В ожидании счастья

Макмиллан Терри

Четырех подруг — Саванну, Глорию, Бернадин и Робин — роднит возраст и стремление обрести счастье. Они не мечтают о чем-то сверхъестественном. Их представления о счастье гораздо прозаичнее — встретить достойного человека и жить с ним в мире и согласии. Каждая идет к цели своим путем, преодолевает свои трудности и в итоге находит свою любовь. Может быть, она не совсем идеальна, но кто вспомнит об этом…

 

От издательства

Эта книга — результат издательского эксперимента. Четыре переводчицы — Анастасия Бялобжеская, Ольга Красавина, Елена Малафеева и Ирина Перминова — поставили перед собой задачу: перевоплотиться в главных героинь, придать каждому голосу особую окраску, выразить индивидуальные интонации, настроения, мысли. Однако работали все переводчицы, тесно сотрудничая друг с другом. Так что при всей несхожести отдельных голосов роман и в переводе звучит как произведение одного автора.

 

ТОЛЬКО БЫ НЕ ДИК КЛАРК

Выходит, надо чистить перышки: иду сегодня с каким-то Лайонелом на сочельник. Это все Шейла, моя младшая сестра, всучила мне его телефон: видите ли, он тоже живет здесь, в Денвере. Одиннадцать лет назад ее лопоухий муж играл с ним в баскетбол в Вашингтонском университете. То, что я еще не замужем, Шейле не дает покоя: ну как же, старшая из четверых, а до сих пор никому не дала согласия. Они с мамой вообразили, будто я сижу одна в четырех стенах и умираю от одиночества. На самом деле это не так. Конечно, бывает по-разному, но я еще не дошла до того, чтобы хвататься за все без разбору. Ведь хотеть пить и умирать от жажды — разные вещи. Но мама с Шейлой всю жизнь думают, что лучше хоть что-то, чем совсем ничего, и вот до чего дошли. Мама, считающая себя крупным специалистом по любым вопросам, уже семнадцать лет, как осталась без мужа. Знать бы, где сейчас мой папочка, кажется, убила бы его. Это он разбил ее сердце.

А сама Шейла? Что пи год, то разводится. Звонит за мой счет из какого-нибудь дешевенького мотеля, где она отсиживается с детьми, пока не соберет все бумаги против Пола. Часами ноет, как он ей надоел. Пусть, дескать, что хочет, то и делает, она больше не вернется. А потом, как идиотка, звонит ему и перечисляет свои претензии, а он клянется сделать все, что она захочет. Она не верит. Еще недели две он умоляет и наконец убеждает ее. После чего она сдается и возвращается. Во время очередного такого „медового месяца" о ней ни слуху ни духу, лишь изредка вдруг позвонит на три минуты, сказать, что все пока в полном порядке и что нельзя долго болтать, потому что он разрешил ей вышвырнуть старый ковер или там купить новую мебель в гостиную, — так что надо экономить.

Один из наших братьев за какую-то чушь собачью — передачу фальшивых денег — схлопотал срок, хотя он не преступник. Другой брат — на бессрочной во флоте. Но кого ни возьми, все норовят давать советы…

Что и говорить, в Денвере стоящих мужчин не осталось. А уезжаю я не только из-за этого. Осточертели мне и эти горы, и вечный снег, и всеобщее помешательство на денверских „Мустангах". Три последних года я живу какой-то никчемной жизнью: всем плевать, что и как я делаю. Внешне все выглядит нормально: и работа приличная, и деньги в банке лежат, и квартира в хорошем кооперативном доме, и машина неплохая. Только мужа не хватает. Я, правда, не из тех, для кого на мужчинах свет клином сошелся. Просто устала жить сама по себе. Раньше казалось, одной куда веселее. С тех пор, как мы с Кеннетом расстались в Бостоне, прошло четыре года, и за это время я ни разу не была влюблена. А мне этого очень не хватает. Но я понимаю, что нельзя сидеть и дожидаться, пока что-нибудь произойдет само собой. Хочешь чего-то — шевелись. Однако с тех самых пор сколько ни шевелюсь, ничего стоящего не происходит. Все, к черту Денвер. Уезжаю.

Риск для моей сестры Шейлы — дело непонятное и неприятное, так что она не слишком порадовалась пару недель назад, когда я позвонила и сказала, что собираюсь в Финикс. „Рехнуться надо, чтобы переехать в штат Аризона, — заявила она. — Там хоть чернокожие, как мы, есть? Ведь это, кажется, там губернатор отменил День Мартина Лютера Кинга, когда его уже утвердили?" Пришлось ей напомнить, что лучшая моя подружка Бернадин, у которой я была свидетельницей на свадьбе, помчавшись к ней, считай, за сотню километров, в метель, живет именно в Аризоне, в Скоттсдейле. Она, как известно, белой отродясь не была. И ничего, живет — не жалуется. А насчет Дня Кинга, что тут скажешь? Первая, говорю, проголосую, когда будут проводить опрос общественного мнения.

Бернадин уговорила меня приехать к ней, чтобы отпраздновать мой день рождения. Кстати, Шейле я напомнила, что это было четырнадцатого октября, а не двадцать второго, когда она прислала мне открытку. Сама-то чуть не лопается от злости, если ее вовремя не поздравишь! Так вот, я диву далась, как в Аризоне тепло, дешево и вообще здорово. На вечере негритянского музыкального радиоканала мы разговорились с одним приятелем мужа Бернадин. Он и рассказал, что в отделе рекламы на местной телестудии есть вакансия. Я взяла и подала заявление. Трижды летала туда и обратно на собеседования и наконец получила место. Что ни говори, неплохо после нефтяной компании: пробуй себя сколько хочешь. Правда, узнай Шейла, что мой новый оклад на тысячу долларов меньше, чем раньше, она бы лопнула от злости, ведь последние три года маме большей частью помогала я, а все остальные только наблюдали за этим.

Каждый месяц министерство соцобеспечения от щедрот своих выдает маме аж четыреста семь долларов плюс талоны на продукты на сто четыре доллара. Попробуй перебиться на эти деньги. Мама живет в квартире, предоставленной по восьмой программе, а оплачиваю я. Еще я ей посылаю понемногу каждый месяц, чтобы она хоть в кино могла сходить. А она тратит эти деньги в дешевых лавочках или покупает мебель в рассрочку. Да, не вылететь бы мне в трубу. Если я быстро не продам свою квартиру, могу оказаться на мели. Придется максимально сократить расходы. Главное, скорее попасть в постановщики, ведь я хочу заняться именно режиссурой.

У Шейлы трое ребятишек. Она никогда не работала и всю жизнь прожила в Питтсбурге. „Саванна, за пятнадцать лет ты уже четвертый раз переезжаешь из города в город. Голова кругом идет. Когда ж ты успокоишься и обоснуешься где-нибудь?" — спрашивала она. „Как только найду то, чего мне не хватает", — отвечала я.

А что именно, объяснять в стотысячный раз не хотелось. Все равно не поймет: согласие с собой, место, которое буду считать домом, того, кому я нужна, и еще полезную, содержательную и хорошую жизнь. В этот раз она, естественно, не потрудилась спросить. Зато в тысячный раз напомнила, что времени осталось не так уж много, что мне уже тридцать шесть, а впереди так ничего и не светит. К тому же я живу, как перекати-поле, и каков результат? Сказала, что карьера для меня важнее всего. Еще Шейла сказала, что я слишком разборчива и хочу невозможного, и, поскольку я не желаю идти на уступки, она готова поклясться, что единственный, кто мне может подойти, это сам Господь Бог. Я Шейлу ужасно люблю, но, как хотите, она меня достала.

Она позвонила сразу же после Дня Благодарения и рассказала про этого Лайонела. Я только что повесила на стену акварель Чарльза Олстона: танцующую негритянскую пару 40-х годов. Выплачивая за нее целых полгода, я до того радовалась, заполучив картину, что еще улыбалась, когда зазвонил телефон. Я уселась у стола в гостиной и смотрела в окно: снова повалил снег, и было красиво. Временами я чувствую себя здесь как на седьмом небе. Я живу на двадцать третьем этаже, и вид из моего окна на все сто восемьдесят градусов: от Скалистых гор до деловой части города прямо внизу. Я закурила, облокотясь о стол.

— Ну и сколько же ему лет?

— Сорок один, — ответила Шейла.

— Сорок один? Такой старый?

— Сорок один — это не старый, Саванна. Тебе самой под сорок, так что помалкивай.

— Знаешь, Шейла, я этих сорокалетних столько повидала, что надолго хватит. Им пяти минут достаточно на все про все. Обрюзгшие, держатся с тобой словно они твои опекуны. Завязли в своих привычках хуже благочинных старушек. А кроме того, не стоит мне надоедать.

— Ты говоришь точь-в-точь как твоя мама.

Это, конечно, было обидно, но все это чушь собачья. Шейла не знала, что за мужчины мне попадались после Бостона, а рассказывать не хотелось. Она утверждает, что я слишком уж строга, но ведь я-то знаю, кто в моем вкусе, а кто — нет. В своей жизни я встречала и образованных, и удачливых, и красивых черных парней, но они меня не волновали. Дрянь попадается в любой упаковке.

— Так какие у него трудности? — спросила я и затянулась сигаретой.

— Никаких.

— Если человеку сорок один год, а он еще холостяк, значит, трудности есть.

— Он развелся.

— Давно?

— Пол говорит, четыре года назад. У него свое дело.

— А чем он, собственно, занимается?

— Продает пожарные машины.

— Что продает?

— Что слышала. Пожарные машины.

— Ух ты, какое интересное занятие!

— Саванна, не иронизируй.

— И не думаю.

— Как бы там ни было, у него собственный дом и еще кое-какая недвижимость.

— Разве я спрашиваю о его собственности?

— Нет. Потому я и рассказываю. Ты никогда не знаешь, есть у мужчины что-нибудь еще, кроме того, что у него между ног. А потом уже бывает слишком поздно.

Ну, на это я даже отвечать не стала. Шейла сама не понимает, что несет. Она, наверное, расследование с пристрастием провела, прежде чем выйти за Пола. По ее меркам, мужчина должен иметь идеальную репутацию и зарабатывать шестизначную сумму. Только тогда на него стоит убивать время и силы.

— Ну, а какой он из себя, этот подарок судьбы?

— Кончай издеваться! На фотографии очень даже ничего.

— А фотографии сколько лет?

— Не знаю. Лет десять, я думаю.

— За десять лет кто хочешь развалится.

— Нет, Пол говорит, он по десять километров каждый день бегает, реставрирует старинные машины, ездит на джипе, окончил колледж и ростом метр восемьдесят три. Это все, что я знаю.

Признаюсь, она меня заинтриговала, но сказанного было недостаточно, чтобы загореться. Да и надоело зря волноваться. И все-таки я ему позвонила. Его не было дома, и включился автоответчик. Голос на пленке приятный, а фоном звучит мелодия в исполнении Гровера Вашингтона. Мне Гровер Вашингтон нравится. Через автоответчик мы общались три недели. В своей нефтяной компании я занимаюсь связью с прессой и часто мотаюсь по командировкам, и Лайонел записал на мой автоответчик, что собирается начать новое дело и тоже много ездит. Что ж, по крайней мере, трудолюбивый, решила я. Прошло еще несколько дней, потом наступило наводящее тоску очередное Рождество в одиночестве. Как-то возвращаюсь с работы, а на ответчике две записи. Одна от мамы: не могу ли я отправить ей девяносто пять долларов на курсы вышивания и оплатить просроченный счет за электричество. Другая — от Лайонела: они с приятелями по теннису собираются на новогоднюю вечеринку в какой-то первоклассной гостинице и ждут меня. На свидание это не совсем похоже, но все-таки лучше, чем сидеть дома взаперти и гладить кошку. Меня саму последний раз гладил Фред, да и то всего недельку, потому что его жена, про которую он и думать-то забыл, вдруг вернулась из командировки. Но с тех пор уже три месяца прошло. Вот будет забавно, если этот Лайонел окажется Мистер Что Надо! Просто потому, что я его ищу. Хочется, чтоб он был общительный, обаятельный, хоть чуть-чуть умел выражать свои мысли и не пытался полночи доказывать, какой он виртуоз.

Если мои мысли не будут заняты ничем посторонним, когда он говорит, или если он не будет городить заученную чушь, я постараюсь быть с ним любезной, неотразимой. Верным признаком того, что он меня слегка заинтересовал, будет желание представить его без одежды и размышления на тему: каков он в постели. Ну а если в эту сторону мысль даже не повернется, значит, от него не жди тепла и, стало быть, меня к нему не тянет.

Я только что вышла из ванны, когда зазвонил телефон. Я надеялась, что это Лайонел: хочет узнать, приду я или нет, и ответила деловым тоном:

— Алло?

— Саванна, ты? — Мама удивилась, как будто кто-то другой мог снять трубку. Вытянув антенну, я пошла искать сигареты.

— Да, мама, это я. Как дела?

— Все в порядке Спасибо за деньги. Свет у нас не отключили, а курсы слишком сложные. Что ни вечер, новые стежки разучивай. А тут и Шейла, и ребятня, так уж не до вышивки.

— Шейла живет у тебя?

— Ага. Я думала, ты знаешь. Не говори только, что я тебе сказала. Она утверждает, что в этот раз уж точно разведется. Да пусть болтает. Я не обращаю внимания. У нее никогда не поймешь, то ли она сходится, то ли разводится. Того и гляди, совсем свихнется.

— Ты каждый раз так говоришь.

— Знаешь, он все ей звонит, они часами разговаривают. Помяни мое слово, она в любой момент вернется домой. Ну ладно, хоть сегодня ты не одна сидишь?

— Нет, мам.

— Умница. На вечеринку пойдешь?

— Да.

— В чем ты будешь?

— А что, мам?

— Да ничего, просто надеюсь, что ты что-нибудь привлекательное наденешь, а не что-то из этих твоих деловых костюмов. У тебя там от них шкаф трещит.

— Мам, ну что тебе до того, в чем я буду? Ты ведь за четыре тысячи километров отсюда. Я уже взрослая девочка и не надо меня каждый раз учить, что мне делать.

— Ты мне про километры не рассказывай. Я без тебя знаю, что ты без моих благословений обходишься. Но пока еще я твоя мать, и таким тоном не разговаривай. Так ты мне не ответила.

— Я надену платье в обтяжку. Сзади вырез до попы, а спереди почти до пупа. Ну как?

— Вполне. Только надень теплый жакет. У тебя свидание?

— Что-то вроде.

— Не морочь мне голову своими „вроде". У тебя свидание?

— Меня просто пригласили.

— Он или она?

— Он, мама.

— Так чего бы тебе с ним не встретиться?

— Слушай, мам, это долгая история. Мне бы одеться. Ты сама-то сегодня „что делаешь?

— Сижу дома. Опасно стало выходить на улицу на Новый год, так что никуда не пойду. Стряпаем тут с Шейлой фасоль и шкварки на завтра, а детишки взяли видеокассеты напрокат и готовят себе кукурузные хлопья.

— Ладно, ты там всех от меня поздравь.

— Погоди, не вешай трубку! Можешь сделать мне приятное?

— Что еще, мам?

— Когда пойдешь, постарайся выбирать выражения.

— Хорошо, хороша Уж можешь поверить: с мужчинами я разговариваю не как со своими подружками. По крайней мере, пока не познакомлюсь поближе.

— Ты все куришь?

— Так, иногда.

— Если тебе так уж невтерпеж, кури в уборной и не забудь дезодорант для рта в сумочку бросить.

— Ладно, мам.

— И улыбайся, пожалуйста.

— Буду скалиться весь вечер.

— Накрасься поярче и надушись покрепче.

— Ну хорошо, хорошо, мам!

— Вот умница! И помни: первый встречный мужчина еще не кандидат в мужья. Но даже если он не совсем то, что надо, не обижай его: может, его друзья подойдут тебе больше.

— Это ты по опыту судишь?

— Что ты сказала?

— Нет, ничего.

— Пока, детка. С Новым годом тебя.

— С Новым годом! — Я положила трубку, закурила, налила себе немножко вина и стала смотреть в окно.

Внизу, за пеленой густо валившего снега, видны были только светящиеся окна деловых кварталов и мелькали желтые и красные огоньки машин на шоссе. Мама не знает, до чего мне самой хочется в один прекрасный день позвонить ей и сказать: „Хочу познакомить тебя со своим будущим мужем. Может, тогда она отстанет".

Я воткнула в ванной электрические щипцы для завивки и машинально вылила на себя целое озеро туалетной воды „Джой". Высушив волосы феном, включила вентилятор, так что стало жарко. Джасмина — моя кошка — прошла за мной в спальню и улеглась рядышком на кровати. Я натянула колготки и всунула ноги в новые жесткие „лодочки" сиреневой замши.

Живот, как на третьем месяце. Даже кошка взглянула неодобрительно. Я совсем забыла: через четыре дня месячные. Вот, значит, почему я на работе со всеми грызлась, а вчера полночи неизвестно о чем проплакала. Похоже, вся эта ерунда про предменструальный синдром вовсе и не ерунда: с каждым годом — все хуже. Не знаешь, куда деваться. Я откопала в ящике колготки с тугим верхом, но и это мало помогло. Придется втягивать живот, ведь платье в обтяжку. Маме я наврала: никаких вырезов там нет. С грудью у меня плоховато, так что единственное выпуклое место — задница.

Прическа не получалась, и я орудовала щипцами изо всех сил. Чтобы хоть чуточку поднять настроение, сделала еще глоток вина, включила приемник на туалетном столике и принялась не спеша краситься. Вместе с Уитни Хьюстон напевала ее новый хит. Не хотелось, чтобы косметика была заметна, — разве что — помада. Вообще я люблю помаду, но крашусь только тремя цветами: алым, ярко-розовым, а летом еще оранжевым. Тщательно накрасив губы, я достала красный лак, чтобы подновить ногти, потускневшие со вчерашнего дня, и нацепила убийственные серьги с горным хрусталем. Отражение в зеркале показалось вполне подходящим. Только ноги уже гудели. Хоть бы через часок-другой туфли капельку растянулись!

В гостиной по телевизору всяких знаменитостей расспрашивали, что они собираются совершить в новом году. Мне-то что за дело до них! Я встряхнула флакончик с лаком и начала с большого пальца. Как это ни банально, я вдруг поняла, что сама размышляю о том, что должна сделать в будущем году. Самое главное — найти себе мужа. Обещаю себе, что в девяностом году день рождения, 4 июля, День Благодарения и, тем паче, день Святого Валентина, Рождество и Новый год встречать одна не буду. Еще надо бросить курить. Но не сегодня. Надо трезво смотреть на вещи: до дня рождения — а до тридцати семи лет еще целых десять месяцев — наверняка брошу. Ни за что на свете не хочу толстеть. До сих пор мне везло. Пока я и выгляжу, и чувствую себя почти не хуже, чем в тридцать, хотя вся моя зарядка заключается в том, чтобы дойти до машины. Это, кстати, печально, если хорошенько подумать. Если не держаться в форме, то в моем возрасте уже начинаешь скрипеть. Когда мне стукнуло тридцать, я стояла в ванной перед зеркалом, рассматривала себя с головы до ног и, как сейчас помню, думала: наконец я похожа на взрослую женщину. Я не сомневалась, что всегда останусь такой. Просто однажды состарюсь в один присест.

Подумать только, на что бы я была похожа, заведи я сейчас ребенка! У Шейлы вся грудь, бедра и живот покрыты безобразными желтыми пятнами. Не представляю, как рожать в сорок лет. По-моему, в этом возрасте ничего путного уже не родишь. Хотя что я говорю?! Любимый мужчина меня и в пятьдесят уговорит, только бы суметь. В общем, приеду в Финикс — займусь аэробикой и буду кататься на велосипеде, который купила за бешеные деньги, а всего-то и каталась что один раз вокруг квартала. Так что, к тому времени, как брошу курить, вместо одной плохой привычки будет одна хорошая.

Надо же, только подумаешь, а уже как-то бодрее себя чувствуешь. Я подула на ногти. Интересно, если очень сильно чего-нибудь хотеть и все время про это думать, может оно случиться или нет?

Может быть, можно надумать себе мужа? Ведь это почти то же, что молиться. Когда-то давно я молилась, чтобы Бог послал мне приличного мужчину, и получила сначала Роберта, потом Седрика, Рэймонда и Кеннета. К сожалению, я забыла перечислить в молитве несколько важных пунктов: я жду от него немного сочувствия, немного гордости вместо нахальства, чуть-чуть надежности вместо бахвальства. Теперь я буду точнее. Господи, пусть он говорит не то, что думает, а то, что чувствует. Пусть он знает, зачем живет, и пусть умеет шутить. Пусть будет тем, кем стремится быть. Сделай его честным, ответственным, зрелым, не наркоманом, немножко непредсказуемым. Пусть он будет жизнелюбив, в меру красив для меня, и, пожалуйста, сделай так, чтобы в любви он был нежным, горячим и несуетливым.

Вот как удлинилась теперь моя молитва. Ну и пусть: зато я уверена, Богу не придется гадать.

Девять лет своей сознательной жизни я провела с тремя разными мужчинами и рада, что ни за одного из них не вышла: каждый был не тем, чем надо. Тогда мне казалось, надо пожить с человеком, чтобы убедиться, что жить с ним не можешь. А сейчас знаю наверняка только одно: я ни с кем больше не собираюсь жить, если только не выйду за него замуж. Постараюсь, чтоб так и было в следующий раз. Когда поженишься, не так легко разбежаться. Но я готова провести остаток жизни и одна, если не встречу того, с кем буду чувствовать себя королевой. Из-за таких, как мама и Шейла, начинает казаться, что не быть замужем — это стыдно. Мама в семейном альбоме оставила страниц десять специально под мои свадебные фотографии. Они были бы рады, успокойся я на каком-нибудь завалящем, но приличном дяде, махни я рукой на любовь. А я так не могу. Жизнь только одна. Не слишком ли велика уступка?

На самом деле, почти все, с кем я за последние годы встречалась, — зануды, эгоисты, проходимцы или слюнтяи. А были и такие, что дальше ехать некуда. То есть, на первый взгляд, такие лихие. Считают, что чем больше зарплата, чем роскошнее машина, чем огромнее дом и чем больше вокруг них юбок, тем лучше идут дела. Такие, видите ли, у них ценности. И чем лучше идут дела, тем больше в них спеси. Затвердили дурацкую статистику по женскому вопросу и теперь пыжатся изо всех сил. Ни за что не отвечают, и даже чужая разбитая жизнь сходит им с рук, если речь идет о женщине. А мы молчим! Они врут без зазрения совести, кропят своим белком все подряд, что шевелится, а намекни только, что у тебя серьезные намерения, начинают канючить, что еще не готовы принять на себя ответственность. Они из кожи вон лезут, чтобы доказать себе самим да и многим из нас, что без них — конец света. Потому-то столько девчонок, готовых на все, лишь бы хоть одного заарканить. Но только не я. Меня не надо ни спасать, ни обеспечивать: сама о себе позабочусь. Пусть лучше рядом будет тот, кто готов на что угодно ради меня, для кого я стану единственной на свете, с кем спокойно и надежно. А еще я хочу, чтоб он меня заводил. Надоело все время кого-то завлекать, выпендриваться. Да пусть, наконец, и за мной побегают хоть раз. Хочу, чтобы он ради меня из кожи лез. Еще неплохо бы встретить такого парня, до которого дошло, что даже если между ног у него все в порядке, то для женского счастья этого маловато будет. Но до большинства моих знакомых еще не дошло.

Как научиться сказать мужчине в необидной форме, что он тебя достал? Вот Сесил, когда мы куда-нибудь шли, напивался до того, что все три раза мне приходилось отвозить его домой. И ведь он так и не понял, почему я его бросила. А Билли меня просто до белого каления доводил. Он считал своим долгом сообщать мне обо всем, что, на его взгляд, я делаю не так. И говорю-то я неправильно, и цветы поливать не умею. Пудинг мой не ел: масло в нем, видите ли, не разошлось. Однажды заставил меня смотреть, как в посудомойку нужно заталкивать побольше тарелок. И всегда-то он прав, и все-то должно делаться по его правилам. Дошло до того, что меня уже тошнило от него. А если парень еще и в постели обуза? Не буду переходить на личности — слишком уж их много, — но, естественно, все черные мужчины считают, что раз у каждого эта штука сантиметров в двадцать пять по крайней мере, то все они половые гиганты. Сказать бы им, что начинать надо не с этого, а прежде посмотреть в толковом словаре слова на „и" — „игра", потом на „л" — „ласка", а потом на „н" — „нежность" и „не спеши". Мне так иногда хотелось объяснить, что это совсем разные вещи: любить и выделывать на мне сальто-мортале с барабанным боем. Я уже не говорю о моих бедных придатках, но ведь это мои, а не их проблемы.

Еще встречаются зануды. Вот, например, Джон и Эллиот — просто непревзойденные типы: на уме только спорт и работа. Я раньше думала, что все мужчины такие, но оказалось, что эти двое просто живут и дышат для Федерации легкой атлетики. У обоих были спутниковые антенны, поэтому оба продержались не дольше бейсбольного сезона.

А Сэм, Артур и еще несколько? Так называемые бывшие наркоманы, а сами шагу ступить не могут, если дури не надышатся или не кольнутся. Я еще по глупости рассказала им, что после колледжа сама побаловалась кокаином, но бросила еще бог знает когда.

Нам всем уже скоро за полдень перевалит, и мне больше на дух этих наркоманов не надо. Спасать я тоже никого больше не хочу. Пробовала — пустое. Взять Даррелла — трус. Чего он только не боялся: и пауков, и змей, и мышей, и высоты, и ночной езды. Да и в другом — пустое место. А остальные? Переспят раз-другой и заявляют свои права на меня. Некоторые до того правильные и педантичные, и так им работа свет застит, что куда там на меня — на себя времени нет.

Я всегда старалась говорить честно и деликатно, что дело не в них самих. Просто мне они не подходят, а кому-нибудь наверняка подойдут. После этого меня иначе как „эта стерва" не называют: разве они согласятся, что сами не в порядке. Уж скорее со мной что-то не так.

Конечно, я тоже не само совершенство, но, по крайней мере, изо всех сил старалась стать лучше. Так и подмывало иногда им сказать: подрастете или наслушаетесь полезных советов — заходите.

Жаль, но мужчины редко прислушиваются к другим и не терпят советов, особенно от женщин. Стоит только намекнуть, что тебе приятно, если они сделают то-то и то-то, тут же начинают отбиваться как сумасшедшие. В итоге на все один ответ: „Иди ты…" Не любят, чтобы им говорили, от чего тебе хорошо или что тебе нужно. Предпочитают угадывать. А гадают они ни к черту.

За целых три года в Денвере ничего хорошего мне не попалось — наказание сплошное. От всех этих свиданий меня воротит. В колледже у меня всегда был парень, и у всех моих подружек тоже. А на свидания, как белые девчонки, мы не бегали. Знакомились в клубе или в гостях. Понравится, как он выглядит, танцует, как от него пахнет, что и как он рассказывает, тогда идешь с ним куда-нибудь, потом спишь вместе, и если все внутри у тебя замирает и ты сможешь еще заставить себя улыбнуться или даже посмеяться, да вдобавок кончить, то знаешь, что будешь с ним вместе до какой-нибудь кратковременной или затяжной обиды. А тут уже порвешь, и начинается все сначала. У меня было четверо парней за все время в колледже, и больше двух недель без оргазма не проходило. Тогда я понятия не имела об одиночестве — всегда кто-нибудь спешил сменить неудачливого предшественника.

До чего же все переменилось! Честно сказать, я теперь уже сомневаюсь: может, я „того самого" никогда и не найду и не смогу дышать легко и радостно? Чем больше стараюсь не думать об этом, тем чаще думаю. Вот утром пила кофе и вдруг подумала: полжизни-то прошло… Скажи кто-нибудь раньше, что в тридцать шесть я еще буду не замужем и без детей — в жизни бы не поверила. А ведь вот — правда.

Совсем раскисшая, я выключила телевизор, чтобы не было так грустно. Ненавижу такое настроение! Лак подсох, и я пошла в ванную уложить волосы. Черный кружевной лифчик болтался, как пустой. На кой черт я его ношу? Будь я понахальнее, купила бы себе грудь, да побольше, а то ходи с этой толстой задницей и ножищами, а спереди — два пупырышка. Я натянула платье и взяла пальто.

На площадке подумала: „Господи, если это не Он, сделай, чтобы было хотя бы весело. Чтобы хоть потанцевать до упаду и посмеяться. Господи, хоть что-нибудь бы почувствовать!"

В лифте ни с того ни с сего мне вдруг на память пришел Джерард — моя первая школьная любовь. Он ходил за мной по пятам и сидел рядышком на диване, когда я нанялась присматривать за детьми. Целых два года целовал меня, когда мы ходили в Павильон ужасов, гладил грудь через кофту, потом перестал — он уважал меня и не хотел, чтобы мне было неловко. Он искал меня глазами в толпе, когда забивал гол, присылал мне сладкие „валентинки", подрабатывал в „Макдональдсе", чтобы помочь своей маме. В семнадцать лет он уже был мужчиной. Мы ни разу даже не переспали… Потом он угодил во Вьетнам, а я поступила в колледж и больше не вернулась в Питтсбург. Понятия не имею, где он теперь и что делает, но что-то подсказывало мне, что за него тогда надо было выйти замуж.

Подъезжая к стоянке перед гостиницей, я ужасно нервничала. Снегопад прекратился, но передавали, что ожидается сильное похолодание. Глаза слезились, а щеки отчаянно щипало. Помада на губах совершенно заледенела. Надо было шапку надеть и подстежку, но нет уж: сегодня я должна быть в форме. Пока я добежала до подъезда, ноги у меня окоченели, а палец на одной я даже уже успела натереть.

В лифте поднимались три пары. Я тут же решила, что не дам себя в обиду. Особенно сегодня. Если повезет, на следующее Рождество я тоже буду не одна. На их приглушенное „здрасте" я ответила бодро и громко: „С Новым годом!". Пока я стягивала перчатки, лифт остановился. Перед нами за длинным столом сидел человек и складывал деньги и билеты в металлический ящик. Про входную плату Лайонел ничего не говорил.

— Сколько с меня? — спросила я.

— С тебя, сестричка, двадцать долларов.

Мы обменялись улыбками. Я сняла пальто и подошла к двери в большой танцевальный зал, украшенный шариками и гирляндами. В зале набралось уже человек двести. Музыка гремела. Диск-жокей крутил старые добрые пленки. Танцевали мало. Только бы ничего не напоминало атмосферу клубов „Если вам за тридцать"! А то будут посиделки с болтовней на весь вечер. Такие всегда думают, раз они уже не первой молодости, то и расслабиться нельзя. Да ведь Новый год, черт возьми!

Лайонел предупредил, что будет в кожаных ковбойских сапогах и в ковбойском галстуке с серебряными бомбошками. Как-то он там называется, я забыла. Интересно, думала я, как все эти мужчины ездят на лошади. Хоть бы у него сапоги были без шпор. А что, если он в этой дурацкой ковбойской шляпе?

Я вздохнула, втянула живот, притворилась, что мой вес сорок пять килограммов, а не шестьдесят пять, и направилась к свободному месту за большим круглым столом. Вдруг музыка прекратилась. Я оказалась одна посреди большой танцевальной площадки. За столом сидели три пары неопределенного вида. Я вежливо спросила: „Здесь не занято?" Один из мужчин сказал: „Нет. Присаживайтесь к нам". Три женщины подозрительно меня оглядели и улыбнулись так фальшиво, что и дурак бы понял. Они ни звука не издали, даже не кивнули. Я не понимаю, почему некоторые женщины такие вредные. Может, они чувствуют опасность, когда рядом оказывается молодая и привлекательная особа и без сопровождения? Ну вины же моей нет в конце концов, что я не какое-то бесформенное страшилище. А они меня таким взглядом смерили, как будто у меня на лбу написано: „Да, я такая. У меня никого нет, я отчаялась, мне на приличия наплевать. Стоит вам отвернуться или пойти в туалет, и я начну кокетничать с вашим спутником и его переманивать!" Нет, до такого, надеюсь, все-таки не дойдет.

Деваться было некуда, я подсела к ним, но минут через пятнадцать почувствовала себя неловко, этаким незваным гостем, или как будто я заразная какая. Между черными раньше так не было принято. Там, где я родилась, заговаривают друг с другом даже незнакомые. Когда же эта женская троица стала шептаться и хихикать, я решила выпить чего-нибудь в баре, а заодно посмотреть, нет ли здесь знакомых, и по пути попытаться вычислить этого Лайонела.

Диск-жокей поставил „Не останавливайся, пока не надоест" Майкла Джексона, и все сразу высыпали на площадку танцевать. Пришлось обходить вокруг и пробиваться через толпу.

— Эй, мамочка, можно с тобой? — сказал кто-то, но я не обернулась и пошла дальше. Через несколько шагов я услышала:

— Хочешь встретить Новый год со мной, киска?

Я не ответила.

— Сестричка, а сестричка, ну ты, слышь, в голубом бархате, поедешь ко мне домой?

Я молча пробивалась к бару. Рассказал бы кто-нибудь этим парням, что к взрослой женщине обращаются и даже комплименты делают иначе. Что фразы типа „Эй, мамочка", не только признак дурного воспитания; они вульгарны и обидны до слез. Будь я посмелее, я бы с удовольствием ответила: „Я что, правда, выгляжу, как твоя мама?" Интересно, приходило им когда-нибудь в голову сказать: „Здравствуйте, меня зовут Карл (Билл или Джеймс), как хорошо вы сегодня выглядите". А я хочу услышать именно это. И еще хочется знать, что будет, если ответить разок: „Эй, красавчик, да я всю жизнь мечтала трахнуться с тобой! Ну, давай, прямо сейчас. Пошли!"

Я заказала себе белого вина и села за свободный столик у окна. Немного погодя рядом подсел парень. Он улыбнулся, показав золотой зуб, что отнюдь не украшало его. В ответ я изобразила такую же фальшивую улыбку, как те три дамочки за большим столом. Этот парень, видно, вылил на себя целый флакон „Поло". У меня даже в носу защекотало, и я чихнула. Он сказал: „Будьте здоровы". Я поблагодарила. На мизинцах у него были бриллиантовые перстни. Он решил закинуть ногу на ногу под столом, но у него не получилось. Тогда он пригладил завиток на голове и наклонился ко мне с таким видом, как будто собирался засесть здесь на всю ночь.

— Счастливого Нового года! — Я поднялась из-за столика.

Так хотелось потанцевать, но пригласить кого-нибудь я не решалась, потому что у каждого могла быть пара, а лезть на рожон в этот вечер мне не хотелось. Я решила пойти в туалет покурить и подкраситься. На самом деле, это был предлог, чтобы не слоняться без цели. Если этот Лайонел не объявится в ближайшие двадцать минут и если какой-нибудь приличный мужчина не пригласит меня на танец, поеду домой и посмотрю сериал с Диком Кларком, решила я.

В туалете было полно женщин, сверкающих фальшивыми бриллиантами, в переливающихся платьях, блестках и стразах. Все вертелись перед зеркалами, брызгались и капали в рот освежители дыхания, подводили губы, подрумянивались и душились без нужды, взбивали кудри и подтягивали груди. Некоторые явно любовались собой. Я скинула туфли, закурила и заняла очередь в туалет. Вдруг кто-то похлопал меня по плечу. Я обернулась и оказалась лицом к лицу с красивой женщиной; думаю, она была бы еще красивее без слоя грима и накладных волос (готова поспорить, что это был шиньон), то есть, если бы больше было видно ее лицо.

— Ни к черту у тебя платье, девочка, а уж носишь ты его вообще… — сказала она.

— Это точно, — поддакнуло чье-то отражение в зеркале.

— Спасибо. — Я улыбнулась.

Когда кабина освободилась, я вошла. Выйдя, посмотрелась в зеркало, пожелала всем счастливого Нового года и вышла.

Через дверь в танцевальный зал было видно, как в кругу танцевала целая толпа пар, тесно прижавшихся друг к другу под звуки „На самом деле" Лайонела Ричи. Одной стоять было глупо, но и танцевать идти расхотелось. Не люблю медленные танцы впритирку с чужими мужчинами.

Я переминалась с ноги на ногу — палец на левой ноге болел ужасно — и вдруг почувствовала, что колготки побежали от бедра вниз широкой дорожкой. Черт возьми! Вот почему я их терпеть не могу. Вернуть бы хоть половину денег, которые у меня уходят на колготки, была бы я богачкой. Я нагнулась посмотреть, докуда добежала дорожка, и заметила краем глаза довольно стройные ноги в ковбойских сапогах без шпор. Подняв глаза, я увидела потрясного мужчину, волосы — соль с перцем, бородка — с проседью. На нем был галстук с серебряными бомбошками. „Не может быть, чтобы это был Лайонел", — подумала я, но тут он улыбнулся ослепительно и вопросительно посмотрел на меня: „Ты, наверное, и есть та самая?.." Я тоже улыбнулась. Он болтал с какими-то парнями, по, похлопав одного по плечу, направился ко мне.

— Саванна?

— Лайонел?

Я думала, он поздоровается за руку, и обалдела, когда он меня обнял, — просто не была готова к этому. Пока он меня не отпускал, секунды две, я успела подумать: „Есть Бог на свете, и сегодня он меня слышит".

— Ну вот и встретились наконец, — произнес он и отпустил меня так осторожно, словно я могла упасть. — Какая приятная неожиданность. Так. Ты давно здесь? Тебе нравится?

— Я здесь уже около часа. Да, здесь здорово. Хороший вечер.

— Отлично, отлично, — проговорил он, глядя на меня так, будто тоже не ожидал того, что увидел.

Я постаралась как можно незаметнее втянуть живот и выпятить грудь и молилась, чтобы он не задавал слишком много вопросов, ибо, чтобы отвечать, нужно было дышать, а этого мне делать не хотелось, по крайней мере, пока мы не сядем.

— Принести тебе чего-нибудь выпить? За каким столиком ты сидишь?

Никогда не видела, чтобы можно было улыбаться и говорить одновременно, но у него это получалось.

— Н-нет, я нигде не сижу, но с удовольствием выпью вина. — Я взглянула вниз и быстро вздохнула.

— Белого или красного?

Меня потрясло, что у него хватило соображения спросить и это.

— Белого, „Зинфандель" пожалуйста.

— Я сейчас. Никуда не уходи.

Я и не собиралась уходить. Сразу видно, этот мужчина не такой, как все. Прежде всего он вежливый и грамотно изъясняется. Во-вторых, он здесь единственный не в вечернем костюме. На нем были выцветшие джинсы и белая рубашка. Никогда не видела, чтобы белая рубашка так кому-нибудь шла. Я наблюдала, как он идет: он шел, как мужчина, уверенный в себе, как будто сознавая свою силу. И казалось, если я только не ошибаюсь, люди перед ним расступались, давая ему пройти. Мне уже нравилось, как он держится.

Очень хотелось закурить, но я старалась не выдавать волнения и, нашарив в сумочке два мятных шарика „тик-так", быстро принялась их сосать. Чтобы не показать, что я волнуюсь или растеряна, я притворилась, будто ищу кого-то в толпе. Пока я выискивала этого невидимого кого-то, Лайонел вернулся.

— Ищешь кого-нибудь? — поинтересовался он.

— Нет. Показалось, что узнала одного человека, но это не он.

— Ты сегодня такая красивая! — сказал он, и я готова была сквозь землю провалиться от смущения.

Я покраснела и произнесла самое нежное „спасибо", какое только можно вообразить.

— Ты не возражаешь, если мы присядем за мой столик?

— С удовольствием.

За столом сидели еще несколько явных пар и было три свободных места. Я положила сумочку на колени так, чтобы не было видно живота, и скрестила руки перед собой.

— Так ты давно в Денвере?

— Три года.

— Нравится?

— Неплохо, но я переезжаю в Финикс в конце февраля.

— Почему именно в Финикс?

— Там предлагают работу лучше.

— А чем ты занимаешься?

— Последние три года работаю в отделе рекламы одной нефтяной компании. В Финиксе обещают то же самое, но только на телестудии.

— Интересно, — он медленно кивал головой, пока я рассказывала. — Наших там немного, да?

— И в Денвере наших мало, но ведь нас это не остановило — живем здесь.

— Ты права. Говорят, в Аризоне красиво. Ты хорошо переносишь такую жару?

— Я вообще-то жару предпочитаю холоду.

Он засмеялся.

— По-моему, ничего такого смешного я не сказала, — но сама вдруг тоже захохотала как дурочка. Хотела было спросить, чем он сам занимается, но поскольку он сам обмолвился, что собирается начать новое дело, решила подождать. Вообще не люблю сразу же у мужчины спрашивать, где он работает, а то он еще подумает, что тебя только и интересует, сколько он получает (хотя это и немаловажно). Обычно я задаю вопросы, чтобы побольше узнать о самом человеке.

— Ну как, решила что-нибудь изменить в Новом году?

— Да… — Я чуть-чуть отпила вина.

— И изменишь?

— Уже изменяю.

— Ты что-то бросаешь?

— Как сказать… — Мы оба рассмеялись. — А ты? Ты что-нибудь себе обещал?

— Я не обещаю, а подтверждаю свои решения. Каждый день.

В этот момент включили „Карибскую королеву" Билли Оушена. Раньше я любила танцевать под эту песенку.

— Потанцуем?

— С удовольствием. — Я поднялась.

Мы протиснулись в круг. Для сорока одного года он неплохо танцевал. Двигался сильно и мягко, словно перетекал. Я смотрела то на его сильные плечи, то на бедра. Наверное, он классный в постели, весь литой и волосатый. Четыре песни подряд он улыбался мне и так неотрывно глядел в глаза, что я подумала, как бы не начать косить. Когда заиграли „Если только на одну ночь" Лютера Вандроса, я было повернулась уходить из круга, но он потянул меня за руку.

— Еще один танец. Ну пожалуйста!

Господи, слава тебе. Лайонел обнял меня и привлек к себе так близко, что пришлось отвернуться, чтобы не испачкать его рубашку помадой, и — некуда деться — положить голову ему на грудь, крепкую и горячую.

Он обхватил меня, и я услышала: „Ты на ощупь такая приятная".

Я подняла голову: „Ты тоже ничего". Он усмехнулся и снова прижал меня. Я закрыла глаза и почувствовала, как дорожка на колготках бежит все дальше и дальше. Ну и пусть. Я расслабилась и стала внушать себе, что этот мужчина мой. Тот, о ком я всегда мечтала, кого ждала всю жизнь.

Когда пленка кончилась, Лайонел пошел, а я словно поплыла к нашему столику. Третье свободное место было занято: за столиком сидела та самая дама, что отвесила мне комплимент у зеркала в туалетной комнате.

— Саванна, познакомься с моим добрым другом. Это Дениза. А это Саванна.

Она улыбнулась и произнесла:

— Мы уже почти знакомы.

— Еще раз здравствуйте. — Я не знала, садиться или нет, но села.

Лайонел немного растерялся. Тогда Дениза придвинулась к нему на стуле вплотную, обвила его руками и сказала:

— Лайонел, ты ни разу за весь вечер не танцевал со мной.

