Небо на востоке посветлело: приближался рассвет, хотя солнце все еще пряталось за горными вершинами.

— Нам остается только ждать и надеяться на лучшее, — проговорила Риата, отставляя в сторону опустевший чайник, в котором она заваривала гвинтим.

Прямо перед эльфийкой лежали ваэрлинги. Лица их были бледны, а дыхание прерывисто.

Позади у костра сидел Урус, и вид у него был такой, будто он ничего не видит и не слышит: колени согнуты, локти на коленях, руки безвольно свисают, голова опущена, а неподвижный взгляд устремлен в землю.

Араван стоял здесь же, горестно вглядываясь в светлеющие небеса.

Риата подошла к Урусу и опустилась на землю рядом с ним:

— Я боюсь за ваэрлингов. Даже гвинтим на них не действует. Они на волосок от смерти. А если бы не чай, рассвет точно не застал бы их в живых.

Урус судорожно сжал кулаки:

— Эмир и не собирался сохранять им жизнь. Эта неделя сроку, которую он дал нам, служила для отвода глаз!

Риата взяла его за руку, разжала кулак, погладила пальцы.

— Если то, что сказал Гвилли, — правда, то у эмира и вовсе нет противоядия. И здесь ложь.

Урус посмотрел на эльфийку: в глазах его отразилось отчаяние:

— Я чувствую себя абсолютно беспомощным.

Риата вздохнула:

— Я тоже, любимый.

Араван неожиданно сорвался с места и кинулся к лошади.

— Лично я разъярен настолько, что, кроме гнева, ничего больше не ощущаю. Клянусь, если мы выживем в схватке, которая нам предстоит, эмир дорого заплатит за то, что совершил. — Эльф вскочил на лошадь. — Нам нужна вода, а нашим коням — место, где пастись, ибо ваэрлинги не скоро еще встанут на ноги. Я сегодня видел двух голубей, летевших на восток, а в пустынных землях это верный признак того, что вода рядом. К тому же нам лучше переместить лагерь из ущелья. Думаю, не зря оно пользуется дурной славой. Я все равно ничем, абсолютно ничем не могу здесь помочь. — Араван с нескрываемым страданием посмотрел на варорцев. — Так что я отправляюсь вслед за голубями, — заключил эльф и, пришпорив лошадь, унесся прочь.

Риата прошептала:

— О Адон, как я устала!

— Поспи, любовь моя. Я тебя разбужу, если что, — проговорил Урус, прижимая дару к себе.

Время уже близилось к полудню, когда вернулся Араван. Урус колдовал над чайником, а Риата и ваэрлинги лежали в тени под импровизированными тентами: эльфийка — под натянутым на палки плащом Уруса, варорцы — под одеялом.

Араван спешился, привязал лошадь и взял предложенный ломоть хлеба.

— Отыскал воду? — тихонько спросил человек, боясь разбудить спящих.

— Да, — так же тихо ответил Араван. — Милях в трех отсюда. Еле нашел между скал. Спасибо голубям — без них не отыскал бы.

Чайник закипел, и Урус снял его с огня. Бросил в воду чайные листья, прикрыл крышкой и поставил завариваться. Араван покосился в сторону ваэрлингов и вопросительно поднял бровь.

— Все так же, — вздохнул Медведь, отвечая на немой вопрос эльфа.

Оба притихли и сидели в молчании, вдыхая аромат свежезаваренного чая.

Риата заворочалась и открыла глаза. Тихонько застонав, она села и, окончательно проснувшись, встала и направилась к лежавшим без сознания ваэрлингам. Нагнувшись над ними, эльфийка пощупала их пульс, а затем оттянула веко у каждого, проверяя реакцию зрачка на дневной свет. Сокрушенно покачав головой, дара произнесла:

— Без изменения. Вскипятите еще воды, я заварю гвинтим, все равно у нас ничего, кроме него, нет.

После полудня они перевезли варорцев на новое место.

