Вторник. 20.00–21.30.

К восьми часам вечера контейнеры с машинами и гробами остались, по всей вероятности, в том же состоянии, что и в пять часов, но среди живого груза было заметно явное изменение к лучшему, от глубокого и всеобщего недовольства к состоянию, близкому к удовлетворенности жизнью.

Для того, естественно, были причины. Капитана Булле на радовало то, что вышли, наконец, из гнусного, иначе он его и не именовал, порта Карраччо, то, что он снова на мостике, что придумал отличную причину послать вниз меня, а самому к обеду не спускаться и избежать пытки общения с пассажирами. Что касается команды, она утешалась подарком в виде часов сверхурочной работы, щедро записанных на ее счет капитаном Булленом в двукратном количестве по сравнению с действительной отработкой за последние три дня, частично — из чувства справедливости, частично — чтобы хоть как-то отомстить главной конторе за нанесенные ему оскорбления. Офицеры и пассажиры «Кампари» просто следовали одному из законов природы, который гласил: невозможно долго оставаться несчастным на борту теплохода «Кампари».

Как корабль, не ходивший по определенному маршруту, имевший лишь весьма немногочисленные пассажирские каюты и вместительные, редко пустовавшие трюмы, теплоход «Кампари» следовало отнести к классу трамповых судов. Таким он и числился в реестрах «Голубой почты» и в рекламных проспектах. Но, как указывали эти же проспекты с должной сдержанностью, единственно уместной в отношении высокопоставленной клиентуры, для которой они собственно и издавались, теплоход «Кампари» был не обычным трамповым кораблем. На самом деле, он ни в каком смысле не был обычным кораблем. Это был, говоря скромными, незатейливыми и далекими от претенциозности словами рекламного проспекта, «среднего размера грузопассажирский теплоход, предлагающий самые роскошные каюты и лучшую кухню из всех кораблей, ныне плавающих по морям».

Сущий пустяк мешал большим пароходным компаниям, с «Кунард» во главе, предъявить «Голубой почте» иск за это абсурдное заявление — за абсолютное его несоответствие истине.

Выдумал все это президент «Голубой почты», лорд Декстер, в силу позорного эгоизма державший свои мозги при себе и не передавший своему сыну, нашему четвертому помощнику, и малой толики. Все конкуренты, алчным стадом бросившиеся примазываться к великому изобретению, признавали, что это — озарение гения. Лорд Декстер не спорил.

Началось все достаточно прозаично, еще в пятидесятые годы, на другом корабле «Голубой почты» — пароходе «Бренди». По некой странной причуде, объяснимой разве что с помощью психоанализа, лорд Декстер, сам отъявленный трезвенник, именовал свои корабли названиями различных вин и прочих спиртных напитков. «Бренди» был одним из двух кораблей «Голубой почты» на регулярной линии между Нью-Йорком и Британской Вест-Индией. Лорд Декстер, наблюдая роскошные пассажирские лайнеры, курсировавшие между Нью-Йорком и островами Карибского моря, и не найдя особой причины оставаться в стороне от этого прибыльного, сулящего доллары рынка, оборудовал на «Бренди» несколько кают и поместил рекламу в отдельных избранных американских газетах и журналах, прозрачно намекнув, что он заинтересован лишь в сливках общества. В числе достоинств своего корабля привел полное отсутствие на его борту оркестров, танцев, концертов, костюмированных балов, плавательных бассейнов, лотерей, игр на палубе и званых вечеров. Только гений мог догадаться обернуть достоинством отсутствие стандартного набора увеселений, которого так или иначе не имел «Бренди». В качестве компенсации предлагалась только романтика трампового корабля, плывущего в никому не известном направлении. Это, кстати, не значило, что у корабля не было определенного маршрута, просто капитан держал у себя в голове названия портов захода и оглашал то или иное название только перед тем, как бросить якорь. Второй приманкой был телеграфный салон, который поддерживал непрерывную связь с биржами Нью-Йорка, Лондона и Парижа.