Она встала прямо перед ним и взяла его за руки. Он поднялся и посмотрел на меня извиняющимся взглядом. Я, как мне показалось, изобразила во взгляде понимание и старалась не глядеть вслед, пока они шли к площадке. Но отвести взгляд было невозможно. Я даже не слышала музыки: он прижал ее к себе точно так же, как меня. Не отдавая себе отчета, я закурила и заставила себя отвернуться — смотреть не было сил. В это время спущенные петли добежали до самой щиколотки, тонкая ткань лопнула, и пятка приклеилась к заднику туфли. Это было уже слишком. Я погасила сигарету и пошла за пальто.

Если повезет, я еще успею на программу Дика Кларка.

 

БРОШЕНА

Когда Джон объявил, что уходит, да еще к белой, Бернадин остановилась на пороге кухни и принялась быстро вытаскивать из волос термобигуди. Друг за другом все восемнадцать полетели в мужа. Кудри рассыпались, закрывая глаза, прилипая к губам, и она заложила тяжелые завитые пряди за уши.

— Извини, что так получилось, — сказал Джон и допил кофе. — Дом можешь оставить себе, но городскую квартиру возьму я.

Дом? Квартиру? Бернадин почувствовала себя словно в тумане и все пыталась взглянуть мужу в глаза: может, он просто неудачно пошутил. Но его черты расплывались, и она никак не могла разобраться, чего больше на его лице — испуга или облегчения. Разлад начался давно, с год назад или даже больше, и они оба это понимали. Джон уже не оправдывался и не извинялся, когда не приходил домой ночевать. Близость исключалась полностью, да они в ней и не нуждались. Даже если и спали в одной постели, то спиной друг к другу.

Струйки пота побежали по вискам, по шее, за ворот намокшей ночной сорочки. К потной шее тут же прилипли волосы, одинокая капля покатилась по спине. Бернадин всего этого не замечала. Она беспомощно щурилась, в надежде увидеть Джона яснее. Ничего, кроме откровенного равнодушия, она в его лице не нашла. Он поджаривал тосты так буднично и спокойно, что Бернадин поняла: ему плевать, каково ей или что она скажет на эту его „новость". Она попыталась вспомнить, как именно он ее преподнес. Кажется, это было сказано тем же тоном, каким, бывало, говорил: ,Я в магазин. Надо что-нибудь?" или „Есть что-нибудь стоящее вечером по ящику?". Впрочем, Бернадин не могла поручиться за точность своего восприятия, потому что слегка одурела, словно марихуаны накурилась. Но она не курила. И все-таки что-то давило на плечи, а голова будто наполнилась легким газом, вроде гелия, и мысли ускользали вместе с ним. Она не могла шевельнуться. Тонула и всплывала, словно наливалась свинцом, а потом делалась невесомой. Все это напугало ее.

Она попыталась заставить ноги двигаться, хотела повернуться и уйти, но их как парализовало. Хотела поднять руки, отмахнуться от всего, но руки тоже словно примерзли. Даже пальцы не двигались. И тут Бернадин почему-то вспомнила, что однажды уже пережила такое же ощущение полнейшей беспомощности. Когда едва не утонула.

Вместе с подругой, которая была на седьмом месяце беременности, Бернадин плыла к плоту на середине озера. Плавала она не слишком хорошо, да еще курила по пачке в день, так что на плот выбралась еле дыша и без сил растянулась на досках. Солнце превратилось в раскаленный оранжево-огненный шар и слепило даже сквозь закрытые веки. Не успела она отдышаться, как слышала: „Готова?" Открыла глаза, увидела над собой огромный живот. Догоняй!" — крикнула подружка и спрыгнула с плота. Бернадин медленно приподнялась, села, сползла к краю и не очень изящно плюхнулась в воду. Подруга была уже довольно далеко. Бернадин проплыла кролем метров пять или шесть, но когда попыталась очередной раз взмахнуть рукой, поняла, что не в силах. Сил двигать ногами тоже не осталось. Она хотела было перевернуться на спину и просто полежать на воде, но от одной только мысли устала. Тогда она успокоилась и медленно пошла ко дну. Бернадин смотрела, как кружатся в светлом потоке золотистые водные струйки, стайки пузырьков, и ей показалось, что она летит. Еще немного, и она уже полностью подчинилась безмятежному состоянию небывалого, неизведанного блаженства, но тут до нее дошло, что она, в сущности, тонет. В панике она захлебнулась, закашлялась и, когда ноги коснулись дна, оттолкнулась изо всех сил, стремясь преодолеть, казалось, километровую толщу воды. Воды оказалось по шею. Бернадин постояла, приходя в себя, отдышалась и медленно побрела к берегу; и вот уже вода была по грудь, потом по колено, по щиколотку… Подруга уже отдыхала, растянувшись на одеяле. Бернадин не стала рассказывать ей о случившемся.

А теперь она смотрела на мужа, думая, как давно она хотела прогнать его, набраться мужества и сказать наконец „Убирайся!" — и никак не могла. Ей хотелось одного: устранить причину мучений, вздохнуть спокойно, вернуться к нормальной жизни, но он ее обставил. Он не только бросил ее, он уходил к другой. Хуже того, он уходил к белой. Такого оскорбления, такого предательства Бернадин не ожидала. Назло, все ей назло. Из глаз катились слезы, и она тщетно пыталась их удержать. И ведь он не прогадает. Только белая и станет терпеть такого мерзавца. Ну, конечно, с ней он будет чувствовать себя королем! Ей наверняка до смерти льстит, что молодой преуспевающий красивый цветной мужчина любит ее и готов дать ей все, лишь бы она ни в ком и ни в чем, кроме него, не нуждалась. Да та его боготворить станет. Как и она, Бернадин, в свое время, пока не разобралась. Черт возьми, одиннадцать лет она была его „белой".

Бернадин тупо смотрела на белые крапинки перхоти на лацканах его пиджака. И все Кэтлин, наверное. Грустно, но получается, что понять человека, которого любишь, можно только, если совсем его разлюбишь. В сущности, Джон стал ей просто противен. Годы ушли, чтобы понять, как он падок на все новенькое: женитьба, работа, дети. Все для него лишь очередное событие, и не более того.

Как и обещал себе, он воплотил в жизнь свою американскую мечту: построил прекрасный дом в чудесном месте и обставил его как на картинке. Продумал даже убранство двора, грохнув состояние на искусственные трехметровые пальмы, огромные кустарники, лианы, кактусы и другие образчики флоры пустынь и саванн. Ни Джон, ни Бернадин не играли в теннис, но во дворе было место для корта, и Джон заимел корт. И еще небольшой бассейн, в котором искупался-то всего раза три-четыре и куда Бернадин, боявшаяся воды после того, как чуть не утонула, не заходила глубже, чем по щиколотку. И уж конечно, машины у них могли быть только как в кино: ей Джон купил БМВ, себе „порше" и джип „Черроки" для семейных выездов.

Дети Харрисов должны были учиться только в частной школе, хотя в их районе лучшие государственные школы Скоттсдейла. В этой школе черных детишек всего четверо, но Джон выбрал именно ее. „Они получат хорошее воспитание и солидное образование. И нам не придется опасаться дурного влияния", — заявил он.

За последние пять-шесть лет Бернадин поняла, что муж всего лишь подражает белым, тем самым, про которых читает в престижных журналах и которых показывают по телевизору, представляя себя черным двойником знаменитых телегероев. И у Джона это неплохо получалось. Ему нравилось принимать гостей. Регулярно, минимум раз в месяц, Харрисы устраивали званные вечера, к которым Бернадин, словно заправский шеф-повар, готовила удивительные блюда по рецептам бесчисленных кулинарных книг В специальном погребе Джон держал коллекцию превосходных марочных вин, хотя сам он никогда не пил.

Что ни говори, Джон оказался предприимчивым дельцом. Деньги должны делать деньги", — любил повторять он. Финансами семьи он занимался сам: ликвидные счета в надежных банках, депозитные сертификаты, персональные пенсионные счета, облигации, сберегательные облигации для детей и еще кое-что, о чем Бернадин понятия не имела. Например, ферма в две сотни акров в Калифорнии. Не знала она, что Джон стал совладельцем виноградников в Аризоне. Не знала, куда еще он вкладывал деньги, поскольку он запретил вскрывать его почту. Даже не догадывалась, что он купил тайм-шер, в пансионате „Лейк-Тахо", а недавно — еще один жилой дом в Скоттсдейле. Доверяй Бернадин мужу поменьше, она знала бы и об акциях торговой сети метрополитена и об особняке в Филадельфии, купленных им на имя матери. Будь Бернадин менее доверчивой — а все эти годы она только подписывала их общие налоговые декларации, — она наверняка знала бы обо всех его махинациях, и Джону не удалось бы без ее ведома продать свою долю их компьютерной компании всего за триста тысяч, хотя стоила она не меньше трех миллионов. И хотя Джон таким образом превратился в простого служащего, его компаньон и ближайший друг, которому, собственно, и была продана компания, обещал о Джоне „позаботиться", раз Бернадин более в расчет не принималась. Кроме того, Джон по-прежнему имел неограниченный доступ к счетам фирмы. Доверяй Бернадин мужу поменьше, она бы знала, что все это Джон заранее тщательно спланировал и рассчитал. Теперь по документам выходило, что вместо прежних четырехсот тысяч в год у него всего восемьдесят. Но в том-то и дело, что все эти годы она слепо доверяла ему и совершенно не представляла, во что обойдется ей подобная слепота.

Джон допивал кофе, и Бернадин, глядя на него, стиснула зубы, чтобы они не стучали от волнения, она подумала, что, к несчастью, он никогда не ценил ее терпение (и не считал ее добродетелью), благословенное постоянство и надежность. Когда же он понял, что уже достиг всего, о чем мечтал, что жизнь наладилась и идти дальше особо некуда, когда все жизненные события стали слишком будничными и даже результаты сделок предсказуемыми, ему снова захотелось перемен, чего-нибудь новенького. Вот тут-то и появилась Кэтлин. Его безразличие к Бернадин и недовольство их семейной жизнью развивались со скоростью гангрены, и было очевидно, что лекарства достаточно сильного, чтобы ее остановить, не существует, ей даже захотелось предостеречь Кэтлин от того, с чем та может столкнуться.

Джон не обидел ее. Он просто привел ее в ярость. В такую ярость, что застучало в висках, словно голову сжали резиновым жгутом. Она хотела хоть что-то сказать, но губы не слушались. Бернадин глубоко вздохнула, потом еще и еще, пока воздух тонкой струйкой не начал проникать в легкие.

— Да ладно, Берни. Ведь все к тому шло. Так что не устраивай спектакль.

Она медленно выдохнула:

— Спектакль.

Голос прозвучал фальцетом, и она повторила уже более низким голосом:

— Спектакль?

Ей хотелось крикнуть: „Катись к своей безмозглой кукле!" Но не смогла, потому что мысли все еще путались, и к тому же она, не переставая, моргала. Привалясь к дверному косяку, Бернадин ждала, когда же к ней вернется способность двигаться.

Вот такая бухгалтерия, думала она. И это после одиннадцати лет семейной жизни. Как просто все может кончиться, таким вот воскресным утром, когда, собираясь в церковь, ты уже закрутила на бигуди волосы и идешь в спальню посмотреть на деток, решая, дать им еще поспать или будить сейчас, и тут муж зовет тебя на кухню, одетый в тот же костюм, в котором вчера ушел из дома, пьет кофе, и совершенно ясно, что в церковь он не собирается. „Надо поговорить". И от одной этой фразы тебе делается очень тоскливо, потому что разговоры ни к чему хорошему не ведут и заканчиваются всегда одинаково: Джон в сотый раз объясняет, что ты все делаешь не так, как он хочет. Он наливает тебе чашечку кофе, и ты ждешь очередную порцию какой-нибудь ерунды, и тут-то он объявляет: „Я подал на развод, потому что собираюсь жениться на Кэтлин". Ты все еще стоишь. Чашка падает из рук, и горячий кофе выплескивается на ноги и на подол сорочки. Этого ты не замечаешь, но тут термобигуди начинают жечь кожу головы, ты срываешь их по две сразу, швыряя в него с остервенением. Ты прекрасно знаешь, кто такая Кэтлин, и понимаешь, что не ослышалась. Кэтлин на двенадцать лет моложе тебя. Ей двадцать четыре года, она белая и работает у Джона бухгалтером в его компании по продаже компьютерного обеспечения. В компании, которую именно ты помогла ему основать. В компании, в которую ты вложила столько сил, специально прошла курс в школе бизнеса и, едва сдав экзамены, стала Джону секретаршей, администратором, банком данных, консультантом, экономистом, бухгалтером, женой и любовницей одновременно. Ты делала для него все.

А потом он вырос. Заимел компаньона, настоящий офис, штат сотрудников. Позже появилась бухгалтер Кэтлин. За спиной у нее два года колледжа, блондиночка, этакая калифорнийская куколка, но, как казалось, совершенно не опасная, потому что, во-первых, Джон и смотреть бы не стал на белую женщину, а во-вторых, он любил тебя и детей.

Конечно, Бернадин, ты сама во всем виновата. Как последняя дура, ты слишком быстро соглашалась и слишком много уступала, подчиняясь всем его планам, отказываясь от своих. Поддалась уговорам переехать из Филадельфии в Финикс: мол, там жизнь дешевле. Джон знал, что ты всегда хотела открыть кафе или что-то подобное, но сказал, что лучше подождать. Подождать, пока не окрепнет его дело, чтобы излишне не рисковать. Ты согласилась и, чтобы хоть чем-то заняться, ухватилась за первую подвернувшуюся работу — в частной лечебнице. Потом, захотев уединения, Джон построил этот дом в холмистом Скоттсдейле. И тебе пришлось скучать без друзей в этой дурацкой громадине. Огни города, видные из каждого окна скоро приелись, и ты перестала их замечать. Закаты своей однообразной красивостью просто злили. И хоть бы пару дней хмурой погоды; бесконечное „ясно" становилось порой невыносимым. Вдобавок ко всему других черных семей поблизости не было, а белые соседи совсем не спешили налаживать добрососедские отношения. Ты отложила в сторону собственные мечты и научилась оформлять интерьеры. И какое-то время ты ни о чем не думала, кроме французских дверей, мексиканской керамической плитки и занавесях на окна, кохлеровских унитазов, последних марок холодильников, фарфора и нержавейки, скрытого освещения, вентиляторов „Касабланка" под потолком, зеленых плафонов, мореного дуба, панелей в спокойных тонах. Дом твой выдержан в мексиканско-юго-западном стиле, но ты уже тихо ненавидишь пастельные тона и все, что связано с койотами и кактусами.

На кухне оборудования столько, что хоть ресторан открывай: фирменная кофеварка, купцовская, в которой кофе можно сварить минимум тремя способами; четыре набора кастрюлей и сковородок: оранжевые и белые эмалированные, нейлоновые и из нержавейки; специальные горшочки для блюд китайской кухни; голландская вафельница; самые дорогие миксеры и соковыжималки, и все новинки кухонной техники вообще. Ты даже вступила в Клуб собирателей рецептов и брала уроки кулинарии. А время, что ты провела у плиты, учась готовить все более изысканные и экзотические блюда, можно измерять годами. Потом ходила на курсы предпринимательства для женщин и все покупала книги по ресторанному делу, но тут Джону пришла мысль, что тебе следовало бы стать профессиональным аудитором, и ты нарочно завалила экзамен, потому что быть аудитором тебе вовсе не интересно.

И БМВ тебе не нужна — тебя вполне устраивала старенькая „ледженд". Коллекцию репродукций пришлось убрать в гараж — видите ли, Джон признает лишь оригиналы. И без туфель по двести долларов пара можно было обойтись, и не обязательно покупать чемоданы именно от Луи Виттона. И тебе все равно, какая фирма на этикетке платья, которое ты носишь. Твои прежние часики „Сейко" тебе во сто крат милее, чем престижные, но уродливые „Ролекс". Ты любишь серебро, золото по сравнению с ним — скучный, бездушный металл, но Джон так не считает, и поэтому золота у тебя больше, чем у мистера Т. Помешанной на бриллиантах тебя тоже не назовешь; художественная ценность нефрита, бирюзы, ляпис-лазури, сердолика, слоновой кости, оникса, обсидиана привлекает тебя гораздо больше. Но одиннадцать лет подряд на день рождения и Рождество Джон приносил тебе маленькую бархатную коробочку, которая легко умещалась на ладони, и тебе не нужно было гадать, что там внутри. Джон хотел, чтобы его жена выглядела шикарно. И дети. Избалованы напрочь: бесконечные ненужные дорогие игрушки, которые ты уже четыре года подряд отсылаешь под Рождество мексиканским детишкам вместе с ворохом одежды и обуви, иногда так ни разу и не надетой.

Короче, на черта такая роскошь? Неужто для счастья? Счастья-то как раз и не было. Радоваться жизни можно и без этого богатства. Едва они поженились, Джон как молитву стал твердить одно: „Однажды у меня будет все, что у них". „У них" — то есть у богатых белых. Чувства меры он не знал, все у него выходило „слишком", но ты молчала, не могла, не знала, как об этом сказать. Ты не предполагала, что не хватит смелости или что вообще придется противостоять собственному мужу. Когда ты захотела остричь волосы, он сказал, что уйдет из дома, если ты заявишься с короткой прической. Волосы остались длинными. Ты постоянно должна была пользоваться кремами от загара или вовсе избегать солнца — в Финиксе это практически невозможно, — потому что Джон не хотел, чтобы у тебя была слишком темная кожа. Хуже всего, ты так и не смогла ему сказать, как вредно будет твоим детям учиться в школе, где кроме них было еще только двое черных ребятишек. Но ты его жена и делала то, чему тебя учили: он ведет семейный корабль, а ты сидишь на задней скамье и не мешаешь.

Дура. Ты вообще перестала смотреть, куда он ведет этот ваш корабль. Однажды Джону надоело наблюдать, как размножаются рыбки в пруду на заднем дворе, и он объявил, что пора заводить настоящую семью. Ты забеременела. Давление подскочило, как у гипертоника, пришлось оставить работу, но Джон сказал: так даже лучше, тебе следует быть дома. Подчиняясь мужу и предписаниям врачей, последние шесть месяцев ты вылежала. Прочитала всего доктора Спока и все книжки по воспитанию детей, какие смогла найти, превратившись в настоящего знатока детской психологии.

С рождением Джона-младшего ты с головой ушла в материнство. Фирма мужа тем временем процветала. Ты верила в него, в надежность его планов, и еще до того, как Джон-младший научился хорошо говорить, согласилась родить второго ребенка. Джон настоял, чтобы первенца назвали его именем, ты же настояла на том, что имя второму ребенку выберешь сама. Муж не хотел давать детям африканские имена, предлагал назвать дочь или Дженнифер, или Эшли, или Кристин, или Лорин, но уговор есть уговор, и ты поступила по-своему. Ко времени, когда ты отняла Онику от груди, ты была вконец измотана и заскучала до смерти, устав от безвылазного сидения дома с детишками. Потом начала увлекаться сериалами и телевикторинами. Нервы расшатались настолько, что пришлось просить врача прописать что-нибудь успокоительное, чтобы не орать на домочадцев целыми днями. Мозг, казалось, вообще начал усыхать.

Всякий раз, стоило только заикнуться об организации собственного кафе или хотя бы домашних обедах, Джон непременно находил что-то, чем его детям, а значит и тебе, необходимо заняться, чтобы у тебя не оставалось времени. Он и мысли не допускал, чтобы отдать ребятишек в детский сад, считая, что это вредно для них. Поэтому целыми днями ты моталась с Джонни то на уроки музыки, то на тренировки по каратэ и регби, на детские утренники и скаутские занятия. Таскать Онику на занятия балетом и гимнастикой стали, едва она научилась ходить. Джон внушил тебе, что только та мать хороша, что проводит с детьми все время, хотя бы пока они не пойдут в школу.

Мечта снова отодвинулась. Еще на пять лет. А тебе, словно матери-одиночке, приходилось все делать самой: Джон много работал, приходил, когда дети уже спали, так что они видели его только по выходным. Это ты читала им на ночь сказки, бросала все дела, чтобы сводить к педиатру или зубному врачу, сидела у их постелей, когда болели, ходила на все школьные спектакли и соревнования, возила в школу и забирала домой, чистила уши, следила, чтобы ели витамины и делали уроки. Ты водила их на аттракционы, наряжалась пасхальным кроликом, ходила с ними в гости к другим детям и устраивала дни рождения для своих.

А потом у него начались бесконечные конференции, собрания, торговые выставки, обеды с покупателями, встречи с потенциальными клиентами. Джон ничем не пренебрегал, лишь бы не идти домой.

А секс? Да он практически прекратился, стал казаться почти неуместным, тем более что, даже если они и бывали близки, Джон вел себя так, словно одолжение делал, но даже и в этом переигрывал. Ты перестала надевать чулки с подвязками, кружевные сорочки и туфли на шпильке. Убрала видеофильмы, которые раньше так его вдохновляли, и вообще перестала делать вид, что „это" тебе нравится. Никакого желания, просто так, одна неизбежная обязанность. Конечно, тебе уже стало ясно, что все это ненормально, но ты не знала, как можно что-то наладить, исправить, да и не слишком хотела.

А в прошлом году, как раз когда Оника пошла в школу, Джон просто помешался: вдруг возмечтал о третьем ребенке. Впервые за многие годы ты нашла в себе силы сказать „нет". Не для того ты училась, чтобы навечно стать домохозяйкой. Он пришел в ярость, а ты легла в больницу и тебе перевязали маточные трубы.

Глория, твоя чокнутая подруга-парикмахерша, когда ты пожаловалась ей на свои проблемы, сказала, что лучшее лекарство от скуки — заняться чем-нибудь стоящим. Сама она активно участвовала в Движении черных женщин Финикса. Оно объединяло женщин, которые не хотят всю жизнь только мыть, стирать, убирать и возиться с детьми, тех, которые хотели бы изменить свою жизнь, а также тех, которые уже достигли некоторого положения в обществе и теперь ищут лучший способ борьбы со стрессом — неотъемлемой частью любого успеха, и, наконец, женщин, которые не желают быть просто „примером для подражания", а, действительно, стремятся помочь тем черным, кому по той или иной причине живется плохо. Ты присоединилась к этому движению.

Глория перезнакомила тебя со всеми, но именно с Робин ты сразу нашла общий язык, хотя вы совершенно разные. Робин — дерзкая, смешливая, неисправимая оптимистка и болтушка, каких мало. Ни вкуса, ни стиля, но видно, что очень старается развить и то и другое. А тебе было все равно, потому что в Робин тебе больше всего нравилось, что эта девчонка точно знала, кто она и чего хочет от жизни. Как выяснилось, больше всего на свете она хотела ребенка. Она тут же произвела себя в „тетю Робин" и стала водить твоих детишек на прогулки, в зоопарк, кино, кататься на роликах, есть мороженое и просто развлекаться — насколько хватало выдумки и рекламы в воскресных газетах. Как точно она тогда определила: все очень удачно, тебе — свободное время, мне — опыт в воспитании детей. Правда, что касается мужчин, то она была немного со странностями, потому что ее парень мало того что жил за ее счет, он еще обращался с ней хуже некуда, но ты держала свои мысли при себе и на этот счет особо не распространялась, потому что наконец-то у тебя появилось то, чего ты так давно была лишена: было куда пойти, что делать, и главное, ты больше не была одна.

Когда Джон в очередной раз отказался дать денег на твое кафе, заявив, что не хочет рисковать, ты устроилась в фирму по торговле недвижимостью (скука, конечно, жуткая) и, утаивая часть денег от зарплаты, принялась копить в надежде, что однажды все-таки начнешь свое дело. Из-за того, что ты пошла работать, Джон пару раз закатил скандал — ведь у тебя появились свои деньги, а главное, после стольких лет он, дети и его дурацкий дом перестали быть твоей единственной заботой.

Это и стало началом конца.

— В воскресенье зайду забрать свои вещи, — раздался голос Джона. — И скоро с тобой свяжется мой адвокат.

Слишком это у него легко. Впрочем, как и все, что он делал, обеспечение под эту программу наверняка готовилось долго. Тебе ли не знать. Компьютерщик, как же. Но и ты не вчера родилась, тоже знаешь, как входить в банк данных, вести поиск и производить замены. Тебе захотелось крикнуть ему в лицо „Просчитаешься!", но ты вдруг поняла, что уже не нужно ничего ему доказывать, и перевела курсор. Страница закрыта.

Бернадин прокашлялась и заставила наконец свой голос слушаться:

— А дети? Джонни, Оника?

— Я их по-прежнему люблю, — сказал он. — Не волнуйся, я о них позабочусь.

— Позаботишься?

— Без денег ты не останешься.

— Денег?

Вот оно что. Раздел. Деньги. Денежки. Доллары. Перетрясся уже, что оберут его, бедненького.

Бернадин опять почувствовала дурноту. Руки тряслись, ноги дрожали. Дар речи вроде бы вернулся, только сказать было нечего. Она повернулась и побрела через гостиную наверх, в их с Джоном спальню. С силой захлопнула дверь и повернула ключ.

Бернадин обвела взглядом комнату. Вполне сойдет за похоронное бюро. Кровать красного дерева слишком роскошна и похожа на огромные сани. И невиданные, фантастические цветы на покрывале — такие надуманные, неживые. Слишком, слишком много картин. Уродливая живопись в уродливых золоченых рамах. Она хотела для книг белые стеллажи, но Джон настоял, чтобы сделали деревянные и непременно кленовые. И этот китайский ковер: она его просто ненавидела, как и все зеленое. И вообще ни в этой комнате, ни в целом доме ничего не говорило, что здесь живет черная семья. Бернадин перешагнула через ковер и стала босыми ногами на кафельный пол. Ноги тут же замерзли, но комнатные туфли она надевать не стала. Так босиком и пошла в ванную.

Сквозь окно в потолке лился солнечный свет. Тяжело опираясь о край умывальника, Бернадин тупо уставилась в зеркало. Глаза припухли, губы потрескались, красные пятна на одной щеке. Хороша, нечего сказать. Она повернулась, посмотрела в большое зеркало бельевого шкафа и, сама не зная зачем, задрала сорочку. Боже, что стало с ее грудью! Не то что до рождения детей. Тощая, почти плоская, соски чуть не в пол смотрят. Тело рыхлое, кожа тускло-коричневая со светлыми растяжками на животе и бедрах. Старуха, да и только. Она чувствовала себя старой и выглядела гораздо старше своих тридцати шести. Бернадин подошла к зеркалу так близко, что от ее дыхания оно запотело. Принялась придирчиво изучать свое лицо. Бернадин и раньше-то не была красавицей и теперь лишний раз в этом убедилась. Она отступила на шаг, снова осмотрела себя с ног до головы, пытаясь представить, сможет ли кто-нибудь когда-нибудь назвать такое страшилище привлекательной женщиной. Потом опустила рубашку. Придирчиво осмотрела зубы: все еще желтые, хотя уже больше трех месяцев не курит. А, вот чего не хватает! Сигарету бы сейчас. С сигаретой легче поверить в случившееся. С сигаретой легче будет понять, что жизнь перевернулась. С сигаретой легче будет решить, что делать дальше. Как жить. То, что без мужа, это она уже осознала. Стоп. Без мужа? Она опустилась на край ванны и уткнулась лицом в колени. Казалось, муж у нее был всегда. А сейчас получается, что после развода она останется в тридцать шесть лет с двумя детьми и без мужа. То есть одна. Одна?! Она так и взвилась, вспомнив то, что упустила из виду.

— Сволочь! Сукин сын! — Она подскочила к зеркалу. Кому она такая нужна? Начать сначала! С какого, подонок, начала? Жизнь-то уже не в начале, а очень даже в середине. Да еще с двумя детьми. Бернадин бросилась к аптечке, нашла флакон с нужной этикеткой. Сунула в рот сразу две таблетки успокоительного, хотя раньше принимала по одной. Почувствовав горечь на языке, сообразила, что надо бы водой запить, и открыла кран. Оперлась ладонями на туалетный столик, словно разглядывая черно-золотые крапинки облицовки. Плечи тяжело опустились. Она об этом никогда не думала. Не приходило в голову подумать, как жить, если их брак развалится. Он не должен был развалиться. Она подставила под струю пластиковый стаканчик, залпом выпила и швырнула смятый стакан в мусорную корзину. Бернадин задыхалась от ярости, от злости за свою былую самоуверенность, за непростительную наивность. Ей хотелось избить себя, наказать за это, и она со всей силы пнула большое зеркало на двери. Серебристую поверхность тут же затянула паутина трещин, и ее отражение словно раскололось на сотни мелких кусочков.

— Пачку сигарет, пожалуйста.

— А помельче нет? — Парень за прилавком в супермаркете неохотно взял у нее стодолларовую купюру.

— Не знаю, — ответила Бернадин, даже не подумав поискать нужную банкноту.

Парень посмотрел на нее с подозрением. Чокнутых он здесь и раньше видел, но эта-то вроде бы нормальная. Только волосы как у комиков: накрутила, да так и не расчесала. И потом, в халате, в домашних туфлях на босу ногу, а бриллиант на пальце не хуже, чем у Лиз Тейлор. И глаза красные, как у кролика. Может, от слез, а может, и от наркоты. Точно. Не проспалась еще. Белые дуры, у которых пропасть денег, только и делают, что таблетки глотают да пьют целыми днями. Они сюда часто приходят, за вином и все такое, и в сумочках у них всегда полно беленьких пакетиков, ну, аптечных, они, когда расплачиваются, то видно. Парень смотрел, как Бернадин с трудом запихивает сдачу в кошелек. Обидно. Эта все-таки черная.

Бернадин не помнила, как ушла из дома, как и куда ехала, или то, что Джон ушел раньше нее. Не помнила, что упала на ступеньках спальни, когда искала сумочку. Не понимала, что вот сейчас, в эту минуту, дети спят дома одни или что сегодняшние плюс тридцать два градуса просто рекорд для февраля. Сев в машину и включив зажигание, она не услышала гула мотора. Руки не чувствовали руль, музыка звучала глухо и отдаленно, хотя радио она запустила на полную катушку. Бернадин старалась не закрывать глаза, но все кругом казалось серым. Жара, конечно, бывает серебряной, но даже поморгав, Бернадин не избавилась от этого серого цвета. Она сорвала обертку с сигарет, прикурила и глубоко затянулась прохладным дымом. Даже не кашлянула. Сев поглубже в кожаное кресло, она задним ходом, не глядя, выехала со стоянки и попыталась вспомнить, как ехать домой.

 

СЧИТАЙ, ЧТО НИЧЕГО НЕ БЫЛО

Говорят, что любовь это улица с двусторонним движением. Что-то не верится, потому что улицу, на которой я болтаюсь вот уже два года, иначе как грязной мостовой не назовешь. В конце концов я поставила крест на Расселе — лживой, скользкой и непостоянной Рыбе, — когда поняла, что он никогда не женится на мне. Когда я в первый раз заговорила с ним об этом, ответ был таков: „Потерпи немного, детка". И я ждала. Так прошло полгода, а он так ни разу и не заикнулся об этом. Тогда я первый раз поймала себя на мысли, что так может продолжаться всю жизнь.

Как-то раз в январе мы сходили в кино и, вернувшись, как следует занялись любовью. Рассел был в хорошем настроении — самое подходящее время для серьезного разговора. И что же? Оказывается, женитьба его пугает, и он пока не готов „принять решение". Тут я спихнула его с себя и села.

— Что же тебя так пугает?

— Все, — ответил он, поглаживая мою грудь.

— Это не тюрьма. — Я отвела его руку. — Мы уже год вместе, что изменится?

— Многое.

— Рассел, ты на самом деле любишь меня?

— Конечно, я люблю тебя, — сказал он и поцеловал мне руку.

— Ты разве не счастлив со мной?

— Очень счастлив.

— Разве я не удовлетворяю тебя?

— Полностью.

— Тогда непонятно, в чем же дело. Тебе уже тридцать семь, Рассел.

— Я знаю.

— А мне через полгода будет тридцать пять.

— Знаю и это, — сказал он. Теперь его указательный палец рисовал круги на моем животе.

— Ну и когда ты созреешь для этого шага? — спросила я и хлопнула его по руке.

— Скоро. — Он перевернулся. — Я действительно хочу жениться на тебе, Робин. Но это большие обязательства, и сейчас я стараюсь привыкнуть к этой мысли. Как только я буду готов, поверь мне, детка, ты будешь первой, кто узнает об этом.

И как круглая дура, я набрала в рот воды и провела в этом состоянии еще полгода. Я не хотела терять Рассела. За последние семь лет у меня было пятеро мужчин, отношения с которыми можно было считать серьезными, и два раза из этих пяти я оставалась одна, потому что появлялась другая. Я твердо решила — такого со мной больше не повторится, и поэтому делала все, что в моих силах, чтобы удержать Рассела. Я держала себя в форме — четыре раза в неделю обязательно занималась аэробикой и ни разу не появилась перед ним без косметики. Я потратила целое состояние на свою внешность и выглядела не хуже — если даже не лучше — Джанет Джексон. До сих пор я сама делала себе накладные ногти, но теперь взяла у Глории акриловые — Бернадин сказала, что мои выглядели уж совсем дешево. Лак у меня всегда был ровным, я очень за этим следила, и пятки никогда не были шершавыми — раз в месяц, а то и два делала педикюр. В квартире не найти было и пятнышка, а о том, что не умею готовить, я предупредила сразу же. Правда, он сказал, что это ерунда. Еще надо сказать, что он любил бывать на природе, ему нравились кемпинг, походы и рыбалка. Сама-то я терпеть не могла спать под открытым небом, не имея возможности зайти перед сном в ванную, да и рыбалка наводила на меня тоску, но я не жаловалась и все равно ехала с ним. А главное — я никогда не отказывала ему, когда он хотел заняться со мной любовью, даже когда бывала смертельно уставшей. Чего еще может желать мужчина?

Когда я познакомилась с Расселом, он жил со своей подругой в одном из шикарных районов города, и вот однажды, придя с работы, он нашел квартиру пустой. Подруга ушла, забрав из дома все. Стыдно сказать, но я была этому рада — так надоело все время прятаться и чего-то от всех скрывать. Я устала от того, что среди ночи ему нужно было спешить домой, что нельзя было звонить ему — только в те дни, когда ее не было в городе. Он работал в депо Южной Тихоокеанской железной дороги, так что и на работе его тоже было не поймать. Я бывала у него на квартире, но никогда не спала с ним в их постели, от этого я отказалась решительно — какая-то гордость у меня все-таки была. Рассел сказал тогда, что мог бы оставить за собой квартиру, только зачем? Он повторил, наверное, раз сто, что как только придумает, как расстаться с ней без скандала, тотчас же это сделает, потому что любит меня и никак не дождется момента, когда сможет быть со мной двадцать четыре часа в сутки. „Я думаю, ничего не происходит случайно, правда, детка?" — сказал он. Примерно то же самое говорила мне мой психоаналитик, которая также разбиралась в магических числах: „Главное — рассчитать все по времени". И так как пошел четвертый месяц, благоприятный для моего знака, то она объявила, что „пришло время исправления многих ошибок". Чьих, я тогда не поняла, но как же все обернулось!

Мне не хотелось знать, почему та женщина оставила его, да я и не спрашивала. Я была так счастлива, что он теперь принадлежал только мне. Четыре дня спустя разрешила ему переехать ко мне. Казалось, наконец-то на меня снизошло благословение — Рассел был так хорош, что, наверное, любая черная американка в здравом уме хотела бы его заполучить. Но теперь он стал моим, и только моим.

В то время у него были кое-какие трудности, и я решила, что вполне смогу помочь ему справиться с ними. Во-первых, Рассел залез в долги, и довольно серьезно, и я, не колеблясь, заняла три тысячи у родителей и дала ему взаймы. Кроме того, он стукнул свою машину, и оказалось, что страховка почему-то аннулирована. Я работаю в одной из крупнейших страховых компаний в Финиксе, поэтому удалось достать ему новый полис задним числом. Однако неудачи буквально преследовали Рассела: на этот раз машину угнали, и я помогла ему в покупке новой — не мог же он ездить на работу на мотоцикле.

Словом, все шло отлично, пока я не обнаружила в его спортивной сумке чью-то нижнюю юбку, а затем недосчиталась его собственных трусов, которые, кстати, сама ему покупала. И точно так же, как обычно показывают в кино, по пятницам он начал играть в покер „с друзьями". Что же, пусть меня считают дурой, но я не хотела признаться себе, что мой возлюбленный встречается с другой. Мама всегда говорила мне, что все не так плохо, как нам иногда кажется, по крайней мере, каждый человек может оступиться, мужчина — особенно, и ему нужно непременно дать шанс. Поэтому я ничего не сказала Расселу. Долго ломала голову, стараясь понять, что же я делала не так, не по моей ли вине он ищет чего-то еще? Бернадин сказала, что на моем месте вышибла бы ему мозги: „Я убью Джона, если он станет мне изменять!" Мама ограничилась тем, что напомнила мне о пользе презервативов, а отец, больной склерозом, вообще не понял, из-за чего весь сыр-бор.

Сдаться без борьбы было не в моих правилах, поэтому я еще больше старалась угодить Расселу. Я любила его, хотела выйти за него замуж и иметь от него законного ребенка. Сколько раз я мечтала об этом! Но теперь я хорошо усвоила уроки кармы. В книге магических чисел говорилось, что я слишком несобранна, склонна начинать борьбу ради самовыражения, поскольку всегда встречаю сопротивление. Я также могу захотеть сменить имя, чтобы усилить свое поле, потому что не умею „видеть за деревьями леса", что вообще свойственно числу пять. Но я не могу этого сделать. Числа Рассела еще хуже моих, у него сплошные четверки. А это значит, что он безответственный, разбрасывается по мелочам, беспокойный, вечно недовольный, а при пожаре бросится искать сразу все двери и, не найдя ни одной, начнет вопить и носиться кругами по комнате. Пока он не усвоит уроков своей кармы, так и будет искать все новые и новые удовольствия. Однако наши жизненные пути заканчиваются одним и тем же числом, из чего я сделала вывод, что он должен быть частью моей судьбы — так как же можно его отпустить!

Скоро домой начала звонить какая-то женщина, которая тут же клала трубку. Анонимное письмо пришло и ко мне на работу, на нем была пометка „лично", но секретарша заявила, что не заметила, и вскрыла его. Письмо было напечатано на машинке, и вот что в нем говорилось: „Какая же ты дура! Ты хоть понимаешь, что Рассел переехал к тебе только потому, что его подружка не захотела больше платить за его жилье и его просто выселили, так как с его жалким кредитом больше ничего не оставалось делать? Ты это знала? Ты знала, что не ты, а другая женщина помогла ему купить ту машину, а когда он не выплатил три взноса подряд, потребовала ее назад? Спорю, он сказал тебе, что ее украли, ведь так? А сколько ты одолжила ему? Он и тебе обещал жениться? У тебя нет чувства, что он вешает тебе лапшу на уши со всеми этими жалкими отговорками, что „не готов пока принять решение"? Продолжай и дальше мечтать, милочка. А лучше выпутывайся быстрее, пока совсем не завязла". Внизу стояла подпись: „Та, что уже обожглась".

Я порвала письмо на кусочки, но все-таки рассказала о нем Расселу. И что, думаете, он ответил? Должно быть, это какая-то злобная мадам из его прошлого, которая старается вернуть его назад. Он, дескать, не имеет понятия, кто это может быть, и если я поверила в эту чушь, значит, я недостаточно верю в него. А как можно жениться на женщине, которая недостаточно верит в тебя?.. Прошло несколько недель. Был выходной, который пришелся на праздник 4 июля, и мы только что вернулись из похода по Аризоне. До реки мы ездили на мотоцикле Рассела, и теперь при въезде на площадку парковки у дома я с ужасом увидела до неузнаваемости изуродованную крышу своего автомобиля. Это была последняя капля. Больше я не могла выслушивать его лживые объяснения. За подобные дела извинениями не расплачиваются. Я собрала его вещички и выставила эту задницу вон.

Когда до меня окончательно дошло, что его больше нет рядом, в моей жизни образовалась огромная пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Я была сама не своя. За две недели похудела на четыре кило и до сих пор не могу их набрать. Ниже пояса сзади у меня и раньше нечем было похвастаться, но сейчас там не осталось просто ничего. Не понимаю, как только меня не уволили: я пропустила все назначенные встречи с брокерами. Всю ночь я просиживала у телефона, но звонил кто угодно, кроме него.

В конце концов я устала от собственной депрессии, и чтобы как-то поднять себе настроение, усиленно занялась покупками, это продолжалось с июля до Рождества. Если где-то проводилась распродажа, я была там первой. Кроме того, я превзошла себя в заказах по почте. Обязательно два-три раза в неделю рассыльный звонил мне в дверь или оставлял пакеты у входа. Приятно было приходить домой, где тебя уже ждут коробки. Я постоянно забывала, что заказывала, и устроила игру в отгадывание: что же спрятано под оберточной бумагой. На кредитных карточках уже почти ничего не оставалось, поэтому пришлось добиваться у банка займа. Девять карточек заставили закрыть, но, слава Богу, оставили „Визу" и „Шпигель". Рассел до сих пор не вернул мне ни цента.

Меня мучило то, что я одна, я не привыкла к этому. Не могу вспомнить, когда в последний раз я оставалась без мужчины. Чтобы не сойти с ума и не развалиться окончательно, мне нужен был мужчина в качестве стимула и просто для компании, и я снова старалась быть привлекательной. Потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что выбор-то в сущности невелик. Раньше до меня не доходило, как трудно быть одной, пока сама не столкнулась с этим. Однако на этот раз я была полна решимости научиться отличать Настоящего от Притворщика. Немало вечеров провела я, занимаясь серьезным анализом кандидатов. Я называю это методом проб и ошибок.

Так называемые новые мужчины девяностых боятся таких женщин, как я. Я думала, что если быть честной и прямо выложить свои требования, то все карты будут на столе. Дуреха. Стоило сказать, что меня интересуют серьезные отношения, замужество и дети, — и они тут же разбегались, как мыши. И что здесь такого?

Я часто пыталась представить себе то время, когда я выйду замуж и заведу детей. Мне казалось, все будет чудесно, ну совсем как в кино. Мы безнадежно влюбимся друг в друга, и наша свадебная фотография попадет в журнал „Джет". Будет полный дом детей — я сама была единственным ребенком в семье и знаю, что это такое. Я буду образцовой матерью. Конечно, иногда могут возникать легкие ссоры, которые нетрудно уладить. И вместо того, чтобы идти на спад, наша любовь будет только расти. Мы будем полностью доверять друг другу. Люди будут завидовать нам, мечтать о такой же любви и лет через сорок спрашивать, как это нам удалось победить обстоятельства и быть такими счастливыми всю жизнь.

Такой вот глупой я была довольно долго.

С некоторых пор, правда, я стала задавать себе несколько трудных вопросов типа: „Что я делаю не так?" „Почему всегда влюбляюсь не в тех, в кого нужно?". Честно говоря, я так и не знаю, что я делаю не так, но точно выяснила, что моей главной слабостью всегда были красивые самцы с выдающимися мужскими достоинствами. И Рассел как раз вписывался в эту категорию. Я долго ломала голову, как бы избавиться от этого синдрома, но это ужасно трудно, особенно если только к этому и привык.