Араван с Фэрил на руках ехал впереди, показывая дорогу, за ним Риата, а замыкал вереницу Урус, который вез Гвилли. Проехав около трех миль на восток, друзья увидели перед собой казавшийся неприступным утес, изрезанный, как морщинами, кривыми продольными трещинами. Араван направился прямо к скале, как будто не замечая преграды. Друзья, не задавая лишних вопросов, двинулись за ним. Чуть-чуть не доезжая до каменной стены, эльф повернул направо, и Риата, несмотря на свое удивление, последовала за ним. Они исчезли, будто поглощенные утесом, и Урус поспешил за ними. Друзья проехали сквозь узкое отверстие в отвесной стене и попали в тесный, будто выдолбленный в скале узкий ход, уходивший вправо. Ход изгибался и петлял, но уже через двадцать ярдов вывел товарищей в неглубокую пещеру. Сквозь отверстия в нависающем каменном своде резкими, почти отвесными, лучами падал солнечный свет. Воздух в пещере был прохладный, наполненный ароматом мяты.

Пораженные открывшимся им великолепием, друзья в молчании выехали под открытое небо. Впереди, еще через ярдов тридцать-сорок, в дальнем конце ложбины их взору открылось маленькое озерцо, вода в которое стекала прямо из скалы. На берегу стояло гигантское дерево со стволом, казавшимся неохватным. Ветви его нависали над водой, будто закрывая ее.

Вокруг царила глубокая тишина, и звук журчащей воды только усиливал ее.

— Если бы я не знал, что в Гирее дубы не растут, я бы сказал, что это дерево — дуб, — шепотом проговорил Урус.

Араван повернулся в седле и посмотрел на Медведя:

— Глаза тебя не обманывают. В этом дивном месте и вправду растет дуб.

Риата спешилась и подошла к эльфу, чтобы принять у него Гвилли. Урус передал Фэрил сошедшему с коня Аравану.

Пока эльфийка с человеком готовили в пещере постель для варорцев, Араван снял с лошадей упряжь и отвел к пруду попить.

Урус ненадолго покинул пещеру и вернулся с охапкой хвороста. Затем они с Араваном выложили камнями место для костра, и Риата развела огонь. Стоило дровам заняться, как по пещере пронесся вздох ветерка, будто это благословенное место наполнилось скорбью при виде огня, а гигантский дуб заволновался и зашелестел листьями.

Араван встал и, словно обращаясь к духу пещеры, произнес:

— Это необходимость. У нас нет другого выхода.

Друзья так и не поняли, к кому были обращены таинственные слова эльфа, но согласились с ним, когда он попросил затушить огонь, как только вскипит чайник.

— Никаких перемен, — тяжело вздохнула Риата, отпуская руку Гвилли.

Урус обернулся:

— Сколько времени прошло?

Араван один за другим распрямил три пальца:

— Один день до того, как мы приехали сюда, и два дня здесь — всего три дня.

Риата наклонилась к Фэрил и припала ухом к ее груди:

— Сердце бьется, но еле-еле. Боюсь, что гвинтим лишь оттягивает страшный час, смягчая действие яда. Как только наши запасы золотистых листьев иссякнут, отрава снова возьмет свое.

Урус так стиснул руки, что костяшки пальцев побелели.

— Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать. Наверняка у эмира есть противоядие, и мы должны…

Араван отрицательно покачал головой:

— Нет, Урус. Гвилли знал, когда говорил, что противоядия у эмира нет.

Ночью Араван сидел на большом камне на берегу пруда и охранял покой друзей. Он думал о бледных, едва дышавших ваэрлингах, и сердце его сжималось при мысли о том, что запас гвинтима постепенно тает.

Эльф рассеянно посмотрел на озерцо и подивился странностям природы: вода текла в пруд, наполняла его, но не переливалась через край. Наверное, вода уходит вниз, под землю. Вскоре мысли его снова вернулись к умирающим, и эльф начал молиться Адону, как он это часто делал в последнее время. Араван понимал, что его мольбы о помощи ни к чему не приведут, ибо Адон поклялся не вмешиваться в дела существ, населяющих Средние сферы: слишком они слабы и помощь всемогущих богов может пойти им во вред. К тому же Адон надеялся на ум и предприимчивость своих созданий и предоставлял им полную свободу действий.