Успех поначалу был фантастический. Говоря биржевым языком, акции шли нарасхват. Лорду Декстеру это не понравилось. К нему на корабль попадало слишком много не принадлежащих к сливкам общества, а только пробивающих себе дорогу в их ряды с низких ступеней лестницы, сколачивающих свой первый миллион честолюбцев. Настоящим сливкам такое соседство было не по нутру. Лорд удвоил цены. Потом утроил их и сделал приятное открытие, что в мире существует множество людей, готовых отдать практически все за то, чтобы быть исключительными и из ряда вон выходящими, да так, чтобы все знали, что они такие исключительные и из ряда вон выходящие. Лорд Декстер распорядился приостановить постройку своего нового корабля «Кампари» и велел спроектировать и оборудовать на нем дюжину кают, затмивших роскошью все, существовавшие до тех пор. Затем послал готовый корабль в Нью-Йорк в полной уверенности, что тот скоро окупит перерасход четверти миллиона фунтов при его создании. Как обычно, расчеты оправдались. Нашлись, конечно, подражатели, но с таким же успехом можно было воспроизвести Букингемский дворец, Большой Каньон или алмаз «Кохинор». Конкуренты остались далеко позади. Лорд Декстер нашел свой рецепт и придерживался его неукоснительно: комфорт, удобство, спокойствие, отличный стол и приятное общество. Что касается комфорта, то неправдоподобную роскошь кают надо было видеть, чтобы поверить, что такое возможно. Удобство, по мнению большинства пассажиров мужского пола, нашло свое идеальное воплощение в непосредственном соседстве в помещении телеграфного салона биржевого телетайпа, печатающего последние биржевые сводки, и бара, обладающего, наверное, самым исчерпывающим запасом спиртного в мире. Спокойствие достигалось совершенной звукоизоляцией кают и машинного отделения, творческим подражанием королевской яхте в том смысле, что ни один приказ не отдавался в полный голос, а вся команда и стюарды неизменно были обуты в тапочки на губчатом резиновом ходу, а также отсутствием балов, оркестров, плясок и игр, расцениваемых пассажирами не столь высокого ранга необходимыми спутниками корабельной жизни. Отличный стол был заслугой двух коков, которые после длительных закулисных интриг соблазнились баснословными окладами и покинули: один — лучший отель Парижа, другой — посольство своей страны в Лондоне, чтобы теперь, ежедневно сменяя друг друга и соревнуясь, создавать шедевры кулинарного искусства, с завистью обсуждаемые во всем западном полушарии.

Другие судовладельцы, конечно, могли преуспеть в воспроизведении некоторых, а то и всех этих качеств, хотя почти наверняка не на том уровне. Но лорд Декстер был не обычным судовладельцем. Он был, как уже говорилось, гением и еще раз доказывал это своим умением заполучить к себе на корабль нужных людей.

«Кампари» не сделал ни одного рейса без того, чтобы в списке пассажиров не значилась особа, ранг которой мог быть от «видной» до «всемирно известной». Для особ резервировалась специальная каюта. Выдающиеся политические деятели, министры, ведущие звезды сцены и экрана, модные писатели и художники, если они выглядели пристойно и были знакомы с бритвой, а также второразрядные представители английской аристократии путешествовали в этой каюте по значительно сниженным расценкам. Особы же королевского ранга, экс-президенты, экс-премьеры, знать с титулом герцога и выше вообще ездили бесплатно.

Говорили, что, если всем пэрам Англии, состоящим в списке заявок на места на «Кампари», можно было бы одновременно предоставить каюты, палату лордов пришлось бы прикрыть. Вряд ли следует добавлять, что в бесплатном гостеприимстве лорда Декстера не было ни капли филантропии. Соответственным образом повышалась цена на остальные одиннадцать кают, достаточно обеспеченные обитатели которых были готовы отдать все что угодно за возможность путешествовать в обществе столь благородных персон.

Через несколько лет плавания наш контингент состоял в основном из завсегдатаев. Некоторые катались по три раза в год — достаточно веское подтверждение величины их банковских счетов. К этому времени попасть в списки пассажиров «Кампари» стало труднее, нежели в самый закрытый клуб в мире. Не называя вещи своими именами, лорд Декстер сумел собрать в кучу самых отъявленных снобов из финансового и политического мира и успешно цедил золото из этой шайки.

Я приладил салфетку и оглядел собравшихся за белоснежным столом. В пышной столовой на сизо-серых бархатных креслах живьем сидело не менее пятисот миллионов долларов. Даже, пожалуй, ближе к тысяче. Один старик Бересфорд стоил около трети миллиарда.

Джулиус Бересфорд, президент и держатель контрольного пакета акций «Харт-Маккормик Майнинг», сидел там же, где и обычно во время многочисленных его прежних рейсов, справа от стола капитана, на самом почетном месте, которое он занял не в силу своих миллионов, а по личному капитанскому настоянию. В каждом правиле есть исключения, и Джулиус Бересфорд был исключением из возведенной в правило антипатии капитана Буллена к своим пассажирам. Высокий, худой, спокойный человек с густыми черными бровями, подковой седеющих волос, оттеняющих загорелую лысину, и живыми карими глазами на продубленном солнцем морщинистом лице, Бересфорд был заинтересован лишь в спокойствии, комфорте и кухне. Компания великих мира сего была ему совершенно до лампочки. Этот-то факт особенно и импонировал капитану Буллену, полностью разделявшему это чувство. Бересфорд поймал мой взгляд.

— Добрый вечер, мистер Картер, — в противоположность своей дочери, он не старался заставить своего собеседника поверить, будто разговором ему оказывают величайшее благодеяние. — Как прекрасно снова выйти в море, не правда ли? А где наш капитан?