Надо было обратить больше внимания на слова Линды Гудман и китайских астрологов: я должна держаться подальше от Рыб, Дев, Стрельцов, Весов и Близнецов. Это беспокойная и ненадежная группа. Да, и забыть о Быках, Петухах, Драконах и Крысах. Я имела отношения с мужчинами, рожденными под этими знаками, и теперь мне наплевать, как они выглядят и что у них в штанах. Встречалась по крайней мере с двадцатью или тридцатью такими чудиками — достаточно, чтобы обнаружить сходство в их поведении. За это время я научилась точно составлять на них астрологические характеристики. Например: Рыбы постоянно врут, ленятся, никакой воли и ответственности; Девы жутко педантичны, всегда делают из мухи слона и забавно ведут себя в постели; Стрельцы — эгоисты на грани маниакальности, только и делают, что любуются собой, характера они стервозного, но как любовники исключительны; Весы слишком сентиментальны и ревнивы и такие собственники, что в конце концов пропадает всякое желание с ними спать; Близнецы — вот уж невероятно скучный народ, причем сами считают себя глубокими натурами, а трахаться не умеет ни один.

Не могу сказать, что я не испытывала соблазна разрешить Расселу вернуться, особенно с тех пор, как уже в течение двух последних месяцев он только и делал, что умолял меня об этом. Он говорил, что не в состоянии перенести разлуки и окончательно исправился. Но доказать этого он не мог. Я сознаю, что допустила ошибку, разрешив ему провести у меня пару ночей во время его первой осады, но на прошлой неделе Глория сообщила мне кое-что, заставившее меня наточить когти. Парикмахерша Дезире сказала Глории, что видела женщину по имени Каролина за рулем машины Рассела, той самой машины, которую я фактически купила ему. И еще ей показалось, что эта женщина беременна. Я ответила Глории, что Рассел не единственный в Финиксе, кто водит черный „форд". „Я знаю, — сказала она, — но как насчет слова SUAVE на номере?"

Теперь я точно знала, что не питаю никаких иллюзий насчет Рассела, но мне захотелось послушать, что скажет этот лжец сам. Поэтому я позвонила ему на работу и попросила передать, чтобы он как можно быстрее со мной связался. Он позвонил лишь два дня спустя. Заявил, что не знает никакой Каролины. Насколько ему известно, ребенка от него никто не ждет. Но я-то знала, что он нагло лжет. Я сказала ему, что он подлый кобель, из тех, что питаются на помойках, и бросила трубку. Он тут же перезвонил и стал уверять, что не знает, кто пускает о нем все эти сплетни, но если мне так нравится, я могу и дальше верить им. Сообщил также, что все еще хочет жениться на мне, как только разрешится его финансовый кризис, что он уладит дела еще в этом году и можно будет уже думать о том, чтобы заиметь ребенка. Каким же дураком он себя выставил! Он унижал меня слишком долго, чтобы так легко сбить с толку. Чего мне действительно хотелось, так это сдать его задницу на мыловарню или позвонить в ФБР и сказать, что это он зарубил топором тех, о ком я только что прочитала в газете. Я так мечтала о пожизненном заключении для него! Пусть мучается, пока не поймет, что женская любовь это привилегия, а не право.

Лгать себе бессмысленно — я в полном отчаянии. Вот уже месяц, как я последний раз выходила в свет с мужчиной. Пытаюсь убедить себя, что все еще в хорошей форме, но в последние дни не могу пройти мимо зеркала, не всматриваясь в собственное отражение. Я выискиваю все новые изъяны и пытаюсь убедиться, что больше не выгляжу на двадцать четыре и красоты во мне не на десять баллов, а на шесть. Долгое время я ограничивала себя общением только с красивыми парнями, и вероятно, поэтому сейчас меня бросает в другую крайность.

Вот и сейчас: сижу здесь и жду Майкла, с которым договорилась пообедать. Майкл не красавчик, но это пока все, что имеется в наличии. А он еще и опаздывает уже на полчаса, хотя мог бы и позвонить. Надеюсь, что с ним ничего не случилось. Сегодня наша первая встреча. Мы работаем в одной компании, но в разных отделах.

Честно сказать, Майкл никогда не вызывал у меня бурных эмоций, пока, просмотрев старую записную книжку, я не обнаружила, что все, с кем я раньше встречалась, уже вычеркнуты: кто женился, а кто оказался так жалок в постели, что ничего не оставалось, как только провести жирную черту на их имени. Поэтому, когда в информационном листке появилась фотография Майкла и сообщалось о том, что его повысили до представителя по маркетингу (вот почему я перестала встречать его в лифте), я сразу обратила на него внимание. К тому же было ясно, что он больше не носит обручального кольца. Я только что прослушала тогда учебный семинар о настойчивости и, решив и быть такой, отправила ему поздравление по внутренней почте Спустя максимум два часа он позвонил и пригласил меня на ленч в свой офис. Стоит ли говорить, что я тут же приняла приглашение, совершенно не думая о последствиях, потому что еще никогда не заводила шашни со своими сослуживцами. Однажды, правда, было такое, но это не в счет.

Как бы то ни было, он уже заказал два швейцарских бутерброда с индейкой и пепси. Его самонадеянность странным образом понравилась мне — люблю мужчин, которые берут инициативу в свои руки. Зубы у Майкла были в отличном состоянии, такие симпатичные и беленькие, глаза немного сонные, что некоторые женщины считают признаком сексуальности, хотя мне показалось, что это из-за того, что он выпил немного лишнего. Я бы дала ему лет тридцать восемь-тридцать девять, потому что на лице у него уже были такие морщинки, которые бывают у тех, кто много улыбается, правда, он вовсе не улыбался. Еще у него были самые толстенькие и самые коротенькие ручки, какие я когда-либо видела у мужчин. Я слышала много историй о коротышках с толстыми пальцами, но в мире столько пустых слухов, в которые верят невежественные люди. Я всегда говорю, что сама должна убедиться.

После небольшой беседы о его двух неудачных браках, от каждого из которых осталось по ребенку, о выкачивающих деньги бракоразводных процессах, о делах нашего офиса и о массе других вещей мне стало ясно, что он был тем, кого подростки обычно называют занудой. Но тут он придвинул стул и, глядя мне в глаза, спросил: „Робин, как же это, такая красавица, как ты, и до сих пор не замужем?" Все, что я смогла из себя выдавить, было: „Не встретила человека, с которым захотелось бы связать свою жизнь". Я не решилась сказать ему правду, состоящую в том, что особо никто не звал, ведь последнее легковесное отчаянное заявление Рассела нельзя было брать в расчет. Я не могла поверить, что Майкл действительно назвал меня красавицей.

— А ты сам, Майкл? Думаешь, еще раз решишься на такой шаг?

— Конечно, — ответил он. — Плоха не сама идея брака, а те, кого мы выбираем: из-за них многие не верят в семью. — Он усмехнулся. — Мне кажется, я стал умнее и в следующий раз буду оценивать строже.

Оценивать? Так вот, значит, что они делают: оценивают нас! Между прочим, если прямо сейчас пришлось бы оценивать его по десятибальной шкале, то по доброте своей я дала бы ему пять. Во-первых, он безусловно не в моем вкусе. У него светлая кожа, тело под рубашкой уж точно бледное — и как насчет этих веснушек? Волосы такого ржавого рыже-коричневого цвета, потом он на полголовы ниже меня — значит, его незавидный рост составляет сантиметров сто шестьдесят восемь. Тренажерный зал он посещает явно не часто и скоро станет совсем кругленьким. Но кое-что надо все же признать. Приятный баритон и сочные губы могли бы перевесить весы в его пользу.

Пообедала я с ним и на следующий день — он меня пригласил. На этот раз мы пошли в ресторан. Большинство мужчин говорит всегда только о себе, так что не остается ничего, о чем можно было бы спросить, но не Майкл. Он действительно интересовался мной.

— Робин, — сказал он, — расскажи побольше о себе.

Я уже говорила ему, что закончила университет штата Аризона по специальности антропология, что выросла в Сьерра-Висте, где служил в армии мой отец, и была единственным ребенком в семье.

— А что еще тебя интересует?

— Сколько тебе лет?

— А сколько ты думаешь?

— Двадцать семь, самое большее двадцать девять.

Это повысило его рейтинг на три балла.

— Тридцать пять, — сказала я.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— А где твои родители?

— В Таксоне.

— По крайней мере, ты можешь ездить навещать их.

— Да, я навещаю их, но это довольно тяжело. Последние несколько лет у них просто адская жизнь. У мамы удалены обе молочные железы, а у отца болезнь Альцгеймера.

— Мне очень жаль. А он может еще жить дома?

— Да. Поэтому я стараюсь хоть раз в две недели ездить к ним и помогать матери. Отец практически не может сам себя обслуживать. Может, поговорим о чем-нибудь другом?

— Хорошо, — сказал он и отхлебнул немного кофе. — У тебя есть хобби?

— Хобби?

— Ну да, то, чем ты любишь регулярно заниматься.

— Раньше я много шила, делала одеяла из разных лоскутков, но сейчас совсем нет времени. Правда, я все еще собираю черных кукол.

— Правда? А какой твой любимый цвет?

— Оранжевый.

— А любимое место?

— Гавайи.

— Фрукт?

— Слива.

— Фильм?

— Я не знаю. Это что, тест?

Он засмеялся.

— Я просто хотел получше узнать тебя, и все. Могу закончить, если хочешь.

— Нет. Дай подумать… Мне нравится фильм „Жар тела", и еще „Ярость быка", и еще „Охотники за потерянным ковчегом".

Майкл улыбнулся. До этого я и не замечала, какая у него сексуальная и довольно самоуверенная улыбка.

— Итак, у тебя есть постоянный друг?

„Как все банально!" — подумала я. Но, по крайней мере, он желает об этом знать. Именно поэтому лучше не рассказывать всей правды.

— Знаешь ли, я встречаюсь с одним человеком, если ты это имеешь в виду, но пока не могу сказать, насколько это серьезно. А что?

— Просто хотел узнать, не наступаю ли я кому-то на пятки.

А я что, уже открыла дверь и сказала: „Майкл, входи"? Или спровоцировала этот голодный взгляд? Он буквально поедал меня глазами, и я увидела, что они у него мягкого коричневого цвета, белки глаз ясные, и сами глаза действительно какие-то мечтательные. Может быть, у него есть какие-то скрытые качества, незаметные на первый взгляд… Но хватит, Робин. Что тебе сейчас нужно больше всего, так это связаться с этим маленьким пухлым пай-мальчиком из офиса. Однако раз он завел разговор о хобби, я чувствовала себя обязанной тоже поинтересоваться его увлечениями.

— А у тебя есть хобби, Майкл?

— Да, есть. Например, гонки с препятствиями.

Тут я чуть не захлебнулась пепси-колой. Он — и гонки?

— Еще рыбная ловля на большой глубине и ныряние с аквалангом.

— А где ты этим всем занимаешься?

— В Мексике. У меня еще есть яхта, иногда удается выбрать время и устроить себе круиз.

Я сглотнула, настолько это казалось нереальным.

— Здесь, в Финиксе?

— Нет, я держу ее в Белых горах.

— А ты это не придумал, чтобы произвести на меня впечатление?

— Есть много других вещей, которые я мог бы приврать, если бы старался произвести на тебя впечатление, Робин.

Потом он начал говорить о страховом бизнесе. Он хотел узнать, сколько я уже в нем работаю, но мне не хотелось обсуждать эту тему, потому я прервала его на полуслове и сразу взяла быка за рога:

— Когда у тебя день рождения?

— Второго июня, — ответил он, посыпая солью картошку, — а что?

— Просто любопытно.

Я отыскала в салате ломтик авокадо, воткнула в него вилку и вздохнула. Еще один Близнец. По чьему-нибудь стандарту Майкл считался бы отличным уловом. Он, кажется, действительно умен, вовсю старается быть остроумным, с хорошим положением и, черт возьми, доступен. Пока что он казался довольно обаятельным, даже интересным и на сто процентов джентльменом, что явно отличало его от других. Я рассматривала его еще несколько минут и не почувствовала никакого отвращения. Если мне повезет, его лунные знаки могут оказаться под влиянием Скорпиона или Водолея. Надо ли давать ему шанс? Может, нужно забыть об астрологии и не судить о человеке, которого пока не знаю?

Ответ на свои вопросы я получила на следующее утро, когда, придя на работу, обнаружила у себя на столе букет весенних цветов. До этого я еще не определилась в своем отношении к Майклу, и когда решила, что все-таки он мне нравится, то не смогла сказать себе почему. Я знала, что не испытываю к нему физического влечения, но, может быть, это как раз то, что надо, — мужчина, при виде которого другие женщины по крайней мере не будут пускать слюни. Порядочный, обыкновенный человек. Но не надо терять бдительности, может быть, он окажется еще одним из этого племени притворщиков. И чтобы все выяснить, был один путь.

Итак, я здесь и жду его.

Сегодня я в ярких оранжевых тонах — мне составили таблицу цветов, и Сананда посоветовала пользоваться теплыми тонами, если я хочу излучать тепло. А я хочу. А вдруг этот цвет покажется Майклу слишком кричащим? Вдруг он подумает, что я довольно легкомысленная особа, и поймет меня неправильно? Я бросилась в спальню и быстро переоделась в мягкий желтый свитер, в карманы юбки засунула кружевной носовой платочек. Я долго торчала у зеркала, чтобы убедиться, что выбрала наряд правильно, но тут вдруг вспомнила о Глории и Бернадин. Застегивая верхние перламутровые пуговички, я отчетливо услышала их насмешки. Они считают, что в отношении мужчин у меня дурной вкус (Рассела они презирают), и вообще решили, что я нимфоманка, и шутя стали называть меня „наша потаскушка". Да они просто завидуют. У Бернадин есть муж, с которым она не хочет спать, а у Глории нет никого, кто захотел бы переспать с ней. Иногда мы по-дружески пикируемся, но я совершенно не представляю, что бы без них делала. Когда мама была в больнице, Бернадин и Глория тут же приехали. А когда мы узнали о страшном диагнозе отца, и мама спросила меня, смогу ли я отдать те три тысячи, потому что деньги могли скоро понадобиться, и я, конечно, не могла назвать ей точно. И тогда Бернадин просто выписала мне чек и сказала, чтобы я забыла об этом раз и навсегда. Когда же мы окончательно рассорились с Расселом, именно Бернадин и Глория вытащили меня из дома и отвезли в каньон Рэнч на День красоты, а потом звонили мне каждые три часа, чтобы убедиться, что со мной все в порядке. Они всегда посылают мне цветы на день рождения и открытки к Рождеству. Они обе старше меня и посему часто пичкают советами, в которых я не нуждаюсь. По их подсчетам, я переспала с половиной мужчин в Финиксе, Скоттсдейле и Тампе. Но это неправда. Я-то знаю, что спала только с тем, кого мне приписывали, но, черт возьми, наша долина ужасно мала.

Не могу отрицать, что перед тем, как познакомилась с Расселом, а также сразу после того, как разошлась с ним, я была очень расточительна в плане секса. И я признаю, что на некоторых вечеринках или других сборищах я могу вдруг сосчитать, со сколькими мужчинами в этой комнате переспала. К сожалению, случается, что один из них знает о другом или о других. Мир все-таки тесен.

Я ведь не собираюсь связываться ни с кем из своих коллег. Тем более теперь, когда Майкл сказал мне, что рад, что я сделала неплохую карьеру в нашей фирме. Но он не совсем в курсе дел. Я живу от зарплаты до зарплаты и часто боюсь отвечать на телефонные звонки, потому что могут звонить насчет студенческого кредита. С тех пор, как папа заболел, деньги, которые они с мамой отложили на старость, стали таять на глазах, и я ничем сейчас не могу им помочь, а помощь очень нужна. На работе очень устаю, работаю по десять — двенадцать часов. Я первая готова признать, что согласилась бы стать домохозяйкой, если нашла бы надежного мужчину. Мне хочется почувствовать, что значит настоящая забота, когда с тобой носятся как с писаной торбой и не надо беспокоиться, не слишком ли большой пришел телефонный счет или не повысится ли плата за жилье. До наступления климакса я хочу завести хотя бы двух ребятишек. Я не хочу чуть свет таскать их в детский сад и сломя голову нестись туда же вечером, чтобы успеть забрать их до шести, как делают многие мои подруги. Их дети проводят дома меньше времени, чем где бы то ни было. Мне хочется, чтобы оставалось время и на шитье, и на чтение, чтобы можно было водить детей на уроки балета, музыки или каратэ и при всем при том успевать домой до прихода мужа с работы, чтобы встретить его с улыбкой на лице. Здорово было бы пойти в тренажерный зал и позаниматься там, в то время как все остальные сидят на работе. Да, и не в коем случае не забыть бы о благотворительной деятельности. По выходным выезжать на природу и еще ходить по магазинам в любое время, когда хочу, а не только рано утром по субботам. И о собственном доме мечтаю, а то я уже столько задолжала за аренду жилья, что теперь не знаю, смогу ли когда-нибудь рассчитаться окончательно.

Вот и звонок в дверь.

Перед тем как открыть, я проверила, видны ли цветы, которые я сама себе купила, и открытка, подписанная мужским именем, которое я сама придумала. Пусть Майкл подумает, что у него есть конкуренты. Поставила кассету Фредди Джексона, по квартире разбрызгала освежитель „Глэйд спринг" и капнула по капельке „Хальстона" на все четыре подушки — так, на всякий случай. Оранжевые губы пришлось промокнуть салфеткой, чтобы он не испачкался помадой, когда будет целовать меня у входа. Наконец я открыла дверь.

— Привет, — сказал он.

На этот раз Майкл показался мне выше и гораздо более привлекательным. Интересно, с чего бы это, удивилась я.

— Привет.

— Извини, что опоздал — застрял в пробке и не мог позвонить, — сказал он и прошел мимо меня в комнату. — А где мой поцелуй?

Волосы тоже лежали у него по-другому. Он зачесал их назад и уложил красивыми волнами. Совсем неплохо, Майкл.

— А я уже забеспокоилась, не случилось ли что с тобой.

— Довольно мило с твоей стороны. — Он сел в кресло. — Определенно пахнет чем-то очень вкусным.

Я почти забыла про ужин и пришлось вспоминать, что же я купила. Фаршированные устрицы из „Прайс-Клаб", тушенные с базиликом и томатным соусом, и итальянские хлебные палочки. Еще я купила две бутылки вина и одну уже открыла. Салат из шпината приготовила сама.

— У тебя здесь приятно, — заметил он.

— Спасибо.

— Цветы замечательные. — Он потрогал лепесток гладиолуса. Потом улыбнулся и сказал: — Признайся, ты сама себе их покупаешь, или меня ждет жестокая конкуренция? — Он подмигнул. — Ну ладно, можешь не отвечать.

— Ты голоден? — спросила я.

— Как волк.

„Врешь, наверное", — подумала я, а вслух сказала:

— Ну что ж, давай ужинать.

Мы сели ужинать и прикончили бутылку вина еще до того, как я собралась вынимать сырный пирог, купленный в том же „Прайс-Клаб". Фредди Джексон звучал еще чудесней, чем обычно, и мы оба как-то расслабились.

— Как насчет десерта?

— С удовольствием, — ответил он, и не успела я встать за сырным пирогом, как он добавил: — Я хочу попробовать тебя. — Его кустистые брови поднялись и опустились.

— Меня? — не нашла я лучшего ответа.

Майкл встал из-за стола, взял меня за руку и повел к кушетке.

— Ты здорово стряпаешь, — сказал он, и я только поблагодарила его, потому что это напомнило мне, как я брала кредит.

И не успела я толком собраться с мыслями, как он уже целовал меня. Для такого коротышки у него был ужасно длинный язык, работавший с бешеной энергией. Я отняла лицо и дотронулась губами до его щеки, уговаривая себя, что его слюна, наполнившая мне рот, нисколько не портит мне настроения. Я сменила позицию и совсем собралась коснуться языком его уха, когда увидела, что в нем полно жестких черных волос, и передумала. Тогда я положила подбородок ему на плечо и прижалась грудью к его груди. На какое-то мгновение мне показалось, что я обнимаю женщину — на его груди явно было что-то лишнее Я подалась назад, расстегнула ему рубашку и просунула руку, просто чтобы почувствовать его жирненькую субстанцию, в том месте, где полагалось быть мускулистой груди. У него же это тянуло на четвертый размер бюстгальтера. Мне стало противно, но ничего нельзя было поделать — Майкл целовал меня еще и еще и тащил на себя. Взглянув на него, я увидела, что его глаза, конечно же, закрыты, и я закрыла свои, хотя по другим причинам: я старалась представить, что это Рассел. Но Майкл был слишком мягким. И во что только я ввязалась?

— А ты лучше, чем я себе представлял, — сказал он.

Я промолчала, потому что ответить было нечего. Мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое и убрался домой. „И больше не возвращайся, — прибавила бы я, — бочонок сала!" Но нельзя взять и выдать такое человеку, не раня при этом его чувств.

Пока я обдумывала, как бы его остановить, он поднял меня и понес в спальню. Однако только я увидела капельки пота, стекавшие у него по вискам, и услышала его почти астматическое сопение, мне стало его жаль. Поэтому, когда мои пятки уперлись в дверь ванной, я сказала: „Не сюда" — и указала на спальню. В комнате было темно, и когда он туда зашел, то налетел на кровать и почти что сбросил меня на нее.

— Сейчас вернусь, — прошептала я и машинально пошла в ванную чуть-чуть привести себя в порядок. Вернувшись, я зажгла ароматную свечку, а Майкл уже почти совсем разделся, оставшись в одних боксерских трусах. Так как он, похоже, не собирался мне помогать, я сама стянула свитер и сняла лифчик. Глаза Майкла увеличились до размера блюдец, и я даже забеспокоилась по поводу своей груди. Все в тех же трусах он скользнул под одеяло, не дав мне возможности посмотреть, что он может предложить.

— Я знал, что ты вся такая красивая, — сказал он, когда я тоже залезла под простыню. — И так хорошо пахнешь. — Он положил одну из своих жирных ручек мне на грудь и сильно сжал ее.

— У тебя с собой или мне принести? — спросила я.

— Вот, — сказал он, вытащив что-то из прикроватной тумбочки. Он снял трусы и бросил их на пол. Затем сунул руки под простыню, и его плечи начали дергаться, что означало, что ему стоит больших усилий натянуть эту штуку.

— Тебе помочь? — спросила я.

— Нет-нет, — выдохнул он, — все.

Он перекатился на меня, и поскольку я не могла уже дышать, пришлось отдать инициативу в его руки, тем самым лишившись возможности показать, как настроить меня на нужный лад. Он снова принялся осыпать меня мокрыми поцелуями, и я почувствовала внутри какой-то скользкий предмет. Сначала я решила, что это его палец, но нет, руками он ухватился за спинку кровати. Потом он как-то дернулся, и я ждала, что он сделает еще одно усилие, чтобы пропихнуть все до конца, но он начал двигаться, и только тут я поняла, что это было. Свет уже не казался мне мил, но я все-таки старалась подстроиться под его мелкие быстрые движения, и только начала привыкать к его ритму, как он стал дергаться быстрее и быстрее, стиснул меня в объятиях и завопил: „Господи, как хорошо! — и тут же обрушился вниз всем своим весом. Неужели это все на самом деле? Черт возьми, он что, думает, что правда что-то сделал? Прошло несколько минут, он приподнялся и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Я знал, что ты совершенно особенная. Как тебе?

— Как мне — что? — спросила я.

— Я. Это. Все, что было.

— Приятно, только хотелось бы выкурить сигарету.

— Я не возражаю, если женщина курит, — сказал он.

„А кто тебя спрашивал?" — вертелось у меня на языке, но вместо этого я сказала:

— Это был комплимент, я не курю. — Я встала с кровати и пошла на кухню налить себе еще стаканчик. Выпив его полностью, я налила еще один и вернулась в спальню. У двери я остановилась и уставилась на этот человекоподобный бутерброд, сидящий в моей постели. Как же мне от него избавиться? И как, черт возьми, теперь сталкиваться с ним на работе?

— О чем ты сейчас думаешь? — спросил он с блаженной улыбкой на лице.

— Да так, ни о чем.

— А знаешь что?

— Что?

— Ты мне нравишься, ты мне очень нравишься.

— Ты ведь даже не знаешь меня, Майкл.

— Пока мне все в тебе нравится.

— Но я могу разонравиться тебе, когда ты действительно узнаешь меня.

— Скажи мне, что ты хочешь, чего тебе нужно? — У него было такое довольное лицо, как будто он имел против меня улики или что-то в этом роде. — У тебя есть мечта?

— О чем ты говоришь, Майкл? — Я хлебнула еще вина и заметила что снова направляюсь к кровати, чего совершенно не была намерена делать. Не знаю почему, но все казалось нереальным, как будто… как будто это происходило в кино. Я поставила стакан и провела рукой по волосам и вдруг почувствовала в себе такой прилив сексуальности, что даже испугалась. Я как бы видела себя со стороны, словно на большом экране. И если бы я действительно была на экране, то именно так бы и вела себя. Я облизала губы и стала вглядываться в Майкла до тех пор, пока он не начал превращаться в Рассела, но тут вспомнила, что ненавижу Рассела. Дэнзел Вашингтон подойдет, решила я, и изобразила на своем лице его недобрую ухмылку. Все это время другой рукой я поглаживала себя по бедру вверх и вниз и дышала так сильно, что видела, как поднимается и опускается моя грудь. Это было просто здорово.

— Я имею в виду в идеале, что ты вообще хочешь от мужчины? Что ты хочешь, чтобы он смог для тебя сделать? — Майкл все испортил, мне хотелось, чтобы он просто сидел и молчал.

— Ты что, серьезно? — произнесла я, возвращаясь к реальности.

— Очень серьезно.

— Все, — сказала я, стараясь возродить придуманный мной персонаж, но было уже поздно. Он исчез.

— А конкретнее?

Я увидела, как он привстал на кровати, и поняла, что он был чертовски серьезен. Я взяла стакан с ночного столика, поставила его на пол, а сама села, прислонившись к спинке кровати.

— Ты уверен, что хочешь это услышать?

— Поэтому я и спрашиваю.

Майкл снова лег, положив руки за голову. По совершенно непонятной причине, он начал казаться мне лучше. С чего бы это? Раз он задал вопрос, то я решила, что надо высказать всю правду, что я, в конце концов, теряю?

— Я хочу жить в доме, а не в квартире, — услышала я свой голос.

— Это довольно легко.

— В Скоттсдейле.

— У меня есть дом в Скоттсдейле.

— Правда?

— Да. Что еще?

— На выходные мне хотелось бы надолго уезжать за город. — Тут я почувствовала, как его ступня заползает мне между ног, а большой палец его ноги поднимается, образуя во мне палатку.

— Что еще?

— Хочу иметь возможность ходить в ресторан по крайней мере один или два раза в неделю.

— Еще?

— Выйти замуж и родить ребенка. Даже двух или трех.

— Так.

— Не работать, пока детям не исполнится хотя бы семь лет.

— Что еще?

— Пока достаточно, тебе не кажется?

— Тебе нужно не так много, — сказал он и придвинулся. Теперь у меня повлажнело там, где должно было быть раньше, я наполовину поднялась и добралась до него на коленях. Посмотрела на него, внимательно вглядываясь в его черты, и долго не отводила взгляда. Он улыбнулся.

„А не так уж он и плох, — подумала я, — надо смотреть правде в лицо. Робин, это действительно хороший улов, и, черт возьми, он доступен".

Я подняла простыню и уселась на этого мягкого чудака. Может, мне удастся посадить его на диету? Я могла бы научить его трахаться и более эффективно использовать свой язык. Могла бы водить в солярий, а также записаться вместе с ним в тренажерный зал. Можно даже выщипать эти ужасные волосы у него из ушей. Тут я просунула руку ему между ног и потрогала то, что он сам, вероятно, считал смертельным оружием.

— Я наверняка мог бы привыкнуть к тебе, — сказал он.

Он обнял меня и закрыл глаза. Затем он заснул. Я подумала, а не разбудить ли его и отправить домой, но по какой-то идиотской причине передумала. Так хорошо, когда у тебя в кровати мужчина, даже если он и не мужчина твоей мечты.

Я тоже заснула, а когда проснулась, решила, что не отпущу его, пока не получу удовлетворения хоть на йоту. Слишком многим из них удается вывернуться и удрать, так и не дав тебе даже этого. Поэтому я перевернулась, привстала на колени, нашла то, чего искала, и уселась сверху.

— А о чем мечтаешь ты? — спросила я Майкла, не отрывая от него глаз и поглаживая себе грудь, чтобы он увидел, как это делается.

— Я думаю, что уже нашел свою мечту, — улыбнулся он.

— Да откуда тебе знать?

— Я уже давно в этом городе, Робин, и такого со мной не было много лет.

— Чего именно?

Наконец-то он крепко обнял меня, и на какую-то минуту я положила голову на эту подушку, которой была его грудь.

— Я дам тебе все, что ты хочешь, все, что тебе нужно, если ты позволишь мне, — шептал он.

— Ты уверен, что знаешь, о чем говоришь? — автоматически вырвалось у меня.

— Абсолютно, — ответил он, — Я три года наблюдал за тобой и все ждал этой возможности. Да, я уверен.

Это настолько мне польстило, что я совсем перестала осознавать, что делает мое тело. Я с силой прижалась к нему, прогнулась и, наклонившись к его уху, прошептала:

— Ты хочешь сделать меня счастливой прямо сейчас?

— Да, — сказал он.

— Очень-очень счастливой?

— Очень-очень счастливой.

Я отклонилась назад и снова прижалась к нему, на этот раз касаясь сосками его губ.

— А теперь начинай сосать их нежно и медленно.

И он сделал это, и сделал как надо. Было чувство, что я купаюсь в шелке, и в последующие несколько минут Майкл уже не казался ни толстым, ни низеньким, ни бледным, а я была молода, прекрасна, сексуальна и желанна. И когда я сжала ягодицы и закрыла глаза, мое тело взорвалось изнутри и вывернулось наизнанку, и Майкл почувствовал „настоящее", и все было просто великолепно. В первый и последний раз.

 

НЕУСЛЫШАННЫЕ МОЛИТВЫ

— Тарик!

— Что?

— Приглуши музыку!

— Что-что?..

— Выключи эту чертову музыку, говорю!

Полураздетая Глория стояла в дверях своей спальни и выжидала, пока звуки не стали едва слышны.

— А теперь позвони в салон, будь любезен, и скажи Филипу, что я опаздываю на двадцать минут.

— Ма, ну почему я?

— Потому что я иду в душ; и смотри мне, Тарик, не спорь со мной сегодня. Просто возьми и позвони.

— И когда только у меня будет собственный дом и я перестану быть твоим рабом!

— Что-что? Что ты сказал?

— Ничего.

Глория проглотила таблетку от давления, не запивая, надела халат, затянула его как можно туже и ринулась вниз по ступенькам. Она вся вспотела — в основном потому, что весила килограмм на тридцать больше, чем следовало. Саксофон Тарика висел у него на шее, и Глории вдруг захотелось слегка придушить сына этим ремешком, но она лишь уперла руки в бедра и посмотрела на него.

— Я не знаю, где ты нахватался таких манер, но лучше бы тебе от них избавиться. Прямо сейчас. Что с тобой происходит, Тарик?

— Мам, ну почему со мной обязательно должно „что-нибудь" происходить? Слушай, я не знаю, где телефон.

— Ладно, я сама. — Глория скинула с кушетки все четыре подушки и под нижней нашла телефон. Как всегда, Тарик брал его последним. Глория с такой злостью забарабанила по кнопкам, что указательный палец застрял между ними; пришлось набирать номер заново.

— Я вот что тебе скажу — если будешь разговаривать со мной в таком тоне, то в кино больше не пойдешь, разве только тебе его на дом принесут. А если в пятницу твой табель будет выглядеть так же, как на прошлой неделе, то со своими подружками тебе придется общаться с помощью азбуки Морзе. Я все ясно сказала?

Тарик посмотрел на мать с высоты своего двухметрового роста.

— Я стараюсь изо всех сил, а ты все равно вечно недовольна. Почему бы тебе сразу не прикончить меня?

— Алло, Филип?

— Глория, дорогуша, в чем дело?

— Я опаздываю. Посмотри, пожалуйста, когда у меня первый клиент?

— Не волнуйся, детка, у меня все схвачено. Сестра Монро звонила и сказала, что опоздает, и я сказал этой старой курице, что если ей нужно время, чтобы переделать все свои дела, пусть не торопится. Шутка, — добавил он. — Бернадин в одиннадцать не придет — Оника заболела, и Бернадин повезла ее к врачу. Да, и еще какой-то пьяный шофер сшиб вчера мотоцикл сына Гвен, но парень особенно не пострадал — пара царапин и синяков, вот и все. И если тебя интересует мое мнение, то эти чертовы драндулеты вообще надо запретить, они опасны. Никто в здравом…

— Фили-ип!

— Ладно. Я вписал сестру Монро вместо Бернадин.

Глория кинула взгляд на часы, висящие над камином. Было четверть десятого.

— А Дезире на месте? Где она?

— Спроси, что полегче.

Глория покачала головой. С Дезире всегда было полно хлопот — вечно она опаздывала, вечно что-то делала не так, и в последнее время клиенты стали на нее жаловаться. Глория наняла ее меньше года назад, потому что ни с того ни с сего половина черных жительниц Финикса начала делать пышные прически, а Дезире была мастером по завивке. Так что увольнять ее Глории не хотелось, это было бы слишком невыгодно. К тому же Джозеф взял отпуск на неделю, и у нее не хватало мастеров.

— Спасибо, голубчик, — сказала она и повесила трубку.

— Тарик! — позвала она.

— Чего, мам?

— Как ты сказал?

— Я хотел сказать: что, мама?

— Ну-ка, кто просил купить ему машину в выпускном классе?

— Я, — ответил он, опуская голову.

— А кто последние пять лет был почти отличником?

— Я.

— А у кого в двух последних табелях вдруг появилось много троек и двойка с плюсом по физкультуре?

— Ну у меня.

— И что же я должна теперь думать?

— В выпускном классе учиться трудней, мам.

— Чушь собачья, и ты это знаешь. Присядь-ка, Тарик.

— Зачем?

— Я сказала, садись.

Тарик сел, взяв подушку персикового цвета, положил ее себе на колени.

— Оставь подушку в покое.

Он забросил ее на место и посмотрел со скучающим видом.

Глория села напротив сына и с минуту смотрела на него. Она уже забыла и о душе, и о парикмахерской.

— Если так пойдет дальше и ты не подтянешься, скорей всего, тебя и близко к колледжу не подпустят.

— Ну и что?

— Ну и что?! — Глории хотелось наподдать ему так, чтобы он оказался в другом конце комнаты, хотя она проделала это в последний раз, когда ему было тринадцать лет. Сейчас же она заметила, что он смотрит на нее сверху вниз, а ладонь у него вдвое больше, чем у нее.

— Ага, значит, ты теперь взрослый и решил, что колледж тебе ни к чему?

— Наверное, я пойду во флот.

— Куда?

— Во флот. Чем тебе флот не нравится?

— Очень даже нравится, но все равно тебе нужен диплом. Во флоте тоже дураки ни к чему.

— У меня всего-то пара троек и одна несчастная двойка, и я уже стал дураком?

— Разве я назвала тебя дураком?

— Нет.

— Ты умный мальчик, Тарик, и я не хочу, чтобы ты кончил, как все эти уличные оболтусы. Можешь объяснить, почему у тебя появились плохие отметки?

— Я уже объяснил.

— Это из-за того, что сегодня приезжает папа, ты такой упрямый?

— Нет.

— Так что же тебя мучает?

— Ничего меня не мучает, мам.

— Он тебя по телефону чем-то обидел?

— Нет! — Тарик вскочил с дивана. — Но я этого дядю два года не видел, а тут он звонит и заявляет, что может уделить мне часок. Что ж, я теперь должен все бросить, потому что он, видите ли, хочет меня увидеть? Зачем? Говорить нам с ним не о чем, и не ко мне он приезжает. Он хочет видеть тебя.

— Неправда, и ты это знаешь. Он не обязан был звонить. Он не обязан был обещать тебе поездку в Гранд-Каньон, но он же это сделал.

— А где он спал в прошлый приезд?

— Ты хоть думай, что говоришь! Где он спал, это не твое дело.

— Он просто красавчик и может подцепить, кого только захочет. Надеюсь, ты не думаешь, что нужна ему.

Глория схватила телефон и запустила в Тарика, но тот увернулся, сверкнул белками глаз и взлетел по лестнице в свою комнату. Хлопнула дверь. Ну что ей делать с этим мальчишкой? Пятнадцать из его шестнадцати лет лучшего сына нельзя было и желать. Не надо было забирать его из этой Христианской школы. Он стал теперь разговаривать и вести себя как какая-то уличная шпана: ботинками он уже давно не пользуется, зато у него семь или восемь пар кроссовок, свитера носит здоровые, как балдахоны. Слушает он только рэп, будто другой музыки не существует, в одном ухе две серьги, а стрижка — низкий плоский верх, с выбритым зигзагом затылком.

Глория поднялась наверх и постучала в дверь.

— Тарик!

— Что?

— Открой, пожалуйста.

— Я и так тебя слышу.

— Открой эту чертову дверь, Тарик! — Глория ругалась, только когда была вне себя от гнева. Она открыла дверь. — Хватит ссориться. Давай заключим перемирие.

— Не я начинаю ссориться, мам. Это ты на меня наезжаешь за каждую мелочь.

— Я виновата, прости. Но ведь раньше мы всегда обо всем говорили. И мы были друзьями, Тарик! А сейчас ты так изменился, что я больше не знаю, как с тобой разговаривать.

— Я такой же, как и был. Хочешь говорить — говори.

Какой же он все-таки резкий! Она глубоко вздохнула и выпалила наконец то, о чем думала:

— Помнишь, мы говорили о наркотиках?

— О чем конкретно? — Он снял кроссовки и надел высокие спортивные ботинки.

— О дурном влиянии.

— Да, припоминаю.

— Мы ведь договорились, если ты когда-нибудь захочешь попробовать, то скажешь мне. Ты же мог ко мне прийти.

— А, так я, по-твоему, уже на игле?

— Я этого не сказала. Но я не знаю, что мне думать. Ты стал таким задирой и ведешь себя так странно.

— Я не принимаю ничего, ма. Правда. Я не такой дурак. Я думал, что ты мне хоть немного доверяешь. — Он завязал на два узла толстые шнурки на ботинках.

— Но что-то с тобой происходит? Пожалуйста, поделись со мной или с отцом.

Тарик распрямился и воздел руки к небу.

— Ты что, не поняла? Этот дядя мне не отец, а только папаша. Если бы он был отцом, он бы жил вместе с тобой и заботился обо мне, а не только чеки в почтовый ящик бросал. Он бы со мной ходил и на бейсбол, и в кино, и повсюду. Я кое-что знаю о хлыщах, которые бросают детей, да еще и хвастаются этим! Когда в прошлом году мы ходили в поход с преподобным Джонсом, тот так и сказал всем мальчишкам: сделать ребенка может каждый, а вот стать отцом может только настоящий мужчина. Я этого гада вижу раз в два года и, по-твоему, должен этому еще и радоваться. Это ты радуешься, мама. Я пойду с ребятами на „пятачок" вечером, ладно?

Она прекрасно знала, что если даже она и запретит, он все равно пойдет.

— Только чтобы вернулся к шести.

— Идет, — сказал Тарик и надел наушники плеера. — Дай мне десять долларов, пожалуйста.

Глория вынула деньги из кошелька.

— Спасибо, — сказал он, нагнулся и, как обычно, поцеловал ее в щеку.

Глория не ждала этого и облегченно вздохнула. Она смотрела, как он сбегает с крыльца, отбивая правой рукой такт и напевая или бормоча, как там это у них называется.

Она вернулась в спальню, включила вентилятор под потолком и отправилась в душ. Что же делать с этим мальчишкой? Только бы он не пристрастился к наркотикам, особенно к этому новому, самому опасному, крэку. В слишком многих семьях ее клиенток случились такие трагедии. Бог знает, из чего состоял этот наркотик, но почти все, кто его попробовал, не могли уже от него отказаться. В дни ее юности в Окленде источником всех зол считали героин. Но, кажется, это не превратилось в такую эпидемию, как теперь. И, как всегда, эта дрянь чаще всего отравляет именно черных.

Даже дом она купила в этом квартале в основном потому, что он был безопасным, чистым, и жили в нем главным образом белые представители среднего класса. Но только так она и должна была поступить, чтобы Тарик не попал на улицу и учился в лучшей школе Финикса, где и слыхом не слыхивали о наркотиках и хулиганах.

Глория сняла халат, натянула купальную шапочку и встала под душ. Только бы ничего с Тариком не случилось! Ему уже почти семнадцать лет. И все эти годы она только и делала, что волновалась. Волновалась, когда он поздно возвращался из школы, сидела у телефона, едва удерживаясь от звонка в полицию: боялась, что ее мальчик лежит мертвый где-нибудь в канаве или на обочине безлюдного шоссе. И беспокоилась, беспокоилась по любому поводу. Она давно приобщила его к церкви, но все равно тревожилась, научила ли его всему и вовремя: манерам, доброте, щедрости, благородству, самоуважению и уважению к другим; научила ли гордиться своим цветом кожи; научила ли правильно вести себя за столом дома и в ресторане; сумела ли объяснить, почему если и покупала ему пистолеты, то только водяные; научила ли правильно излагать свои мысли, уметь постоять за себя и драться, если слова не помогают, не обращать внимания на ребят, обзывавших его „маменьким сынком". Но никогда она не была уверена что сделала все от нее зависящее.

Глория хотела быть хорошей матерью. Она старалась привить сыну только хорошее. Когда в семь лет у Тарика открылись способности к музыке, Глория стала водить его учиться играть на рояле, а когда его легкие окрепли и он захотел играть на каком-нибудь духовом инструменте, она купила ему кларнет, а в старших классах он влюбился в саксофон, и Глория сделала ему такой подарок. Из года в год, причем каждая мелочь врезалась ей в память, она с волнением наблюдала, как он ест, не пачкая руки и слюнявчик, завязывает впервые шнурки, влезает на двухколесный велосипед, в первый раз выступает перед публикой, как он унимает кровь из разбитого в драке носа. Именно в эти минуты Глория с особой тревогой сознавала, что значит быть матерью, потому что от нее зависело, какой станет жизнь этого юного существа, ее ребенка. А потом, когда он впервые забросил мяч в баскетбольную корзину, когда забил первый гол в регби, когда над губой и на подбородке у него стали пробиваться крошечные волоски, когда впервые он вывел ее машину из гаража, тогда возникли новые заботы: ей надлежало научить сына стать мужчиной. А если что-то важное было упущено? Как она об этом узнает? А если она воспитывала его пай-мальчиком?

Глория раскаивалась, что несколько лет в детстве позволяла ему спать рядом с собой в ее постели, но тогда она не могла иначе. Она только что уехала из дома родителей и чувствовала себя такой одинокой! А тельце маленького Тарика было таким теплым; и когда он задевал своей ножонкой ее ногу, Глория понимала, что она уже не одна в этом мире.

Она забеременела на первом курсе колледжа. Большинство студенток не останавливались перед абортом, если случайно „залетали", но Глория не смогла поступить так. Она была католичкой и, хоть почти перестала ходить в церковь, знала, что спать с мужчиной до свадьбы большой грех, и совершить еще один она не могла. Подружки пытались уговорить ее избавиться от ребенка, по их словам, это было проще простого, и бояться Божьей кары было глупо, ведь именно ей придется заботиться о ребенке. Но Глория все равно боялась и решила, что сохранение жизни ребенка — это и есть искупление за совершенный грех.