Хотя эльф и прекрасно осознавал все это, он тем не менее надеялся на помощь своего бога. Сегодня Араван начал молиться, зажав в руке синий талисман:

— О Адон, если на то есть твоя воля, возьми жизни этих ваэрлингов и упокой их души в мире. Но если это не противоречит твоему великому замыслу, отведи от них руку смерти и помоги им. Мы в отчаянии, ибо осталось совсем мало времени.

Ответом ему служила мертвая тишина. В отчаянии Араван обернулся к величественному дубу и воззвал к нему:

— О древо, я вижу: Адон не отступится от данной клятвы. Если можешь, помоги нам, если только можешь…

Эльфу показалось, что высоко над его головой в кроне дерева сгустилась темнота. Араван даже дыхание затаил и перевел взгляд на звезды. Они горели все так же ярко. Ни облачка не было на небе, но меж раскидистыми ветвями дуба бродили тени.

Подобно клубу дыма, темнота опустилась и повисла дюймах в двадцати от земли. Араван потянулся за копьем, но не называл его по имени, ибо амулет сохранял тепло.

И вот, к вящему удивлению эльфа, в уме его раздался голос, говоривший на языке тайного народца и, казалось, принадлежавший женщине.

— Друг, — отозвалось в возбужденном мозгу Аравана.

— Друг, — отвечал эльф.

— Я не узнавала тебя, пока ты не прибег к камню.

— Но я не знал, что камень может позвать на помощь.

— А он и не может. Посредством его ты лишь имеешь возможность говорить с такими, как я.

Тень остановилась прямо перед эльфом. В темноте чернел какой-то силуэт, совсем крошечный и едва различимый.

— Ты просил о помощи, — напомнила тень.

— О да, нам необходима помощь. Двое ваэрлингов умирают от яда, а у нас нет лекарства, чтобы их вылечить. Мы можем лишь ненадолго продлить им жизнь, но вскоре и это будет не в нашей власти.

— Но разве не суждено каждому смертному когда-нибудь умереть? Годом меньше, годом больше — какая разница? Все они умрут однажды, потухнут, как светлячки.

— Их жизни так коротки, что каждый час дорог. К тому же несправедливо, что они должны умереть такой страшной смертью.

— Ты почти убедил меня, Араван.

— Откуда тебе известно мое имя?

— Но у тебя в руках камень.

— А как мне называть тебя?

— Можешь звать меня Нимуэ, хоть это и не истинное мое имя.

— Ты можешь помочь нам, Нимуэ?

Тень скользнула по ковру мха в сторону распростертых на земле Гвилли и Фэрил. У каждого из варорцев Нимуэ задержалась подолгу, а затем передвинулась к пакетику с гвинтимом. Наконец тень вернулась к Аравану, слегка дотронулась до амулета и тут же отошла прочь, будто боясь долго задерживаться вблизи эльфа.

Араван вновь задал свой вопрос:

— Нимуэ, ты можешь нам помочь?

— Возможно, но в самой моей помощи таится смертельная опасность. Средство, которое я предложу, либо исцелит, либо убьет.

Араван надолго задумался, а потом сказал:

— Без твоей помощи они точно погибнут, а так у них появится шанс. Говори, я слушаю тебя.

— В узком ущелье к западу отсюда по ночам распускается бледный, как луна, цветок под названием «никтородон» — ночная роза. Возьми лепесток цветка и завари с листом гвинтима — по одному для каждого ваэрлинга. Силы ночи соединятся со светлой энергией дня и, возможно, помогут твоим друзьям. Когда будешь их заваривать, опусти в сосуд с водой свой амулет, ибо я дотронулась до камня и он поможет двум противоположным силам слиться воедино. Давай своим друзьям пить настой три ночи подряд до восхода луны, затем подожди пять дней и повтори курс. Но знай: лечение очень болезненно и доставит твоим друзьям много страданий. Боль будет настолько сильна, что они могут ее не перенести, но если перенесут, то исцелятся.

— Что еще мне нужно знать, чтобы сделать все правильно?