— Трудится, мистер Бересфорд. Мне поручено передать его извинения обществу. Он не мог покинуть мостик.

— Он на мостике? — сидевшая напротив мужа миссис Бересфорд повернула голову. — Мне казалось, что в это время обычно вы несете вахту, мистер Картер?

— Это так, — я улыбнулся ей. Не знавшая меры в драгоценностях и неуместном роскошестве нарядов, миссис Бересфорд, полная крашеная блондинка, прилично в свои пятьдесят сохранившаяся, постоянно находилась в добром расположении духа, мило шутила и относилась ко всем с равной добротой. Это была ее первая поездка, но она уже успела стать моей любимой пассажиркой. — К сожалению, здесь вокруг столько отмелей, рифов и коралловых островов, что капитан Буллен не решается кому-либо передоверить штурвал, — я не стал добавлять, что будь это ночью, когда пассажиры мирно почивают, капитан Буллен не преминул бы улечься спать, нисколько не волнуясь за компетентность своего старшего помощника.

— А я думала, что старший помощник обладает достаточной квалификацией, чтобы вести корабль, — в очередной раз с очаровательной улыбкой поддела мисс Бересфорд, невинно уставив на меня взгляд неправдоподобно огромных зеленых глаз. — А если с капитаном что-нибудь случится? У вас же есть удостоверение на право вождения судов?

— Есть. У меня также есть шоферские права, но тем не менее вы не заставите меня сесть за руль автобуса в час пик в Манхэттене.

Старик Бересфорд усмехнулся. Мисс Бересфорд задумчиво созерцала меня некоторое время, затем склонилась над салатом. Человек, сидевший подле нее, положил вилку, установил голову в такое положение, чтобы выдающийся орлиный нос не мешал ему меня лицезреть, и высоким голосом, нарочито отчетливо произнося слова, сказал:

— Должен заметить, старший помощник, что ваше сравнение совсем не кажется мне уместным.

Обращение «старший помощник» должно было поставить меня на место. Герцог Хартуэльский значительную долю проводимого на борту «Кампари» времени тратил на то, что ставил людей на место. С его стороны это было довольно неблагодарно, принимая во внимание, что путешествие не стоило ему ни пенса. Против меня лично он ничего не имел, просто демонстративно оказал поддержку мисс Бересфорд. Даже тех, весьма значительных сумм, что он зарабатывал, заманивая стадо досужих туристов в свое родовое поместье, никак не хватало, чтобы расплатиться с долгами. В то же время женитьба на мисс Бересфорд разом и навеки ликвидировала бы все материальные затруднения. Бедному герцогу приходилось тяжело. Хотя умом он и понимал желанность мисс Бересфорд, непослушные глаза то и дело косились на экстравагантные, изобильные прелести и неоспоримую красоту платиновой блондинки, в очередной раз разведенной кинодивы, соседствовавшей с ним с другого боку.

— Мне тоже так кажется, сэр, — признался я. Капитан Буллен отказывался обращаться к нему «Ваша светлость», и будь я проклят, если соглашусь на подобные слова. — Я просто ничего лучшего в тот момент не смог придумать.

Он кивнул, удовлетворенный, и продолжил атаки на свой салат. Старый Бересфорд наблюдал за ним оценивающе, миссис Бересфорд — с улыбкой, мисс Харкурт, киноактриса, — с восхищением, а мисс Бересфорд так и не подняла головы с затейливо растрепанной прической.

Блюда сменяли одно другое. В этот вечер на камбузе командовал Антуан. Блаженная тишина, повисшая в салоне, была лучшим свидетельством его искусства. Легконогие индийцы-официанты бесшумно двигались по пушистому темно-серому ворсу персидского ковра, еда появлялась и исчезала, как в сказке. В самый подходящий момент возникала рука с бутылкой самого подходящего вина. Не для меня, правда. Я пил содовую. Так было записано в контракте.

Подали кофе. С этого момента мне надо было отрабатывать свое жалованье. Когда на камбузе нес вахту Антуан и был в форме, застольная беседа сводилась в основном к одобрительному мычанию да бессвязным возгласам восторга, которые только и нарушали благоговейную тишину, царящую в этом храме пищи. Торжественное молчание длилось обычно минут сорок, редко дольше. Я до сих пор не встречал еще богатого человека, который бы не любил поболтать дружески, весело и предпочтительно о собственных достоинствах. А первым партнером для поддержания подобной беседы неизменно оказывался сидящий во главе стола офицер.

Я осмотрелся, желая угадать, кто первый закрутит шарманку. Миссис Харбрайд — настоящая ее скандинавская фамилия была совершенно непроизносимая — худая, костлявая, прямая, как жердь, шестидесятилетняя дама, сколотившая состояние на безумно дорогих и до изумления бесполезных косметических средствах, которые благоразумно предпочитала не употреблять сама? Мистер Гринстрит, ее муж, бесцветная личность с серым, невыразительным лицом, женившийся на ней по одному богу известной причине, будучи сам весьма состоятельным человеком? Тони Каррерас? Его отец, Мигель Каррерас? За моим столом, вместе с Кертисами, которых, как и Гаррисонов, столь неожиданно отозвали из Кингстона, всегда сидело шестеро, но сейчас старик на коляске к общему столу не выходил, а ел в каюте в компании своих сиделок. Четверо мужчин и одна женщина — неудачное соотношение за столом.