Ее родители хотели, чтобы она вышла замуж за „виновника", но и этого Глория не могла. В сущности, она даже не была постоянной девушкой Дэвида. Она лишь несколько раз встречалась с ним, как многие другие чернокожие студентки.

И так же, как они, Глория тайно обожала его.

Да разве и могло быть иначе? Достаточно было взглянуть, как он, сильный, длинноногий, легко перепрыгивает барьеры на беговой дорожке, а его белый с голубым свитер мелькает как легкая тень, как он парит в воздухе, словно балерина, при прыжке с шестом; он прыгал в длину упруго, как кенгуру, а когда бежал четыреста метров, казался поистине черной молнией.

Глория была тогда одной из самых красивых девушек колледжа, тоненькая с высокой упругой грудью. И она гордилась, что почти два года успешно противостояла чарам Дэвида. Ей не хотелось стать одним из объектов его многочисленных интрижек; а ему, напротив, нравилось постоянно преследовать ее. Наконец она сдалась и однажды согласилась выпить с ним кофе; потом они пошли в кегельбан, а потом в кино на дневной сеанс. Когда Дэвид пригласил ее на большую студенческую вечеринку, Глория была настолько польщена, что не решилась отказаться. Они не знали удержу в тот вечер; она выпила четыре стакана пива, два рома и уйму кока-колы и была совершенно потрясена, проснувшись в одно прекрасное утро в его комнате.

Только на третьем месяце беременности она решилась открыться Дэвиду. Он был неприятно удивлен.

— Почему ты не принимала таблетки? Или хотя бы не сказала мне раньше?

И она смогла только произнести:

— Не знаю.

Дэвид был лучшим легкоатлетом в колледже, он должен был ехать на Олимпийские игры 1972 года. Глория не хотела испортить ему жизнь, не хотела, чтобы он пожертвовал своей карьерой из-за ее ошибки, ее небрежности. Поэтому она попросила его только об одном: признать ребенка своим и время от времени сообщать о себе. Если ребенок подрастет и захочет узнать, кто его отец, у него должна быть возможность встретиться с ним. Сперва Дэвид колебался, но его родители были так недовольны его безответственностью, что он вынужден был согласиться.

Глория училась на театральном факультете, но не смогла бы выйти на сцену даже под страхом смерти. Ей хотелось заниматься чем-то другим, но так или иначе связанным с театром: оформлением сцены, костюмами, постановкой света или даже стать гримером. После окончания колледжа и рождения Тарика она не смогла нигде в своем городе найти работу по специальности с нормальной оплатой: а к трем годам у Тарика началась астма и такая сильная аллергия, что его нельзя было даже выпускать на улицу.

В праздник 4 июля 1975 года, во время пикника, устроенного их церковной общиной, мать Глории Перл протянула было руку за салатницей и вдруг уронила ее на траву, сказав, что у нее кружится голова; она чувствовала, что задыхается. У нее была гипертония в запущенной форме. Умерла она еще до приезда „скорой". Отец Глории был просто потрясен случившимся; он не мог больше оставаться в опустевшем доме и спустя неделю решил уехать к родственникам в Алабаму. Глория не одобряла этого, но отец считал, что переезд пойдет ему на пользу. Во время поездки он уснул за рулем — машина перевернулась, и он погиб.

Вскоре Глория покинула Калифорнию — ей незачем было оставаться там Финикс она выбрала наугад — у нее не было там ни друзей, ни родных; но ей было все равно. По крайней мере там Тарик мог избавиться от астмы.

Глория продала родительский дом, передала часть денег церкви, остальные положила в банк и записалась на курсы косметологии. Она всегда стригла, причесывала и красила почти всех своих соседок. Для этого тоже требовался немалый художественный вкус.

Астма у Тарика почти прошла, помогли и уколы от аллергии, которые ему делали раз в неделю; но ему все равно нельзя было играть на траве, а его первая игрушка — пушистый кролик — похоже, была последней в этом роде.

Дэвид присылал деньги и пару раз приезжал посмотреть на малыша. Повредив себе колено, он не смог стать профессиональным спортсменом. Тогда он вернулся в колледж, получил степень и стал врачом. Он жил в Сиэтле и лечил таких же, как он сам, бывших спортсменов. По-прежнему Дэвид был холост; он много путешествовал и появлялся в Финиксе раз в два года; в пятилетнем возрасте Тарик почти не помнил отца.

В шесть лет ребенок захотел, чтобы у него был папа. К этому времени он уже знал несколько молитв, и Глория всегда говорила ему, что если он захочет что-то особенное — правда, это желание должно быть разумным, — нужно попросить об этом Бога; и если Бог решит, что Тарик это заслужил, он обязательно услышит его молитву. И Тарик каждый вечер молился, чтобы Бог послал ему папу. Когда Глория слышала это, сердце ее обливалось кровью.

— Ты не волнуйся, — говорила она, — когда-нибудь мама выйдет замуж и у тебя появится папа.

— А почему он все не приходит? — спрашивал Тарик.

— Но ведь Бог не может сразу исполнить твою просьбу.

К семи годам вера Тарика немного уменьшилась, потому что Бог все не отвечал на его молитву. Теперь он стал просить Глорию уже не об отце, а о братике или сестричке. Она объясняла, что скачала для этого ей нужно выйти замуж.

— Но ведь ты не была замужем, а я у тебя все равно есть!

Приходилось говорить, что очень трудно, когда в доме два ребенка и нет мужчины. Потом Глория доставала с полки детскую книжку, и Тарик забывал обо всем до следующего раза.

Глория не отдавала себе отчета, как много ее сын значит для нее, пока он не достиг того возраста, когда стал предпочитать играть с друзьями, а не сидеть с ней. Именно тогда она узнала: чтобы отвлечься от мрачных мыслей, нужно съесть что-нибудь вкусненькое. Ее подруга Бернадин постоянно пыталась вытащить ее на люди. Но Глория отвыкла от шумных сборищ, в особенности от тех, где бывали мужчины. Она не знала, как вести себя с ними, и поэтому обращалась как с детьми: старалась стать необходимой во всем и следила за каждой мелочью, исполняя любое их желание. Она совершенно не имела понятия о протоколе ухаживания.

Начиналось все с телефонных звонков. Глория не ждала, пока ей позвонят или пригласят дважды или трижды; наоборот, она сама проявляла инициативу. Добровольно предлагала свои услуги: готовила еду и ставила ее в холодильник, если мужчина не был расположен сразу сесть за стол; переставляла его мебель, убирала квартиру, сдавала и получала одежду из прачечной; иногда даже оплачивала счет за воскресный обед, который сама же и устраивала. Глория полагала, что поклонники оценят ее заботы; но именно это их и отпугивало. К девяти годам все мамины „дяди" перемешались у Тарика в голове.

Лишь годы спустя Глория поняла, что все делала не так. Даже Робин, на чьи советы не особенно можно было полагаться, сделала веское замечание: „Любовь мужчины не купишь". Но Глории так хотелось знать, как это — любить и быть любимой; она читала об этом в журналах, видела по телевизору, слушала излияния Робин о том, какое удовольствие доставляет ей тот или иной ее друг и как она сходит с ума по Расселу. Глория долго ждала, когда и она начнет сходить с ума. Но тщетно. Наконец, была перейдена и та грань, за которой была только усталость от ожидания любви; и теперь все свое время Глория отдавала Господу, прическам и сыну.

Она быстро располнела. Еда для нее стала всем: спасением, исцелением, она заменяла ей мужа и секс, о котором Глория давно забыла. Забыла о том, что на свете есть мужчины, что сама она все еще привлекательна. Она стала суперматерью. Именно она водила всех мальчишек округи на регби и тренировки по американскому футболу, сборы бойскаутов и в секции каратэ, в кукольный театр и в кино по воскресеньям. Когда к Тарику приходили приятели, она пекла им домашние вафли и черничные пирожки на завтрак, готовила гамбургеры, бутерброды с сыром и густой суп на обед. Никогда, сколько она себя помнила, у нее не переводились пирожки, печенье и сладкие булочки. Многие годы ее дом звенел от детских голосов.

Но свободное время все равно оставалось, хотя был и Господь, и прически, и дети. Тарик рос. Глория все полнела. Теперь стало ясно, что ее „матриархат" близился к концу, потому что „малыш" через год заканчивал школу и, вероятней всего, он поедет учиться в колледж, а не пойдет в какой-то там флот. Что будет с ней тогда? Как она будет жить? Как существовать дальше? Жить только для себя, раз уже много лет она избегает компаний и не знает, как общаться с мужчинами?

Выйдя из душа, Глория продолжала думать о словах Тарика, что Дэвид хотел видеть ее, а не его. Это было не так. В свой прошлый приезд он снизошел до нее, оставшись на ночь потому, что она едва не молила его об этом. Он сделал это только из жалости, но ей было все равно. Видно было, что удовольствия он не получил, но Глория была благодарна, что он вообще согласился побыть с ней. Благодарна, потому что впервые за четыре года мужчина прикоснулся к ней. Обтираясь полотенцем, Глория про себя молилась, чтобы, несмотря на ее полноту, он сжалился над ней сегодня ночью.

Глория красила сестру Монро в огненно-рыжий цвет.

— Подождем еще пару минут? — спросила та. — На той неделе миссионеры едут в Лас-Вегас, и я хочу шикарно выглядеть.

— Да, мэм, — серьезно кивнула Глория и кинула свирепый взгляд на хихикающего Филипа.

Возраст сестры Монро приближался к шестидесяти, одежду она тоже носила почти шестидесятого размера, и шесть дней из семи на ее ногах красовались туфли тридцать пятого размера на шпильке высотой девять сантиметров. Больше всего она напоминала колобок, но все обязаны были говорить ей, что она прекрасно выглядит и больше тридцати ей не дашь. Если хоть один седой волосок предательски пробивался в неприлично рыжей шевелюре, которую Глория красила последние четыре года, сестра Монро приходила в исступление. „Убери, убери эту гадость!" — вопила она и ждала своей очереди часами, если только ей не нужно было торопиться.

Резиновые перчатки жали Глории руки, поэтому она наложила краску на корни волос сестры Монро как можно быстрее и усадила ее под свободный фен, а потом принялась завивать малышку Ла Тишу, которая терпеливо ждала почти час. В очереди было еще человек восемь; кто-то читал журналы, оставленные прежними посетителями. Такая очередь говорила о высокой репутации парикмахерской „Оазис" — одного из немногих салонов для чернокожих, где не отставали от моды и новейшей технологии.

Дезире, которая делала только сложные прически, сама служила прекрасной рекламой. Кто-то имел неосторожность в свое время сказать ей, что она могла бы стать фотомоделью, и Дезире всегда это помнила. Ей явно было под сорок, но она ходила в мини-юбках, хотя с ее бедрами это была уже не самая подходящая одежда, леггинсах и майках в обтяжку, и пояс жира вокруг талии видели все, кроме нее самой. Для нее не существовало понятия „слишком", когда она накладывала макияж, и одному Богу было известно, как она умудрялась справляться со сложными прическами, не ломая наращенных, длинных не без помощи акрила ногтей.

Куда приятнее было работать с Синди. Ей исполнилось всего двадцать четыре, но она была в разводе и имела троих детей. Одевалась она так, словно отправлялась на коктейль, и хотя ее специальностью были прически с мелкими косичками и расплетенные „конские хвосты", ее собственные волосы были коротко острижены.

Никого не беспокоило то, что лучшие мастера Глории — Филип, крашеный платиновый блондин, и Джозеф, одетый всегда во все черное, — были гомосексуалистами, хотя в последнее время люди как огня боятся СПИДа. Кроме того, в салоне работали еще две маникюрши, поскольку все просто помешались на акриловых ногтях.

Глории нравился ее салон. В нем царила некая вызывающая роскошь с преобладанием серебра, пурпура, черного и белого цветов и уймы вьющихся растений, разумеется искусственных. На стенах висели огромные цветные фото чернокожих манекенщиков и манекенщиц с прическами по последней моде. Еще здесь продавались всякие безделушки кустарного производства, майки — их Глория сшила сама, — коричневые колготки, которые никто никогда не покупал.

Большинство клиентов знали друг друга либо друг о друге, а Филип и Джозеф собирали все сплетни — все грязное белье — о каждом и в их отсутствие перемывали им косточки.

В подсобке стоял маленький телевизор, и когда на неделе можно было сделать передышку, его выносили в зал и смотрели „мыльные оперы" и спортивные состязания. По субботам и воскресениям салон превращался в ночной клуб: Филип, ответственный за развлечения, без устали крутил музыкальные клипы по видео, а Глория подавала вино, что было не самой лучшей выдумкой, потому что некоторые садились в кресло для прически уже изрядно набравшись.

— Ты слышала новость о Бернадин? — спросил Филип, втирая крем в волосы Сандры.

Сандра, мать Ла Тиши, попыталась в зеркале увидеть выражение лица Глории.

— Нет, а что? Сядь прямо, детка — попросила Глория Ла Тишу, развалившуюся в кресле.

— Джон ее бросил, детка. Держись, дорогуша, а то упадешь, ушел к белой!

— Не может быть!!

— Как это не может? Кстати, сиди спокойно и не будь такой любопытной, а то я прижгу тебе шею, — сказал Филип Сандре, а затем повернулся к Глории: — Я бы тебе соврал о таком? Джозеф, подтверди.

Джозеф закручивал волосы клиента на бигуди для химии.

— В воскресенье она свернула с шоссе в Скоттсдейле. На ней был только купальный халат, и она была просто не в себе. Я ее сразу и не узнал — то есть узнал, но не ожидал от нее такого! Правда, спросил ее, куда это она собралась. Не знаю, в курсе ли ты, но она принимает эти таблетки от нервов, ну, короче, она так странно говорила что я до смерти перепугался; посоветовал ей ехать помедленнее и проводил домой. Она снова курит эти свои отвратительные сигареты, да еще как! Так вот, она мне сказала, что Джон ушел к какой-то белой дряни по имени Кэтлин, его бухгалтерше. И знаешь что, дорогуша? Мы вошли, дети были одни во всем доме — смотрели мультики. Веришь ли? Ты только себе представь, что с бедняжкой творится. Ну, я проторчал там целый день, кормил детишек, заставил Бернадин принять снотворное, а когда вызвал такси, она проснулась и снова стала вытворять черт знает что… — Вздохнув, он добавил: — Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Глория была потрясена. Так вот почему Бернадин не приведет сегодня Онику!

Бернадин была не только клиенткой Глории, она была ее лучшей подругой. Они впервые встретились в церкви шесть лет назад. Глория не могла не заметить ломких, сухих волос своей соседки и после службы спросила Бернадин, в какую парикмахерскую та ходит. Бернадин призналась, что сама делает себе прически, тогда Глория дала ей визитную карточку и предложила свои услуги. Обычно, когда женщины садились в кресло Глории, они рассказывали все о себе. Бернадин не была исключением. Она жаловалась на свою однообразную жизнь, в особенности на то, какой скучный ее Джон; но все, что Глория могла придумать, это посоветовать подруге вступить в Движение черных женщин. И уж точно, о разводе речь никогда не шла.

— Как она там сейчас? — спросила Глория.

— Ну, я с ней с тех пор не разговаривал, — отозвался Джозеф, — но, черт возьми, как бы ты себя чувствовала на ее месте? Если бы твой муж пришел домой и сообщил тебе, что после стольких лет тебя бросает и уходит к белой?..

— Не представляю. — Глория уложила последний локон Ла Тиши и взялась за телефон. Сестра Монро раз десять прокашлялась.

— Не могу сидеть здесь весь день. Господь мне свидетель, я жду долго; пожалуйста, смой эту штуку, пока она и впрямь волосы не спалила.

— Сейчас, минуточку! — Глория набрала номер Бернадин.

Филип и Джозеф захихикали в кулак. Дезире — эта наша мисс Недотрога — никогда не вникала в суть разговоров: она была выше пустых сплетен. Синди, хоть и слушала, никогда не высказывала своего мнения. Не было тайной, что Филип и Джозеф не выносят сестру Монро, считая ее насквозь фальшивой. Среди их знакомых миссионеров-пятидесятников лишь одна она постоянно ездила в Лас-Вегас „по работе".

У Бернадин работал автоответчик. Глория сказала:

— Привет, это Глория. Что там с Оникой? Ты же знаешь, какой колтун образуется у нее на голове, если она не придет ко мне. Перезвони.

Ей не хотелось говорить по телефону, что она в курсе всего. Она повесила трубку и хотела еще перезвонить Робин, но, взглянув на кипящую от гнева сестру Монро, решила сделать это попозже.

Тарик еще не вернулся домой. Глория взглянула на часы. Почти семь. Даже не положив сумочку, она перезвонила Бернадин. Снова автоответчик.

— Берни, тебе очень плохо? Джозеф рассказал мне обо всем. Я жутко волнуюсь, и я не успокоюсь, пока не узнаю, как у тебя дела. Перезвони, пожалуйста. Можешь звонить допоздна.

Глория набрала номер Робин, но там тоже попала на автоответчик. Она спросила, были ли известия от Бернадин, и попросила срочно ей позвонить.

Дэвид обещал быть в восемь. Глория вспомнила об ужине. Было бы непростительно, если он будет голоден, а ей будет нечего ему предложить. И Тарику тоже нужно поесть. Но Глории не хотелось ни жарить, ни парить. Весь день — до того, как она услышала о несчастье Бернадин, — Глория молилась, чтобы Дэвид остался с ней на ночь. Сейчас ее это не волновало. Только бы ничего страшного не случилось с подругой!

Глория отправилась в гараж и вытащила там из морозилки соус для спагетти. Отнесла его в духовку размораживаться, а затем села в спальне перед зеркалом. К ее блузке прилипло несколько волосков, Глория смахнула их. Волосы, крашенные в черный, как смоль, цвет и аккуратно постриженные, доходили ей до середины ушей. Не будь у нее такое круглое лицо, она остригла бы их еще короче. Филип всегда ее поддразнивал:

— Ну и что с того, что ты чуть-чуть располнела, милочка. Ты все еще красотка. За твои щечки я готов умереть. Ты вся такая аппетитная!

Глория взглянула на фотографию на стене, где она снялась вместе с Тариком. Платье на ней тогда было сорок четвертого размера; сейчас она носит пятидесятый, хотя в пятьдесят втором ей удобнее. Перепробовав все диеты на свете, она решила, что два года голодовок — это уже слишком. Дело того не стоило, так что она все забросила и примирилась с тем, что стала толстухой и такой останется навсегда.

Глория закусывала крекерами с сыром и запивала диетической пепси-колой, когда раздался звонок.

— Что стряслось? — спрашивала Робин.

— Ты с Берни разговаривала? — Глория сделала глоток из стакана.

— Да, на прошлой неделе. А что?

— И ничего не знаешь?

— Нет. Глория, не темни. Что случилось?

— Джон ее бросил.

— Повтори.

— Джон ее бросил.

— Я ж тебе говорила, что он подонок!

— Ушел к белой.

— Ты врешь! — выдохнула Робин.

— И не думаю. Джозеф сказал, что встретил ее в прошлое воскресенье на шоссе. Она была настолько не в себе, что ему пришлось везти ее домой. Но с тех пор с ней никто не разговаривал. Хоть бы знать фамилию ее матери — она живет где-то в Сан-Сити. Я два раза звонила, но не застала ее дома.

— Ну ладно, постараюсь ей дозвониться. Когда что-нибудь узнаю, сообщу. Постой, разве отец Тарика не сегодня приезжает?

— Скоро приедет, наверное, но где сам мой сыночек, неизвестно.

— Хорошо, звони мне, когда Дэвид уедет.

— Надеюсь, что он останется.

— Вы только послушайте эту мисс Скромницу! Все равно, если с Берни что-то случилось, придется вас потревожить. Ты сто лет ждала этой встречи, еще пара минут ничего не решит.

— Помолчи, Робин. Только бы у Берни все было в порядке!

— Да, конечно. Ну пока!

Повесив трубку, Глория выглянула из дому — не возвращается ли Тарик. Его не было. В доме звякнул таймер духовки, и Глория поймала себя на том, что бездумно смотрит на растения в палисаднике: юкку, кактусы, мексиканскую сосну, колючую грушу, лиловую и розовую вербену, мескитовые деревья. Когда-то ей казалось, что растения в пустыне не могут быть красивыми, но ее палисадник был сейчас цветущим оазисом.

Глория вернулась в дом, поставила на плиту кастрюлю с водой для спагетти и начала резать салат. Когда телефон зазвонил снова, она намазывала маслом французскую булку. Неужели Бернадин?..

— Мам, можно я останусь ночевать у Брайана?

— Не глупи. Сейчас приедет папа, так что бегом домой! Сию же минуту, слышишь, Тарик?

— Не хочу его видеть.

— Что-что?

— Не хочу его видеть, вот что.

— Тарик, ты только себе сделаешь хуже. Не заставляй меня туда приезжать. Позови мать Брайана к телефону.

— Ее нет дома. А пока ты приедешь, я уже уйду.

— Зачем ты это делаешь, Тарик? Что ты хочешь доказать?

— Доказать? Только то, что он никогда в жизни для меня ничего не значил, так зачем ему продолжать ездить ко мне и думать, что я от его визитов в восторге? Чего ему от меня надо? Вот что я хочу знать. Не знаю его и не хочу знать. — Он умолк, потом добавил: — И на ночь ему незачем оставаться.

Вот оно что. Глория поняла, почему он так вел себя всю неделю.

— Послушай, Тарик, я не хочу тебя заставлять с ним встречаться, но ты и сам мог бы ему сказать…

— Я не могу, мам.

Она вздохнула.

— Ладно, оставайся у Брайана. Я найду, что сказать папе. А завтра? Он же хотел куда-то с тобой пойти?

— Пусть сам идет или… пусть отправляется на съемки „Больших братьев Америки". Им там как раз нужны дублеры.

— Думай, что говоришь, Тарик!

— Извини, мам. Спасибо, что ты меня поняла. Можно тебя попросить?

— О чем?

— Не слишком расслабляйся вечером.

Он повесил трубку прежде, чем Глория успела ответить. Снова это только ее вина. Она-то ведь хотела, чтобы мальчик знал, кто его отец. Но лишь теперь ей стало ясно, что это приносит больше зла, чем добра. Что же она теперь скажет Дэвиду?

Глория помешивала соус для спагетти, когда услышала шум подъезжающей машины. Она отбежала от раковины и кинула вороватый взгляд сквозь жалюзи, чтобы увидеть, как он вылезает из машины. „Он все еще красив", — подумала она. Тарик — вылитый он. Мускулистый, сильный. Глория не хотела, чтобы он ее заметил, и отступила от окна. Звякнул звонок, но прежде чем идти открывать, она сосчитала до трех. Глубоко вздохнув, не спеша открыла дверь.

— Привет, Дэвид.

— Здравствуй, Глория. — Он легонько прижал ее к себе, прошел в комнату и уселся в кресло. — Как дела?

— Прекрасно, — кивнула она.

— У тебя просто цветущий вид.

Он имел в виду ее толщину, но она тем не менее поблагодарила.

Дэвид был одет в темно-синий костюм и бледно-розовую рубашку; на нем были шелковый галстук и туфли из настоящей змеиной кожи. Сейчас он был чисто выбрит — прежде Глория никогда не видела его без усов — и походил на щеголя с обложки журнала.

— Здесь очень живописные окрестности, — сказал он, положив ногу на ногу. Затем опять сел прямо. Говорил как чужой, впрочем, дело было не в этом. Просто говорил он как белый.

— Спасибо, — сказала Глория.

— Так, — он забарабанил пальцами по подлокотникам кресла, — а где же Тарик?

— Его нет дома.

— Это я вижу. А когда он придет?

— Не знаю.

— Ты сообщила ему, в какое время я приеду?

— Да.

— Тогда в чем дело, Глория?

— Понимаешь, он чувствует себя с тобой неловко.

— Я и сам чувствую себя неловко. Не вполне понимаю, зачем я продолжаю видеться с ним. Я совсем не знаю его, к тому же он уже почти взрослый.

Дэвид явно чувствовал себя не в своей тарелке, его щеки подергивались, словно он изо всех сил стискивал зубы.

— Если ты голоден, я могу предложить тебе спагетти. — Она заговорила сейчас совсем как он.

— Нет, благодарю. Я не голоден. — Его голос прозвучал резко, он был раздражен, но Глория не винила его.

— Может быть, немного вина?

— Прекрасная мысль. Скажи, пожалуйста, когда точно он придет?

— Завтра, — ответила Глория, убегая на кухню.

— Постой, Глория. Завтра?

— Да.

— Тогда не надо вина. — Дэвид поднялся.

Глория обернулась. Она была расстроена.

— Ты уже уходишь?

— Да, — кивнул он.

— Но ты мог бы остаться у меня.

— Здесь?

— Ну, я просто подумала, что, может быть, как в прошлый раз… ну, может, ты бы остался?

— Глория, послушай. Я хочу быть с тобой честным.

— Ты о чем?

— О себе.

— А что с тобой?

— Помнишь, что было, когда я приезжал в прошлый раз?

— Конечно.

— Помнишь, мне не очень хотелось это делать?

— Ну… да.

— Ты не задумываешься — почему?

— Я решила, что слишком располнела.

— Это не главное, — сказал Дэвид.

— Тогда что же главное?

— В течение нескольких лет, — невозмутимо заявил он, — я был бисексуалом.

— Кем?

— Ты не ослышалась. Но теперь я не бисексуал. Я гомосексуалист.

— Что? — Глория была потрясена.

— Пожалуйста, не делай вид, что это так тебя поразило. Ты последняя, кому я должен был обо всем сказать; теперь с этим покончено.

— Дэвид, не надо наговаривать на себя только из-за того, что ты не хочешь со мной спать. Я и так все понимаю.

— Я не хочу лгать, Глория. Я слишком долго лгал, но я думаю, что ты должна была узнать. — Он поднялся и пошел к двери. — Кстати, я остановился в „Билтморе". Когда Тарик придет, сообщи ему это. Я буду ждать его там до полудня, а затем расплачусь, и с этим покончено. Я хочу сказать — вообще. Если он захочет когда-нибудь со мной встретиться, первый шаг придется сделать ему.

Дэвид вышел, уселся в машину и, прежде чем отъехать, взглянул еще раз на Глорию. Его лицо было совершенно бесстрастным. Голубая машина, взятая напрокат, выехала со двора, и Глория провожала ее взглядом, пока она не скрылась за углом. Снова на кухне щелкнул таймер. Глория закрыла дверь и присела. От ее блузки отлетела пуговица и укатилась куда-то, но Глория не стала ее искать. Просто не могла.

 

КОСТЕР

Когда Джозеф ушел, Бернадин переоделась в футболку и шорты, собрала детям сумки, усадила Джонни и Онику в машину и поехала в Сан-Сити.

— Мы к бабушке едем? А зачем? — спросила Оника.

— Не зачем, а почему. Потому что папа и мама отправляются в поездку.

— А нам почему нельзя с вами? — спросил Джон-младший.

— Потому что это только для взрослых.

— Пусть с нами тетя Робин посидит, — предложил Джон.

— Она не может, — ответила Бернадин.

— Не хочу к бабушке, — заявил сын.

— И почему же?

— Она злая.

— Она не злая.

— Нет, злая.

— Ты так думаешь только потому, что она не разрешает тебе делать все, что взбредет в голову.

— Ага, а чего она на нас все время орет? Скажи, Оника.

— Не все время, — возразила Оника.

— Нет, все!

— Ну хватит. У бабушки просто громкий голос, и вам только кажется, что она кричит.

— Она даже не разрешает играть в саду перед домом, — не сдавался Джонни.

— А вам и не положено там играть.

— И на заднем дворике тоже.

— Глупости.

— Ага, она не дает даже апельсины рвать или грейпфруты, не разрешает лазать на большое дерево.

— Джон, фрукты еще не спелые. А лазать на это дерево опасно.

— И в постель она нас рано отправляет, и компьютера у нее нет, и вообще там скучно.

— Ну все, хватит ныть.

Джон-младший обреченно вздохнул.

Бернадин понимала, что дети не выдумывают. Характер у матери, конечно, несколько стервозный, хотя внуков Джинива любит. Просто выражает свою любовь несколько странно. Двадцать восемь лет она водила школьный автобус, и теперь дети ее просто раздражают. Внуки, разумеется, другое дело, но и то время от времени ей приходится самой себе напоминать, что они ей как-никак родные.

— Мам, а Оника не пристегнулась, — сообщил Джон.

— Оника, пристегнись.

Бернадин включила магнитофон. Она всегда ставила „Осень" Джорджа Уинстона, чтобы успокоиться, но сейчас как-то не могла воспринимать магию окружающего мира, не говоря уже о фортепьянной музыке. Что-то надо было сделать, что-то очень важное. Только вот что?

— Ма, а нам обязательно опять слушать эту тягомотину? — протянул Джон-младший.

— Нет, — Бернадин выключила пленку.

— Раффи, Раффи, Раффи! — закричала Оника.

— Не вопи, я не глухая, — отозвалась Бернадин. Настроение мало подходило для детских песенок, но — какого дьявола! — она поискала в коробке с пленками и отыскала нужную. Джон-младший достал „Где же Вальдо?" и принялся разглядывать картинки-загадки.

— Вот он, мам! Я его опять нашел! — закричал он.

Онике никогда не удается отыскать Вальдо, а Джон, если найдет, из вредности не покажет, где он. В конце концов она расплачется, и Бернадин придется пригрозить, что отберет у них книжку, но Джон все равно будет только подсказывать „холодно — теплее — опять холодно". Ладно, по крайней мере займутся чем-нибудь в дороге.

— Очень хорошо, — сказала она сыну. — А теперь посмотрим, как долго мы умеем молчать.

Прошла целая минута.

— Мама, „Макдональдс"! — закричала Оника. — Я есть хочу. И еще хочу яйцо с сюрпризом. Мам, давай зайдем? Ну пожалуйста!

— Я тоже есть хочу, — сказал Джон-младший. — Только я хочу биг-мак с шашлычным соусом, картошку-фри и ванильный коктейль.

— Все, все, все! Ладно. Только угомонитесь.

Бернадин повернула, даже не успев включить сигнал поворота. Въехав во двор закусочной, она остановилась у специального окошка и сделала заказ.

— Мам, давай тут поедим, я хочу поиграть на автоматах, — заныла Оника.

— Я не хочу тут есть. „Инспектор Гаджет" скоро начнется! Мам, давай поедим у бабушки, мам, а? — теребил ее Джон.

— Тихо вы, оба! Мы уже все заказали, я тороплюсь и сидеть здесь не намерена. Поедите в машине и не вздумайте ныть. Все поняли?

— Да, — сказала Оника.

Джон-младший молча перевернул страницу своей большой книжки.

— А вот и снова Вальдо!

Бернадин передала детям коробки с едой и тут заметила, что волосы у Оники просто ужас в каком состоянии. Два или три дня она дочь не причесывала, и вот результат: не ребенок, а пугало. Бернадин давно хотела, чтобы Глория сделала девочке „химию", но Джон запретил: его дочь волосы портить не будет. А волос у Оники на двух взрослых хватит — косы длинные, толстые, но такая чувствительная кожа, что девочка начинает реветь, едва услышит слово „волосы". Несколько месяцев назад, когда выносить этот визг и слезы стало совсем невмоготу, Бернадин начала водить дочку раз в две недели к Глории — мыть и укладывать волосы. А теперь, когда Джон ушел, она сделает дочери „химию". Через две недели, в субботу, девочке как раз исполнится семь лет.

На последнем участке пути до Сан-Сити — двухполосном шоссе — как обычно, оказалось слишком много старичков, не желавших двигаться быстро. Дорога была забита, и Бернадин успела выкурить две или три сигареты прежде, чем смогла проехать восемь километров до нужного поворота. Слава Богу, еще было обеденное время.

В Сан-Сити, тихом скучном городишке, жили в основном пенсионеры, но ее матери там почему-то нравилось. Когда два года назад отец Бернадин умер, Джинива продала то, что сорок два года было им домом, и купила коттедж в этом городке. Сказала, что хочет быть поближе к детям, мало ли что может случиться. Оба ее сына жили в Филадельфии, в пятнадцати минутах езды на машине.

Как обычно, на маминой улице никого не было. На тротуаре ни соринки. Газоны, образцово ухоженные, казались бархатными. Пальмы, все как одна с роскошными кронами, росли в линейку. Ни одной припаркованной в неположенном месте машины. Бернадин притормозила у дома матери и посигналила. Коттедж был сложен из красно-коричневого кирпича-сырца, такого пористого, словно его окунули в кислоту. Все дома в квартале были похожи как близнецы, и вначале, когда Джинива только-только переехала сюда, Бернадин пару раз нажимала чужой звонок и очень удивлялась, что ей открывает седоволосая белая женщина.

Джинива вышла на порог и встала, уперев руки в бока. Было довольно тепло, но на ней был новый сиреневый спортивный костюм. Очки, кажется, тоже новые. В свои шестьдесят четыре она выглядела лет на пятьдесят: на лице ни морщинки, не старила ее и совершенно седая голова, в прошлом году Бернадин убедила ее больше не выпрямлять и не красить волосы, и теперь они курчавились, как им и положено. Стрижку Джинива сделала короткую. На здоровье она никогда не жаловалась; следила за питанием, много ходила пешком и три раза в неделю посещала бассейн. Практически все время она жила на свежем воздухе, а кроме того, как радостно отметила про себя Бернадин, кто-то наконец научил мать пользоваться косметикой, и Джинива заметно похорошела. Бернадин искренне удивлялась, почему ее мама выглядит чуть ли не моложе, чем она сама. Вроде бы должно быть наоборот.

— Вот так сюрприз, — сказала Джинива. — Что случилось? Звонила, не дозвонилась?

— Нет, — сказала Бернадин и вылезла из машины.

— Бабуля, привет! — Дети с воплями понеслись к двери.

— Привет, малышки-коротышки! Что у нее с волосам, Берни?

— У меня не было времени их расчесывать.

— На все остальное у тебя времени хватает. Надо было найти.

Бернадин не хотелось именно сегодня пререкаться с матерью. Не то настроение. Джинива всегда найдет причину придраться к родительским способностям Бернадин.

— Пусть дети поживут у тебя несколько дней, ладно?

— Вы что, собрались куда-нибудь?

— В Седону. Мы с Джоном решили устроить себе передышку.

— А сколько дней это твое „несколько"?

— Четыре-пять.

— А школа? Ты прекрасно знаешь, я в такую даль и два дня подряд ездить не смогу, не говоря о четырех.

— Я предупрежу в школе, что их несколько дней не будет.

— Так сейчас же родео, мам! У нас занятия только на следующей неделе, да и то три дня, — сказал Джон-младший.

Бернадин совсем об этом забыла, но все равно, она пыталась вспомнить что-то еще, что-то другое.

— Вот и хорошо. Значит, у вас целая неделя свободная.

Джон-младший просто зарычал от радости, а Оника явно расстроилась.

— А я в школу хочу, — сказала она.

— Помолчи, — оборвал брат. — Подумаешь, первый класс.

— Нет, не подумаешь, и на этой неделе я ответственная по классу.

— Это через неделю. Через два дня после дня рождения, — поправила ее Бернадин.

— У вас все в порядке? — спросила Джинива.

— Все замечательно. Просто решили передохнуть.

— Ладно. Кстати, когда ты собираешься их забрать?

— В пятницу поздно вечером или в субботу рано утром. Нормально?

— У меня урок игры в гольф в восемь утра в субботу, и если я на него не попаду, я не стану слишком расстраиваться. Но автобус в Лафлин отходит в десять ровно, и постарайся, чтобы я на него не опоздала.

— Ты опять поедешь в Лафлин?

— А что? В прошлый раз я выиграла девяносто три доллара. Мне там нравится.

— Да, мам, я понимаю. Я приеду, то есть мы приедем заранее. Ты не опоздаешь на автобус.

Джинива вопросительно посмотрела на дочь.

— Так и собираешься тут стоять, пока не сгоришь, или все-таки в дом зайдешь?

— Да нет, мне назад надо. Вещи собрать.

— А где Джон?

— Должен уже домой ехать.

— Ты уверена, что вы выдержите вместе целых четыре дня?

— Да, мама.

Бернадин знала, что ее мать имела в виду. Ей Джон сразу не понравился. Джинива всегда говорила прямо то, что думает, и пару лет назад так Бернадин и заявила, что та уж слишком позволяет собой командовать. „Некоторые отдают мужьям все, даже собственные мозги. А тебе-то что останется? Я просто жду, что однажды ты придешь и скажешь: „Я развожусь". Но зная его, могу сказать, что он тебя раньше бросит", — заявила она.

— Оставь цветы в покое, — сказала Джинива внуку. — Иди сюда.

Он нехотя поплелся к бабушке. Она потрепала его волосы.

— Стричь тебя надо. Когда папа последний раз водил тебя в парикмахерскую?

— Не помню.

— Одежду детям привезла? — спросила Джинива дочь.

Бернадин достала детские сумки: „Барби в гостях" для Оники и рюкзак „Человек-паук" для Джона-младшего.

— Ведите себя хорошо, слушайтесь бабушку и не действуйте ей на нервы. — Бернадин поцеловала детей. — Скоро приеду. Не скучайте. Пока!

— Пока! — закричали дети и побежали назад к дому.

— Прекратите беготню! — прикрикнула Джинива.

Бернадин помахала рукой и отъехала. Вынув из кассетника Раффи, снова включила Джорджа Уинстона. Машина пропахла шашлычным соусом: так и есть — Оника перепачкала им все сиденье. Картошка на полу, разорванные пакеты. Бардак, да и только.

У поворота на шоссе Бернадин остановилась купить сигарет, на этот раз сразу три пачки. Дорога домой заняла минут сорок, но ей показалось, что прошло не больше пяти. Подъехав к воротам, она открыла с пульта дверь гаража, загнала туда машину и поставила ее между джипом „Черроки" и еще одной машиной Джона — „фордом" 1949 года, которую он бережно хранил под чехлом. Не выключая мотора и сжимая руль, она какое-то время посидела в автомобиле. Выходить не хотелось. Не хотелось идти в дом, в пустые комнаты. Но надо. Надо понять, на что это похоже — остаться одной. Она заплакала. Потом перестала. Снова заплакала и проревела до тех пор, пока в прямом смысле слова не заболело сердце. Тогда она достала из „бардачка" салфетки, высморкалась, утерла лицо и прямо-таки заставила себя вылезти из машины. Нажала кнопку пульта, взяла сумочку и пошла в дом. За спиной с грохотом захлопнулась дверь гаража.

— Я пришла! — крикнула она на весь дом. Ей ответило эхо, потому что стены Большой комнаты — принятое на юго-западе название огромной комнаты в центре дома, служившей гостиной, столовой и общей комнатой одновременно, — были кирпичными, больше пяти метров в высоту, с бетонными балками под потолком.

Она села на диван, тут же прилипнув к кожаной обивке. Достала из сумочки сигареты. Выкурила одну. Закурила следующую и сунула пачку с оставшимися в карман. Бернадин посмотрела на камин, такой огромный, что в нем можно было встать почти в полный рост, и такой чистый, что даже следа золы в нем не было. Она оглядела комнату: кругом так аккуратно, аж противно. Ей надоело смотреть, и она встала и пошла в спальню, глядя в пол и считая ржаво-коричневые керамические плитки. Их было четырнадцать. Она закрыла дверь, упала на кровать, скинула сандалии и закрыла глаза, но они снова открылись. Теперь она уставилась в потолок. Перед глазами стояла цифра 732. Нет, на потолке никаких цифр не было, их словно написали в мозгу. Именно столько раз, как сказал ей Джон, они с ним занимались любовью. Она вспомнила время, когда он назвал цифру 51. Как же неприятно она тогда удивилась, узнав, что он считает. Но это прошло, а вскоре она и вовсе перестала удивляться всему, что он делал.

Лежать с закрытыми глазами не получалось, спать тем более не хотелось. Когда стало совсем мерзко, она поднялась и пошла в ванную выпить успокоительное. Вернувшись в комнату, остановилась перед огромным, во всю стену стеллажом с книгами. Почти тысяча томов, и почти все в алфавитном порядке. Джон без конца повторял, что только так сможет найти нужную книгу. В этом проклятущем доме слишком много порядка, слишком. Она открыла шкаф Джона. Ботинки начищены, стоят как по линеечке. Рубашки развешаны по цветам: белые, бежевые, голубые, розовые. Все костюмы по имени модельеров, начиная с Адольфо; спортивные куртки, брюки, галстуки — тоже. С ним чуть припадок не случился, когда он однажды обнаружил среди своих рубашек блузку Бернадин.

Она не сразу осознала, что стоит внутри этого огромного гардероба и снимает с вешалок его одежду. Когда эту кипу стало тяжело держать, она пошла в большую комнату, взяла с кухонной полки ключи, нажала кнопку в стене и вышла через гараж на подъездную аллею. Свалила вещи на землю, вернулась в гараж, опустила в БМВ все стекла, вывела машину подальше от дома, открыла заднюю дверь и сунула одежду на сиденье. Раз шесть ей пришлось возвращаться в дом, прежде чем в шкафу у Джона остались одни пустые вешалки.

Бернадин выдвинула верхний ящик комода, стоящего с его стороны кровати. Белье сложено аккуратно, так, как ему нравилось. Кому, как ни ей, было знать, ведь это ее забота — следить, чтобы футболки лежали отдельно от маек; майки с треугольным вырезом отдельно от тех, что с круглым; трусы отдельно от плавок; носки — от темных к ярким. Она вывалила все в мусорную корзину. Пошла в ванную и собрала все его туалетные принадлежности, включая зубную щетку и электробритву, и сбросила туда же, к носкам. Вернувшись в спальню, она отыскала пустой пакет и побросала в него одеколоны, дезодоранты и прочие пузырьки и бутылочки. Послышался звон разбитого стекла. В этот раз через гараж пришлось бежать, чтобы мокрые бутылки не прорвали дно пакета. Ударившись мизинцем ноги о заводную машинку Джона-младшего, Бернадин вспомнила про обувь. В углу гаража валялась красная тележка Оники, и Бернадин трижды сходила с ней в дом. Возвращаясь в третий раз, она прихватила баллон для заправки зажигалок. Швырнув последнюю партию ботинок на пол машины, Бернадин выжала по меньшей мере полбаллона на горы одежды на переднем и заднем сиденьях. Потом оттащила тележку в гараж, вымыла руки и снова вышла на улицу. Вынула из кармана сигареты и спички. Чиркнула спичкой, бросила ее в переднее окно и отступила подальше от машины. Идя к дому, зажгла еще спичку и закурила сигарету. За спиной полыхнуло, но она даже не обернулась — ей было уже неинтересно. Она просто закрыла дверь гаража и прошла в дом. Отыскав в спальне книжку „Почти полночь", она забралась в кровать и докурила сигарету.

Она, должно быть, задремала, но вдруг услышала звук сирены и проснулась. Видимо, кто-то из ее любопытных соседей, проезжая мимо, решил, что машина непременно взорвется, как всегда показывают в кино, и вызвал пожарных. Самого взрыва Бернадин не слышала. Когда в дверь позвонили, она встала и пошла открывать. Через стекло увидела пожарного. В открытую дверь пахнуло дымом. Расплавленный металл. Горелая резина. Гарь. Но черную машину еще можно было узнать.