— Не вырывай сам цветок. Возьми двенадцать лепестков с двенадцати разных цветков ночью, перед восходом луны. На лепестки не должны упасть ни лучи солнца, ни свет луны. Иначе они потеряют свои волшебные свойства, и тебе придется дожидаться следующей ночи. Заверни лепестки в черную тряпицу и храни так, пока не придет время их заваривать. Это тоже должно происходить в полной темноте.

— Что-нибудь еще?

— Да. Когда пойдешь за лепестками, будь осторожен: в ущелье полно всякой нечисти.

— Ночного отродья?

— И не только.

— Я буду осторожен. Мы можем чем-нибудь отплатить тебе за твою помощь?

— Я прошу одного: когда закончите — неважно, умрут смертные или поправятся, — не жгите больше костров в моих владениях.

Сзади раздался голос Риаты:

— Араван, что случилось? Фэрил и Гвилли очнулись?

Эльф оглянулся на приподнявшуюся на локте дару, перевел взгляд обратно на Нимуэ, но окутанный тенью призрак исчез. Эльфу показалось, что темнота оторвалась от земли и воспарила к ветвям могучего дуба.

Урус прищурился и посмотрел назад:

— Солнце садится.

Араван стоял рядом и вглядывался в ущелье. Кристаллопюр висел у него за спиной.

— Через час стемнеет. Луна же взойдет часов через девять после наступления ночи. Надеюсь, нам хватит времени, чтобы найти «ночную розу».

Оба друга были увешаны альпинистским снаряжением, хотя лезть за цветами предстояло только Аравану, Урус же должен был страховать его сверху.

Постепенно на землю опустились сумерки, а потом и вовсе стемнело. Только звезды освещали землю и двух друзей своим призрачным светом.

Араван и Урус медленно двинулись вдоль края ущелья, ведя коней в поводу и пытаясь разглядеть внизу хоть что-нибудь внизу.

— Когда они, интересно, распускаются, эти цветы? — пробормотал Урус.

— Не знаю, — пожал плечами Араван. — Нимуэ ничего об этом не сказала.

Прошел еще час. Вдруг Медведь прошептал: «Посмотри-ка» — и указал вниз, где ярдах в трех от кромки обрыва подставил звездам свои лепестки белоснежный цветок.

Урус пристегнул веревку к обвязке Аравана и спустил эльфа вниз. Вскоре оттуда донесся его голос:

— Цветок пахнет как обычная белая роза.

Эльф оторвал один лепесток и спрятал его в мягкий черный платок. Когда Араван поднялся наверх, они с Урусом отметили камнем место на обрыве напротив цветка, положив туда камень, чтобы больше не обрывать с него лепестки.

За два последующих часа друзья нашли еще три цветка. Когда Араван срывал лепесток с последнего, до Уруса донесся его тревожный шепот:

— Амулет похолодел.

Человек вытянул эльфа наверх, и они притаились на краю скалы. Лежа на животе, друзья всматривались во тьму на дне ущелья.

Послышался приближающийся стук копыт, и вскоре из-за поворота появился всадник в черном плаще, с острым копьем в руке. Лицо его было мертвенно-бледным, а волосы — темны как ночь. На поясе у него болталась кривая сабля. Шлема у всадника не было, но зато шею его защищало нечто вроде ошейника с шипами, будто предохраняя своего хозяина от отсечения головы.

Скакун его отдаленно напоминал лошадь, но только отдаленно. Это было лишенное шерсти создание с раздвоенными копытами и змееподобным голым хвостом. Когда всадник подъехал ближе, до друзей донесся зловонный запах. Внезапно животное завизжало, остановилось и потянуло ноздрями воздух. Всадник хищно огляделся вокруг и прокричал что-то на гортанном слукском языке.

Араван и Урус отползли подальше от края, и эльф покрепче зажал в руке амулет.

Через несколько мгновений, показавшихся друзьям бесконечно долгими, до их слуха донеслась команда всадника, и, судя по топоту копыт, он уехал в ту сторону, где было расположено логово Стоука. Когда все стихло, Араван прошептал:

— Гхулка на коне Хель!