Первым заговорил Мигель Каррерас.

— Цены «Кампари» совершенно чудовищны, мистер Картер, — он спокойно раскурил свою сигару. — Грабеж на большой дороге — только так их можно назвать. С другой стороны, кухня соответствует рекламе. У вашего шефа божественный дар.

— «Божественный», сэр, пожалуй, самое точное слово. Искушенные путешественники, которые останавливались в лучших отелях по обе стороны Атлантики, утверждают, что Антуану нет равных ни в Европе, ни в Америке. За исключением, возможно, Энрике.

— Энрике?

— Нашего второго шефа. Его вахта завтра.

— С моей стороны, пожалуй, невежливо, мистер Картер, давать оценку правдивости рекламы «Кампари»? — судя по улыбке, фраза не таила никакого подвоха.

— Напротив. Но лучше всего это сделать через двадцать четыре часа.

Энрике вас убедит скорее, чем я.

— Один-ноль в вашу пользу, — он снова улыбнулся и протянул руку к бутылке «Реми Мартэна». Во время кофе официанты исчезали из зала. — А как насчет цен?

— Они ужасны, — я говорил так всем пассажирам, и всем это, по-видимому, нравилось. — Мы предлагаем то, что не может предложить ни один корабль в мире, но цены у нас все же скандальные. Мне говорили это примерно десять человек из присутствующих здесь. Кстати, большинство из них по меньшей мере третий раз на борту.

— Вы можете убедить любого, мистер Картер, — вмешался Тони Каррерас. Говорил он именно так, как и можно было ожидать: неторопливо, взвешивая каждое слово, низким, звучным голосом. Он посмотрел на отца: — Помнишь список очередников в конторе «Голубой почты»?

— А как же. Мы были в самом низу списка, и какого списка. По крайней мере, половина всех миллионеров Центральной и Южной Америк. Нам просто повезло, мистер Картер, что мы единственные смогли воспользоваться столь внезапно представившейся возможностью после отъезда с Ямайки наших предшественников по каюте. Не могли бы вы, хотя бы схематично, ознакомить нас с маршрутом?

— Предполагается, что это одно из наших достоинств, сэр. Нет установленного маршрута. Расписание зависит в основном от наличия груза и пункта его доставки. Одно могу сказать: мы придем в Нью-Йорк. Большинство наших пассажиров поднялось на борт именно там, а пассажиры любят, когда их привозят обратно, — насчет Нью-Йорка он и сам знал, потому что туда везли гробы. — Может быть, мы остановимся в Нассау. Все зависит от того, как пожелает капитан. Компания предоставила ему большие права в смысле выбора маршрута с учетом просьб пассажиров и сводок погоды. Сейчас сезон ураганов, мистер Каррерас, или совсем скоро наступит. Если сводки будут плохие, капитан Буллен уйдет в открытое море и сделает Нассау ручкой, я улыбнулся. — Среди других достоинств теплохода «Кампари» немаловажно то, что мы не мучаем наших пассажиров морской болезнью, разве только когда это совершенно неизбежно.

— Разумно, весьма разумно, — пробормотал Каррерас и оценивающе поглядел на меня. — Но, насколько я понимаю, в порты Восточного побережья мы один-два захода сделаем?

— Не имею представления, сэр. Обычно делаем. Опять все зависит от капитана, а как поведет себя он, зависит от доктора Слингсби Кэролайна.

— Они все еще его не поймали, — громогласно констатировала мисс Харбрайд. Воинственный патриотизм свежеиспеченной американки требовал выхода. Она осуждающе оглядела своих соседей по столу, как будто мы были виноваты в этой истории. — Невероятно. Совершенно невероятно. Я до сих пор в это не верю. Американец в тринадцатом поколении!

— Мы слышали об этом, субъекте, — как и его отец, Тони Каррерас получал образование, очевидно, в одном из университетов Новой Англии, но в отношении к английскому языку был менее щепетилен. — Я имею в виду Слингсби Кэролайна. Но какое отношение этот парень имеет к нам, мистер Картер?

— Пока он в бегах, любой корабль, отходящий от Восточного побережья, тщательнейшим образом осматривается в поисках его самого и «Твистера». Ни один корабль не избегает длительного обыска, суда простаивают, владельцы теряют деньги и отказываются платить докерам. Те забастовали, и все идет к тому, что после перепалки с судовладельцами они будут бастовать, пока не поймают Кэролайна.