— Мэм, вам известно, что ваша машина загорелась?

Бернадин не ответила.

— Это вы ее подожгли?

Бернадин не ответила.

— Послушайте, мэм, законом запрещено жечь во дворах жилых домов все, кроме небольшого количества мусора.

— Это мусор, — сказала она.

— Вы понимаете, что я имею в виду, мэм. Это нужно делать в специально отведенных местах.

— Я не знала что сжечь то, что тебе принадлежит, на территории, которая тоже тебе принадлежит, — противозаконно.

— Да мэм, так оно и есть. Но зачем же было жечь совсем новый БМВ?

Бернадин не ответила.

Он понимающе посмотрел на нее, прекрасно зная, что она сделала.

— А у вас очень хорошие соседи, мэм, — сказал он. — Это они нас вызвали. Думали, никого нет дома.

— Я им очень признательна.

— Вы знаете, что страховку вам не выплатят?

— Знаю.

— Хорошо, мы еще вовремя успели, хотя внутри, конечно, сильно выгорело, сами видите. — Он потер рукой подбородок. Потом вздохнул. — Могу я вас попросить? Соседям будет спокойнее и нам меньше работы. В следующий раз, когда надумаете жечь костер, выберите что-нибудь поменьше, подешевле и постарайтесь быть поосторожнее.

— Больше этого не случится, — сказала она и закрыла дверь.

На следующее утро Бернадин сделала три телефонных звонка. Она позвонила на работу и сказала что по семейным обстоятельствам до конца недели выйти не сможет. Начальник спросил, не сумеет ли она в четверг приехать хоть на несколько часов, потому что в этот день намечалось закрытие заведения Лангоун, чья собственность в течение двадцати восьми дней находилась у них в качестве залога. И потом, это же ее клиенты, она всю сделку подготовила и люди Лангоуна настаивают, чтобы она присутствовала. „Очень жаль, — заметила Бернадин, — но сделать это придется кому-то другому".

Она позвонила Глории, зная, что по понедельникам Глория ходит по магазинам и, значит, ее нет дома. Оставила сообщение на автоответчике: „Я знаю, Джозеф тебе сказал, что у меня случилось, но я в порядке. Не волнуйся. Я на пару дней уеду в Седону, когда приеду — позвоню. Со мной действительно все в порядке. Небольшая встряска, но в целом ничего". Робин была на работе, так что Бернадин позвонила ей домой и записала практически то же самое.

Следующие четыре дня Бернадин сидела дома. Прочитала шесть книг, ни одной не запомнив. Ни разу не мылась, потому что сразу вспоминала, как Джон всякий раз перед тем, как заняться любовью, а иногда и после, заставлял ее принимать душ. Она до смерти устала ходить чистой. И еще этот дом. Годами она вылизывала его до блеска, но в эти четыре дня все, что брала, она оставляла там, где заблагорассудится. Газеты валялись повсюду. Еда, к которой она так и не притронулась, осталась на столе вместе с коробкой бисквитов, которую не убрал Джон. Бернадин смотрела телевизор, не выключая магнитофон. Часами играла в „нинтендо" и прочую электронную белиберду. Телефон разрывался, но она не решалась снять трубку. Потом. Сейчас у нее нет ни желания, ни сил разговаривать. Нет сил объяснять все это дерьмо. Да и что объяснять? Она выпила таблетку успокоительного, и хотя по старому рецепту можно было купить еще упаковку, выходить из дома не хотелось.

В пятницу утром Бернадин соскочила с постели, осознав, что просидела в доме три дня, не умываясь, не причесываясь, практически голодная, и что воняет в спальне хуже, чем в свинарнике, да и от нее тоже не лучше.

— Ну, этого ты от меня не дождешься, — сказала она вслух и встала.

Сначала она позвонила, чтобы забрали останки машины. Потом почистила зубы, приняла душ, вымыла голову, переоделась, сварила два яйца всмятку, овсянку, поджарила ветчину и тост. И все съела. В спальне вытряхнула переполненную пепельницу, хотела выкинуть и сигареты, но передумала. Заметив шкатулку с драгоценностями Джона, страшно разозлилась, что забыла сунуть ее вместе с остальными вещами.

Прислуга приходила только два раза в месяц, поэтому Бернадин весь день приводила дом в порядок. Когда она, наконец, отнесла два огромных мешка с мусором в гараж, то вдруг заметила, сколько же там хлама — в основном это были вещи Джона, — и просто пришла в ярость. Швырнув мешки с мусором в контейнер, она бросилась в дом, схватила газету и позвонила в отдел объявлений.

— Я хочу поместить объявление в завтрашнем номере о распродаже. Да, у меня есть кредитная карточка. — Она назвала номер „Визы", адрес, номер телефона и продиктовала объявление: „Потрясающая распродажа. Только в субботу! С восьми до часу дня. Скоттсдейл, выгодное предложение! Все за доллар! Приходите и убедитесь!"

Парень, принимавший объявление, спросил, не ослышался ли он, она сказала „нет", и он сказал, что, может, и сам заглянет. Потом она позвонила в агентство по найму „Веселые помощницы" и договорилась, что горничная будет отныне приходить раз в неделю.

Вентилятор под потолком тихо вращался. Присев на стул, Бернадин наконец вспомнила, что же она так и не сделала. Она собиралась позвонить Саванне и сказать, что, пожалуй, ей не стоит у них останавливаться — не очень подходящее время, — но сейчас она даже обрадовалась, что забыла позвонить. Общество, тем более общество лучшей подруги, — это как раз то, что нужно. Бернадин любила Глорию, да и Робин тоже, но Саванне ничего не нужно объяснять, она сама поймет, как у тебя на душе. И извиняться за кислое настроение не придется. С ней легко. И всегда так было. Да, именно Саванна поможет ей встряхнуться. Бернадин заулыбалась и посмотрела на календарь. Она приезжает двадцать шестого. Слава Богу!

Лампочка автоответчика мигала как сумасшедшая, и Бернадин решила наконец прослушать пленку. Пока она перематывалась, она подумала, что наверняка звонили в основном Глория и Робин, и не ошиблась. Робин предложила забрать детей и добавила, что, может, ей и не следует так говорить, но она рада, что этот мерзавец ушел. „Я, конечно, понимаю, тебе не до меня, но знаешь, я встретила одного типа. Такой милый! И полная противоположность Расселу. С лица, правда, так себе, кругленький такой, и, к несчастью, Близнец, но относится ко мне как следует относиться к женщине. Звони", — попросила она.

Бернадин хихикнула. Робин и мужик с заурядной внешностью? Не смешите меня! Глория сказала следующее: „Я тебе все равно не верю, но рада слышать, что ты в порядке. И не надо меня обманывать, такое легко не отбросишь. Если хочешь, я приеду. Кстати, ты пропустила ленч в честь лауреаток премии за достижения в движении черных женщин. В общем, потом тебе расскажу. В любом случае Консультативный совет соберется не раньше чем через месяц, будем готовить „Вечер сестер". Ты, наверное, уже сможешь. И приводи свою подругу. Она не передумала еще переезжать? Жду звонка, не пропадай".

Про ленч Бернадин напрочь забыла. Слава Богу, хоть до собрания еще целый месяц. Иногда от бесконечно пустой болтовни на этих собраниях ее просто тошнило: кто больше зарабатывает или у кого дом больше. Но движение хоть что-то полезное делало, поэтому она и не уходила.

Она сварила кофе и, подогревая молоко, все думала, почему же ей вдруг стало так легко? Так легко, хоть лети. И, хорошенько поразмыслив, вдруг поняла: она свободна! Свободна и может делать все что угодно и как угодно. Как только все утрясется, она сможет открыть свое кафе или заняться каким-то другим бизнесом. Джон постоянно твердил, что ничего у нее не выйдет, слишком рискованно, но теперь-то его разрешения не требуется. У Бернадин даже сердце замерло от таких мыслей. Тут зазвонил телефон, и она, не раздумывая, сняла трубку.

— Вернулась? — спросила Джинива.

— Ага. Я как раз собралась тебе позвонить.

— Хорошо отдохнула?

— Просто замечательно.

— Отлично. И когда собираешься приехать за детьми?

— Да хоть сейчас.

— Они тут у меня целый день ноют „хотим пиццу", так что я их, пожалуй, свожу. Подождешь нас дома. Ключ не потеряла?

— Нет, мам, он у меня на цепочке со всеми остальными. Я буду минут через тридцать, но у меня мало времени, так что побуду с тобой недолго.

— А теперь что ты надумала?

— Устраиваю завтра распродажу. Всякий хлам из гаража.

— Делать больше нечего?

— Да ладно тебе, мам. Там столько барахла, мы им годами не пользуемся. Надоело.

— Ну, давай. Да, кстати. Я вымыла Онике голову и заплела „колосок", так что неделю можешь не беспокоиться.

— Спасибо, мама. До скорого, — сказала Бернадин и пошла за ключами от машины.

Вернувшись с детьми домой, Бернадин велела им помогать готовиться к завтрашней распродаже.

— Ма, а почему мы устраиваем распродажу? — спросил Джон-младший.

— Потому что папе эти вещи больше не нужны, — ответила Бернадин.

— Даже клюшки для гольфа? — спросила Оника.

— Даже клюшки.

— А теннисные ракетки?

— Тоже неси.

— Мы только папины вещи продаем? — снова спросила Оника.

— Да.

— А зачем?

— Не зачем, а почему, — поправила мама, — потому что он попросил.

— Попросил? — удивился Джон-младший.

— Да. Он сказал, что они ему не нужны, только пыль собирают.

— А деньги кому? — поинтересовался он.

— Нам, — сказала Бернадин.

— Здорово! А папа с нами будет продавать?

— Нет.

— Он в другую командировку уехал? — спросила Оника.

— Можно сказать и так. — Бернадин решила ничего не объяснять. Пока.

В семь утра Бернадин вышла на подъездную аллею. Она вынесла карточный столик и разложила на нем запонки, галстучные булавки и прочие драгоценности. Сняла чехол со старого „форда". Дети достали из погреба больше ста бутылок коллекционных вин, разбив по дороге пять или шесть. Его горные лыжи „Россиниоль", лыжные палки и ботинки от Саломона она положила на землю. Потом выкатила горный велосипед, за который он в свое время выложил восемьсот баксов. Уложила рядом с лыжами гантели и прочий спортивный инвентарь, которым он практически не пользовался. Потом перебрала зимнюю одежду, которая тоже хранилась в гараже, достала его кашемировое пальто, дорогие шерстяные костюмы, которые он не надевал со времен переезда из Филадельфии, и разложила на огромной простыне. И когда решила, что здесь на тротуаре все, что он берег, все, о чем он может пожалеть, она села у столика для карточной игры, закурила и стала ждать.

Люди стали приходить с половины восьмого. Они вели себя так, словно выиграли крупный приз в лотерею. Визжали, пихались, спорили. Кто-то подумал, что она точно свихнулась, особенно когда какой-то парень за старенький, но еще очень ценный „форд" дал ей четыре монеты по двадцать пять центов, а она спокойно протянула ему расписку, и он уехал. В девять часов утра на подъездной аллее остался только карточный столик, за которым она сидела и продавать который она и не собиралась. Ее выручка составила сто шестьдесят восемь долларов. Детям так понравилось, что они захотели и на следующей неделе устроить распродажу. Может, папа захочет что-нибудь еще продать? На что она сказала „нет". При этом лицо ее сияло. Когда дети убрали столик обратно в гараж, она приказала им идти в дом, поделить деньги поровну и положить в свои копилки. Она стояла в старой масляной лужице, оставшейся от „форда". Зато теперь детям будет где поиграть. Вытирая ноги о коврик на пороге гаража, она произнесла вслух:

— Новую жизнь решил начать, поганец? Ну, так посмотри же, каково начинать на пустом месте.

Она нажала кнопку в стене и на этот раз дождалась, чтобы дверь гаража опустилась полностью.

 

ТОЛСТУХА

Глория почти всю ночь не сомкнула глаз. Последний раз она взглянула на часы в пять утра, а проснулась в десять. Поднявшись в комнату Тарика, убедилась, что он еще не приходил. Затем, поскольку ни Робин, ни Бернадин пока не звонили, решила пойти в церковь, где не была очень давно. К началу службы она опоздала, и ей пришлось сесть на одну из задних скамей. Вскоре она начала клевать носом. Проповедь была скучной, приезжий священник едва ли сам понимал, что говорит. Глории приснилось, что она наконец-то оказалась в церкви. Какая-то незнакомая женщина подтолкнула ее локтем и сообщила, что служба окончилась. По дороге домой Глория решила, что ничего не скажет Тарику о Дэвиде.

Дверь гаража снова заклинило, и машину пришлось оставить перед домом. Саксофон Тарика висел на ручке двери в ванную. Грязные кроссовки валялись вверх подошвами. Глория поднялась наверх, чтобы переодеться, услышала шум душа из его ванной, снова спустилась и принялась за готовку. Вчера, после отъезда Дэвида, она выкинула весь соус в мусорное ведро, изломала французскую булку и отправила туда же. Большего сделать она не могла. Салат все еще стоял на столе; листья его потемнели и сморщились. Глория выкинула и его, потом взяла оттаявшую печенку и стала с ней возиться. Она как раз обваливала последний кусочек в муке, когда в дверях появился Тарик — в узких зеленых штанах и белой водолазке, в руках воскресная газета.

— Извини, мам, — сказал он.

— Не за что извиняться. — Глория положила печенку на сковороду. — Все. Кончено. Забыто.

— Он злился?

— Нет. Просто он этого не ждал. Но ничего, переживет.

— А на ночь он остался?

Глория кинула на сына испепеляющий взгляд.

— Нет, он не ночевал.

— Ну и ладно. — Тарик сел за стол и принялся читать спортивную страницу.

— Кто-нибудь звонил? — спросила она.

— Угу, — пробурчал он.

— Бернадин? — Глория замерла в ожидании ответа.

— Не-а. Это была мисс Робин, она сказала, что у Бернадин никого нет дома. Она уехала на день в Таксон к родителям. Потом звонила какая-то из твоего комитета, не помню, как зовут, она так тараторила, что я не успевал записывать. Она сказала, что собрание каких-то сестер будет только пятого апреля, и она хочет, чтобы ты в этом году опять возглавила этот… комитет по выставкам и уже начала придумывать тему… ну, я не помню какую. А, и еще Филип поведал, что у него желудочный грипп, и он, может, не придет во вторник, он не уверен.

— И все?

— Угу.

— Как ты повеселился у Брайана?

— Я ночевал не у Брайана.

Глория уронила кусок печенки на пол, но даже не стала подбирать.

— Что? А где же ты был?!

— У Терренса.

— Ты же спрашивал, можно ли остаться у Брайана!

— Не, мам. Я сказал: „Сейчас я у Брайана, но собираюсь ночевать у Терренса".

— Ты что, думаешь, я свихнулась?

— Нет, мама. Ты просто забыла.

— Послушай-ка. Ты точно сказал „Брайан", или я больше не Глория.

Она наклонилась за куском печенки и вдруг почувствовала острую боль в груди. Это от жары, наверное.

— Ну-ну, поди сюда. — Глория поманила сына пальцем. Тарик подошел, глядя на нее сверху вниз. — Я что, по-твоему, совсем дурочка?

— Нет, мам…

— Я не так уж давно была молодой. Как зовут сестру Терренса?

— Фелисия.

— И ты в нее втюрился? Попробуй скажи, что я не права.

— Абсолютно не права, мам. Я эту девчонку терпеть не могу. Она какая-то ушибленная.

— Она что, принимает наркотики?

— Да нет. Она просто противная. Больная. И жуткая уродина.

— Я как-то ее видела, и вовсе она не уродина.

Глория прекрасно понимала, что имеет в виду ее сын. Фелисия была толстушкой. Когда Глория только начала набирать вес, Тарик делал тонкие намеки при рекламе по телевидению любой новой диеты. „Ты только глянь, мам, какая худенькая эта леди. Попробуй и ты".

Глория немало заплатила за всевозможные рецепты похудения. Она чуть сама не свихнулась и не свела с ума ребенка, то голодая, то употребляя жидкую пищу, небольшие порции пищи, а также продукты, которые вообще не были похожи на пищу. Но однажды ей все надоело и она велела сыну заткнуться. „Я еще не приобрела размеры кита, — заявила она. — Вот когда я стану как сестра Монро, тогда можешь говорить, что хочешь. А пока молчи". Она продолжала полнеть, но каждый раз, когда чудом сбрасывала несчастные два-три килограмма, обязательно сообщала об этом Тарику. „Классно, мам", — отзывался он. Глория знала, что ее полнота раздражает его. Однажды он прямо спросил, нарочно ли она носит такие узкие платья, из которых ее груди вылезают наружу? Как она могла рассчитывать найти себе мужа, а ему отца с таким весом? Ведь мужчины перестали бывать у нее именно тогда, когда она располнела. В церкви Тарик всегда высматривал мужчин без обручального кольца, надеясь, что Глория заговорит с ними, но на нее обращали внимание разве только жены священников. „Тебе не надоело общаться только с подружками?" — донимал ее он. Порой в его глазах было сочувствие. „Ты была такой красивой, пока не поправилась. Вот бы ты снова стала стройной!" И Глория только отвечала со вздохом, что, как бы она ни старалась, прежней она не станет.

— Ты мне вот еще что скажи. — Глория пристально взглянула на сына. — На улице тридцать градусов, зачем это ты вдруг натягиваешь водолазку?

И, прежде чем он успел ответить, Глория оттянула белый воротник на шее Тарика Так и есть, два круглых красных пятна.

— Это что, Терренс тебе сделал?

Тарик опустил голову и отступил назад, ударившись о табуретку у стола.

— Нет, — пробормотал он.

— Громче, я плохо слышу.

— Нет, — повторил он.

— Сядь, Тарик, и помолчи, пока я не разрешу тебе открыть рот.

Тарик посмотрел на часы. Половина третьего.

— Мам, мы с ребятами из нашего дома договорились встретиться в три.

— Меня это не касается.

Она продолжала готовить. За четыре минуты она выложила на сковородку всю печенку, убавила газ, вытащила две кастрюли, налила воды и засыпала рис. Тарик смотрел, как сотрясается тело матери, когда она вытряхивает мороженые овощи из пакета. Когда она наклонилась, чтобы поставить печенье в духовку, ему показалось, что ее юбка сейчас просто лопнет по всем швам.

— Ну, так. — Глория наконец села за стол. — Ты уже с кем-нибудь?..

— Вроде того. — Тарик отпихнул газету.

— Вроде того?

— Да.

— И как давно?

— Мам…

— Опять „мам", так когда же?

— С прошлого лета.

Значит, с середины февраля. Проклятье! Глория оттолкнула стул и включила кондиционер — в кухне было слишком жарко от плиты. Колени и бедра у нее вспотели. Ее малыш занимается любовью? Так вот почему он стал отставать в учебе! Ей хотелось фыркать, но она сдержалась. Вот ее сын уже и „озабочен". То, что он стал мужчиной, изменило его. Все они одинаковы. Глория вытерла пот с лица, на секунду присела, чтобы дать отдохнуть ногам, потом вернулась к столу.

— А ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Думаю, что да. — Он изо всех сил старался скрыть ухмылку.

— Ах так? Мы давно разговаривали с тобой об этом, и честно говоря, я и не ожидала что однажды ты придешь и скажешь: „Знаешь, мама, я тут собрался с одной девочкой…" Но… именно поэтому я всегда хотела чтобы у тебя был отец. Можно тебя спросить — и не вздумай врать! — ты пользуешься презервативами?

— Почти всегда.

Снова та же боль пронзила ее грудь и остановилась в сердце Глория вздохнула, потом выдохнула, вынула из холодильника бутылочку со своим лекарством от давления и приняла две ложки. Печенка шкворчала на сковородке, рис выкипал, но Глории было слишком больно двигаться. Она оперлась о стол.

— Почти всегда?.. — повторила она.

— Всегда. Мам, что с тобой?

— Что-то с желудком. Сейчас пройдет. Не ври, Тарик. О таких вещах не врут.

— Ну ладно, почти всегда. — Он вытянул длинные ноги.

— Но этого недостаточно, и тебе это известно. Знаешь, сколько болезней сейчас можно подцепить?

— Да, но я же с такими девчонками не связываюсь.

— С „такими" девчонками? Каждый может подцепить такую заразу. У меня это было в свое время. — Тарик уставился на мать глазами, полными недоверия. А она продолжала: — А теперь еще и СПИД! Молодежь думает, что им ничего не страшно, но эта болезнь убивает без разбору.

— Я знаю, мам.

— А о крабах ты слышал?

— Да, их ведь едят?

— Нет, эти не пришлись бы тебе по вкусу. — Боль понемногу отпускала, Глория смогла сесть. — Половина этих девчонок даже свои тампоны вовремя не меняют, а о спринцевании и вовсе не имеют понятия.

— А что это?

— Спроси их, пусть они тебе расскажут. Так со сколькими?

— Чего „со сколькими"?

— Со сколькими ты спал?

— Я ни с кем из них не спал.

— Не придирайся к словам, Тарик!

— Да всего-то девять и было.

— Девять девушек? С прошлого лета?..

— Да разве это много? Ты бы на других мальчишек поглядела!

— Плевать мне на твоих мальчишек! Я о тебе говорю. Я хочу, чтобы ты хорошенько меня выслушал. С этого дня — слышишь? — с этого дня ты ни шагу не сделаешь без презерватива в кармане. Понял?

— Ага.

— И никогда, слышишь, никогда! — ты не будешь больше верить этим твоим невинным милашкам, что они что-то там предпринимают!

— А разве нет?

— Откуда ты знаешь?

— Они же все время пьют таблетки.

— Можешь им верить, если хочешь. — Наконец-то она смогла нормально вздохнуть, лекарство подействовало. — Но, Тарик. Ты красивый юноша; до недавних пор ты был отличником. Ты неплохой спортсмен, музыкант, и, я надеюсь, у тебя отличное будущее — я не имею в виду флот, конечно. Твой телефон просто обрывают девчонки, и я никогда тебе и слова не сказала. Не скажу и того, что в твоем возрасте еще рано с кем-то спать. Но есть девушки, которые ничего не знают, их матери ничему их не научили; думать о будущем они не умеют. Они думают только о таких, как ты, и о том, какая отличная это штука — секс. Но секс без противозачаточных средств означает, что могут появиться дети. Понимаешь? Это как дважды два — четыре. И для таких девушек ребенок это все, что сулит им будущее. И ты вполне можешь таким образом стать отцом. Я все это говорю, чтобы ты не был таким доверчивым и не верил им на слово, когда они уверяют, что что-то там принимают. Ты должен защитить себя сам, ясно?

— Да, мама.

— Тогда вернемся к нашим баранам. — Она засмеялась. — Это Терренс поставил тебе засос?

— Нет. — Он покраснел, потом тоже рассмеялся.

— Тогда кто же?

— Мишель.

— Мишель?! Эта белая соплюшка из соседнего дома?

— Ты же спросила, вот я и ответил.

— Так ты был с белой?..

— А что такого?

Глория не сразу нашлась, что ответить. Она сразу вспомнила Джона и Бернадин.

В семидесятые в Окленде она повсюду видела белых женщин в обнимку с чернокожими. Но тогда, похоже, они это делали больше для показухи. Потом на несколько лет это прекратилось. Может быть, теперь черные мужчины стали опять предпочитать белых потому, что она и такие, как она, не умеют удержать своих возлюбленных? Тарик еще не стал мужчиной, но и он такой же. В чем здесь загадка? В чем белые женщины превосходят черных? Чем они привлекают юношей и мужчин?

— Знаешь, все, что я хочу сказать, это если я и допускала, что у тебя появятся девушки, то думала, что они будут черными.

— Мам, но сейчас конец двадцатого века! Чему же нас все эти годы учили? Преподобный Джонс всегда говорит, что люди любят друг друга просто так, а не за цвет кожи.

— Верно, — кивнула Глория. — Я ничего не имею против большинства белых, и кого ты любишь — только твое дело. Я хочу, чтобы ты это знал. Если бы они мне не нравились, я бы не жила в этом квартале. Но эта девушка тебе нравится?

— Ну, мам, она хорошенькая.

— Ладно, не морочь голову. Она может услышать. Так, это значит, что она тебе нравится.

— С ней все в порядке.

— А тебе нравится кто-нибудь из черных девушек, Тарик?

— Некоторые — да.

— Но белые, по-твоему, лучше?

— Мне нравится эта.

— Почему?

— Мам, это что, отягчающие обстоятельства? Она мне нравится, и все. Что в этом плохого?

— Плохого ничего, Тарик. Сколько ей лет?

— Ее зовут Мишель.

— Все равно. Сколько ей лет?

— Восемнадцать.

— Восемнадцать? А тебе только шестнадцать.

— Шестнадцать с половиной, ну и что, мам?

— Она в твоей школе учится?

— Угу.

— В старшем классе, надеюсь?

— Ну. Только какая разница, сколько ей лет?

— Никакой, Тарик. Но я готова поспорить, что ее родители и не догадываются, что ты тайком проводишь у нее ночь, а?

— Не, они знают.

— Я что же, полная дура? Нет, подожди. Я скажу, а ты послушаешь. Если только я узнаю от ее родителей, что они застукали тебя в постели с их дочкой, я с этим покончу, ясно?

— Ага, мам.

— Я хочу, чтобы ты понял, Тарик: можно поступать правильно, можно — неправильно. К твоему сведению, это называется благоразумием.

— Я всегда осторожен, мам. Я не хочу, чтобы меня подловили.

— Тебя уже подловили.

— Ну, я не это имел в виду.

— Смотри, и будь осторожен.

— Я так и делаю.

— Тарик…

— Что, мам? — Он взглянул на часы. Уже давно минуло три.

— Надеюсь, что ты уже достаточно распробовал, что это такое, и я больше не увижу ни троек, ни, упаси Боже, двоек. Обещаешь не думать о двух разных вещах одновременно?

— Да, мам.

— И поверь: если кто-нибудь придет ко мне и заявит, что их дочка забеременела от моего сына, это не только убьет меня. Это сломает всю твою жизнь, разрушит все, о чем я для тебя мечтала. Понимаешь, Тарик?

— Ага, мам.

— Ты меня слышишь?

— Да, мам. Обещаю. Я буду сверхосторожным и в учебе тоже подтянусь. Честное слово.

— Спасибо. — Глория встала. — Спасибо. А теперь давай есть.

Печенка, рис, овощи и бисквиты удались на славу. После еды, выбросив мусор, Тарик отправился к себе наверх, и оттуда послышались звуки его саксофона. Он никогда не закрывал дверь, зная, что мать любит его слушать. Глория убрала остатки еды в холодильник, соскребла с тарелок подливку, почистила сковородки и кастрюли и засунула все это в посудомоечную машину. Засыпая внутрь мыльный порошок, она думала о признании Тарика. Господи, ну какой из него любовник в таком возрасте! Она нажала кнопку и услышала шум воды внутри мойки. Глория облокотилась о стол. У дома напротив висело неизменное объявление „продается". Уткнув подбородок в ладонь, она пыталась представить себе сына без одежды, с девушкой в постели. Черт возьми, Глория завидовала ему. Десять минут она неотрывно смотрела в окно, но теперь ее мысли были о себе. Будет ли еще когда-нибудь мужчина в ее жизни? Сможет ли она сказать: „Я люблю тебя" или услышать от другого эти слова? А о своем женском естестве она не хотела и думать.

 

ЛЮБОВНЫЕ СТРАСТИ В ПУТИ

Я уже твердо решила к телефону не подходить. Осталось всего два дня, и мне надо было выезжать, а та приятельница, что обещала вести машину со мной на пару, здорово подвела меня. Ее парень дождался сегодняшнего утра, чтобы сказать ей, что эту затею он не одобряет. В довершение ко всему продажа квартиры накрылась, так что на ближайшее время я застряла с этим чертовым делом.

— Да, — рявкнула я в трубку.

— Алло, Саванна?

— Да, кто это? — почти завопила я.

— Это Лайонел. Если я не вовремя, то перезвоню.

— Лайонел?

— Ты меня уже не помнишь?

— Помню. Извини, что накричала. У меня сумасшедший день.

— А я все хотел тебя застать, пока ты не уехала. Думал пригласить поужинать, ты ведь тогда в сочельник просто сбежала от меня.

— Меня тогда еще в одном месте ждали. Хотела успеть до двенадцати.

— Могу я пригласить тебя хотя бы на прощальный ужин?

— Я завтра уезжаю, а сейчас как раз хотела съездить в город что-нибудь перекусить.

— Можно где-нибудь к тебе присоединиться?

А почему нет, подумала я.

— Знаешь, где ресторан „Йамашита"?

— Ага.

— Мне добираться туда минут десять.

— Значит, увидимся через четверть часа.

Я сидела за столиком у окна, когда он прошел мимо. Я помахала ему рукой и улыбнулась. Из чайника на столе вился пар, но я решила не наливать себе, пока Лайонел не сядет.

— Ну, здравствуй и прощай. — Он снял перчатки и пальто и крепко потер руки.

— Привет, Лайонел.

— Я бы тоже от чая не отказался. Замерз.

Я хотела сказать, что могла бы согреть его скорее, чем этот японский чай, но вместо этого выдала глубокомысленно:

— Ну и холодина там!

— Что, собралась в путь-дорогу?

— Почти. Подружка предложила вести машину на пару, а теперь вот не может.

— Значит, ты одна поведешь?

— Похоже на то. То есть я, конечно, могу. Просто не настраивалась ехать тысячу миль одна.

— Я тебе помогу.

Я чуть не захлебнулась чаем.

— Что-что?

— Помогу. Дорога займет часов шестнадцать-семнадцать, не больше.

— Да ведь мы с тобой едва знакомы, Лайонел.

— Ну, судя по тому, что Пол рассказывал мне и что я сам увидел, ты очень милая особа. Клянусь, я тоже не насильник и не маньяк-убийца. — Он поднял руку для клятвы, как бойскаут.

— Послушай, я очень тебе благодарна за предложение, но ты сам-то понял, что сказал?

— Понял.

— А как же работа?

— Я работаю на себя.

Я глотнула чаю и стала перебирать палочки для еды. Вот ведь как. А может, это и здорово. Вести машину по очереди с настоящим мужчиной. Он ведь не совсем чужой. Я хочу сказать, все-таки знакомый моего, шурина.

— Ты уверен?

— Абсолютно. — Он залпом допил свой чай.

— А разве ты не пожарные машины продаешь?

— Нет, нет и нет. Уже пять лет как с этим покончено. Теперь всякую хурду-мурду из Кореи и Японии ввожу. Ну, и еще кое-что.

— Тогда давай так: я могу отправить тебя самолетом обратно в Денвер сразу, как доберемся, если захочешь.

— Это не понадобится. Мне всегда хотелось побывать в Финиксе. Я в Аризоне никогда не был. Можно на несколько деньков закатиться и посмотреть, как там. Говорят, там есть замечательное место, Седона называется. И вообще, — он наклонился ко мне, — ничего не надо загадывать заранее.

Вид у него был такой, как будто все решено. Он заглянул в меню:

— Так, чего тебе хочется?

Я чуть не сказала, что этого в меню нет, но заказала говядину в имбирном соусе. Лайонел, оказалось, не ест мяса и потому заказал вегетарианскую смесь. Пока не принесли еду, мы говорили о том, как здорово, что Нельсона Манделу выпустили из тюрьмы после двадцати семи лет заключения. Целый час мы обсуждали апартеид в целом, а потом перешли на более легкие темы и говорили о том, как в Денвере скучно. К этому времени я уже твердо решила, что с этим человеком мы проведем семнадцать часов дороги в моей „Селике".

Он настоял на том, чтобы проводить меня от машины до подъезда. В подъезде я поблагодарила его за ужин и пожелала спокойной ночи. Он поцеловал меня в щеку. Меня, кажется, немного повело. В лифте мне представилась такая картина: не в силах сдержаться, мы съезжаем на пустынную дорогу и занимаемся любовью на заднем сиденье. Черт, там на сиденье этот горб в середине. Я и забыла. Вот бы мне машину побольше! „Бьюик", например.

Дома я включила автоответчик. Звонила Бернадин. У нее что-то важное, просила позвонить.

— Привет, малыш!

— Привет. Я сама собиралась тебе звонить. — Голос у нее был усталый.

— Что случилось, Берни?

— Джон ушел.

— Не может быть.

— Две недели назад.

— И ты только сейчас говоришь мне об этом?

— Я была в нокауте.

— Что ж ты не звонила? Я бы с первым самолетом вылетела, ты же знаешь. А, Берни?

— Все уже нормально. Правда.

— Погоди. Давай по порядку. Куда ушел? Почему вдруг ушел? Погоди. Дай я сама скажу. К другой женщине?

— К белой.

— Ну и пусть катится ко всем чертям!

— Сейчас все немножко улеглось, и даже хорошо, что этот подонок ушел. Просто хотела тебя заранее предупредить, пока ты не выехала.

— С тобой правда все нормально? У тебя голос не ахти.

— Расслабилась. А вообще, все уже нормально. Просто устала. Приезжай. Буду рада поглядеть на твою черную мордашку.

— Я тоже. А ребятня как?

— Они еще не знают. Думают, Джон опять в деловой поездке. Только придумаю, как лучше это сделать, и скажу. Ой, мне столько надо тебе рассказать, подружка.

— Нет, я все еще не верю…

— Это правда, детка.

— А знаешь что?

— Что?

— Так называемая подруга меня надула, а этот Лайонел взялся помочь мне доехать.

— Это тот, с которым ты на Новый год познакомилась?

— Ага. Нам, может быть, придется заночевать в мотеле по дороге, но в пятницу мы уже доберемся. Как только попадем в город, я сразу же к тебе.

— Тогда ключи будут под ковриком. В пятницу возьму отгул. Надо съездить к адвокату, поговорить про наши с Джоном декларации доходов. Адвокат говорит, что нашла какие-то несоответствия. Не знаю, о чем речь. Наверное, и там он мне свинью подложил. С адвокатом, надеюсь, улажу все быстро, еще по делам надо съездить, потом забрать детей и заехать к маме.

— Берни, мне все равно не верится.

— Ох, детка, мне и самой не верится.

— А Джиниве ты сказала?

— Нет еще. Она-то обрадуется, когда узнает.

— Слушай, ты что, так и торчишь там одна в доме и сходишь с ума?

— Уже нет. Помнишь, я хотела тебя познакомить с Глорией и Робин?

— Да.

— Клянусь, такое впечатление, что я умирала, а они меня спасали. Робин взяла детей на прошлые выходные, а Глория потащила меня в кино на „Войну Алой и Белой розы". Все говорили, ужас как смешно. Но я еле досидела до середины, и мы пошли на другой фильм, в соседний зал, смотрели „Стальные магнолии". Вот это было классно. В общем, они меня одну почти не оставляют. Ну, мне надо идти читать Онике „Месси-Бесси" в трехтысячный раз, а Джону-младшему надо помочь с каким-то научным опытом, что-то там с уксусом и питьевой содой. Ладно, до встречи. И за меня не беспокойся. Веселой тебе дороги!

Я повесила трубку. Джасмина перепрыгивала через коробки и корзины. Вот черт! Я была так потрясена, что у меня не было слов.

В полшестого я подъехала к дому Лайонела.

Корзинка с кошкой стояла поверх большого чемодана на заднем сиденье. Багажник был забит до отказа. По глупости я уже накупила ребятишкам Бернадин игрушки, и они заняли все место. Кроме того, я взяла термос с питьем и со льдом, купила пластиковые стаканчики, большую упаковку картофельных чипсов, немного фруктов и сложила это все в дорожный холодильник.

Домик у Лайонела оказался крошечным. На домкрате — или как там это называется, — увязнув в снегу на подъезде к дому, стояла проржавевшая машина. Джипа видно не было. Я потянулась к звонку, но и его не оказалось. Я постучала. Лайонел вышел в черном тренировочном костюме с капюшоном. Даже в темноте и с полным ртом зубной пасты он выглядел отлично.

— Проходи, — выговорил он, — я почти готов.

Я села на какой-то допотопный диван. Он оказался таким низким, что я чуть шею не сломала, пока опускалась на него. Я бы не сказала, что комната была выдержана в каком-нибудь стиле или цветовой гамме. Но было чисто.

„Жилище холостяка", — подумала я и ухмыльнулась.

В комнате стоял едва уловимый запах плесени, и еще не осели брызги от освежителя воздуха.

Я огляделась. Стереосистема у него такая же, как у меня была в колледже. Сотни кассет лежали стопками. Кругом были разбросаны раскрытые книги. Рядом с собой я увидела „Искусство заключения сделок" Дональда Трампа. Если бы в соседней комнате стоял стол, ее можно было бы назвать столовой, но посреди, на полу, лежали два набора гирь. Ох уж эти мужчины! Я хотела устроиться поудобнее и тут за входной дверью разглядела две битком набитые спортивные сумки. Интересно, надолго ли он едет в Финикс?

— Смеешься над берлогой холостяка? — спросил Лайонел, появляясь из глубины дома.

— Нет, соображаю, как втиснуть твои сумки в машину.

— Не волнуйся, уж я-то их втисну.

С этими словами он натянул безрукавку, поднял сумки, и мы вышли. Тут он снова ухмыльнулся:

— Так и думал, что у тебя именно красная машина. — Он открыл правую переднюю дверь. — А это кто в клетке? — спросил он, впихивая свои сумки.

— Джасмина, моя кошка. Только не говори, что у тебя на них аллергия.

— Нет, аллергии нету. Я их просто не перевариваю.

Мы заправились на бензоколонке и, перейдя через дорогу, в магазине „Серкл-Кей" купили кофе и орешков в тесте и выбрались на 25-е шоссе. Лайонел потребовал, чтобы я уступила ему руль, а я и не возражала.

— А у тебя ведь джип? — спросила я.

— Уже нет. Несколько месяцев, как продал.

— А-а, — я решила не уточнять.

Первые триста километров прошли легко. Говорил большей частью Лайонел. Раньше он работал по продаже недвижимости и кое-что смог приобрести. Потом, увидев, как доходно продавать пожарные машины, купил две. Пару лет дела шли недурно, но затем он выпал из игры: поджимали конкуренты, да и пожарники больше не меняли машины так часто, как раньше, и дело сворачивалось. Тогда он все бросил и взялся за новое дело с одним приятелем. Тот убедил его, что ввозить всякую хурду-мурду, как он выражался, из Кореи и Японии куда выгоднее. Последний год дела, однако, шли не ахти. Рынок был насыщен всяким хламом, и приятель собирался завязать. Они с женой решили открыть мотель возле одной из горнолыжных баз. Лайонелу пришлось выкупить его долю, на что и ушли все имевшиеся средства. Тогда все, кто защищали его тыл, сами отвернулись от него. Лайонел было попробовал убедить их, что скоро в Штатах на ура пойдут предметы искусства из Африки, но они не поддались. Так что теперь он попал из огня да в полымя.

— И что же дальше будет? — поинтересовалась я.

— Свинина.

— Что-что?

— Свинина. Свинина — это золотая жила.

— Ты же вегетарианец, как я поняла.

— Ну да, а какая тут связь?

— Если ты не ешь мяса, как можно им торговать?

— По-твоему, что же, каждый владелец винного погребка — алкоголик?

— Нет, конечно.

— Я знаком с одним парнем. Он — один из крупнейших экспортеров свинины в стране. Уже несколько месяцев его ищу. Мы познакомились в Шейенне, на одной ферме. Он просил позвонить ему, если мне захочется заняться свининой.

— Ну и?

— Он мне так и не перезвонил. Но на самом деле, — такое совпадение, просто потрясающее! — в тот вечер, когда мы с тобой ужинали, верные люди сказали, что этот парень будет в Финиксе как раз послезавтра. И в какой гостинице он остановится, и все, что надо.

В эту минуту я, наверное, выглядела полной идиоткой. Но у меня не было слов. Лайонел все говорил и говорил, а я отвернулась к окошку и смотрела на горы. Я думала о новой работе. Вернее, не о ней самой, а о том, какие возможности она сулит. На собеседовании я прямо сказала, что не хочу застрять в рекламе навсегда, а собираюсь заняться режиссурой. Мне ответили, что сотрудников продвигают из любых подразделений при первой возможности, а поскольку работу свою я знала, то и не беспокоилась. Моя нефтяная компания была тому подтверждением. Там я сделала множество рекламных объявлений и учебных фильмов, но продвигать меня дальше было некуда. Конечно, уходить на меньшую зарплату не лучшая мысль, но я знала: на телестудиях хорошо платят только тем, кто стоит перед камерой. Что ж, буду работать как лошадь, а пока продам часть облигаций и получу по депозитам, чтобы покрыть кредит и помогать маме.

— Я тебе надоел? — донеслось до меня.

— Нет-нет, Лайонел. Просто я устала немножко. Давно так рано не вставала.

— А я встаю. В шесть часов каждое утро бегаю.

— А-а, так вот почему ты в такой классной форме.

— Не только поэтому, — подмигнул он, выдвигая пепельницу.

Воздух сразу наполнился запахом старых окурков.

— Ничего, если я закурю?

— Только не в машине. У меня аллергия, — соврала я, — хочешь, прижмись у обочины.

— Мне не горит. Я и сам дыма не переношу. — Он задвинул пепельницу на место. — А что тут у тебя за музыка?

Я называла ему все кассеты, какие были. Филлиса Хаймана и „Симпли Рэд" он слушать не хотел. Аниту Бейкер, Трейси Чэпмен, „Шорохи" Стиви Уандера и Майкла Джексона — тоже. Про Джулию Фордхэм никогда не слышал, по поводу Чайковского расхохотался.

— На, — я поставила кассетницу между нами, — выбирай сам, что хочешь.

— Нет, давай дальше.

— Скажи, что тебе хочется.

— Из Кенни Джи что-нибудь есть?

— Есть. — Я воткнула кассету и включила громкость на полную катушку, чтобы, если он опять заговорит, мне не было слышно. Самое надежное средство, решила я, притвориться, что сплю. Так я и сделала и, видимо, вправду задремала, потому что вздрогнула, когда машина остановилась. Мы стояли у бензоколонки.

— У тебя сколько на полный бак уходит?

— Порядка пятнадцати долларов.

— В баке еще половина, но я не хочу застрять в какой-нибудь дыре. Ищи там потом заправку.

Я протянула ему двадцать долларов. Пока Лайонел заливал бак и протирал лобовое стекло, я рассматривала его. Из его ноздрей шел пар, и он уже не казался мне таким красивым, как вначале. В лице было что-то лошадиное. Я развернула карту, чтобы проверить, далеко ли еще осталось ехать. Мы почти добрались до Тринидада. Значит, оставалось еще больше тысячи километров.

Долить бак стоило семь долларов тридцать центов, но сдачу Лайонел не вернул.

— Хочешь, дальше я поведу? — предложила я.

— Нет. Сиди отдыхай.

Когда показалась граница с Нью-Мексико, мне уже страшно хотелось есть и курить. В одном маленьком городке, Спрингере, Лайонел остановился у обочины в мокром снегу, и мы закурили: он свой косячок с травкой, я — простую сигарету. Потом оставили машину и пешком пошли перекусить. Я заказала себе сандвич с салатом из тунца, а он — гамбургер, жареную картошку и молочный коктейль с клубникой. Я удивилась.