Урус обернулся на лошадей, которые испуганно храпели и топтались на месте. Однако, когда запах всадника на коне Хель совсем рассеялся, лошади успокоились.

Урус повернулся к Аравану:

— Как ты думаешь, конь Хель остановился, потому что почуял нас?

Эльф покачал головой:

— Нет, я думаю, он ощутил волны, исходящие от амулета. Но то, что здесь обретаются гхулки и кони Хель, — плохой знак. Я думал, все они были истреблены еще во времена Зимней войны.

Урус проворчал:

— Я мало знаю о Зимней войне, но гуулы — страшные враги, это мне известно. Их можно сразить лишь серебряным оружием.

Араван кивнул:

— Серебром или деревом, если вонзить его чудищу прямо в сердце. Их также можно обезглавить, расчленить, сжечь на костре. Не выносят гхулки и дневного света.

Урус встал:

— Если Стоук стягивает к себе таких союзников, нам нелегко придется.

Эльф снова кивнул:

— Не забывай также о конях Хель, которые и сами по себе представляют опасность, а также о рюкках, хлоках, валгах и, возможно, даже троллях.

Урус потемнел лицом.

— Орки, — пробормотал он.

Когда Араван сорвал последний, двенадцатый, лепесток, до восхода луны оставался еще целый час, и Урус предложил поскорее вернуться в пещеру и начать лечение этой же ночью.

Несмотря на то что ехать было трудно и друзья не могли гнать лошадей, что было бы слишком рискованно, они довольно быстро преодолели три мили. Риата очень обрадовалась их удаче и быстро развела огонь. Не успел Урус отвести лошадей к пруду, как вода уже закипела.

Риата сняла чайник с костра и кинула туда лепесток ночной розы, а вслед за ним — лист гвинтима. Вдохнув аромат никтородона, который не спешил смешиваться с запахом гвинтима, эльфийка прошептала:

— Лилия, горный лавр и роза — всё вместе.

Араван между тем снял с шеи амулет и, опустив его в воду на веревочке, принялся неторопливо помешивать.

Риата бросила в кипяток еще один лепесток ночной розы и лист гвинтима.

Теперь им ничего не оставалось, как сидеть, ждать и волноваться. Араван не переставал помешивать настой синим камнем.

Наконец Риата не выдержала:

— До восхода лупы остается не больше четверти часа.

Араван, который, как и все эльфы, знал положение солнца, луны и звезд, кивнул.

Урус, заканчивавший расчесывать и чистить лошадей, подошел и сел рядом.

Через некоторое время эльф наклонился к чайнику и втянул носом аромат:

— Мне кажется, что запахи ночной розы и гвингима уже не различить: они слились в один.

Риата понюхала настой и сказала:

— Да, я думаю, лекарство готово.

Налив две полные чашки, эльфы склонились над варорцами. Хотя до восхода луны оставались считанные минуты, они не спешили и аккуратно влили настой во рты малышей — все до капли. Риата закончила первой, а через несколько мгновений и Араван напоил Фэрил и с облегчением вздохнул.

В тот же миг над верхушками деревьев показалась луна.

— Вовремя, — прошептал эльф.

Его голос заглушили душераздирающие крики варорцев.

Следующие три ночи показались друзьям кошмарным сном. Риата, Урус и Араван поочередно несли вахту у постели больных, а свободные от тяжкой обязанности уходили из пещеры, не в силах выносить мучения несчастных.

Варорцы потеряли голоса в первую же ночь и теперь лишь беззвучно корчились в судорогах. Риата баюкала их по очереди и, не в состоянии сдержать слезы, роняла их на бледные лица ваэрлингов. На вторую ночь лечения Гвилли и Фэрил открыли глаза и обезумевшими взглядами принялись озираться вокруг, а на третью ночь, когда Риата начала поить Гвилли, он чуть не выбил чашку из ее рук и охрипшим страшным голосом прошептал:

— Зачем ты делаешь мне больно?

Теперь варорцев приходилось держать. Они целыми днями метались по простыням, которые жгли их тела, как и все, что прикасалось к коже. Урус предложил для облегчения страданий друзей обливать их водой, но ваэрлингам стало только хуже, и пришлось от этой затеи отказаться.