— Предатель! — воскликнула мисс Харбрайд. — Тринадцать поколений!

— Поэтому мы будем держаться в стороне от Восточного побережья? предположил Каррерас-старший. — До тех пор, по крайней мере?

— Как можно дольше, сэр. Но Нью-Йорк — наша обязанность. Когда — я не знаю. Если там все еще будет забастовка, придется подниматься до реки Святого Лаврентия. Сейчас трудно сказать.

— Романтика, тайны и приключения, — улыбнулся Каррерас. — В точности, как в вашей рекламе, — он посмотрел через мое плечо. — Наверно, этот посетитель к вам, мистер Картер.

Я повернулся на стуле. Посетитель был действительно ко мне. Рыжик Вильяме — Рыжик из-за своей буйной копны огненных волос — приближался ко мне в безупречно отглаженных белых брюках, твердо держа в левой руке белоснежную фуражку. Рыжику, нашему младшему кадету, было всего шестнадцать. Он был отчаянно застенчив и крайне исполнителен.

— В чем дело, Рыжик? — столетней давности инструкция предписывала обращаться к кадетам только по фамилии, но Рыжика никто иначе не звал. Это было бы просто противоестественно.

— Капитан просил передать всем свои наилучшие пожелания, сэр. Не могли бы вы подняться на мостик, мистер Картер?

— Я скоро буду. — Рыжик сделал поворот кругом, а я заметил, как вдруг заблестели глаза Сьюзен Бересфорд. Это, как правило, предвещало какую-нибудь колкость в мой адрес. Можно было предположить, что на этот раз она пройдется насчет моей незаменимости, насчет незадачливого капитана, призывающего в Критический момент своего верного слугу, и хотя я не считал, что она относится к тому роду девиц, которые могут начать подобные разговоры при кадете, уверенности в том у меня не было никакой. На всякий случай я быстренько поднялся, пробормотав:

— Извините, мисс Харбрайд, извините, джентльмены, — и торопливо последовал за Рыжиком. Он ждал меня в коридоре.

— Капитан в своей каюте, сэр. Он приказал вам явиться туда.

— Что? Ты же мне сказал…

— Я знаю, сэр. Он приказал мне так сказать. На мостике мистер Джеймисон, — Джордж Джеймисон был у нас третьим помощником, — а капитан Буллен в своей каюте. С мистером Каммингсом.

Теперь я припомнил, что, выходя, не заметил Каммингса за его столом, хотя в начале обеда он безусловно там был. Апартаменты капитана помещались непосредственно под мостиком, и я был там уже через десять секунд. Постучав в полированную тиковую дверь, услышал сердитый ответ и вошел. «Голубая почта», несомненно, хорошо содержала своего коммодора. Даже капитан Буллен, отнюдь не сибарит по натуре, ни разу не жаловался на то, что его избаловали. Каюта состояла из трех комнат и ванной, отделанных в лучших миллионерских традициях. Гостиная, в которой я очутился, была этому великолепным примером. Рубиново-красный ковер, в котором по щиколотку утопала нога, пурпурные шторы, панели полированного клена на стенах, балки мореного дуба по потолку, дубовые, отделанные кожей кресла и диван. Капитан Буллен посмотрел на меня. Он не выглядел человеком, наслаждающимся роскошью своего жилища.

— Какие-то неприятности, сэр? — спросил я.

— Садитесь, — он махнул рукой на кресло и вздохнул. — Серьезные неприятности. Бенсон Нога-Бананом пропал. Уайт сообщил десять минут назад. Имя Бенсон Нога-Бананом могло принадлежать какой-нибудь дрессированной обезьяне, в лучшем случае — профессиональному борцу в захудалом провинциальном цирке. На самом деле оно принадлежало нашему учтивому, холеному, многоопытному старшему стюарду Фредерику Бенсону. Бенсон обладал вполне заслуженной репутацией поборника строгой дисциплины. Именно один из его обиженных подчиненных в процессе получения жестокого, но вполне справедливого разноса, уставя очи долу, обратил внимание на кривизну ног своего начальника и перекрестил его, как только тот повернулся к нему спиной. Кличка прилипла во многом благодаря ворчливости и неуживчивому характеру Бенсона. Уайт был помощником старшего стюарда.

Я ничего не сказал. Буллен не любил, чтобы кто-нибудь, а тем более подчиненный переспрашивал, повторял или комментировал его слова. Вместо этого я посмотрел на человека, сидевшего за столом напротив капитана. На Говарда Каммингса.

Каммингс, начальник хозяйственной службы корабля, маленький, толстый, дружелюбный и весьма расчетливый ирландец, был вторым после Буллена человеком на корабле. Никто этого не оспаривал, хотя сам Каммингс никогда не старался это подчеркнуть. На пассажирском корабле хороший начальник хозяйственной службы на вес золота, но Каммингс был вообще бесценным сокровищем. За три года его пребывания на «Кампари» мы почти не имели трений или недоразумений между пассажирами, а тем более жалоб с их стороны. Говард Каммингс был гением увещеваний, компромиссов, успокоения взбудораженных чувств и вообще по части обращения с людьми. Капитан Буллен скорее согласился бы отрезать себе правую руку, нежели отпустить Каммингса с корабля.