— Да вот, как маленький, балуюсь гамбургером иногда, — оправдывался он.

Когда все это было съедено, он заявил, что еще голоден, и заказал себе кусок яблочного пирога. Потом мы вернулись в машину, и я решительно села за руль: кто его знает, какой он под кайфом, а выяснять что-то не хотелось.

Погода в Санта-Фе оказалась отменная — просто небо и земля. Все было в зелени. Мне захотелось остановиться: никогда не бывала в этих краях, но слышала, что для художников здесь раздолье. Еще хотелось посмотреть глинобитную хижину — я их тоже никогда не видела — и купить украшения с бирюзой. Но Лайонел останавливаться не пожелал.

— Почему? — поинтересовалась я.

— Ловушка для туристов, вот и все. Вытряхивают всякое барахло на улицы, чтобы все денежки из нас выкачать, а сами вздувают цены до невероятности.

— Ну и что?

Он как будто занервничал.

— Ничего, просто не люблю всю дорогу останавливаться и снова трогаться с места. Да и ты вроде бы спешила в Финикс.

— Правда, спешила. Ты прав. Чем быстрее доедем, тем лучше.

Тут он ухмыльнулся, и я еле сдержалась, чтобы не выкинуть его ко всем чертям на дорогу.

На подъезде к Галлапу уже стало темнеть. Я устала вести машину, да и темы для разговора иссякли. Для разнообразия я предложила заночевать в каком-нибудь мотеле.

— Всего-то часов пять осталось до Финикса. Я не устал совсем. Хочешь, сменю тебя? — предложил Лайонел.

— Послушай, Лайонел, мы уже полдня в дороге. Я мечтаю ополоснуться, почистить зубы и лечь.

— Понял.

— У тебя будет отдельный номер.

— Да брось ты, Саванна. Еще чего вздумала — деньгами сорить. Что, я тебя съем, что ли? — он ухмыльнулся.

Через несколько миль я свернула с шоссе к мотелю „Грейт Вестерн". Там я все-таки сняла два номера. Бедная моя кошка! Я почти забыла о ней. Хорошо хоть напоила ее снотворным перед тем, как посадить в клетку. Я отнесла ее в комнату и захватила косметичку и кое-что из одежды. Лайонел же не взял ничего из своих вещей. Он дулся на меня.

В номере я поставила кошачью клетку на пол. Джасмина уже проснулась, я ее выпустила на волю. В специальном пакете была припасена кошачья еда. Но едва я присела, в дверь постучали На пороге стоял Лайонел.

— Я, наверное, тебя достал, извини, — сказал он.

— Совсем не достал. Просто мы оба устали.

— Ничего я не устал, — не согласился он и улыбнулся. Не знаю почему, но он вдруг опять стал для меня таким же притягательным, как тогда, в сочельник.

— Тебе не будет холодно? — спросил он со значением.

— У меня с собой пижама.

— Я мог бы сделать это получше.

С минуту я размышляла. О таком повороте событий в поездке я и сама думала. Скоро полгода, как мне ничего не обламывалось. Хоть он и зануда, но, может, в постели у него лучше получается. Мне не обязательно любить мужчину, чтобы переспать с ним, а разок — так это даже на пользу. Особенно после такой длительной голодовки. А то, что он несет околесицу, выкину из головы. Мне уже приходилось так делать. Зато хоть получу немного удовольствия, а если повезет, завтра мы попрощаемся, и больше я его не увижу.

— Входи, — сказала я и включила телевизор. — Только мне надо помыться, я вся липкая.

— На здоровье, — ответил он.

Я пошла в душ. Когда я вышла, он лежал на кровати совершенно голый, ужасно волосатый. Но даже такая густая шерсть не могла спрятать красоту его тела.

„Вот это да…" — чуть не вырвалось у меня. Вместо слов я сбросила на пол полотенце, в которое завернулась в душе. Если уж так все начинается, пусть начнется как следует.

— Ты примешь душ? — спросила я.

Он поднял на меня глаза. Как же мне захотелось иметь пышную грудь, чтобы его губы не закрывали ее целиком, когда он начнет целовать меня. Я завелась сразу, с полоборота.

— Я сейчас, — сказал он и шагнул в ванную.

С постели сквозь неприкрытую дверь мне было видно его окутанное паром отражение в зеркале. Нетерпение мое росло. Хорошо, что хоть я не запихнула свой противозачаточный колпачок в чемодан! Вода в ванне перестала течь. Лайонел взял из стаканчика мою зубную щетку. Он что, с ума спятил? Я хотела что-нибудь сказать, но не смогла. Он выдавил пасту из тюбика и принялся чистить зубы. Когда он закончил, я уже перегорела. Изо всех сил я старалась захотеть снова, мне это было надо, но он надел брюки, куртку и сказал, что сейчас вернется. Для меня все было кончено. Я точно знала, куда он пошел.

Когда он вернулся, от него пахло травкой. Он разделся, бросил брюки и куртку на стул и забрался на меня. Руки у него были ледяные, но он так жадно целовал меня, что я не могла произнести ни слова. Вдруг мне стало больно: внутрь меня проталкивалась толстая и твердая палка, и вытолкнуть ее не было возможности.

— Ты взял презерватив, Лайонел?

— Уже надел, — отрезал он.

Я пощупала для верности. Интересно, когда это он успел?

— Тихо-тихо, не спеши так. Еще целая ночь впереди.

— Я просто возбужден. С самого Нового года я мечтал, как буду тебя трахать. Волнуюсь чуть-чуть, постараюсь тихонько, малышка.

С тем же успехом я могла говорить сама с собой. Я думала, когда он оторвался, что он начнет сначала, но, вместо этого, он сунул свое лицо мне между ног и принялся лизать и чавкать, как дикий зверь. Наверное, он думал, что мне это нравится, так я цеплялась за спинку кровати, корчилась и дергалась, а мне просто стало страшно, что он доберется до клитора и откусит его напрочь. Чтобы не оказаться освежеванной, я крепко обхватила его голову, с силой отпихнула, застонала и, вцепившись ему в плечи, втянула его опять на себя.

— Вставь, скорее, пожалуйста! — провопила я исступленным голосом.

— Момент, малышка, я сейчас, — произнес он и вставил мне еще хуже, чем в первый раз. Я не дышала, пока не почувствовала его в теплом и мягком месте. Он принялся за дело и за весь этот кошмар ни разу не поцеловал меня. Подняв глаза, я увидела, как он с невероятным напряжением таращится в стену. Вдруг все лицо его свела жуткая судорога и секунду спустя он заревел, как медведь. Точь-в-точь трахающий медведь: „Гр-р-р-р-р"! Он скрежетал зубами, а глаза светились в темноте, как два красных лазерных луча. „Гp-p-p-p"! — прорычал он снова, и мне показалось, что вот-вот он проткнет меня до самого горла. Я приготовилась спихнуть его, но испугалась: он еще раз проскрежетал свое пронзительное „гр-р-р-р" и наконец свалился. Мне было до того жутко, что я боялась шелохнуться. С кем же это я, с человеком или с диким зверем? Да чтоб ему провалиться, я сама бы доехала и обошлась без заезда в зверинец.

Лайонел перекатился на спину и глубоко вздохнул. С меня стекал его пот, но мой собственный лоб и даже подмышки были совершенно сухими.

— Хорошо, — выговорил он, — я еще повторю разок до утра.

— Мне пока что хватило. — Я чуть не поперхнулась, услышав о подобной перспективе.

— Э-э, нет, нет и нет, — он торжествующе ухмыльнулся и чмокнул меня в плечо, — будет еще лучше.

Он захрапел. Меня так и подмывало одеться, схватить кошку в охапку и смотаться от него ко всем чертям. Я попробовала заснуть, но не смогла. Тогда я протащила телефон в ванную, заперлась, набрала номер Шейлы и отвела душу, откостерив ее по всем правилам.

— Ну спасибо, познакомила! — закончила я, рассказав обо всем, что случилось.

Сквозь взрывы гомерического хохота она попросила прощения. Тут и я начала фыркать. Она еще хотела рассказать про свой новый фургон, но я уже устала и попросила оставить этот рассказ до следующего раза. А сама вернулась в постель. Чтобы не попасть в переделку во второй раз, утром надо было успеть встать и одеться к отъезду, пока он не продерет глаза. Слава Богу, наутро мне повезло: я успела выкупаться и одеться и уже принимала вторую таблетку, когда он сел в постели.

— Саванна!

— С добрым утром.

— Что ты делаешь?

— Иду вниз, в кафе, купить что-нибудь поесть.

— А в номер завтрак здесь не приносят? — спросил он.

— Не знаю. Все равно, надо вывести Джасмину подышать. Ты помоешься и оденешься, и я как раз вернусь.

Не дав ему времени возразить, я выскочила за дверь.

Машину теперь вела я. Из Флагстаффа я позвонила Берни. Ее не оказалось дома. Я наговорила на автоответчик: „С Лайонелом знакомить не буду. Припадочный какой-то. Сплавлю его ко всем чертям в мотель. Больше ни одной ночи с этим пресмыкающимся! Пока".

Как хорошо, что до начала работы еще почти две недели. Хоть приду в себя после такого издевательства.

Проезжая мимо указателя на Седону, до которой оставалось еще порядком, Лайонел предложил:

— Заедем, хочешь?

— Нет, — ответила я.

— Что так?

— Во-первых, это крюк, а во-вторых, меня ждет подруга.

— Какая еще подруга?

— Как — какая? Разве я не говорила, что остановилась у подруги?

— Не-ет.

— Ну так вот. План такой: тебя на эту ночь я поселю в мотеле, и мы можем узнать, сколько стоит твой обратный билет на завтра. Все, как я обещала.

— А я так надеялся еще побыть с тобой, Саванна. Мне с тобой до того хорошо. Невероятно.

— Мне с тобой тоже, Лайонел, но через три дня мне выходить на новую работу и надо еще найти жилье.

— Я и не знал, что ты прямо сразу начинаешь работать.

— Вот так.

— Слушай… — Вид у него был расстроенный. — А чем твоя подруга занимается?

— А что?

— Просто интересно.

— Она инспектор в компании по управлению недвижимостью.

— А ее муж?

— Она вообще не замужем. То есть они разводятся. У него своя компания. Выпускает компьютерные программы.

Глаза у Лайонела загорелись.

— Что, компьютерные программы?

— Да.

— А ты не можешь в Финиксе меня с ним познакомить? Я хочу выяснить у него, как подступиться к компьютерному делу. Я сам про компьютеры много знаю. Мне давно хотелось перекинуться мыслишками с кем-нибудь, кто знает ходы и выходы в этом бизнесе.

— Ты что не слышал, что я сказала?

— Слышал, но разве тебе с ним теперь и поговорить нельзя, раз они разводятся?

— Видишь ли, Лайонел, в таких обстоятельствах, то есть обстоятельствах, которые я сама не до конца понимаю, иметь с ним дело было бы с моей стороны несколько бестактно.

— А можно мне остановиться у подруги с тобой вместе?

Я только посмотрела на него как на ненормального.

— Так значит. Понятно, — пробормотал он.

— Я тебя высажу у какого-нибудь мотеля поближе к центру.

— Высадишь?

— Ага.

— Может, побудем вместе еще чуть-чуть? — спросил он.

— Я бы с радостью, ко так устала, а за эти дни ужас, сколько всего надо переделать. Мы ведь потом еще увидимся, правда?

— Хорошо бы, — ответил он.

У первой заправки в черте города мы спросили, как добраться до центра. На двадцать четвертой улице одна за другой выстроились нарядные гостиницы, но я ехала мимо.

— Ты куда? — поинтересовался Лайонел.

— Здесь где-нибудь должно быть бюро путешествий.

— А зачем тебе сейчас вдруг бюро путешествий? — удивился он.

— Взять тебе обратный билет, Лайонел.

— Мы же только приехали. Я бы хоть на Финикс поглядел.

— Кто же тебе мешает?

— Такое впечатление, что ты только и думаешь, как бы поскорее от меня отделаться.

— Неправда. Я просто устала, а у меня еще забот по горло.

— Я тоже что-то устал от Денвера. А этот Финикс на первый взгляд ничего.

На это я даже ответить не смогла. У первого же бюро путешествий мы остановились. Окна в машине оставались открытыми, чтобы Джасмине не было душно. Здесь, кстати, было довольно тепло. Аллилуйя! Сотрудница бюро как раз была свободна. Я поинтересовалась, сколько стоит билет до Денвера и есть ли билеты на завтра, и чуть не упала, когда она сказала:

— Пожалуйста, двести девять долларов. Вам забронировать два места, мэм?

Тут Лайонел наклонился ко мне и прошептал:

— Можно тебя на минутку?

Мне пришлось извиниться и отойти с ним к выходу.

— Слушай, давай лучше так договоримся: мне очень важно не упустить этого специалиста по свинине, а он приезжает только через два дня. Одолжи мне лучше эти деньги на билет. Я перекантуюсь здесь в дешевеньком мотеле, пока он не приедет, а потом доберусь автобусом до Денвера.

— Ты шутишь?

— Нет, не шучу.

— Ты что, совсем денег не взял с собой?

— У меня наличными долларов шестьдесят.

— А кредитной карточки у тебя нет?

— Уже нет. Я от них избавился. Слушай, Саванна, у меня последнее время были кое-какие трудности. Я сейчас пытаюсь выяснить, может, со свининой дело пойдет. Если бы ты познакомила меня со своими друзьями или если объявится этот мой парень, дела, наверное, пойдут лучше.

Меня затошнило. Я объяснила девушке за конторкой, что мы не будем ничего бронировать, и села за руль.

Теперь мне нужен был ближайший банк, чтобы получить деньги по моей кредитной карточке. В банке я сняла двести долларов, молча отдала Лайонелу и у первого дешевого мотеля высадила его ко всем чертям. Он попросил оставить телефон, чтобы найти меня у Бернадин. Я выдумала номер.

— Ну, можно хотя бы поцеловаться на прощание? — попросил он.

Я выдохнула и подставила щеку через полуопущенное окошко.

— До вечера! Я тебе позвоню, — пообещал он.

— Давай-давай.

Я включила скорость и нажала на газ.

 

НЕОЖИДАННОЕ ОТКРЫТИЕ

С Бернадин пот лился градом: она только что побывала у своего адвоката и теперь торопилась в банк. Ей никак не удавалось взять себя в руки. „Мерзкая, лживая, подлая скотина!" — взвыла она, стискивая в зубах сигарету и прокручивая в мозгу все, что рассказала ей Джейн Милхауз.

Судя по финансовой декларации Джона, его годовой доход составлял всего восемьдесят тысяч долларов, что даже отдаленно не напоминало четыреста, на которые Бернадин имела право рассчитывать.

— Наглая ложь! Какого черта он выдумал такую цифру?

— Дело в том, что в конце прошлого года Джон продал свою долю в компании и теперь работает обычным служащим.

— Кем?

— Так у него записано, — сказала Джейн. — Он заявляет, что продал свою часть компаньону за триста тысяч.

— Триста тысяч долларов? — Бернадин закурила, хотя на стене и висела табличка „Не курить". — Теперь я знаю, почему жены убивают мужей.

Далее Джейн сообщила, что поскольку доходы Джона по сравнению с данными прошлогодней налоговой декларации сильно сократились, а соотношение доходов и задолженности по налогам резко возросло, его адвокат заявил, что Джон не в состоянии выделить бывшей жене содержание, которое она требует. Джейн добавила, что Джон явно что-то скрывает. Это и дураку понятно: он продал компанию за смешную цену специально, чтобы урезать долю Бернадин в совместно нажитом имуществе Очень похоже на хорошо продуманную махинацию. Еще Джейн сказала, что уверена: Джон так стремился переписать купчую на дом на имя Бернадин, потому что таким образом в обмен за отказ от своей доли дома в качестве компенсации, оставить себе большую часть средств от продажи фирмы. Бернадин сначала ничего не поняла, но через пару минут до нее дошло: он пытается ее обобрать.

Перечисляя свои активы, сказала Джейн, он не смог в точности выполнить судебную процедуру предоставления документов, подтверждающих законность требований. Она предложила Бернадин тотчас же съездить в банк и проверить, не снял ли Джон с их счета крупные суммы. Если — да, то Бернадин лучше всего открыть на свое имя новый счет и перевести на него половину того, что осталось.

— Я ему не доверяю. Если он без вашего ведома продал компанию и к тому же по смехотворно низкой цене, то скорее всего он еще что-нибудь скрывает. — Она добавила, что супруги с солидными доходами к каким только уловкам не прибегают, чтобы защитить свое финансовое положение.

Кроме того, по словам Джейн, самым разумным для Бернадин было бы нанять детектива и провести финансовое расследование, которое и даст им возможность точно оценить все, о чем Джон заявил, а возможно, и то, что он не заявил. Еще она посоветовала ни в коем случае не обсуждать с Джоном ни один из этих вопросов и ни под каким предлогом не вести с ним переговоры самой.

Помимо всего прочего, Джейн настоятельно рекомендовала Бернадин держаться от него подальше, по крайней мере до слушания дела об опеке и содержании детей, которое состоится через две недели. А пока Джейн решила добиться у судьи следующего: поставить под вопрос достоверность финансовой декларации Джона; выдать ордер на практическое „замораживание" его активов; обеспечить Бернадин временное содержание и преимущественное право посещения детей, а также поддержать ее ходатайство об отсрочке суда на шесть недель, чтобы дать возможность провести тщательную проверку финансовой декларации Джона.

— Во сколько мне это еще обойдется? — тупо спросила Бернадин.

Джейн ответила, что все зависит от результатов расследования, и сказала, что незачем беспокоиться. Если судья удовлетворит ее ходатайство, а она уверена, что он так и сделает, и если хоть что-то в декларации Джона не будет соответствовать судебной процедуре, ему не только придется заплатить судебные издержки, но его могут и обвинить в неуважении к суду и даже посадить в тюрьму.

— Сейчас для нас самое важное, — сказала Джейн, — провести оценку компании, чтобы выяснить, как и почему он продал ее по цене, намного ниже рыночной, что он сделал с деньгами и нет ли у него другого имущества, о котором он умолчал?

Но Бернадин не на шутку обеспокоилась. А что, если судья решит, чтобы Джон выплачивал ей содержание из доходов, которые он якобы получает теперь? Восемьдесят тысяч и четыреста — разница есть? А если они получат отсрочку, сколько придется дожидаться? Что ей, скажите на милость, делать? У нее в месяц уходит шесть с половиной тысяч. При зарплате приблизительно в две восемьсот, чем платить по счетам?

Бернадин докуривала третью сигарету, когда припарковалась у банка. Посидела несколько минут в машине. Как же низко нужно пасть, чтобы отказаться содержать своих детей? И как это она могла влюбиться в человека, который не уважает никого и ничего, кроме себя? Если бы только она знала, что именно за такого выходит замуж, она бы никогда не сказала „да".

— Я бы хотела открыть новый текущий счет, — сказала она банковскому служащему, — но сначала мне нужно узнать баланс вот по этим счетам. Тогда и скажу, сколько переведу на новый счет. — Она протянула два депозитных сертификата и назвала номер срочного и текущего счетов.

Служащий набрал код на компьютере, и Бернадин увидела, как на мониторе засветились оранжевым цветом их имена: Джон Харрис, Бернадин Харрис.

— Господи! — произнес клерк.

— Что-то не так? — Она перегнулась через барьер, чтобы лучше видеть.

— Боюсь, должен вас огорчить, но все эти счета закрыты, кроме текущего.

— Закрыты? — Она наклонилась еще ближе, вглядываясь в монитор. — То есть, как — закрыты?

— Здесь помечено, что мистер Харрис закрыл их в начале этой недели, но оставил открытым текущий счет. На нем три тысячи девяносто два доллара. Превышение кредита возможно еще на три тысячи.

— Но он же не может закрыть счета вот так, даже без моей подписи?

— Может и уже сделал.

— Но я его жена.

— Я понимаю, миссис Харрис, но эти счета были открыты именно на таких условиях. Я даже не знаю, что сказать. Поверьте, мне очень жаль, что вам пришлось узнать это таким образом.

„Подонок и дерьмо", — подумала Бернадин. И запаниковала. На прошлой неделе она выписала своему адвокату чек на пять тысяч, предварительный гонорар, который та, скорее всего, еще не использовала, а вчера оплатила счета как обычно — чеками. В общей сложности тысячи на три. И это без учета закладной — по ней платить только через две недели.

— Но счета… Мне же вернут чеки!

— Я бы рад вам помочь, но что поделаешь, — посочувствовал он.

— Все равно, я хотела бы знать, сколько было на счетах перед тем, как их закрыли. Всего.

Он взял калькулятор и начал считать, глядя на монитор. Потом написал на бумажке цифру и протянул Бернадин. Тридцать две тысячи с мелочью.

— Дело в том, что мы разводимся.

— Я так и подумал. Хотите открыть новый счет?

Бернадин совсем растерялась. За что же он их так? Что она такого сделала, что он решил ее раздавить, растоптать? Ерунда, мол, пустое место. Ее жизнь ничего не значит. А на детей ему, выходит, тоже наплевать? Или он решил отыграться за машины? А про распродажу он тоже уже знает? А, ну да, правильно, его адвокат уже подал от имени Джона жалобу.

— Миссис Харрис?

Бернадин встряхнулась.

— Да, пожалуйста. Я открываю новый счет.

Клерк подал ей карточки, показал, где расписаться. Закончив, Бернадин встала и вдруг поняла, что совершенно разорена.

— Подонок и дерьмо, — повторила она, на этот раз вслух, сильно изумив банковского служащего.

Бернадин убрала в сумочку новую чековую книжку, поблагодарила его и вышла под палящее солнце.

Бернадин остановила машину и посмотрела на вывеску: „Харрис: программное и компьютерное обеспечение". Глупо. Хоть бы название поменяли, идиоты. Она выключила зажигание и вышла из машины. Кабинеты администрации, „руководства", как говорил Джон, находились рядом со складом, в дальнем крыле темно-серого, отделанного дымчатым стеклом здания.

В холле за конторкой стояла Лина. Похоже, она никак не ожидала увидеть Бернадин и слегка растерялась:

— Здравствуй, Бернадин. Как дела?

— Нормально, — громко ответила Бернадин.

— Ты к Джону?

Дурацкий вопрос. Но Бернадин понимала, что для Лины ситуация и впрямь неловкая: ее муж и Джон вместе играют в гольф.

— Конечно, к нему, Лина, — сказала Бернадин. — Он все в том же кабинете?

— Да, я ему сейчас позвоню, — заторопилась Лина, но Бернадин уже ушла.

Свернув в коридор, Бернадин сквозь стеклянную дверь увидела, как Джон снял и снова положил телефонную трубку. Ах, какая идиллия! Вы подумайте! У стола Джона сидела Кэтлин. Надо же, она еще более яркая блондинка, чем ее помнила Бернадин. Кэтлин вскочила, но Джон жестом удержал ее, словно говоря: „Не уходи, я справлюсь".

Бернадин вошла в кабинет и застыла на пороге. Посмотрела Кэтлин в лицо, потом на Джона, потом снова на Кэтлин. Щеки у Кэтлин пылали. Бернадин так трясло, что она даже не поняла, что это ее рука влепила Кэтлин пощечину. Только увидев, как Кэтлин падает у стола Джона, она сообразила, что произошло, и, не дав Кэтлин подняться, схватила ее за волосы и подтянула так близко к себе, что почувствовала ее дыхание.

— А теперь не возражаешь, если я поговорю немного с моим мужем без тебя? Я недолго.

Джон, оттолкнув стул, ринулся к ним и споткнулся о свой атташе-кейс. Бернадин разжала руку, и Кэтлин выскочила из комнаты. Бернадин повернулась к Джону, стискивая сумочку и так сузив глаза, что они превратились в две щелочки. Он замер. Довольная сознанием своей силы, она сказала:

— Не бойся, пистолета у меня нет. — И села в кресло, в котором только что сидела Кэтлин. — И тебе крупно повезло, что нет.

— У тебя бред или что-нибудь похуже, — сказал он. — Ты испытываешь мое терпение. Еще одна такая выходка, и я подам на тебя в суд. А если Кэтлин решит на тебя заявить, я с удовольствием буду ее свидетелем. Что ты здесь делаешь?

— Я только что из банка.

Джон сел.

— Ты играешь не по правилам, и мне тоже не остается ничего другого, — развел руками Джон. Говорит, ну прямо как белый пай-мальчик. Ну да, этого он всегда и хотел. Быть белым.

— Зачем ты так, Джон?

— А зачем ты сожгла мои вещи? Какого хрена ты продала мою машину — я ведь годы потратил, чтобы ее реставрировать, — за один вшивый доллар? Я делаю только то, что мне посоветовал мой адвокат.

— А на какие шиши нам жить?

— Я оставил тебе около семи тысяч на текущем счету. У тебя есть работа. Этого должно хватить, пока мы не придем к соглашению. И тебе бы нужно найти себе адвоката получше. Если бы она согласилась на ту сумму, которую мы предлагали, нам с тобой не пришлось бы тратить время и деньги на суды.

Бернадин с трудом сдерживалась, ей очень хотелось рассказать, что она знает все, что он вознамерился сделать, что он их не проведет, но вовремя спохватилась, что ей вообще не положено тут быть.

— Джон, но мне нужно заплатить пять тысяч адвокату.

— Какая жалость. Так дорого обходятся нынче адвокаты?

— Я только что заплатила по мартовским счетам. Мне же чеки вернут. Что я, по-твоему, скотина ты эдакая, должна делать, а?

— Бернадин, — поморщился он, — можем мы решить наши проблемы, как нормальные люди?

— Нормальные?! Да ведь это ты закрыл эти проклятые счета! Через две недели платить по закладной. Чем?

— Дом твой. Если передумала, я с удовольствием возьму выплаты по закладной на себя, а тебе буду переводить по полторы тысячи в месяц, пока не придем к окончательному соглашению.

— А пошел ты…

— Слушай, я оставил тебе дом. Продай.

— Продать? Сейчас? Непременно! Как только домой приеду. А скажи, когда это ты решил продать компанию?

— С полгода назад.

— И ты действительно думаешь, что тебе это так сойдет?

— А что мне должно так сойти?

— Я тебя ненавижу. Знаешь об этом?

— Очень жаль, Бернадин.

— Кто, если память у тебя еще не совсем отшибло, помогал поднимать эту твою сраную компанию? Ты что думал, прибрать денежки и дать деру?

Джон встал и закрыл дверь.

— Понимаешь ли, в последнее время дела шли не так хорошо, как ты думаешь, и не волнуйся, часть денег ты все равно получишь.

— Я и не волнуюсь.

— Слушай, Бернадин, давай не будем усложнять друг другу жизнь еще больше. Я уже отдал тебе дом. Я буду платить столько, сколько назначит суд, чтобы мои дети ни в чем не нуждались. Но я также готов дать триста тысяч тебе. Сегодня же. Наличными. И покончим с этим.

— У тебя что, бред? Триста тысяч? У меня такса повыше. А насчет жизни, так хуже, наверное, уже не бывает.

— А я бы на твоем месте взял. Сэкономила бы большие деньги.

— Возможно, все эти одиннадцать лет и вела себя как последняя дура, но это дело прошлое, приятель. Хочешь соглашение? Пожалуйста! Пусть твой адвокат свяжется с моим.

— Могу я в субботу взять Онику и Джона?

— Сомневаюсь.

— Ты не имеешь права запретить мне видеться с детьми, Бернадин.

— Ах, вот как? Да до суда я могу вообще запретить тебе подходить к детям. Это ты ушел. Ты нас бросил. Или уже забыл?

— Я ушел от тебя, но я не бросал детей. Надеюсь, ты не станешь настраивать их против меня, чтобы свести счеты?

— Я не какая-нибудь сволочь. Если бы я хотела, то давно бы так сделала Куда ты собираешься с ними пойти?

— В кино, может, еще куда. Ко мне.

— К тебе… Кстати, где ты сейчас живешь? С этой своей крашеной секс-бомбой?

— Я пока не хочу тебе говорить.

— Да что ты? Ну вот, когда память к тебе вернется, тогда можешь приезжать за детьми.

— Я могу в понедельник заехать в суд, и в тот же день я получу право посещения, и ты это прекрасно знаешь.

— Слушай, Джон, я не сказала, что не позволю тебе видеть детей. Но запомни, — чтобы этой твоей белой сучки и рядом с ними не было.

— Не смей ее так называть! — произнес он своим прежним уверенным тоном.

— А кто же она? — Бернадин немного помолчала и добавила: — Если я узнаю, что дети, пусть даже случайно, оказались в одной комнате с этой шлюхой, ты будешь жалеть об этом до конца жизни.

— Это угроза?

— А похоже на что-то еще?

Бернадин взяла сумочку и встала.

— Джон, ты бы хоть взрослую женщину выбрал. Ничего, подожди. Сейчас она, может, и ничего, миленькая, но вот родит тебе пару раз, поживет с таким дерьмом, как ты, лет эдак пять, вот тогда посмотрим, будет ли она все еще „ничего".

— В десять нормально?

— Посигналь. Они будут готовы. — Бернадин взялась за дверную ручку, но руки ее так взмокли от волнения, что пальцы соскользнули. Жаль все-таки, что у нее не было пистолета. Могла бы хоть это чертово стекло разбить.

— Я пришла подстричься, — сказала Бернадин Филипу.

Дезире и Синди обернулись. У них самих не было столько волос, и они всегда ужасно жалели, когда женщины с длинными волосами приходили стричься, но сейчас обе промолчали. Джозефа не было — ушел по делам, а Глория лежала дома с гриппом.

— Ты уверена, что действительно хочешь этого? — спросил Филип.

— Уверена, — ответила она, глядя на себя в зеркало. В зале сидело несколько человек, дожидаясь своей очереди, но все смотрели очередную серию „Сирота Уинфри", и им не было дело до Бернадин.

— Подружка, у тебя тут целая копна роскошных волос, и ты понимаешь, что если их обрезать, назад уже не приставишь, а, Берни?

— Знаю. Но я устала от них. Слишком много возни. Я, по-моему, только и думаю целыми днями, как бы с ними справиться и какую сделать прическу. А у меня есть дела и поважнее.

— Понял.

— Как Глория сегодня? — спросила она.

— Я ж говорил тебе, подружка, это грипп. На той неделе я переболел. Пять дней просто никуда не годился. Ужас. Целый день бегаешь до туалета и обратно, еда в желудке не держится, и еще температура, руку и то тяжело поднять, не говоря обо всем остальном. А теперь и Гло крепко разболелась. Тарик от нее тоже заразился, так что держись-ка от них пока подальше.

— Надо мне ей позвонить, — сказала Бернадин и загнула страничку с нужной прической в толстом специальном каталоге, который лежал у нее на коленях.

— Что скажешь, Филип? Сделаешь мне такую?

— Милая, я могу тебя подстричь как тебе угодно, и ты это прекрасно знаешь, так что хватит задавать глупые вопросы. Дай-ка сюда журнал, — он отобрал у нее каталог.

— Да, это можно, — сказал он, пропуская между пальцами ее густые пряди. — Подружка, да у тебя волосы, как солома. Иди сюда. Мы их сейчас хорошенько вымоем с бальзамом, а потом все и срежем.

Бернадин плюхнулась в кресло, откинула голову, устроилась поудобнее. Филип включил воду. У него было коричневое, овальное лицо с бугристой кожей, чего не мог скрыть даже грим. Он подводил черным нижние веки, а платиновые волосы делали его голову похожей на мохнатую луну. Бернадин закрыла глаза. Филип принялся за мытье. Вода оказалась почти горячей, и это было очень приятно, а уж когда Филип намылил волосы и начал массировать голову, ей захотелось остаться тут навсегда.

Закончив втирать бальзам, Филип надел на нее полиэтиленовую шапочку и усадил сушиться.

— Пятнадцать минут, — сказал он и надвинул колпак фена.

Горячий воздух хлынул на плечи, словно дождь, и под этим теплом они словно обмякли и опустились. В салоне было тише обычного, а Бернадин ходила сюда уже не первый год. Случаи, когда Глория по болезни отменяла намеченные визиты клиентов, можно было пересчитать по пальцам.

Вернулся Джозеф, как всегда в черной „униформе", и сказал всем: „Привет", затем кивнул на ходу своему клиенту:

— Сейчас, я быстренько перекушу и займусь тобой. С утра ничего не ел. У-у-у-у, класс! — протянул он, услышав по радио голос Джорджа Майкла. — Включите погромче кто-нибудь.

Дезире, которая сегодня выглядела, как Даяна Росс, откинула со лба волосы и сказала:

— Сейчас сделаю.

Когда фен отключился, Бернадин подняла колпак и крикнула:

— Филип, я готова.

Он оказался сзади — мыл голову другой клиентке.

— Возвращайся на место, будем смывать, — отозвался он.

Прошел час, и от того, что Бернадин ощущала на своей голове, как тонну волос, осталось что-то очень короткое, грамм на сто, не больше.

— Господи, — сказал Филип, — да я и не знал, что ты такая хорошенькая.

— Я понимаю, что ты мне льстишь, Филип, но прическа мне определенно нравится.

— Послушай, Берни. Если я сказал „хорошенькая", значит, это так и есть, поверь мне, золотце. Просто тебе следует научиться ценить собственное лицо. В конце концов, похоже, тебе и в самом деле надо было подстричься. Только теперь, чтобы все время так выглядеть, тебе минимум раз в месяц надо подправлять стрижку.

— Непременно, — сказала Бернадин. — И спасибо, Филип. Мне, правда, очень нравится.

— В самую точку попала, а, Джой? — подмигнул он Джозефу.

— Все от тебя будут просто падать, радость моя, — подтвердил тот, глотая кофе.

Дезире и той понравилось. Синди поинтересовалась, не хочет ли Бернадин как-нибудь сделать у нее макияж, па что Бернадин, взглянув на часы и убедившись, что за детьми ехать не раньше чем через полчаса, спросила:

— А как насчет того, чтобы сделать это прямо сейчас?

Потом одна из маникюрш заявила:

— Ну уж теперь тебе нельзя останавливаться. Давай-ка я поработаю с твоими ногтями.

Бернадин взглянула на ногти: обломанные, слоятся и все разной длины. Маникюр не помешал бы, но времени уже не было. Об акриловых она даже не хотела думать. Робин чуть не через день твердит: „Пора менять" или „Надо покрасить". Бернадин не до этого.

— В другой раз, — ответила она и оставила Филипу и Синди чаевые по десятке, перекрыв их дневную норму.

Она вышла из „Оазиса" обновленной и посвежевшей. Интересно, Саванна уже приехала? Автоответчик включен, так что, если Саванна и дома, то к телефону, скорее всего, подходить не станет, звонить нет смысла. Садясь в машину, Бернадин кинула сумочку на соседнее сиденье и еще раз посмотрелась в зеркало. Да, так намного лучше. Она полезла в сумочку за сигаретами, и оттуда выпала чековая книжка „Американ экспресс".

— Черт, я и забыла совсем! — сказала она и принялась искать ручку. Отыскав ее наконец на самом дне, она закурила и выписала на свое имя чек на шестнадцать тысяч.

— Мама, а когда папа приедет? — спросила Оника, опираясь на спинку переднего сиденья машины.

Бернадин понимала, что тянуть больше нельзя. Она уже давно собиралась сесть и поговорить с ними, но столько всего произошло и так быстро, что ей казалось, все еще не время. Да и сейчас, пожалуй, тоже. С другой стороны, ей хотелось, чтобы они уже все знали еще до поездки к ее маме. Еще раньше ей хотелось, чтобы и Джон был при этом разговоре, и они вместе бы сказали детям о разводе. Однако сегодня это, кажется, было уже не важно. Она припарковалась у банка и выключила зажигание. Джонни опять занялся своей дурацкой компьютерной игрой.

— Мам, а почему мы здесь остановились? — спросила Оника.

— Потому что мне нужно положить на наш счет деньги.

Бернадин вышла из машины, надписала конверт и опустила его в ящик у входа. Счет они пришлют Джону в офис, и, когда он спросит ее, что это значит, она объяснит, что взяла свою половину. Она вернулась в машину.

— Ой, нет, — разочарованно вздохнул Джон-младший. — Меня убили. — Он даже не заметил, что они остановились.

— Отвлекись на минутку, — попросила Бернадин.

Он закрыл крышку. Повернувшись к детям, она смотрела на них.

— Мне нужно вам сказать что-то очень важное.

Ну вот, теперь сын возится с черепашкой Ниндзя. Бледный он какой-то, а у Оники косички почти расплелись…

— Вы понимаете, ребятки, что такое развод?

— У Дженни мама с папой в разводе, — сказала Оника.

— Это когда родители вместе больше не живут, — гордо сказал Джон-младший, усаживая на сиденье свою черепашку.

„Для девяти лет этот парнишка слишком самоуверен", — подумала Бернадин.

— Да, Джон, ты прав. А вы понимаете почему?

— А они терпеть друг друга не могут.

— Это не так, кто тебе сказал такую чушь?

— Захария сказал, что его мама ненавидит отца, а отец маму, и поэтому они развелись. В нашем классе таких восемь. Захария говорит, что все разводятся, потому что у всех мамы с папами друг друга ненавидят.

— Не слушай Захарию. На самом деле просто мама с папой больше не любят друг друга, как раньше, и поэтому им трудно жить вместе.

— Вы с папой разводитесь? — спросил он.

Бернадин очень хотелось закурить, но она старалась не дымить в машине при детях. Прикусив нижнюю губу, она сказала:

— Да.

— У-р-р-р-а-а! — завопила Оника, чем совершенно перепугала свою мать. — Скорей бы рассказать Дженне!

— Это значит, что папа с нами больше не будет жить? — спросил Джон-младший.

— В общем, да.

— Ты его больше не любишь? — спросил сын.

Бернадин чуть было не сказала: „Да, черт возьми, и уже давно", но передумала.

— Понимаешь, все гораздо сложнее. Иногда люди все еще любят друг друга, но им уже не хочется быть все время вместе, как раньше. Они начинают раздражаться, постоянно обижаются, сердятся друг на друга, ссорятся без конца, так что всем только лучше будет, если они разойдутся.

— А где папа сейчас живет? — решила выяснить Оника.

— А у тебя будет другой муж? — спросил Джон.

— Насколько я знаю, папа из Скоттсдейла не уезжает, а я в ближайшее время ни за кого замуж не собираюсь.

— А мы тоже будем иногда жить с папой, как Дженна? — спросила Оника.

— Мы еще не решили, но вы с ним будете видеться довольно часто. В выходные и, может быть, иногда на каникулах.

— Это все, что ты хотела нам сказать? — спросил Джон, снова доставая игру.

— Нет. Я хотела еще сказать, что папа вас по-прежнему любит.

— А когда мы с ним увидимся? — спросил он.

— В субботу.

— А мы что, собираемся переезжать?

— С чего ты это взял?

— Захарии с мамой пришлось переехать в квартиру.

— Нет, думаю, нам не нужно будет переезжать.

— Ой, а я хочу переехать, — сказала Оника.

— Почему?

— Так ведь это же здорово, пожить где-нибудь еще, правда?

— Ага, мам, давай переедем, ну пожалуйста, мам… — принялся упрашивать Джонни.

— Эх, ребятки, все не так просто.

— Ты сказала, что мы с папой увидимся уже в субботу? — спросил мальчик.

— Да.

— У-р-р-а-а-а! — снова обрадовалась Оника.

— А как же мой баскетбол?

— Папа тебя и отвезет, — сказала Бернадин, подумав: „Хоть раз в жизни".

— А у папы будет новая жена? — спросил Джонни.

Он задел больное место, и она не сразу нашлась, как ответить, но в конце концов выдавила:

— Нет, сразу он не женится, но у него, возможно, есть приятельница.

— Ты хотела сказать — девушка, — поправила Оника.

— У папы не может быть девушки, бестолочь, — сказал Джон.

— Нет, может, — не сдавалась Оника. — Я даже знаю кто.

Сил больше не было все это выслушивать.

— Кто хочет в „Макдональдс"? — спросила Бернадин.

— Я. Так кто же? — не отставал Джон.

— Кэтлин. Я тоже хочу сандвич с сюрпризом, мама, — отозвалась Оника.

— Почему ты решила, мисс Всезнайка? — спросил брат.

Бернадин закурила и завела машину.

— Потому что!

— Потому что — что?

— Что вам взять?

— Биг-мак и бутылочку „спрайт", — сказал Джон.

— Чизбургер и кока-колу, — сказала Оника. — Потому что я видела, как они целовались в губы. Вот.

Бернадин рванула с места и развернула машину так быстро, что проехала по бордюру. Она включила радио на полную мощность; ей так не хотелось, чтобы дети заметили, как она плачет. Сдерживаясь, она чуть не задохнулась.

Она сидела у матери в гостиной. Дети играли в саду. Бернадин наконец рассказала Джиниве, что произошло, вплоть до сегодняшнего дня. Единственное, чему та удивилась, так это стрижке дочери.

— Я ему вообще никогда не доверяла.

— Ну откуда ты могла знать, мама?

— Я за ним долго наблюдала. Как он превратил тебя в бесхарактерную размазню, а сам делал то, что его левая нога захочет. Вы уже давно живете практически без отца, так что намного трудней тебе не станет. Все, что нужно знать: получишь ты то, что тебе причитается, или ты с детишками пойдешь побираться, а он будет жить как Крез.

— Я тебе уже сказала, у меня хороший адвокат, она все сделает.

— Короче, Джону в моем доме лучше не появляться, а то я его точно пошлю куда подальше.

— Мам, тебе-то он что сделал?

— Он тебя обидел, а это то же самое, что меня. Посмотри-ка на себя! На кого ты стала похожа? Новая прическа, побольше макияжа и думаешь, что удалось спрятаться? У тебя глаза потухли. И хотя, бьюсь об заклад, шмоток на тебе сотни на три-четыре, а вид все равно — краше в гроб кладут. Да ни один мужчина не стоит того, чтобы из-за него так переживали. Ни один.

— Да ладно, скоро пройдет.

— Ты не знаешь, сколько протянется эта кутерьма? Времени всегда требуется больше, чем думаешь. — Джинива достала из пакета Оники ломтик жареной картошки и сунула его в рот. — И, пожалуйста, не поддавайся на его уговоры. Он на это мастер, а ты доверчивая, как будто только вчера родилась.

— Мам, может, хватит, а?

— Сейчас. Я вообще не понимаю, как ты могла его так долго терпеть. Наглый, самоуверенный сукин сын. Подумать только, бросил тебя ради какой-то белой!

— Могла бы не напоминать.

— Спорю, она и не представляет, в какое дерьмо попала.

— Скоро узнает.

— Ладно, девочка. Я знаю, тебе нелегко. Так что, как только эти обормоты станут действовать тебе на нервы или надо будет куда уехать, просто побыть одной, сними трубку и позвони своей матери. Я их заберу. Ясно?

— Спасибо, мама. Только они не обормоты.

— Джон-младший именно обормот. Но я не то хотела сказать. Будь добра, не изображай из себя суперженщину. Ты и так слишком много на себя взвалила. Вкалываешь полный день — эта работа отнимает у тебя очень много энергии, вообще не понимаю, как только женщины справляются. Весь день на работе, домой придешь — уборка, готовка, за детьми присмотреть. А тут еще муж, о котором заботиться надо. Где уж взять время на себя? Черт, мне еще повезло, потому что твой отец, работал по ночам и сам с вами сидел, когда вы приходили из школы. И он знал, как я устаю на этом автобусе, ну как собака, и мне даже обед не всегда приходилось варить, он сам делал. Помнишь?

