрина Кальвина о Церкви напоминает нам, что ни в коей мере нельзя изображать реформаторов радикальными индивидуалистами, не оставляющими места для корпоративной концепции христианской жизни. Образ "Матери — Церкви" (который Кальвин заимствует у Киприана Карфагенского) подчеркивает корпоративные аспекты христианской веры: "Узнаем же из простого слова "мать", сколь полезно (и, действительно, необходимо) узнать ее. Не существует другого пути в жизнь, если эта мать не выносит нас в своем чреве, не вскормит нас своей грудью, и не сохранит нас под своей заботой и попечительством".

Это высказывание несет в себе ряд сильных богословских образов, из которых самым сильным представляется образ Слова Божьего, которое зачинает нас в чреве Церкви. Но, на данном этапе, нас привлекают именно практические аспекты этого образа восприятия Церкви. Институт Церкви необходимое, полезное, богоданное и богоосвященное средство духовного роста и развития. Контраст с радикальной Реформацией, к которой мы сейчас обращаемся, довольно разителен.

Взгляд на Церковь радикальной Реформации

С точки зрения радикалов, например Себастиана Франка и Менно Симонса, апостольская Церковь была полностью скомпрометирована своей близкой связью с государством, восходящей ко времени обращения императора Константина. Как институт, Церковь была испорчена человеческой борьбой за власть и амбициями. С. Франк писал об этом следующим образом: "Я верю в то, что внешняя Церковь Христова, включая все ее дары и таинства, из‑за вмешательства и опустошающего действия антихриста после смерти апостолов, была взята на небеса и в настоящее время она сокрыта в Духе и истине. Таким образом, я совершено уверен в том, что в течение 14–ти веков не существовало какой‑либо соборной Церкви или таинств".

Истинная Церковь находилась лишь на небесах, а на Земле существовали всего лишь ее пародии.

Акцент радикалов на необходимости отделения Церкви от светского общества особенно ясно проявился в споре об отношении к власти. Деятели радикальной Реформации воспринимали Церковь как "альтернативное общество" в русле европейской культуры XVI в. Точно так, как доконстантиновская Церковь существовала в рамках Римской империи, но отказывалась подчиниться ее стандартам, так радикальная Реформация рассматривала свое существование параллельно, но не в рамках структур XVI в. С точки зрения Менно Симонса, Церковь была "собранием праведных", находящимся в противоречиях с миром, а не "смешанным телом": "Воистину, те, кто лишь похваляются Его именем, не есть истинная община Христова. Истинная община Христова — это те, кто воистину обращены, рождены свыше от Бога, разум которых преобразился через слышание Слова Божьего и которые стали детьми Божьими".

Совершенно очевидно, что здесь присутствуют широкие параллели с донатистским взглядом на Церковь как на святое и чистое тело, изолированное от разлагающих влияний мира, и готовое сохранить свою чистоту и отчетливость любыми необходимыми дисциплинарными мерами.

Это понятие о Церкви как о верном остатке, находящемся в конфликте с миром, согласовывалось с анабаптистским опытом гонений со стороны сил антихриста, олицетворенных магистратами. Радикальная Реформация в целом отрицательно относилась к использованию притеснений и проводила политику непротивления. Яков Гуттер давал своей аполитичной позиции богословское оправдание, обращаясь к примеру Христа: "Как видно каждому, мы не имеем никакого физического оружия, например копий или мушкетов. Своими словами и делами мы хотим показать, что мы — истинные последователи Христа". Ганс Денк, объявляя, что "насилие не относится свойством Божьим" ссылался на кротость Христа перед лицом Его обвинителей.

Наиболее четкое утверждение в общем анабаптистского отношения к светской власти содержится в Шлейтхеймском исповедании (1527), ст. 6 и 7 которого объясняют и оправдывают политику неучастия в светских делах и непротивления светской власти. Принуждение находится вне "совершенства Христова" (то есть вне радикального сообщества); в общине нет места физическому насилию: "Бог объявил, что меч находится вне совершенства Христова. Христианину не должно служить магистратом по следующим причинам. Правление магистрата осуществляется по плоти, однако, жизнь христианина проходит по Духу. Дома и жилища магистрата находятся в мире, однако, жилища христианина на небесах; члены магистрата — граждане мира, однако, христиане принадлежат небу; оружие магистрата — физическое, направленное против плоти, однако, оружие христианина — духовное, направленное против диавола. Дети мира вооружены сталью и железом, однако, христианин вооружен только доспехами Божьими, истиной, праведностью, миром, верой, спасением и Словом Божьим".

Анабаптизм поддерживал дисциплину в своем сообществе через "запреты", посредством которых членов церкви можно было исключать из анабаптистских общин. Это дисциплинарное средство считалось существенным для самосознания подлинной Церкви. Одной из причин, по которой анабаптисты настаивали на радикальном отделении от церквей основного течения (практика, которая до сих пор сохраняется в церкви амишей округе Ланкастер, штат Пенсильвания), была неспособность этих церквей сохранить в своих рядах должную дисциплину. Шлейтхеймское исповедание обосновывало доктрину запрета словами Христа в Мф.18:15–20: "Запрет используется в отношении тех, кто посвятил себя Господу, кто ходит в Его заповедях, всех тех, кто крещен в единое Тело Христово и называется братьями и сестрами, но кто ненамеренно впал в грех. Таким людям надлежит дважды сделать замечание втайне, а в 3–й раз их надлежит наказать публично, или изгнать (Мф.18)".

"Запрет" выполнял одновременно предохранительную и исправительную функцию, давая стимул к исправлению тем, кто находится под запретом, и предотвращая других от того, чтобы следовать их примеру. Польский Раковианский катехизис приводит 5 причин для поддержания строгой дисциплины в анабаптистских общинах, которые отражают их политику радикального отделения:

1. Исцеление отпавших членов, чтобы вернуть их в общение со всей Церковью.

2. Предупреждение других от совершения того же нарушения.

3. Предотвращение беспорядка в Церкви.

4. Для того, чтобы о Слове Божьем не шла дурная слава за пределами общины.

5. Для предотвращения осквернения славы Божьей.

Несмотря на свои пастырские цели, "запрет" часто трактовался сурово, так что члены общины избег