Тому, что я посмотрел на Каммингса, было три причины. Он знал все, что происходило на «Кампари», начиная с секретных сделок в телеграфном салоне и кончая сердечными переживаниями юнги машинного отделения. Именно он отвечал за всех стюардов на корабле. И наконец, он был близким другом Ноги-Бананом. Каммингс перехватил мой взгляд и покачал темной головой.

— Извини, Джонни. Я знаю не больше тебя. Видел его незадолго до обеда, было минут десять восьмого, когда я пропускал стаканчик с пассажирами за стойкой. — Стаканчик Каммингса наливался из специальной бутылки из-под виски, наполненной всего лишь имбирным пивом. — Уайт только что был здесь. Говорит, что видел Бенсона в каюте номер шесть во время вечерней уборки примерно в восемь двадцать — полчаса назад, нет, теперь уже почти сорок минут. Уайт ожидал вскорости встретить его, поскольку они с Бенсоном имели давнишнюю привычку в случае хорошей погоды выкуривать вдвоем по сигарете на палубе, пока пассажиры обедают.

— В определенное время? — прервал я.

— Точно. Восемь тридцать, около того, никогда не позднее тридцати пяти. А сегодня нет. В восемь сорок Уайт пошел за ним в каюту. Никаких следов. Собрал на поиски с полдюжины стюардов, но пока без успеха. Он послал за мной, а я пришел к капитану.

А капитан послал за мной, подумал я. Как всегда, когда подвернется грязная работенка, он посылает за старым, верным Картером. Я взглянул на Буллена.

— Обыск, сэр?

— Так точно, мистер. Чертовская неприятность. Одна дьявольщина за другой. Только тихо, если можно.

— Конечно, сэр. Могу я получить в свое распоряжение Вильсона, боцмана, несколько стюардов и матросов?

— Вы можете получить хоть самого лорда Декстера вместе с его советом директоров, только найдите Бенсона, — проворчал Буллен.

— Есть, сэр, — я повернулся к Каммингсу. — Как у него со здоровьем?

Головокружениям, обморокам, сердечным приступам не подвержен?

— Плоскостопие, и только, — улыбнулся Каммингс. Настроение не очень-то располагало его к улыбкам. — Прошел месяц назад ежегодное медицинское обследование у доктора Марстона. Здоров на все сто. Плоскостопие — это профессиональное.

Я снова повернулся к капитану Буллену.

— Можно мне сначала, сэр, получить полчаса, ну двадцать минут, на небольшой, тихий осмотр? Вместе с мистером Каммингсом. И ваше дозволение заглядывать куда угодно, сэр?

— Боже мой! Всего лишь через два дня после передряги на Ямайке! Помните, как ерепенились наши пассажиры, когда таможня с американскими ВМС шарили по их каютам? Совету директоров это понравится, — он устало поднял на меня глаза. — Полагаю, вы имеете в виду пассажирские каюты?

— Мы все сделаем тихо, сэр.

— Двадцать минут, в таком случае. Меня найдете на мостике. Если можете, постарайтесь не наступить кому-нибудь на больную мозоль.

Мы вышли, спустились на палубу «А» и повернули направо в стофутовый центральный коридор, в который выходили двери кают. Их было всего шесть, по три с каждой стороны. В середине коридора туда-сюда нервно вышагивал Уайт. Я кивнул ему, и он торопливо подошел к нам — худой, лысоватый субъект с застывшим выражением муки на лице, страдающий от суммарного действия хронического расстройства желудка и собственного избытка старательности.

— У вас все ключи, Уайт? — осведомился я.

— Так точно, сэр.

— Прекрасно, — я кивнул на первую дверь направо, каюту номер один по левому борту. — Можете открыть?

Он открыл. Я проскочил вслед за ним, за мной Каммингс. Зажигать свет нужды не было, он и так горел. Просить пассажиров «Кампари», заплативших незнамо сколько за билеты, гасить свет в каютах было вполне бесполезно да к тому же оскорбительно для них.

В каютах «Кампари» не было коек в полном смысле этого слова. Достойные королей, массивные кровати с пологом, на четырех солидных тумбах, снабжались автоматически поднимающимися в случае качки стенками. Оперативность метеорологической службы, эффективность наших стабилизаторов системы Денни-Брауна, предоставленная капитану Буллену инициатива уходить от плохой погоды так ни разу и не позволили испытать эти стенки в деле. Морская болезнь на борт «Кампари» не допускалась.