— Да, мама. Я помню.

— А теперь женщины слишком много на себя берут.

— Ко всему привыкаешь.

— Да, а потом инфаркт в тридцать девять? Не стоит это таких сил. Вы, молодые, просто не умеете радоваться жизни. Спешите сделать все и успеть везде. Помедленнее бы надо. Расслабься. Когда вы с Джоном на самом деле ездили в Седону последний раз, в эту вашу квартиру, будь она неладна?

— Не помню.

— Вот именно. Наврала ты мне про ту поездку. Мать у тебя не совсем дура. Никуда вы не собирались. Тоже мне романтическое путешествие! Ты уже тогда была похожа на выжатый лимон, только я говорить не стала, не в моих правилах совать свой нос не в свои дела.

— Я вообще-то решила несколько изменить свою жизнь.

— Разумно. — Джинива выудила со дна пакета ломтик картошки. — С чего начнешь?

— Пока не знаю, — ответила Бернадин, — но в любом случае нам с детьми должно стать лучше.

— Гулять надо на свежем воздухе. Займись спортом. Я и то занимаюсь, и побольше твоего. Можешь не верить, но это прекрасно восстанавливает душевное равновесие.

— Верю, мам, верю.

— И надеюсь, когда все это закончится, ты наконец снова бросишь курить.

— Конечно.

— Тогда я все сказала. — И Джинива отправила в рот последний скрюченный ломтик жареного картофеля.

Дети увидели разложенные на обеденном столе игрушки, едва переступив порог, и так обрадовались, что бросились с новыми сокровищами к себе в комнаты, прежде чем Бернадин успела напомнить, чтобы они сказали спасибо.

— Саванна?

— Я тут, — донеслось из внутреннего дворика.

Они почти столкнулись у двери.

— Наконец-то, — облегченно вздохнула Бернадин и крепко обняла подругу. Так крепко она уже давно никого не обнимала. — Что ты во дворике делаешь?

— Сижу и думаю, — ответила Саванна, снова усаживаясь в шезлонг. — Просто думаю.

Бернадин подтащила поближе другой шезлонг и уютно расположилась в нем. Они молча закурили. Наконец Саванна выдохнула:

— Тебе страшно?

— Страшно, — ответила Бернадин.

— Мне тоже. — Саванна погасила сигарету. Склонив голову чуть набок и глядя в темноту, она задумчиво произнесла: — Знаешь, что мне бы хотелось узнать больше всего?

— Что?

— Как понять, поступаешь ты правильно или нет? Как, черт возьми, узнать?

— Милая, нашла кого спрашивать, — усмехнулась Бернадин. — Я вот сижу и думаю, как наладить жизнь, если ее полностью растоптали?

Саванна закурила новую сигарету, пару раз глубоко затянулась и передала ее Бернадин. Вздохнула:

— Не знаю, Бернадин. Правда, не знаю.

Бернадин вернула ей сигарету. Саванна оглядела подругу.

— Хорошая прическа, тебе идет, — одобрила она.

— Спасибо. — Бернадин встала. — Пить хочешь?

— Не откажусь.

Бернадин принесла большую бутылку минеральной и два стакана. Было так тихо, что даже шипение пузырьков, когда Бернадин наполняла бокалы, казалось слишком громким. Подруги скинули туфли и поудобнее устроились в шезлонгах, потягивая прохладную воду. Какое-то время они просто молчали, вглядывались в ночное небо. Монотонно трещали цикады, то и дело вспыхивали крошечными точками светлячки; где-то вдали печально завыл койот. И когда мельчайшие подробности обеих жизней и событий последнего времени были наконец рассказаны, уже занимался день.

 

ДЕВА ПОД ВЛИЯНИЕМ ВЕНЕРЫ

Я не в таком уж сильном отчаянии, как мне показалось. Майкл старается. И терпит поражение за поражением. Он не умеет трахаться, и, как учителю, мне остается только признать его совершенно неспособным. Пришлось напомнить себе, что он не единственный мужчина на свете. Я была бы не я, если бы зарыла голову в песок и представила себе, что все это меня устраивает. Но ведь я — это я, не так ли? Майкл очень хороший человек и, может быть, сумеет сделать счастливой женщину без особых физических запросов. Если б я была одной из них…

Может быть, я полная дура. Но что поделать, если не могу себя заставить? Жизнь слишком коротка, чтобы вот так гробить ее с Майклом. Но он еще глупее меня. Я только сейчас догадалась об этом. Вот он лежит рядом со мной и спит. Это уже наша девятая ночь и, похоже, последняя. Никогда в жизни своей я не видела мужчины, который кончал бы так быстро. И так было каждый раз. Он не похудел ни на килограмм, по-моему, даже немного растолстел. Неделю назад, когда он сидел в ванне, я посмотрела на него и поняла, что ни при каких обстоятельствах не заведу от него ребенка. Да и кто в здравом уме и твердой памяти девять месяцев будет ходить с животом, зная, что в нем сидит такой чудной ребенок? Только не я. Непонятно, зачем городить огород и вообще волноваться совершенно попусту.

Это все мой длинный язык. Это все моя глупая доверчивость. А когда дельные вещи советуют — никогда не слушаю. Мама еще давным-давно говорила мне, что женщина никогда не должна открывать мужчине всей правды. Всегда надо держать что-то при себе, потому что потом они используют это против тебя. Никогда не надо говорить, сколько раз ты любила, сколько было у тебя мужчин, и ни за что не вдаваться в подробности бывших своих романов. Ну и что же, я обо всем этом забыла.

Сейчас нужно срочно придумать, как бы помягче сказать Майклу, что у нас ничего не получается. Не могу дождаться, когда он свалит из моего дома. Однако хочется все-таки пощадить его чувства, потому что это чудо по уши влюбилось в меня. Кто в отчаянии, так это, наверное, он, и это понятно. Он говорил, что у него „пет никаких выкрутасов", что после последнего развода уже несколько раз обжегся. „Но это все неудачи, — бросил он как-то, — я буду пробовать еще и еще, пока все не будет так, как надо". А как доходит до дела, он просто сосунок, вызывающий только жалость. За полтора месяца он потратил на меня больше денег, чем все мои бывшие любовники вместе взятые. Почему же это не приводит меня в восторг? Он возил меня на лучшие курорты, в самые шикарные рестораны и, что просто убийственно — в места, куда не попасть без специального пропуска или членской карточки. Он оплатил мои счета в „Американ экспресс" и одолжил мне две тысячи двести долларов, что спасло меня от налоговой полиции. Он даже предложил оплатить мой студенческий кредит, но тут уже я отказалась — не быть же всю жизнь ему обязанной. Неважно, что будет дальше, но я намереваюсь все ему вернуть. До Майкла это не доходит. Восемьдесят тысяч в год, дом в Парадиз-вэлли и последняя модель БМВ не могут превратить его в рыцаря в моих глазах.

Если избавиться от него прямо сейчас, то он, наверное, решит, что я просто использовала его, но ведь это не так! Я что, виновата, что он такой щедрый? Я ничего специально не подстраивала, я только надеялась, что мы сможем со временем стать отличной парой. Не меня винить, что ничего не вышло, разве не так? Я так рада, что составила свой гороскоп. Планеты у Майкла не гармонируют с моими. Дева, находится под знаком влияния Венеры, а это вкратце означает, что я слишком критична, если речь идет о любовниках, и поэтому до сих пор не замужем. Но согласно Фрэнсису Сакояну и Люису Экеру, это еще означает, что я сама — заботливость и чуткость, если кто-то заболевает; могу работать с людьми с психологическими проблемами, которым трудно утвердиться в обществе. И действительно это так, если вспомнить, как долго я нянчилась с Расселом. Эти ученые так же считают, что Дева под влиянием Венеры подвержена влиянию Марса, Урана, Нептуна или Плутона, что нередко ведет к неприятию всякой робости и игнорированию общепринятого этикета. Все вышесказанное предопределяет беспорядочную жизнь и некоторую распущенность в стремлении доказать свою привлекательность, которые толкают к сексуальным победам. Чушь собачья, одним словом. В любом случае сейчас надо решать что-то с Майклом.

Насчитав сорок один седой волос на его голове, я в конце концов похлопала его по плечу.

— Майкл, — шепчу я, — вставай. — Он не шелохнулся. — Майкл, вставай! — говорю я уже громче.

Он переворачивается, потянув за собой половину одеяла, и черные куклы с моей тумбочки валятся на пол. У него белые уголки рта, но я не жалуюсь: у меня тоже такое бывает после сна. Он кладет мне голову на колено, я хочу оттолкнуть его, но не делаю этого. Проходит десять минут, ноги совсем деревенеют и холодеют. Я снова толкаю Майкла. Он подскакивает, будто у самого его уха только что прозвенел будильник. Потом видит меня, улыбается.

— Доброе утро, — говорит он, сжимая мои бедра.

— Майкл, — говорю я, — нам надо поговорить.

— Поговорить? — Он встает. — Звучит очень серьезно. — Он улыбается. — Может, разрешишь мне сначала почистить зубы?

— Пожалуйста, — говорю я.

Он поднимается, я освобождаюсь от этого груза, и кровать принимает свою обычную форму. Неожиданно для себя я тоже встаю и иду вслед за ним в ванную, делая вид, что мне там что-то нужно. Нахожу свои глазные капли. Сзади подходит Майкл, обнимает меня. Я отстраняюсь.

— Ну вот, — говорит он. — Что случилось?

— Майкл, — говорю я и замолкаю.

— Не нравится мне твой тон, Робин, совсем не нравится.

— Кофе хочешь? — спрашиваю я, кусая верхнюю губу.

— Ты знаешь, хочу. Тяжелый разговор предстоит?

— Я не знаю… Кофе уже готов, пошли.

Он берет со спинки кровати свой халат в бело-голубую полоску и обвязывает его вокруг талии или того, что было бы его талией, если бы у него была таковая. Прекрати, Робин, прекрати! Ты все-таки не Ванесса Уильямс, поэтому заткнись. Я наливаю нам по чашке, и мы садимся за стол на кухне.

— Так что, Робин? — спрашивает он. — В чем причина такой неотложной беседы, хотя, кажется, я догадываюсь…

— Я еще ничего не сказала Ты что, телепат? — говорю я. — Извини, Майкл, я не хотела.

— Я до сих пор тебя не удовлетворяю, ведь так? Никаких улучшений?

Я не отвечаю. Вместо этого делаю еще один глоток кофе.

— Я старался, — говорит он.

— Я знаю, что ты старался, в последнее время у тебя действительно получается лучше, но дело не только в этом. — Я протягиваю руку за печеньем. — Ты замечательный человек, на самом деле. Я думала что произойдет нечто волшебное, и мы с тобой будем жить как в сказке, но все оказалось не так. И дело не в том, что ты не самый лучший любовник или плохой человек.

— Тогда в чем проблема? Это Рассел? Он снова объявился?

— Нет. Я не разговариваю с Расселом.

— Я люблю тебя, Робин.

— Я знаю, Майкл, поэтому это все так тяжело.

— Ты хочешь сказать, что больше не собираешься видеться со мной?

— Мне просто нужно чуть-чуть побольше свободы. Может, на расстоянии я смогу получше разглядеть тебя. Я хотела сказать, что мы видимся почти каждый день — на работе, дома. У меня уже скопилось столько стирки, квартиру не убираю несколько недель. Подруг не вижу, к родителям не ездила сто лет, совсем не остается времени на свои дела… Ты понимаешь?

— Ты хочешь продолжать встречаться со мной, Робин, или нет?

— Нам просто надо видеться пореже, вот и все, что я хотела сказать. Столько дел, я просто не успеваю разобраться.

Ловко я все-таки вывернулась. Интересно, наверное, мужчины чувствуют то же самое, когда просят немного „свободы" и потом никогда уже не возвращаются? Ты сидишь и думаешь, что он хотел этим сказать, а он на самом деле просто хотел от тебя избавиться.

— Хорошо, что мы работаем на разных этажах, — сказал он.

— И еще, ты не волнуйся. Я верну тебе все до цента.

— Я и не думал о деньгах. Я думал, что бы тебе такое сказать, чтобы ты передумала.

— Сейчас ничего. — Я снова отпиваю кофе. — Майкл?

— Да?

Опираясь на локти, я наклоняюсь к нему.

— А что ты во мне вообще нашел?

— Я уже сто раз тебе говорил, Робин.

— Напомни, пожалуйста.

— Не хочу выглядеть дураком.

— Ты им не будешь выглядеть, поверь мне.

С полминуты он молчит, но, видно, терять ему все равно нечего, и он произносит:

— Что в тебе привлекает, Робин, так это то, что мы с тобой полные противоположности. Ты всегда неожиданная и немножко дикая, только пойми меня правильно. Я имею в виду, ты всегда делаешь то, что тебе хочется в данный момент, и не думаешь о последствиях. Ты непредсказуема, умна, у тебя интересный аналитический ум. Ты любишь жизнь, и у тебя хорошее чувство юмора. Вдобавок ко всему, ты очень красивая.

— Ух ты! — Я вздыхаю, сказать мне нечего.

Никогда еще не смотрела на себя глазами другого человека и должна признаться, что польщена. Надеюсь, кто-нибудь еще будет думать обо мне то же самое, только пусть в следующий раз этот кто-то будет вызывать и у меня положительные эмоции.

— Я говорю это, Робин, и могу повторить еще и еще. Я люблю тебя и хочу жениться на тебе. И думай столько, сколько тебе нужно, я не тороплю. Можешь в это время встречаться с другими мужчинами — пожалуйста. Но когда устанешь и тебе потребуется забота настоящего мужчины, который даст тебе то, что ты захочешь, вспомни обо мне. Обещаешь?

— Ты говоришь так, будто все уже обдумал.

— Потому что ты не знаешь, чего хочешь. Мне кажется, должно пройти еще достаточно времени, пока ты не поймешь, что хочешь быть со мной.

— Что это значит?

— Это значит, что я уже давно живу на этом свете, намного больше тебя, Робин. Ты все ждешь мужчину, который превратит твою жизнь в фейерверк. Очень может быть, что он и на самом деле существует. Я просто хочу сказать, что иногда надо приложить немало усилий, чтобы огонь начал разгораться, и тогда он может гореть гораздо дольше.

Очень разумно, но, черт возьми, почему он всегда говорит разумные вещи. И это так скучно.

Майкл встает из-за стола и кладет пустую чашку в раковину.

— Ты все еще хочешь пойти сегодня в кино? — спрашивает он.

— Не думаю, — говорю я и тоже встаю. — Я уезжаю в Таксон. Маме тяжело приходится с отцом, мне надо ехать.

После его ухода я почувствовала невероятное облегчение. Теперь мне хватит энергии на много дней. Сейчас только половина девятого, и я заканчиваю стирку и даже складываю все белье и убираю. Я вытираю пыль, работаю с пылесосом. Потом принимаю ванну, долго нежась в большом количестве пены. Пролежав в ванне двадцать минут, вылезаю, накладываю на лицо грязевую маску и стелю чистые простыни. Смываю маску, надеваю спортивные шорты, неоново-желтую футболку, толстые желтые носки и спортивную куртку. В задний карман я кладу носовой платок и нахлобучиваю на голову бейсболку с надписью: „Лос-Анджелес Лейкерс", чтобы поднять волосы наверх. Потом беру машину и еду на мойку. И вот начинается путешествие в Таксон длиной в сто пятьдесят километров. Я надеваю солнечные очки и подпеваю песенкам, звучащим по радио, пока не начинается сплошной рэп. Тогда я ставлю кассету с Трэйси Чэпмен, но тут мне хочется чего-то поэнергичней, и я достаю кассету с Бобби Брауном. Мой путь лежит через индейскую резервацию Джила, и я, как обычно, удивляюсь, куда все ее жители подевались. Навстречу бегут золотые апельсиновые сады, а на смену им — плантации с зелеными апельсинами на ветках. Следом проносятся хлопковые поля, которые теперь, по иронии судьбы, обрабатывают мексиканцы. Я смеюсь, проезжая мимо дорожного знака „НЕ ПОДБИРАЙТЕ ПАССАЖИРОВ" — он висит возле тюрьмы. Горы вдали кажутся будто нарисованными на голубом фоне неба. Ближе всех Пикачо-Пик, и мне ужасно хочется остановить машину и забраться на его вершину. Когда-нибудь обязательно сделаю это. Проезжаю Паймский музей авиации, как-нибудь надо развернуть здесь машину и посмотреть, что особенного в этих самолетах. Чем ближе родительский дом, тем яснее становится то, что мне никак не удается отвлечься от мрачных мыслей. Во время моего путешествия я старалась думать о красоте природы здешних мест, о том, как прекрасна Аризона. Старалась обращать как можно больше внимания на все, что встречается по пути, — только бы не думать об отце. Но мысль о том, что ему с каждой минутой все хуже, уже ни на минуту не покидает меня.

Мама открывает мне дверь. Лицо грустное и совсем изможденное, она еще больше похудела. Мама никогда не была крупной женщиной, а сейчас стала совсем худенькой, и я знаю, что это из-за отца. Мы здороваемся, целуем друг друга в щеку. Похоже, она хочет что-то сказать мне, но почему-то не говорит. Или просто не может. На руках у нее выступили зеленовато-голубые вены, а ведь так недавно у нее была такая гладкая коричневая кожа. На голове до сих пор бигуди, на ней скучный халат в цветочек. Видно, что лифчик с подложным бюстом, который она носит после операции, тоже стал ей очень велик. У меня сжимается сердце.

— Где папа? — спрашиваю я.

Она кивает головой в сторону кухни:

— Готовит завтрак.

Сначала захожу в гостиную. Все та же мебель, напоминающая мне о детстве. Открываю дверь на кухню. Отец сидит за столом, возле него по столу разбросано кусков десять хлеба и стоит банка майонеза. В руке у него пластмассовый нож, все металлические мама попрятала. Он всегда был могучего телосложения (это в него я такая высокая), но сейчас он тощий, как палка. Джинсы на нем висят, плечи, когда-то широкие, теперь покатые и узкие, длинные руки стали тоньше моих. Короткие кудрявые волосы отца совсем седые, и видны небольшие плеши, потому что он временами выдергивает волосы.

— Привет, папа, — говорю я.

Он поворачивается, кивает и продолжает намазывать майонез на хлеб.

— Как дела, тыквочка? — говорит он, и я чувствую, как мой рот расплывается в улыбке: на этот раз он узнал меня. Сегодня его речь похожа на прежнюю — обычно теперь он говорит медленно и невнятно.

— Вот приехала навестить вас с мамой.

— У меня все нормально. Видишь, завтрак себе готовлю. Собираюсь на работу.

Работу? Он не работает уже с восемьдесят первого года, с отставки. Просто не могу видеть отца таким.

— Ты, наверное, очень голоден, — спрашиваю я.

— Как это выглядит?

— Я говорю, ты, наверное, очень голоден, папа.

— Ты не умничай, — заявляет он, — я занимаюсь своим делом, готовлю завтрак, а ты не строй из себя слишком умную.

— Извини, папа. Я не хотела ничего из себя строить.

— Тогда оставь меня в покое, — говорит он и машет на меня руками.

Я возвращаюсь в гостиную. Мама все еще сидит на диване, будто не знает, чем ей теперь заняться. Как я ненавижу эту болезнь! Что она делает с ними обоими! Несколько месяцев назад, когда у мамы стали опускаться руки от того, что отцу становилось все хуже, по совету врача, она вступила в группу поддержки семей, где есть страдающие болезнью Альцгеймера. Она повела отца на одно из собраний, но он ее там так опозорил, что она ни за что не хотела туда больше ходить. Она рассказала что во время чьего-то выступления отец встал и запел гимн, который он выучил в Церкви Всех Святых, потом заплакал и никак не мог остановиться. Я помню, как отец уговорил маму ходить в эту церковь. Они были единственными темнокожими из всей паствы, но это его не волновало. Поэтому когда он вдруг спросил маму, не хочет ли она сменить католичество на религию мормонов, стало ясно, что с ним творится что-то неладное.

Сначала он начал забывать всякие мелочи; например, куда положил какую-нибудь вещь, или не мог вспомнить, о чем только что спросила его мама. Потом стало серьезнее — он не мог вспомнить свой адрес, номер телефона, не помнил, как завязываются ботинки, и заблудился, возвращаясь из магазина, в двух шагах от дома. Папа начал делать то, чего раньше никогда не делал, и волновался из-за того, из-за чего никогда раньше не волновался. За два года его состояние сильно ухудшилось, да с этой болезнью по-другому не могло и быть.

Иногда отец думает, что моя мама — это его мать, и тогда в обратном его уже ничем не убедишь. Родители женаты уже тридцать девять лет. Вместе они объездили весь мир. Играли в гольф, ходили в походы. Своими руками отец построил наш дом в Сьерра-Висте, а теперь маме надо ходить с ним в ванную, чтобы помочь ему помыться. Он мочится в постель, и она меняет мокрые простыни. Раньше он бегло говорил по-французски, а сейчас не понимает ни слова. Теперь ему все время кажется, что кто-то крадется за ним и хочет его убить, поэтому иногда он прячется. Мама говорит, что временами отца охватывает такая ярость, что она держит наготове подушку, если ему вздумается что-нибудь швырнуть в нее, что было уже не однажды. Такое случается, когда он пытается думать о нескольких вещах сразу, или если происходит что-то неожиданное, нарушающее привычный ход дня, а еще, если он видит по телевизору сцены насилия.

Когда маме стали звонить из полиции — отец бродил по улицам в пижаме, — ей пришлось поменять замки, чтобы он не мог выйти на улицу. За последние полгода координация движения настолько нарушилась, что он уже не мог сам одеться и раздеться. Часто он не понимает, что мама говорит, и она старается теперь говорить с ним короткими фразами. Папа знает, чем он болен, но поделать ничего не может, он больше не в состоянии контролировать себя.

— Мама, надо что-то делать, — говорю я.

— Я знаю. Но он твердо заявил, что не хочет ложиться в клинику ни под каким видом, а заставлять я его не хочу.

— А может, нанять сиделку? Я помогу тебе платить за полный день.

— Да ты знаешь, сколько это стоит? Тысяча двести в месяц. У тебя нет таких денег, и у меня тоже.

Она права, но нельзя же так просто сидеть и смотреть, как он деградирует. Если так и дальше будет продолжаться, мама может погибнуть первой. Она так вымоталась. Уже два года ухаживает за отцом, скоро просто будет не в состоянии управляться одна. Если б знать, что это принесет пользу, я могла бы уволиться с работы и переехать к ним, я бы сделала это. Но мама категорически против. В прошлом году я сказала, что могу взять отпуск за свой счет, но она отказалась. „У тебя вся жизнь впереди, — сказала тогда она, — не надо все из-за нас бросать. Мы сами управимся".

— Я придумаю что-нибудь, — говорю я.

— Лучше пойди посмотри, что он там делает, — говорит мама и встает.

Я брожу по дому, который мама „обезопасила", — иногда папа теряет равновесие и рушит все на своем пути или ломает вещи в приступе ярости. Она отключила горячую воду во всех ванных комнатах: один раз отец чуть не обварился, когда стал чистить зубы. Кроме того, он начал прятать вещи в самых странных местах: часы — в туалетном бачке, любимую кофейную чашку — под кроватью, книги, которые уже не может читать, — в корзине с грязным бельем. Почему-то он очень любит серебро. Сначала мама заметила, что пропал прибор для специй, потом подносы и чайник. Она спросила отца, но он сказал, что ничего о них не знает. Даже когда мама нашла ножи и вилки в кармане его зимнего пальто, он ни за что не хотел признаваться, что взял их.

Вот они с мамой выходят из кухни. Она держит его за руку. Однажды она объяснила мне, что человеческое прикосновение очень помогает. Посадив мужа в кресло, она идет достать белье из сушилки. Как только отец видит, что она закрыла дверь, он резко встает и начинает, большими шагами расхаживать по комнате.

— Сколько времени? — спрашивает он.

— Половина второго, — отвечаю я.

— Мне надо идти. Я опаздываю, — говорит он и направляется к двери.

— Подожди! — кричу я и вскакиваю.

— Не кричи, — говорит мама, выбегая из сушилки к парадной двери. — Так только хуже.

Мы выскакиваем на улицу и, так как папа не может терпеть быстро ходить, легко нагоняем его. Но он не дает нам дотронуться до себя.

— Не прикасайтесь ко мне! — кричит он и отталкивает нас с такой силой, что можно только удивляться, как он ее еще сохранил.

— Мы просто хотим, чтоб ты вернулся в дом, — говорю я как можно мягче.

— Фред, все будет хорошо. Тебя ждут на работе. Начальник только что звонил.

— Да?

— Да, и тебе надо одеться. Я погладила твою форму.

— Это ловушка?

— Нет, папа, не ловушка, — говорю я и протягиваю руку.

Он смотрит на меня без всякого доверия, потом смотрит на мать. Берет ее руку. Мне так больно, но я заставляю себя вспомнить, что это проявление болезни, а не злая воля отца. Мы возвращаемся домой, поддерживая его под руку с двух сторон, и мама запирает входную дверь на ключ. Папа идет в спальную, мама следует за ним. Я не могу найти себе места от своей полной беспомощности и иду на кухню.

Папа намазал майонез на каждый кусок хлеба и сложил их все друг на друга. Он отсыпал немного кофе в пластиковую банку, смешав его с сахаром и сухими сливками. Кроме того, он приготовил банку с соком и сложил в пластиковый пакет. Я ничего не трогаю — не хочу его расстраивать. Оставлю все как есть. Слышу, что мама дает ему лекарство и, похоже, он не сопротивляется.

— А что за лекарство? — спрашиваю я. Тут я вижу, как она наливает в стакан немного виски.

— Это помогает, — говорит мама, — виски успокаивает его, сейчас увидишь.

Я сажусь и смотрю, как папа пьет виски, он уселся близко к телевизору, и примерно через час я замечаю, что он уже не смотрит на экран и крепко спит.

— Вот что я делаю каждый день, — говорит мама.

— Не волнуйся, — говорю я. — Что-нибудь придумаю. Не могу видеть, как вы теперь живете, и не буду.

В конце концов я начинаю заниматься стиркой и уборкой. Так хочется сводить их в кино или сходить вместе по магазинам, но из-за папы это невозможно, и одного его тоже не оставишь. Мама включает ему детский канал. „Он это любит", — говорит она и уходит готовить ужин. Отец просыпается, мы смотрим вместе телевизор. Отец все время молчит. Когда я спрашиваю его, нравится ли ему программа, он продолжает так же молча сидеть, будто меня не слышит или не замечает.

Ужин проходит спокойно. Мама дает отцу настоящее лекарство и читает ему что-то на ночь. Видимо, ему нравится, потому что я слышу его смех. Не дослушав до конца, он засыпает. Минут через двадцать мама выходит из своей спальни в пижаме. Теперь грудь у нее совсем плоская.

— Я иду в постель, — говорит она. — Всю ночь тебе здесь проводить не надо. Если дома есть дела, поезжай. Все не так плохо, как кажется.

— Я хочу остаться.

— Тогда раздвинь кушетку. Если услышишь, что папа ходит, не обращай внимания, ничего не говори, и он скоро снова вернется в постель.

— Хорошо, — говорю я и целую ее.

Заснуть трудно, хотя отец этой ночью не просыпается. Хочу забыться, но не покидает мысль, почему именно эта ужасная болезнь привязалась к отцу. Почему Бог не мог послать ему другого испытания, которое не затронуло бы его разум? Мой отец всегда был сильным мужчиной. Единственным мужчиной, которого я по-настоящему уважала, на которого всегда равнялась и ставила в пример другим. Я всегда была его малышкой, я и сейчас его малышка. А как же мама? Что она будет делать, когда я уеду? Как ей пережить все это? Теперь вся ее жизнь подчинена отцу.

Утром я проснулась от того, что надо мной кто-то стоит. Открываю глаза. Это папа. Он улыбается мне, так же, как улыбался мне в детстве.

— Я люблю тебя. — Отец треплет меня по голове. — Никогда не забывай этого, — говорит он и направляется на кухню.

Дома на автоответчике меня ждет только одно сообщение. Это Бернадин. Она сообщает, что Саванна уже неделю в городе и поселилась на соседней со мной улице. Бернадин хочет, чтобы я и Глория познакомились с ней и ничего не планировали на среду, а смогли бы все вместе куда-нибудь сходить на часок. Мне надо побывать на презентации в Каса-Гранде, но я рассчитываю освободиться задолго до шести. Набираю номер Бернадин. У телефона Саванна.

— Привет, — говорю я, — это Робин.

— Привет, — отвечает она, — я очень много о тебе слышала, и кажется, мы почти соседи.

— Не верь всякой чепухе, которую Бернадин наболтала тебе про меня. Как называется твой район?

— Пойнте — это комплекс.

— Ой, да от меня всего несколько кварталов до Пойнте. Вот здорово! Мы и вправду соседи!

— Отлично, ведь я здесь никого не знаю, кроме Бернадин.

— Ну теперь ты знаешь меня. Правда, я буду иногда действовать тебе на нервы, так что предупреждаю заранее. Бернадин сказала, что ты работаешь на КПРХ, это кабельное телевидение, да?

— Да, на тридцать шестом канале. Начинаю в понедельник.

— Тогда давай где-нибудь пообедаем вместе. Моя контора в десяти минутах ходьбы отсюда.

— Хорошо, — соглашается она.

— А ты любишь выходить в свет, на вечеринки?

— Кто же этого не любит?

— Через три недели откроется выставка мод Эбони. Хочешь пойти?

— На самом деле, это не совсем для меня. Один раз была на чем-то подобном, и мне этого хватило на всю жизнь.

— Ясно. Ну что ж, придумаем что-нибудь другое. Ты вот что сделай, узнаешь мой номер телефона у Бернадин и позвонишь мне, хорошо?

— Так и сделаю, — отвечает она. — Ты придешь на встречу в среду?

— Скажи только куда… Так ты привыкаешь к Финиксу?

— Да особенно не к чему привыкать.

— Ты права. Скучное место. А почему ты решила сюда переехать?

— Из-за работы. Хуже, чем в Денвере, уже не будет.

— Надеюсь, здесь у тебя все получится.

— Я тоже. Подожди, я позову Берни. Она помогает Джонни разрисовывать солнечную систему на потолке и стенах в его спальне.

— Что? — говорю я, но она уже положила трубку.

— Привет, — слышу я голос Бернадин через несколько минут.

— Ты что это там делаешь?

— Я купила мальчику такой трафарет для раскраски, называется „Ночное небо". Когда он будет ложиться спать, то ему будет казаться, что он засыпает у походного костра. Но рисовать все это на потолке чертовски трудно, шея просто отваливается. Но скоро закончим, слава Богу.

— Берни, я ничегошеньки не понимаю.

— Когда выключаешь свет, перед тобой будто открывается целая галактика Звезды, созвездия и все такое. Теперь надо еще найти этот чертов Млечный Путь. Тебе тоже надо купить такую штуковину, ведь ты постоянно витаешь в облаках.

— Иди ты к черту, Бернадин.

— Кстати о тебе, черная ты задница. Могла бы уже дать о себе знать. Вечно, когда у тебя начинается светская жизнь, ничего о тебе не слышно. Есть хоть какие-нибудь новости?

— Никаких. Я только что приехала из Таксона, родителей навещала.

— Как папа?

— По-прежнему.

— А.мама, как она управляется?

— Мучается. Мне нужно что-нибудь придумать, как ей помочь. Это так угнетает. Она не может ухаживать за ним одна. Отец слишком крупный, чтобы его поднимать, поддерживать и все такое. Он почти как ребенок, совершенно беспомощен.

— А сиделку никак нельзя найти?

— У меня нет таких денег, и у них тоже.

— А нельзя как-то использовать твою страховку?

— Я уже думала об этом, нет, нельзя.

— Ну а что ты можешь сделать?

— Не знаю, — отвечаю я и быстро меняю тему разговора: — Послушай, мне в среду очень удобно. И Саванна мне понравилась.

— Вы с ней споетесь — она почти такая же сумасшедшая, как ты.

— Нахалка. У тебя-то что-нибудь продвигается?

— Да. Мой адвокат посоветовала мне нанять частного детектива.

— Зачем?

— Проверить грязные делишки Джона. Знаешь, он самый настоящий сукин сын.

— Да, знаю.

— Нет, ты не знаешь. Неважно, этот парень уже раскопал такое, что просто невозможно поверить.

— Что, например?

— А то, что Джон накупил недвижимости по всему этому чертовому району. Ты знала что он продал компанию?

— Конечно же, нет. Я этого не знаю. — Но я вру. Глория рассказала мне все, включая и то, что Джон закрыл все их банковские счета и Бернадин вынуждена была выписать самой себе какой-то чек, так что Джону ничего не оставалось, как уплатить. Бернадин обычно все рассказывает мне сама и я решила, что нужно изобразить удивление.

— Да — говорит она. — Он думал, что все так и сойдет ему с рук, но мой адвокат знает, что делает. Уже было слушание по делу об опеке над детьми, и мой адвокат добилась, что будет еще одно, пока все не выяснится до конца. Судья был в шоке.

— Почему?

— Потому что декларация доходов Джона — сплошное вранье, а никого это не волнует. Мой адвокат сделала так, что пока не кончится суд, он не сможет ничего продать, все его добро заморожено. А если и попробует, то его ждут большие неприятности.

— И когда ты узнаешь, сколько получишь?

— Не знаю. Суд возобновится через полтора месяца. Судья обязал его платить мне пока тысячу восемьсот каждый месяц плюс земельный налог, расходы на машину и страховку.

— А как теперь с детьми?

— Пока в суде перерыв, он приходит к гам каждый второй выходной и еще два вечера в неделю. Меня уже тошнит от его вида Больше не разрешу ему входить в дом, пусть ждет у машины.

— Правильно. А сколько может занять весь этот процесс?

— Не знаю. Недели, месяцы и даже годы. Зависит от того, что они найдут и сколько это у них займет.

— Неужели?

— Я серьезно. Все так запутано, подружка. И он еще имел наглость предложить мне триста тысяч долларов.

— Надеюсь, ты не взяла?!

— Я не такая дура, — говорит она.

По-моему, все-таки именно такая. Если кто-нибудь предложил бы мне такие деньги, я б, не раздумывая, схватила их и побежала.

— Ты знаешь, на сколько их хватило бы в девяностом году? — спрашивает она.

— Мне бы хватило надолго, — говорю я. — Я наняла бы папе постоянную сиделку, это во-первых. Выплатила бы студенческий кредит и отдала бы займ по кредитной карточке, а потом купила бы себе дом.

— Все равно, мой юрист советует мне набраться терпения. Она сказала, что хоть Джон и пройдоха, но дела свои он вел крайне неаккуратно. Самая большая его ошибка в том, что он продал бизнес по такой смехотворной цене. И теперь они начали проверять все, понимаешь? Если бы я раньше не узнала обо всех этих грязных делишках, я бы согласилась решить все без суда. Но не теперь. Ни за что на это не пойду.

— Н-да, — сказала я.

— Может, придется и дом продать.

— Почему?

— Нужны будут деньги, если эта канитель затянется надолго.

— Ты же сказала, что тебе присудили на детей.

— Да, но на самом деле этого хватает, только чтобы как-то протянуть. Ты имеешь представление, сколько мне стоит содержать такой большой дом, да еще с двумя детьми?

— Нет, но знаю точно, что много.

— А на одни кондиционеры для такой махины, знаешь, сколько уходит? К тому же еще садовник, рабочий при бассейне, экономка. Вот ее-то точно не отпущу, что бы ни случилось. Про еду вообще не говорю. У младшего нога растет не по дням, а по часам, без конца нужно покупать новую обувь. Ну ладно, дело в том, что сейчас суд заставил его платить за дом, но платить всегда никто его заставить не сможет. Адвокат мне ясно сказала. Скажи, а как Майкл?

— С Майклом все кончено.

— Уже?

— Он оказался ужасным занудой.

— Ты говоришь глупости, Робин. Вечно у тебя семь пятниц на неделе. По твоему описанию мне показалось, что он хороший парень. Несколько толще, чем надо, ну так что с того? Даже Глории он понравился. Похоже, он самый порядочный мужчина, с каким ты встречалась в последнее время, по крайней мере с тех пор, как я тебя знаю.

Слава Богу, в телефоне начинаются гудки.

— Подожди минутку, — говорю я и нажимаю на кнопку переключения. Это Рассел.

— Как дела, Робин?

— Нормально.

— Хорошо. А что ты делаешь?

— Болтаю с Бернадин.

— А у нее как?

— Нормально.

— Я соскучился по тебе, — говорит он.

— Вранье.

— Нет, соскучился.

— С каких это пор ты по мне скучаешь? — спрашиваю я.

— С тех пор, как тебя нет рядом.

— Тебя очень долго не было, Рассел.

— Я знаю, что слишком долго, но я так скучаю по тебе.

— В таком случае ты очень оригинально это демонстрируешь. — В трубке длинная пауза. — Рассел?

— Слушаю, — произносит он. — Может быть, все-таки встретимся?

Я даже долго не думаю. Просто говорю „да".

— Тогда увидимся через полчаса, — говорит он.

Я снова переключаюсь на Бернадин:

— Мне надо идти.

— Что-то не так?

— Нет, — говорю я, — с чего ты взяла?

— Извини, мне казалось, что мы с тобой еще не закончили разговор.

— Да, но мне надо было поговорить с одним человеком, вот и все.

— Это Рассел?

— Нет, не Рассел. И что, даже если это он?

— Я просто спросила. Ладно, черт с тобой, увидимся в среду. Подожди минутку…

— Что? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Собрание переносится. До пятого апреля, это четверг. Пометь себе в календаре.

— Глория мне уже сказала.

— И приготовься выступить в комитете.

— Во сколько?

— Я не знаю, придешь и выяснишь.

— Пока, Бернадин. Детишкам привет. — Я кладу трубку и бегу в ванную. Принимаю душ и благодарю Бога за то, что он послал мне сегодня желанного мужчину. Меня не трогает, даже если Рассел принадлежит кому-то еще. Пускай после этого он уйдет к ней. Мне плевать.

 

ПОЛЧАСА СЧАСТЬЯ

Бернадин была рада вырваться из дому; Глория только надеялась, что не умрет от скуки; Саванна жаждала встретить кого-нибудь подходящего; Робин уповала на то, что не наткнется на одного из своих бывших любовников.

Встретиться решили в „Пендлтоне" в полседьмого. Робин предложила заехать за Саванной, но тут вдруг выяснилось, что ее деловая встреча закончится намного раньше, чем она рассчитывала. Тогда она смогла бы заскочить в „Оазис" сделать маникюр, а потом — домой, чтобы переодеться во что-нибудь сногсшибательное.

Но больше всего Робин хотелось под любым предлогом заехать к Саванне. Бернадин все уши прожужжала об изумительных картинах своей подруги и о ее изумительном вкусе. Робин хотела сама все увидеть. Ее собственная квартира, правда, не была образцом дизайна, зато она была яркой.

Саванна открыла дверь; на ней было облегающее оранжевое платье с широким белым поясом и сандалии из ремешков. Волосы коротко острижены с боков, а на макушке торчат крутые завитки. В „Оазисе" такой прически никому не делали.

— Привет. Меня зовут Робин.

— Так я тебе и поверила. — Саванна обняла новую знакомую. — Входи, садись. Я через минуту вернусь. Видишь, — сказала она, входя в дом, — я еще даже распаковаться не успела, так что извини.

— По-моему, ты за два дня многое успела! — прокричала ей вслед Робин.

Она уселась на кушетку и провела рукой по нежно-зеленой обивке. Да уж, это не дешевая кожа. У стенки кушетки брошены шесть зеленых и персиковых подушек. Груды коробок распиханы по углам, но в комнате уже стояли на своих местах как минимум четыре статуэтки, шелковые цветы на столиках и керамические вазы невиданных цветов: медного, серебристо-черного и цвета крыла жука-бронзовки; форма каждой тоже довольно необычна; цветные же пятна на некоторых из ваз делали их похожими на карту мира. Какие-то вазы были надтреснуты — грузчики явно обошлись с ними безо всякого почтения, но Робин промолчала. На три стены Саванна уже повесила картины. Робин не была поклонницей такого искусства — казалось, художник оставил свое произведение неоконченным. А те картины, которые она могла понять, сюда совершенно не вписывались.

— Ну вот и я, — сказала Саванна, выходя из душа.

— Шикарная квартира. — Робин встала. — Сколько тут спален?

— Одна. Пока смотреть особо нечего, но если хочешь…

— Я любопытная, — и Робин пошла за Саванной по коридору.

— Это — все я. — Саванна величественно повела рукой, как ведущая конкурса, демонстрирующая призы участникам.

Огромная кровать, заваленная подушками, стояла на возвышении в середине комнаты. Над ней висела картина с изображением нагой пары. К камину приткнулся туалетный столик, покрытый черно-розовой цветастой скатертью. Вокруг стояли дубовые стулья с металлическими сварными спинками, а в углах — опять нераспакованные коробки и корзины. Одна стена выглядела в точности как секция дамских шляпок в большом универмаге — не меньше двадцати штук их висело на крючках.

— Столько шляп! Видно, у тебя к ним слабость.

— Это точно, — и Саванна пошла в гостиную.

— Что же ты не позвала меня? Я бы тебе помогла распаковываться.

— Да знаешь, все было на складе и так перепуталось! Я сама ничего не могла найти. Но все равно — спасибо.

— У одних есть талант дизайнера, Саванна, а у других нет. По-моему, ты выбрала не ту профессию.

— Бернадин сказала, что у тебя тоже милая квартирка, не прибедняйся. Эх, надо было и цветы с собой привезти.

— Так в чем же дело?

— Вряд ли меня пропустили бы с ними через границу штата — боятся жучков. Ужасно обидно. Ну ладно, я найду другие, не могу жить без живых цветов.

— У меня какие-то растения есть, но они вот-вот зачахнут. — Робин начала тереть глаза — они вдруг зачесались, а потом принялась чихать.

— А у тебя что, аллергия на кошек? — спросила Саванна.

— Да. Где этот твой зверь?

— В той комнате. Ну вот, я готова. — Саванна взяла сумочку и ключи и взглянула на Робин, чья грудь в белой майке выглядела особенно заметной. — Ты шикарно выглядишь. Если б у меня тоже ноги росли из ушей, и я бы носила мини-юбки. У тебя какой рост?

— Метр семьдесят восемь. — Робин вынула носовой платок и стала вытирать глаза. — А мне так хочется иметь твою попку. — Она снова чихнула.

— Идет — меняю на кусочек твоего бюста.

— Пойди купи себе такой же. Где я, по-твоему, такой себе достала?

Они рассмеялись. Робин опять чихнула.

— Ну, мне, по крайней мере, ясно только одно — нечего тебе соваться со своей помощью, раз так.

— Это верно, — кивнула Робин. — А теперь удираем отсюда.

— Так что это там за кабак? — спросила Саванна.

Они исколесили полгорода, а приехали в какую-то дыру.

— Не знаю, подружка. Я здесь тоже в первым раз.