Урус, Риата и Араван при виде страданий друзей тоже неизмеримо страдали, а эльф, потрясая в воздухе кулаками, кричал:

— Эмир! Ублюдок! Ты дорого заплатишь за их мучения!

На четвертый день свистящее дыхание варорцев стало тише, а потом и вовсе почти прекратилось. Риата тревожно припала ухом к груди малышей, и беспокойство ее только усилилось.

— О Адон, они еле дышат!

Араван взглянул на дерево:

— Нимуэ предупреждала, что это средство либо излечит, либо убьет.

Друзья замолчали, и слышно стало, как стекает в пруд вода.

— Идите спать, — сказал Араван. — Я посижу с ними.

Урус и Риата настолько устали, что у них не было сил спорить.

За три часа до рассвета по телу Фэрил пробежала дрожь. Она медленно повернулась в сторону Аравана. Дамна попыталась что-то сказать, но язык ее не слушался, и голос пропал.

Эльф склонился над ней, пощупал пульс — и облегченно вздохнул, затем со слезами на глазах прижал малышку к себе и поцеловал в лоб.

Фэрил снова попыталась что-то сказать, и Араван, угадав ее желание, протянул дамне чашку с водой и кусочек хлеба. Ваэрлинга сделала несколько глотков, откусила немного хлеба и, утомленная, заснула.

Еще через два часа Араван столь же радостно обнимал пришедшего в себя Гвилли. Пульс его тоже стал ровным и наполненным. Баккан съел целый кусок хлеба и выпил воды, а затем снова впал в забытье.

На следующий день у постели больных дежурили Риата и Урус.

В полдень Гвилли проснулся, а пока он ел, очнулась и Фэрил.

Баккан слабо улыбнулся своей дамми, и она улыбнулась в ответ. Гвилли наклонился и поцеловал ее, и даже что-то прошептал на ухо, отчего Фэрил улыбнулась еще раз. Дамна поманила Уруса и еле слышно что-то сказала ему. Медведь расхохотался от всей души, затем произнес, обращаясь к Риате:

— Представляете, Гвилли сказал: «Хорошенькое приключение!»

И снова пещера наполнилась смехом.

Выздоровление варорцев шло не так быстро, как хотелось бы Урусу, Риате и Аравану, но и здесь перемены к лучшему были налицо.

Араван рассказал маленьким друзьям обо всем, что произошло за время их болезни: о бегстве ночью, о том, как дважды рычал Медведь — сначала привлекший внимание преследователей, а затем испугавший их до полусмерти, — о Нимуэ и ночных розах, о гхулке и коне Хель и о болезненном лечении.

А Риата напомнила, что впереди еще три ночи лечения.

Темной безлунной ночыо Гвилли, прежде чем осушить чашу с лекарством, обернулся к Фэрил и прошептал: «Я тебя люблю», а затем выпил кастой одним глотком.

Дамна, прохрипев в ответ: «И я тоже, мой баккаран!» — тоже проглотила целительную жидкость и почти сразу почувствовала себя так, будто ее поджаривали на медленном огне.

Гвилли потянулся к дамне, но рукам их не суждено было соединиться: оба варорца пронзительно закричали от боли и забились в конвульсиях. Риата прижала к себе Фэрил, а Урус — Гвилли, и они долго еще баюкали и гладили несчастных ваэрлингов, а из глаз их неудержимо текли слезы.

Араван мерил пещеру нетерпеливыми шагами, и гнев клокотал в его груди.

Следующей ночью из кроны гигантского дуба спустилась тень и скользнула к неподвижно лежащим ваэрлингам, надолго остановилась около каждого и вернулась к дереву. Араван, заметив ее, поспешил за ней, зажав в руке синий камень.

— Нимуэ…

— На этот раз средство обернулось одной из своих сторон, но в следующий раз может случиться и по-другому.

— Не томи, Нимуэ: смерть или жизнь?

— Твои смертные друзья не из слабых, Араван. Я думаю, они будут жить.

Араван опустился на землю и, закрыв лицо руками, заплакал. От его всхлипов проснулась Риата.