Каюта состояла из спальни, гостиной и ванны. К гостиной примыкала еще одна комната. Все иллюминаторы выходили на левый борт. За минуту мы прошлись по всем комнатам, заглядывая под кровати, в буфеты, в шкафы, за занавески — везде, одним словом. Ничего. Мы вышли.

Очутившись в коридоре, я кивнул на противоположную дверь. Номер два.

— Теперь сюда, — скомандовал я Уайту.

— Извините, сэр. Сюда нельзя. Здесь старик со своими сиделками. Им отнесли три подноса еды сегодня вечером, позвольте припомнить, да, в восемнадцать пятнадцать. Мистер Каррерас, джентльмен, который сегодня поднялся на борт, дал указание, чтобы их не тревожили до утра, — Уайт был в восторге от этой инструкции. — Да, сэр, весьма строгое указание.

— Каррерас? — я посмотрел на начальника хозяйственной службы. — Какое он имеет к этому отношение?

— Вы разве не слышали? Оказывается, мистер Каррерас-отец является старшим партнером в одной из крупнейших юридических фирм этой страны — «Сердан и Каррерас». Мистер Сердан, основатель фирмы, — тот самый джентльмен преклонных лет из этой каюты. Говорят, что его уже восемь лет как разбил паралич, а характер у него и прежде был несносный. Все это время он сидел на шее у сына и невестки — Сердан-младший, кстати, второй человек в фирме после Каррераса — и надоел им до последней крайности. Как я понимаю, Каррерас вывез старичка на прогулку, в основном чтобы дать им передохнуть. Каррерас, естественно, чувствует за него ответственность, поэтому, наверно, и дал Бенсону такие указания.

— Мне как-то не показалось, что он уже собрался отдать богу душу, сказал я. — Никто не хочет его прикончить, мы просто зададим ему несколько вопросов. Или сиделкам. — Уайт открыл было рот, чтобы запротестовать, но я бесцеремонно отодвинул его рукой и постучал в дверь.

Нет ответа. Я подождал с полминуты, затем постучал снова, громче. Уайт подле меня весь кипел от негодования и неодобрения. Я не обращал на него внимания и уже заносил руку для нового, серьезного удара, когда услышал шаги, и неожиданно дверь распахнулась внутрь.

Дверь открыла та сиделка, что покороче, — толстушка. На голове у нее был напялен ветхозаветный белый полотняный чепчик с ленточками, одной рукой она придерживала края большого шерстяного пледа, открывавшего лишь носки шлепанцев. Комната у нее за спиной тонула в полумраке, но я успел заметить, что там находятся две кровати, одна из которых измята. Свободная рука, которой сиделка усиленно терла глаза, делала вывод о ее времяпрепровождении очевидным.

— Приношу вам искренние извинения, мисс. Не предполагал, что вы спите. Я старший помощник капитана этого корабля, а это мистер Каммингс, начальник хозяйственной службы. Пропал наш старший стюард. Возможно, вы что-нибудь видели или слышали и это могло бы нам помочь.

— Пропал? — она крепче ухватилась за свой плед. — Вы имеете в виду… вы имеете в виду, что он исчез?

— Скажем проще: мы не можем его найти. Можете вы нам помочь?

— Не знаю. Я спала. Видите ли, — объяснила она, — мы по очереди дежурим по три часа у постели мистера Сердана. Ему необходим постоянный присмотр. Я пробовала немного уснуть, прежде чем сменить мисс Вернер.

— Прошу прощения, — повторил я, — так вы ничего не можете нам сказать?

— Боюсь, что нет.

— Может быть, ваша подруга, мисс Вернер, сможет?

— Мисс Вернер? — она раскрыла в изумлении заспанные глаза. — Но мистера Сердана нельзя…

— Пожалуйста. Дело достаточно серьезное.

— Хорошо, — как все опытные сиделки, она знала, когда можно спорить, а когда нужно уступить. — Но я должна попросить вас вести себя потише и ни в коем случае не раздражать мистера Сердана.

Она ничего не сказала о возможности того, что мистер Сердан сам будет нас раздражать, а ей следовало бы нас предупредить. Когда через открытую дверь мы прошли в спальню, он сидел в кровати. Перед ним на одеяле лежала книга. Яркое бра над изголовьем освещало сверху малиновый ночной колпак с кисточкой, а лицо оставалось в тени, глубокой, но все же недостаточно глубокой, чтобы скрыть злой взгляд из-под кустистых бровей. Мне показалось, что злой взгляд является столь же неотъемлемой принадлежностью его лица, как и мясистый клюв носа, свешивающегося на пышные седые усы. Приведшая нас сиделка собиралась было приступить к церемонии представления, но Сердан заставил ее умолкнуть повелительным взмахом руки. Суровый старикан, подумал я, к тому же сквалыга и неважно воспитан. — Надеюсь, вы в состоянии объяснить вашу возмутительную дерзость, сэр, — от ледяного его тона озноб пробрал бы и белого медведя. — Ворваться без разрешения в мою личную каюту!

Он перевел пронзительный взгляд на Каммингса.

— И вы, вы здесь! Вам же был приказ, будьте вы прокляты! Полное уединение, абсолютное. Объяснитесь, сэр.

— Не могу выразить, как я огорчен, мистер Сердан, — мягко сказал Каммингс. — Только из ряда вон выходящие обстоятельства…

— Чушь! Аманда! Вызовите по телефону капитана. Немедленно!

Длинная, худая сиделка, расположившаяся рядом с кроватью на стуле с высокой спинкой, начала собирать с коленей свое вязанье — почти готовый бледно-голубой свитер, но я жестом показал ей оставаться на месте.

— Сообщать капитану нет необходимости, мисс Вернер. Он и так все знает и сам нас сюда послал. У нас к вам и мистеру Сердану лишь одна маленькая просьба.

— А у меня к вам, сэр, лишь одна совсем маленькая просьба, — его голос сорвался на фальцет, то ли от возбуждения, то ли от гнева, то ли просто от старости, то ли от всех этих причин вместе взятых. — Убирайтесь отсюда к черту!

Я хотел было глубоко вздохнуть, чтобы успокоиться, но так как за этой двух-, трехсекундной паузой неизбежно последовал бы новый взрыв, сказал сразу:

— Очень хорошо, сэр. Но сначала мне хотелось бы узнать, не слышали ли вы или мисс Вернер каких-нибудь странных, необычных звуков в последний час. Возможно, вы что-то видели. Пропал наш старший стюард. До сих пор мы не можем найти удовлетворительного объяснения его исчезновению.

— Пропал, как же! — фыркнул Сердан. — Напился, небось, или дрыхнет. И после некоторого раздумья: — А вернее всего и то, и другое.

— Он не из таких, — спокойно возразил Каммингс. — Вы можете нам помочь?

— Мне очень жаль, сэр, — мисс Вернер, сиделка, оказалась обладательницей низкого, хриплого голоса. — Мы ничего не видели и не слышали. Ничего такого, что могло бы вам помочь. Но если мы можем что-нибудь сделать…

— Ничего вам не надо делать, — грубо прервал ее Сердан, — кроме собственной работы. Мы не можем вам помочь, джентльмены. Спокойной ночи. Выйдя в коридор, я наконец-таки осуществил свое намерение глубоко вздохнуть и повернулся к Каммингсу.

— Мне совершенно наплевать, сколько этот дряхлый бойцовый петух платит за свои апартаменты, — со злостью сказал я. — Все равно с него берут слишком мало.

— Могу понять, почему Серданы-младшие были так довольны сбагрить его с рук хоть на немножко, — отозвался Каммингс. В устах всегда невозмутимого и дипломатичного хозяйственного начальника это был крайний предел осуждения человека. Он взглянул на часы. — Немногого мы добились. А через пятнадцать, двадцать минут пассажиры начнут расходиться по каютам. Как насчет того, чтобы вам продолжить здесь самому, а я с Уайтом пошел бы вниз?

— Ладно. Десять минут. — Я взял ключ у Уайта и принялся за оставшиеся четыре каюты, а Каммингс спустился палубой ниже, где находилось еще шесть.

Спустя десять минут, так ничего и не обнаружив в трех каютах из четырех, я очутился в последней, большой, ближе к корме по левому борту, которая принадлежала Джулиусу Бересфорду и его семейству. Обшарил спальню супругов Бересфордов, но опять с нулевым итогом, хотя и начал уже действительно шарить, разыскивая не столько, самого Бенсона, сколько любые следы его пребывания там. Тот же результат в гостиной и ванной. Я двинулся во вторую, меньшую спальню, которую занимала бересфордовская дочка. Ничего за шкафами, ничего за шторами, ничего за четырехтумбовым ложем. Подошел к кормовой переборке и раздвинул створки перегородки, превращавшей эту часть спальни в один огромный гардероб.

Мисс Сьюзен Бересфорд, отметил про себя, не была обижена по части одежды. В гардеробе находилось что-то около шестидесяти, семидесяти вешалок, и ни на одной из них, готов поспорить, не висело ничего дешевле трех, а то и пяти сотен долларов. Я продирался сквозь Балансиаги, Диоры, Сен-Лораны, осматривая все вокруг. Ничего.

Я сомкнул створки и подошел к небольшому стоящему в углу шкафу. Он был полон мехов: шуб, накидок, палантинов. Зачем нужно было их тащить с собой в круиз по Карибскому морю, оставалось доя меня загадкой. Я положил ладонь на особенно великолепный экземпляр макси-длины, сдвигая его в сторону, чтобы просунуть голову внутрь, когда услышал позади себя легкий щелчок дверной ручки, и приятный голос сказал:

— Это действительно прекрасная норка, не правда ли, мистер Картер? В любой момент за нее можно получить столько, сколько вы зарабатываете за два года.