Чернокожий лет тридцати вышел им навстречу. Похоже, он был в восторге от их появления. Робин ущипнула Саванну, как бы говоря: „Этот твой". Саванна ущипнула ее в ответ: „Он мне ни к чему".

— Спасибо, что пришли, — сказал мужчина. — Вы впервые у нас?

Женщины кивнули.

— Меня зовут Андре Уильямс, мы с партнерами создали организацию „Фондовая биржа". Устраивали в Финиксе разные мероприятия, а сейчас собираемся организовать клуб, где смогут объединиться профессионалы, чтобы лучше познакомиться, ну, и немножко выпить, закусить, потанцевать.

— А вы что, все брокеры? — спросила Робин.

— Нет, сестричка Просто нам нужно было броское название; а это нравится нам всем. У вас есть визитные карточки?

Робин дала свою, а у Саванны еще не было новой — она и не думала, что карточки ей понадобятся так скоро. Само слово „организация" покоробило ее. Вообще ей все не понравилось. Как будто нельзя собраться просто так, без того, чтобы принимать на себя какие-то обязательства. Куда подевались эти старомодные развлечения? Робин опустила свою карточку в специальную корзинку. Интересно, что они будут делать с ниш дальше?

— Я принесу в другой раз, — сказала Саванна и заглянула в соседнюю комнату. Там толпились человек пятнадцать-двадцать. „Вот так поворот!" — подумала она.

Бернадин и Глория еще не появились, поэтому она вернулась к Робин. Та прогуливалась под окнами, где между двумя столами стояла женщина. На одном столе лежали кипы книг о черных и для черных, на другом — африканские безделушки: серебряные и медные украшения, пестрые ткани, статуэтки из дерева и мыльного камня, сделанные вручную карты, майки с силуэтом Африки, бутылочки с благовонными маслами; были там также и плакаты с изображением Нельсона и Винни Мандела Малькольма Икса, Мартина Лютера Кинга, Мэджика Джонсона и Майкла Джордана.

У Робин на запястьях уже красовались купленные только что два черных браслета Как-то Саванна слышала от Бернадин, что их подругу просто невозможно пускать в магазин, иначе она скупит его весь. Саванна улыбнулась продавщице, пристальней взглянула на одну из статуэток, но подходить не стала. Она не за покупками сюда пришла. К тому же теперь она должна была думать о некой совершенно непривычной для нее вещи — об экономии.

— Пошли, Робин, — сказала Саванна и направилась к одному из сорока незанятых столиков. Им сразу же показалось, что все взгляды устремились на них. Впрочем, Робин это, кажется, было по вкусу. Ей нравилось быть в центре внимания, и это было заметно. У стойки бара стояло около десятка мужчин. Некоторые на миг взглянули на них, потом отвернулись.

— Бернадин вроде говорила, что начало в шесть, — протянула Робин.

— Ты меня сюда притащила Я не в курсе.

— Что-то никого нет. Ну ладно, хоть музыка хорошая.

Саванна прислушалась, исполнялась песня „Твоя навсегда".

— Терпеть не могу Полу Абдул. Она не умеет петь. Джоди Уотли тоже. По правде говоря, и у Джанет Джексон голоса никакого. Все три меня раздражают. — При этом она, однако, подумала, что если ее пригласят танцевать, она не откажется, но никто к ней не подошел.

Официантка записала их заказ: бокал вина для Робин и коктейль „Маргарита" для Саванны.

— Кажется, там можно потанцевать, — Робин кивнула на дальний угол, потом встала, заглянула туда и вернулась. — Ага, там диск-жокей и все такое. И столики там тоже есть. Только никто не танцует.

Саванна смотрела в окно на площадку для гольфа, когда официантка принесла заказ.

— Я заплачу, — сказала Робин. — Пошли, возьмем вот там что-нибудь поесть. Еда бесплатная, а я умираю с голоду.

А они не поскупились на еду, подумала Саванна, поглядывая на тарелку со свежим фруктовым салатом, салатом оливье, макаронами и крылышком цыпленка. Не очень-то она любила есть курятину на людях — вечно мясо застревает в зубах, а ниточку для чистки зубов она забыла дома. Но уж здесь-то стесняться было нечего.

Робин уже дважды опустошила свою тарелку и выпила вина; тогда же она поведала Саванне о своей жизни, которая, казалось, началась лишь с того момента, как Робин встретила Рассела. Она рассказала о нем все. О Майкле тоже. И о ребенке, которого она хотела бы иметь, пока не стало „слишком поздно". Когда же под конец она упомянула мимоходом, что работает страховым агентом, и рассказала, какие иногда ей приходят в голову идеи, оборачивающиеся миллионными доходами, Саванна пришла к выводу, что мозги у Робин начинают варить как надо только на работе.

— На бумаге все выглядит прекрасно, — пожаловалась Робин, — но больших денег я с этого не имею, стоит, наверное, поискать другую работу в компании покрупнее. Сейчас живу от зарплаты до зарплаты, даже не могу отложить денег на сиделку для отца. — „Обидно". — Она сказала это словно про себя. — И для чего я только получала диплом?

Зал понемногу заполнялся, но Глории и Бернадин по-прежнему не было. Выпив второй бокал вина, Робин вернулась к своей излюбленной теме — ее ненаглядному Расселу. Она готова была простить его интрижки.

— Что же он может поделать, если из-за его внешности на него так и вешаются? Будь я чуть-чуть более терпеливой и не дави на него так, может, он и женился бы на мне. Но раз все, значит все.

Саванна не отозвалась. Слушая всю эту ерунду, ей хотелось стукнуть Робин. Вбить бы чуть-чуть ума ей в голову. Нет, права была Бернадин: при виде штанов Робин просто делалась сама не своя.

Жалко смотреть на нее. Слишком уж она озабоченная. Но все равно Робин ей нравится, думала Саванна, потягивая коктейль. Такая живая, а еще открытая и честная и совсем не понимает, как она глуповата. И болтает без умолку. Сидя с ней тридцать пять минут, Саванна уже выкурила три сигареты.

Робин наклонилась к ней через стол.

— Обещаешь ничего не говорить Глории и Бернадин?

— Обещаю, — кивнула Саванна.

— Я в субботу оставила Рассела ночевать.

— Так ведь это никого не касается.

— Понимаешь, Бернадин говорит глупости, что Рассел просто бабник, поэтому она не поймет. А у Глории хватило ума сказать, что он тянет канитель и вовсе не хочет на мне жениться. Но она же ничего не понимает в мужчинах, у нее ничего стоящего никогда не было! Прямо ужас какой-то. Такая красивая, и чтобы так располнеть…

— Ну не каждой же иметь сороковой размер!

— Понятно, но она вполне бы могла сбросить хоть несколько килограммов. Я все еще надеюсь. — Робин откинулась назад.

— Ты о чем?

— О Расселе. Я же его просто выгнала, он не хотел уходить.

— Так что, он всю ночь оставался у тебя?

— Нет. Наутро он должен был везти мать в церковь. Послушай, ты ничего не знаешь об этих слухах… насчет Рассела, будто он живет с какой-то женщиной и у них будет ребенок?

Саванна покачала головой.

— Рассел сказал, что это неправда, — вздохнула Робин. — А после этой ночи, стыдно признаться, но я ему верю.

Саванне снова захотелось треснуть ее как следует.

— Хорошо бы он вернулся, — сказала Робин. — Я собираюсь этого добиться.

— Но почему?

— Потому что никогда не встречу второго такого, как он.

— Какого?

— Во-первых, он умеет шикарно одеваться, он самый лучший любовник из всех, что у меня были в Финиксе, он просто классный, и дети от него будут очень красивые.

Это было для Саванны уже слишком!

— Он же тебя обидел! — воскликнула она.

— Есть немного, но любой мужчина может так поступить. Думаю, он не нарочно. Он еще не окончательно повзрослел.

— И ты хочешь, чтобы он взрослел у тебя на глазах?

— Не совсем. Но, по-моему, разлука пошла ему на пользу. В нем, правда, много хорошего.

— Например? — спросила Саванна.

— Он обаятельный, и с ним весело, когда он захочет.

— А еще?

— Ну, он бесподобный любовник, у нас одинаковые вкусы, мы отлично ладим. И я его люблю.

— Слушай, Робин, а почему ты решила, что лучше не встретишь?

— Мы уже год, как расстались, а у меня всего только-то и был этот придурок Майкл.

— Робин, можешь мне объяснить, почему ты думаешь, что он захочет вернуться?

— Он же так сказал.

— И ты ему поверила?

— А почему бы нет?

У Саванны не хватило сил ответить как следует.

— Ну и что же, ты хочешь быть с мужчиной которому не можешь доверять?

— Я ему доверяю, — отозвалась Робин. — Люди не меняются. И нечего попрекать человека всю жизнь старыми ошибками.

— Верно. — Саванна слизнула соль с верхушки бокала. Какими же дурами бывают некоторые женщины! Все готовы простить мужчинам, которые о них ноги вытирают, оправдывают все их поступки и зовут их обратно, хотя те уже разбили им сердце. И это называется любовью? Это нормально? Это так они представляют себе семейную жизнь? К счастью, хоть она-то не такая. А Робин уже села на другого конька: теперь она говорила о себе.

— Надо бы сделать несколько пластических операций, чтобы все было в порядке.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, зад у меня слишком плоский, нос просто безобразный, губы слишком тонкие, а бедра и вовсе какие-то дряблые. И мешки под глазами появляются, видишь? — Робин оттянула кожу на лице.

— Ты выглядишь прекрасно.

— Но раньше-то я была красивее. Не нравится мне стареть, ой как не нравится.

„Робин все еще привлекательна", — думала Саванна. С ее-то внешностью терзать себя мыслями о своем возрасте, лице и фигуре. Единственное, что ей надо сделать, — это избавиться от завитушек и перестать пользоваться этими красными румянами — слишком уж они ярки для ее кожи.

— До того как мне стукнет тридцать шесть, я хотела бы завести ребенка, — сказала Робин. — А ты?

— Мне уже тридцать шесть, и я об этом не задумываюсь. Своих у меня точно не будет, так что с этим все ясно.

— А я бы смогла. Если бы пришлось, конечно. У тебя какой знак?

— Ты о чем? — не поняла Саванна.

— Когда у тебя день рождения?

— Четырнадцатого октября.

— Значит, ты Весы. Спокойный знак. Я хорошо лажу с Весами. Ты, конечно, не знаешь, когда твой знак входит в апогей?

— Нет. — Саванна признала свое невежество в этом вопросе.

— Но в какое время дня ты родилась, ты хотя бы знаешь?

— Да.

— Тогда я составлю твой гороскоп.

— Я не хочу, — сказала Саванна.

— Но это тебе поможет ориентироваться в жизни!

— Я и так в ней ориентируюсь. А тебе сильно помогли твои гороскопы?

Робин не ответила: в зал входили Бернадин и Глория, и тот же человек спешил им навстречу.

— Для тридцати шести лет ты выглядишь шикарно.

— Спасибо, — кивнула Саванна.

— Ты какой крем употребляешь?

— „Аведуи.

— А… что?

— Приходи, я тебе покажу. Я купила его в Денвере.

Подошли Бернадин и Глория.

— Что-то вы не торопились, подружки, — хмыкнула Робин. — Уже полвосьмого, и вы много чего пропустили.

— Да уж видим, — сказала Бернадин. — Так вы уже повстречались?

— Конечно, — ответила Саванна и почувствовала, как Робин легонько ткнула ее в плечо.

— Не может быть, чтобы ты все еще никого не подцепила, — засмеялась Глория, глядя на Робин.

— Заткнись, Глория. Ты прекрасно выглядишь, — заметила она.

— Спасибо, лапочка. Ты, как всегда, красива. И ты, Саванна, тоже. Особенно твоя прическа. Признайся честно, кто тебя стриг?

Саванна рассмеялась. Глория причесывала ее вчера по картинке, вырванной из журнала, и теперь Саванне достаточно было вымыть их и встряхнуть, чтобы прическа приобрела прежний вид.

— Вы обе тоже прекрасно выглядите, — отметила Саванна.

На Бернадин было облегающее черное платье, а на Глории — черный брючный костюм и красная блузка.

— Что ж такого счастливого в эти полчаса счастья? — спросила Глория.

Все четверо переглянулись и залились смехом. Потом Бернадин заметила в баре знакомого, помахала ему рукой, встала и подошла к нему. Саванна, Глория и Робин разинули рты от изумления. Вскоре Бернадин вернулась к ним со своим красавчиком, и они опять изумились.

— Я хочу вам представить, леди, моего доброго друга, Герберта Уэбстера.

Когда он вернулся в бар, Бернадин рассказала им, что это бывший футболист, а теперь спортивный менеджер, к тому же женат. Тут Саванна и Робин сразу же потеряли к нему интерес. Глорию это сообщение не расстроило.

— Он еще и политикой занимается, — добавила Бернадин. — Он член комитета, который протаскивает проведение годовщины Мартина Лютера Кинга.

— Это здорово, — сказала Саванна.

— Организация черных женщин Финикса этим тоже занимается, — вмешалась Глория. — Может, ты придешь к нам, Саванна? Мы там занимаемся всем понемножку. В прошлом году, например, мы распределили десять стипендий по шестьсот долларов, из денег, которые сами же и собрали. Еще у нас был день взаимопомощи, и там женщинам с небольшим доходом объясняли, как заработать дополнительные деньги. Некоторые члены общества — юристы, так что мы можем получить от них бесплатно помощь. Раз в год мы проводим однодневный семинар по разным проблемам: как уберечься от рака груди, кровосмешения или от приставаний начальника на работе; там даются советы матерям-одиночкам, рассказывают о планировании семейного бюджета, словом, все, что захочешь. Все, что только может пригодиться черной женщине. А потом устраиваются вечеринки-девичники. Мы наряжаемся, играем во всякие забавные игры, проводим соревнования, поем, танцуем, даже разыгрываем призы.

— И что же, там одни женщины? — поинтересовалась Саванна.

— Только сначала, а потом появляются мужчины, — влезла в разговор Робин. — Собирается отличная компания. По-честному, бывает здорово. Кажется, в этом городишке больше некуда одеться помоднее, разве только на выставку мод и на Новый год. Я к ним хожу уже пятый год — там кайф! И еда вкусная, правда, Глория?

Глория закатила глаза и замахала на Робин рукой.

— Звучит заманчиво, — обратилась Саванна к Глории. — А с кем надо договариваться насчет вступления?

— Со мной или с Бернадин, — ответила та. — Членских билетов у нас нет. Нас всего пятнадцать человек, но у нас есть Консультативный совет, так что можешь с ними поговорить — скорей всего, на собрании через месяц. Мы как раз будем готовиться к очередному девичнику и обсуждать всякие другие планы.

— Ладно, — пообещала Саванна.

Робин больше не вмешивалась. Организационная работа ей претила, это отнимало слишком много времени: приглашения, звонки, уговоры потратить деньги или время — а люди почему-то этого не любят. Бернадин стреляла глазами по комнате, уже наполнившейся народом, и совсем не слушала панегирик Глории в адрес общества черных женщин. К тому же она и так знала все об этой организации.

Глория наконец отошла наполнить тарелку. Бернадин закурила.

— И когда же ты бросишь эту дурацкую привычку? — поморщилась Робин.

— А когда ты бросишь свои дурацкие привычки? — отпарировала Бернадин и начала покачиваться в такт музыке, доносившейся из соседней комнаты. Люди сновали туда-сюда. Робин и Саванна поглядывали на соседние столики; но там сидели в основном женщины и делали то же самое.

— Я, пожалуй, потанцую. — Бернадин вскочила и пошла в бар. Взяв Герберта за руку, она направилась с ним в соседнюю комнату.

— Что это с ней? — удивилась Робин.

— Не знаю, — отозвалась Саванна, — но, похоже, сегодня она в ударе.

Глория вернулась; ее тарелка была полупустой.

— Я на диете, — ответила она, заметив изумленный взгляд Робин. — Шутка! Я перед уходом из дома поела.

Все трое сидели за столом, ожидая, что их пригласят на танец. Сменили уже третью мелодию, но никто к ним не подходил. Саванну так и подмывало сделать это самой, но все мужчины были такими, что и заговорить с ними было противно, не то что танцевать. Если в Финиксе все мужчины такие, как эти, можно и вовсе забыть о сильном поле.

— Нет, — вдруг простонала Робин.

— Что нет? — спросила Глория.

— Не может быть.

— Да что? — поинтересовалась Саванна.

Робин опустила голову.

— Который из них? — Глории подобные приступы были уже знакомы.

— Майкл.

— Вот оно что. — Саванна посмотрела на входящих. Единственный, кого она увидела, был коренастый, довольно-таки светлокожий мужчина с красоткой под руку. — Это и есть Майкл?

— Да, а что это за чучело с гам, я не знаю. — Лицо Робин подергивалось. Она не могла поверить своим глазам. — Он же клялся, что жить без меня не может! Еще недели не прошло, как я его уволила, а он — вы только поглядите — уже с другой!

— Успокойся, — заметила Саванна.

— Не делай глупостей, — добавила Глория. — Это же ты первая дала ему пинка, так и веди себя теперь прилично. Не ставь в неловкое положение себя и особенно нас.

— Я не Бернадин. Очень мне надо психовать из-за этого толстомордого кота.

Чтобы пройти в зал, Майкл должен был миновать их столик. При виде Робин он улыбнулся и сказал: „Привет". Та не ответила. Он приветствовал Глорию и Саванну и прошел мимо. Робин так и распирало от ярости. В этот момент мокрая и задыхающаяся Бернадин упала на стул.

— Ты видела Майкла?

— Ну и что? — мрачно спросила Робин.

— Да ничего. За что боролась, на то и напоролась, подружка. Ой, как я здорово потанцевала! А вы? Вас что, еще не приглашали? Музыка такая заводная! Вы, девочки, просто должны пойти туда.

— Конечно. Мы только ждем, кто бы нас пригласил, — заметила Саванна.

— Так если гора не идет к Магомету, тогда идите к горе!

Что это случилось с Бернадин? Когда она успела выбраться из своего кокона, в котором провела столько лет? Она никогда не любила шумных вечеринок, но сегодня все по-другому. Она опять вскочила с места.

— Нужно пойти подкраситься. Наверное, все размазалось.

Робин сидела как в трансе. Саванну наконец-то пригласили танцевать, и она пошла, даже не разобравшись, как выглядит ее партнер. Все в нем было средним: рост, вес, внешность. Пока он не спросил, как ее зовут. Саванна даже не посмотрела на него. Потом он поинтересовался, где она работает, из вежливости она сделала то же самое. Когда он ответил, что является владельцем похоронного бюро, ей стало нехорошо, показалось, что от него исходит запах тления. К счастью, не нужно было держать его за руки. Рядом танцевали Робин с каким-то замухрышкой и Бернадин в объятиях Герберта. Глория и не собиралась танцевать. Она думала, что из-за такой ерунды пропустит теперь свой любимый телесериал „Кэгни и Лейси" и о том, явится ли Тарик домой к девяти.

Майкл тоже танцевал со своей подружкой в другом конце зала. Робин совсем вывернула шею, стараясь разглядеть его в толпе, но тщетно. Когда музыка смолкла, все трое вернулись к столику и заказали напитки. Робин то и дело оглядывалась в поисках Майкла, но тот занял столик в танцевальном зале. Хотя подруги сидели в самом проходе, никто не удостаивал их вниманием. Время от времени им улыбались, кивали и — проходили мимо. Все это было малоинтересно.

— Сколько еще продлится этот вечер? — спросила Глория.

— А что, тебе уже надоело? — отозвалась Бернадин.

— Ты угадала. Я иду домой.

— Я тоже. Тоска зеленая, — протянула Робин.

— Так это только потому, что вы ни с кем не познакомились и вам обидно. Неужели мало просто чуть-чуть повеселиться? Хоть раз в жизни. Нельзя же каждый день подцеплять кого-то нового, Робин.

— Заткнись, Бернадин. Ясно? Утром у меня уйма писанины на работе. Я не собираюсь засиживаться допоздна.

— Да ведь еще и девяти нет! Саванна ты тоже уходишь?

— Я как Робин.

— Да вы все просто старые развалины, черт возьми! Ну идите. Идите! А я не собираюсь. Останусь и повеселюсь как следует, вот так-то.

— Ну и пожалуйста. Ты готова, Саванна?

— Угу.

Глорию незачем было спрашивать; она и так уже шла к двери. Всем троим навстречу выскочил тот же человек, которого они первым здесь увидели.

— Уже уходите?

— Нам завтра рано вставать, — отрезала Робин.

— Ясно. Приходите в пятницу. Будет еще лучше, чем сегодня. Но для этого нам нужны дамы вроде вас.

— Да уж, — проворчала Робин, пробираясь к своей машине.

Глория попрощалась, завела мотор и уехала, взметнув облачко пыли.

— Ну и как тебе? — спросила Саванна, садясь в машину.

— Бывает хуже. — Робин включила фары.

— Шутишь?

— Майкл… И эта девица с ним. Не могу поверить!

— Ладно, забудь, Робин. Просто забудь о нем.

— Да я и так стараюсь… или старалась, но знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Я ревную. Сама не могу поверить в это.

— А я могу. Всегда хочется того, что не можешь получить.

— Но ведь раньше было возможно!

— Ты знаешь, о чем я.

— Да, так всегда — что имеешь, не хранишь…

— Послушай, но ведь ты его выгнала, а мужчины не ждут, когда их позовут обратно.

— Очевидно. Ладно, не хочу о нем говорить. Как тебе сегодня наша недотрога?

— Берни, что ли?

— Кто же еще? Саванна, я никогда ее такой не видела.

— Какой такой?

— Ты что, не видела, как она кадрилась к женатому мужчине? Она же только с ним и танцевала!

— Ну и что? Она ведь только танцевала.

— Ну не знаю, — вздохнула Робин.

— Ты же знаешь, что об этом говорят.

— О чем?

— О разводе.

— Нет, уж, лапочка, в чем-чем, а в этом у меня опыта никакого, слава Богу. — Робин наконец завела машину.

— Говорят, что люди очень тяжело переживают эту ситуацию, и переживания выплескиваются у каждого по-своему.

— По-своему, это что же, строить глазки чужому мужу и танцевать с ним?

— Может, и так. Слишком большие изменения произошли в жизни Бернадин, не понимаешь?

— Ага. — Робин повела машину в сторону Темпа. — Джон всегда был первостатейным мерзавцем. Но ведь Дева — все ясно — личность, стремящаяся к совершенству.

— Так тебе он тоже не нравится?

— Эгоист до мозга костей. Ей давно надо было с ним развестись.

— Хоть бы скорей это закончилось.

— Ну, если б меня бросили ради белой, я бы такого в порошок стерла, и все тут.

— До убийства я бы не дошла, но придумала бы кое-что другое. Вот отрезать бы ему предмет его гордости, век бы помнил, — смеясь, заявила Саванна. — А если серьезно, то Берни всегда была несколько пассивна. Когда они только переехали сюда, она мне как-то рассказывала, что помогала Джону открыть свое дело с компьютерами, и, как только оно наладится, она хотела начать свое, свое собственное, ну и…

— И что у нее из этого вышло?

— Вот именно.

— Хоть бы она получила свою часть от этого дела, — заметила Робин. — Он ее прижал как следует. А Эдди Мэрфи еще шутит — почему это, дескать, женщины требуют половину имущества!

Несколько километров они проехали молча.

— Знаешь что? Я ненавижу черных мужиков, которые уходят к белым бабам, — сказала Робин.

— Нет, ненавидеть — это не то. Хуже всего то, что обычно жены у них самые лучшие, такие, что души в них не чают, — заметила Саванна.

— Меня бесит то, что они думают, что белые девки — воплощение красоты и женственности.

— Я тебя поняла, — хмыкнула Саванна. — Но знаешь что?

— Что?

— Мне на это плевать.

— А почему?

— Потому что каждый человек имеет право любить того, кого хочет. Как я могу их судить?

— Да, но если наши мужчины убегают к белым, нам-то что остается?

— Знаешь, Робин, если приглядеться, не слишком-то много таких перебежчиков. Просто мы это замечаем потому, что мы черные и женщины к тому же.

— И что из этого?

— Я не держу на них зла. Если черному нравится белая, это его дело. Что у меня, других забот не хватает? Надеюсь, что Финикс не станет для меня вторым Денвером.

— А в Денвере тоже было тоскливо?

— Какое-то время все шло нормально, но пойти там совершенно некуда, а я уже вышла из того возраста, когда бегают по ресторанам и барам. К тому же и там-то ни с кем толком не познакомишься. Взять хотя бы сегодняшний день. Что-нибудь было стоящее?

— Ничего, — отозвалась Робин.

— Об этом и речь.

— Рассела-то я встретила в клубе, — произнесла Робин.

— И что хорошего из этого вышло?

— Если подумать, я все время знакомлюсь с мужчинами в клубах.

— Ну, и ты вышла замуж за одного из них?

— Помолчи!

— Знаешь, почему я перестала знакомиться в клубах, Робин?

— Почему?

— Ненавижу, когда на меня смотрят так, будто я там только за тем и пришла, чтобы подцепить кого-нибудь.

— Но все-таки почему?

— Да потому, что так оно и есть. А еще мне надоело ходить везде с подругой, а не с другом.

— Да ну тебя, Саванна!

— Ты знаешь, о чем я.

— Угу. Я точно знаю, о чем ты.

Затормозив перед домом Саванны, Робин залилась смехом.

— Что это тебя так рассмешило?

— Все…

— Ну а конкретно?

— Не знаю. Пока не вернется Рассел, я не успокоюсь, хоть и знаю, что он кобель. Просто не могу смириться с тем, что он вот так исчез. Наверное, я живу в мире грез. Мне нравится Майкл как человек, но он мне ни к чему. Еще мне нужны деньги, но я даже не знаю, найду ли работу получше в этом городишке. Ты когда-нибудь чувствовала, что запуталась?

— Конечно, Робин. Каждый через это проходит. Я до сих пор не уверена, правильно ли сделала, что приехала сюда. Там я зарабатывала пятьдесят тысяч в год, а здесь буду получать тридцать восемь — и это не считая налогов. Не знаю, как смогу помогать маме, если через полгода меня не повысят или я не найду другого способа заработать.

— А где твоя мама?

— В Питтсбурге.

— Так ты родом оттуда?

— Да.

— А сестры и братья у тебя есть?

— Сестра и два брата.

— А я в семье одна. Слушай, а почему они ей не помогают?

— Долго объяснять. У них семьи и с деньгами у самих туго.

— Да я понимаю, не надо объяснять.

— В общем, мама может рассчитывать только на меня. Я ей купила приличную квартиру с двумя спальнями и еще хотела подарить машину, но пока об этом придется забыть. Все надеюсь, что встречу хорошего парня, и чем скорее, тем лучше; но если всегда будет так, как сегодня, то мне повезет не больше, чем в Денвере.

— Похоже, у нас с тобой слишком много общего, подружка.

— Жаль, что именно в этом плане, — Саванна наклонилась и поцеловала Робин. — Пока. Спасибо, что подбросила меня.

— Постой, — остановила ее Робин. — Ты говорила, что хотела бы позаниматься в тренажерном зале?

— Да, — кивнула Саванна, придерживая дверцу.

— Может, завтра и пойдем?

— С удовольствием.

— Тогда встречай меня в спортклубе „Дезерт" после работы. Это где-то в пять тридцать. Ну пока. Сегодня совершенно пропащий день.

Джасмина уже ждала ее у порога, глядя на открывающуюся дверь.

— Привет, малыш, — сказала Саванна, бросила сумочку на пол и взяла кошку на руки. — Твоей мамочке сегодня не повезло. И в Финиксе, видать, такая же скучища смертная, как в Денвере. Кстати о смерти, знаешь, Джасмина, я сегодня познакомилась с могильщиком… Правда-правда. И вот еще что. Мы с тобой дадим Финиксу один год. Если за год ничего хорошего не случится, мы отсюда свалим.

Джасмина взглянула на хозяйку, будто понимая ее, и лизнула ее в лицо.

— Вот так-то, — сказала Саванна и пошла умываться.

* * *

Войдя в дом, Робин бросилась звонить Майклу. Он еще не появлялся. Послышался сигнал автоответчика.

— Ты весьма остроумно поступил сегодня, Майкл, — сказала Робин. — Я думала, ты более тактичный. Но, видно, ошиблась. Это Робин говорит, если ты вдруг начал путать голоса своих подружек… — Она повесила трубку.

Потом Робин позвонила Расселу по тому номеру, который он ей дал. К телефону подошла женщина. Робин не подумала о таком варианте, но это ее не очень обеспокоило. Наверно, жена его приятеля, у которого Рассел остановился.

— Можно Рассела?

— А кто говорит?

— Робин.

— Послушай-ка, оставь нас в покое, ясно? Не смей больше звонить в мой дом, поняла, ты?

Робин узнала голос — именно эта женщина звонила и изводила ее раньше, но та уже повесила трубку. Опять Рассел наврал. Дважды за вечер ее оскорбили. Ей было досадно и больно, и она сидела несколько минут, положив руку на телефонную трубку. Кому же позвонить еще? Но никто не приходил в голову. Потому что никого и не было.

Глории повезло. Она опоздала к сериалу всего на пятнадцать минут и раздевалась уже перед телевизором. Приготовила себе в микроволновке воздушной кукурузы, легла в постель и стала ждать Тарика. И зачем она согласилась идти на эту дурацкую вечеринку? Даром только потратила время, никто так и не взглянул на нее. Ее вообще очень редко приглашают танцевать, не говоря уж обо всем прочем. Даже такие красотки, как Робин и Саванна, уж они-то точно должны были кому-то приглянуться, так нет же! Почему? — думала Глория, выключая свет. Почему все мы одиноки? Придется ли нам привыкать всю жизнь прожить в одиночестве или же бегать за такими ничтожествами, как Рассел, Джон и даже этот Майкл? Дверь наконец хлопнула Глория взглянула на часы. Без десяти десять. Ни вставать, ни окликать сына не хотелось. Не так уж поздно он пришел. Глория прикрыла глаза и постаралась думать о чем-нибудь стоящем.

Бернадин добралась домой далеко за полночь. Давно она так не веселилась. Не верится, но поклонников, когда подруги ушли, у нее появилось хоть отбавляй. Особенно увивался Герберт. Он проводил ее до машины и даже предложил отвезти домой, но она сказала, что доберется сама: выпила всего-то два бокала легкого вина „Мы еще увидимся?" — спросил он. Она покраснела и неожиданно для себя сказала что это можно будет устроить. Он стоял, заложив руки в карманы, и улыбался, глядя, как она трогается со стоянки.

Ведя машину по темной дороге, Бернадин, не переставая, думала: почему бы и нет? Зачем она будет ему отказывать? Не будет. Почему? Да вот не будет, и все. Хочется ей. У нее сто лет ничего не было. То, что Герберт женат, нисколечко ее не смущало. На повороте к дому она подумала, что даже и хорошо, что женат. Не придется переживать, когда он ей надоест.

 

„СВОБОДА САМОВЫРАЖЕНИЯ"

В понедельник у Глории был выходной. Она слушала радио, разбирала мешочки с крупами и приправами и как раз собиралась взяться за ящики буфета, когда вошел Тарик. Сердце у нее упало.

— Почему ты дома?!

— Меня выгнали из школы.

— Но не исключили же? — Глория задвинула ящик и принялась за другой.

— Ну вроде того.

— Не бывает „вроде того". Что случилось, Тарик? Скажи мне правду, потому что я все равно узнаю.

— Сказали, что я вроде как состою в банде.

— В банде? Как это? Как в фильме „Страх и кровь"?

— Угу.

— А с чего они это взяли?

— Потому что мы организовали вовсе и не банду, а клуб и стали носить белый носовой платок в заднем кармане брюк. Тогда нас вызвали и потребовали, чтобы мы перестали это делать.

— Постой. Не торопись. Кто это „мы"?

— Я, Брайан и Терренс и еще несколько человек — ты их все равно не знаешь.

— И их тоже выгнали?

Тарик кивнул.

— Почему же ты мне не сказал, когда тебе в первый раз сделали замечание по поводу платка и о клубе?

— Тогда это просто было ерундой.

— Но почему же вы не прекратили, когда вам сказали?

— Мы же ничего плохого не делали, мам! Это же первая поправка к конституции. Свобода самовыражения.

У Глории глаза полезли на лоб.

— Первая — что?.. — Но Тарик был серьезен. — Когда это случилось?

— Три дня назад.

— С кем я могу поговорить?

— О чем?

— Об этом. Или ты думаешь, что я вот так тебе и поверю? Тебе должны дать какую-то бумагу.

— Она у меня есть, в рюкзаке.

— Ну-ка, покажи ее, Тарик, не то я тебе так задам…

— Мам, ну я же ничего плохого не сделал, правда!

Он достал ей бумагу, где были описаны все подробности проступка и указан телефон некого мистера Дейли, к которому следовало обращаться в случае надобности.

— Скажи мне, Тарик, что это за клуб? Чем вы там занимаетесь? Когда собираетесь? С какой целью? Ты пи разу не говорил ни о каком клубе.

— Да мы ничего такого и не делаем, просто одеваемся одинаково. А иногда собираемся вместе под деревом и вместе едим свои бутерброды. А другим это не нравится, вот они на нас директору и настучали.

— И это все?

— Все. Позвони им, мам. Они тебе скажут, что я ничего не делал. Это все потому, что мы черные и латиноамериканцы.

— Не ерунди.

— Это правда! Мы везде в меньшинстве — и не только в школе, во всем штате. Мы ведь составляем всего три процента населения. А ты знаешь, сколько мормонов живет здесь и скрытых куклуксклановцев, а я хожу в одну школу с их детьми? Она нас ненавидят. Почему, как ты думаешь, в нашем штате день рождения Кинга никак не признают праздником?

— Послушай, я уже все об этом знаю, но, скажем, к ценам на масло это отношение не имеет. Тебя вышвырнули из школы, значит, ты три дня уже не ходишь на занятия. Если ты думаешь, что будешь здесь сидеть весь день сложа руки, ошибаешься, бездельник. Как только выясню, в чем дело, я с тобой разберусь. А пока даже не вздумай брать машину — дальше этих ворот ты не выйдешь — на три недели. Понял?

Он повернулся, поднялся наверх и хлопнул дверью. Глория вынула свое лекарство от давления и приняла его. Потом выдернула ящик с сеткой для столовых приборов, выгребла горсть чайных ложек и кинула на кухонный столик. Та же участь постигла и вилки, и ножи, и столовые ложки. Вот в такие минуты она понимала, почему родители иногда бьют своих отпрысков. И еще появлялось желание, чтобы у Тарика был нормальный отец, живущий с ними. Она устала одна терпеть переходный возраст сына. Давно пора было привести в дом мужчину, который был бы большим авторитетом для Тарика, чем она.

Телевизор был включен. Глория в сотый раз смотрела старый фильм, когда позвонила Саванна и пригласила ее на вечеринку вместе с Робин. Глория решительно отказалась.

— А Берни пойдет с вами?

— Нет, — ответила Саванна. — Она занята. То есть где-то все время бегает. Когда бы я ни позвонила, к телефону подходит только няня. Не знаю, где Берни пропадает.

— Голову даю на отсечение, это Герберт. Лучше бы ей быть поосторожнее.

— А у тебя-то как дела?

— Нормально. Вот только сына выгнали из школы за то, что он, видите ли, в какой-то банде. Придется идти беседовать с директором, а он настоящий расист и наверняка скажет, что по правилам никого обратно не принимают, придется нажать на него. Тарик же, как назло, тянул сколько мог, прежде чем сказать мне. А ведь можно было этого избежать. Сейчас же я смотрю телевизор. Что-то очень устала.

— Могу представить, ты же весь день на ногах. Да, знаешь что? Я теперь член консультативного совета Движения черных женщин.

— Отлично. С Эттой Мэй уже познакомилась?

— Да. Через неделю еду в школу для трудных подростков и юных матерей-одиночек рассказать о своей работе Мэй говорит, им нужно как можно больше положительных примеров. Никогда не думала, что смогу служить „положительным примером", но все равно я этим займусь. Думаю, это полезно. Жаль, что в Денвере до такого никто не додумался.

— Рада за тебя, Саванна. У каждого из нас своя жизнь, и нам некогда. Но есть эти дети — многие потеряли свою дорогу, им обязательно нужно помочь. Если мы хоть кого-то направим куда следует, то мы уже не зря живем на этом свете. Так что спасибо.

— Спасибо тебе за то, что ты это говоришь. Ладно, я уже должна ехать. Увидимся, скорее всего, на той неделе.

Глория немного удивилась второму звонку. Она ведь сдалась и купила Тарику другой телефон, ей надоело служить справочным бюро для подружек Тарика. Кто бы это мог звонить в пятницу вечером? Ее сердце часто забилось — что-то с Тариком? Потом она вспомнила, что он сидит наверху.

— Алло.

— Глория, это Берни. Что поделываешь?

— Телевизор смотрю. Как ты?

— Так себе.

— Что-то случилось?

— Глория, я в таком расстройстве не знаю, что со мной творится. То вроде все в норме а через минуту голова кругом идет. Курю как паровоз. Не можешь даже поверить, что еще выкинул Джон.

— Что?

— Из банка сообщили, что платеж по закладной на дом просрочен.

— Он что, не оплатил?

— Очевидно. Я позвонила этому козлу, и он сказал, что заплатил, что это какая-то ошибка. Он все время врет, Глория. А мой юрист говорит, что теперь уже ничего нельзя сделать.

— Ничего?

— Ничего, только ждать, что он заплатит.

— Кошмар.

— Знаю. Я не могу сидеть и гадать, заплатит он или нет. В один прекрасный день я приду домой и увижу, что он опечатан. А сама заплатить я не могу. Где я возьму деньги? Просто не знаю, что делать.

— Берни, а что там с судебным процессом?

— Это, вообще, черт знает что. Они все еще оценивают его имущество и доходы, а я до сих пор сижу в луже.

— А что твой адвокат? Поторопить она не может?

— Она и так из кожи вон лезет, но юрист Джона такой же скользкий тип, как и его клиент, чьи интересы он блюдет.

— А, черт! Слушай, а когда вас наконец разведут?

— Не знаю и знать не хочу.

Глория услышала, что Бернадин плачет. Это было невыносимо.

— Берни, ты что? — Бернадин на том конце попыталась взять себя в руки, но не могла. — Хочешь, я приду?

— И да и нет. Я тебя расстрою.

— Ничего подобного. За меня не волнуйся. Где детишки?

— Здесь, и тоже доводят меня.

— Я только причешусь. Жди меня через полчаса.

— В самом деле, не нужно, Глория.

— Знаю, но я уже иду. Включи телевизор — „Любовная лодка" живо тебя отвлечет. Сейчас я выхожу.

Глория откинулась в кресле. И почему это жизнь такая сложная? Да потому, ответила она самой себе. Однако мог же Господь сделать ее легче? Да, но мы бы этого не оценили. Глория поднялась и постучала в комнату сына.

— Чего тебе?

— Я еду к Бернадин, через час вернусь. Если будет мой телефон звонить, подойди, это я позвоню. Понял?

— Да, — сказал он, так и не открыв дверь.

Глория остановилась у дома Бернадин. Он выглядел как на Рождество: все окна были ярко освещены. Повернув ключ зажигания, она позвонила в дверь. Бернадин открыла, и Глория крепко обняла подругу.

— Спасибо. — Бернадин посторонилась. Глория вошла в гостиную и оглянулась. Все было перевернуто вверх дном. Зайдя, как обычно, в кухню, Глория увидела ниточку муравьев, потянувшуюся от выключателя к раковине.

— Где у тебя дихлофос, Берни? У тебя тут полно муравьев.

Бернадин так удивилась, словно сто лет не заходила на кухню.

— Муравьи? — Она нырнула под раковину, вытащила баллончик и как сумасшедшая принялась поливать насекомых. — Ненавижу этот дом! Здесь скоро термиты заведутся. Садись, Глория. Хочешь выпить?

— Кока-колу.

— У меня только пепси.

— Какая разница.

При звуке чужого голоса Джонни и Оника выбежали из своих спален.

— Здравствуйте, мисс Глория, — хором проговорили они. — А где Тарик?

— Дома, как и положено.

— А папа с нами больше не живет, — сообщила Оника.

— Я знаю.

— Ну-ка, марш отсюда! — прикрикнула мать. — И займитесь своими делами. Мисс Глория приехала ко мне. Дайте взрослым поговорить.

— Можно нам пепси? — попросил Джонни.

— Да. Наливайте сами и выкатывайтесь.

Дети ушли. Глория и Бернадин сели перед включенным телевизором.

— Ты „Любовную лодку" не смотришь? — спросила Глория.

— Не могу.

— Я надеялась, что эта чушь поможет тебе отвлечься.

У Бернадин был отсутствующий взгляд то ли из-за транквилизаторов, то ли из-за усталости.

— Все еще принимаешь свои таблетки, Берни?

— Иногда, а что?

— А ты ими не злоупотребляешь?

— Нет, я пью только на ночь, чтобы уснуть.

— Послушай, — Глория пристально взглянула на Бернадин, — ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Глория, может, мне придется продать дом, потому что я не могу платить по закладной по три тысячи, если Джон и дальше будет продолжать в том же духе. Как подумаю обо всем этом, руки опускаются.

— А почему ты считаешь, что это единственный выход — продавать?

— Дом — свадебный подарок этого сукина сына, и все бумаги записаны им на мое имя. Но если даже по суду его заставят платить, адвокат говорит, пока дело будет слушаться в суде, дом уже три раза успеют опечатать.

— Это твой адвокат тебе сказала?

— Да.

— Черт! — только и могла произнести Глория. — Ты в ней уверена?

— Она знает свое дело. Мой с ней договор на пять тысяч долларов уже истек, ты даже не поверишь, сколько я ей должна.

— Сколько же?

— Три с половиной тысячи, и заплатить ей не смогу, пока все не утрясется. А я еще плачу частному детективу. Адвокат знает, что денег у меня нет, но она такая милая! Она согласна, чтобы я платила ей долларов подвести в месяц, ну, сколько я могу себе позволить, пока все не уладится.

— Ну, так продай дом и найди что-нибудь поскромнее. Тебе ведь не нужны эти хоромы.

— Мой адвокат то же самое говорит. Но как я его продам? Ты посмотри — куда ни плюнь, всюду табличка „Продается", особенно здесь. Я, видно, еще долго тут проторчу.

— Не обязательно. Сейчас не об этом надо думать.

— А о чем? О чем еще думать, Глория?

— Не знаю. Может, о другой работе.

— О работе? По-твоему, я в том состоянии, чтобы искать работу? Семья распалась; муж ушел к белой шлюхе, прекрасно проводит время, живет, как холостяк, может, именно сейчас кувыркается с ней в постели, а я сижу с подружкой, схожу понемногу с ума, потому что не знаю, что будет дальше со мной и моими детьми. Ведь мне никогда прежде не приходилось думать обо всем сразу!

— Успокойся, Берни.

Глория подумала, что подруга вот-вот расплачется, но этого не произошло.

— Извини, — Бернадин взяла себя в руки. — Я бы его убила за то, что он сделал с моей жизнью. Просто убила бы.

— Я бы тоже, — произнесла Глория и удивилась самой себе. — А дети? Они очень переживают?

— Оника в порядке, а у Джонни стало плохо со школой. За эти две недели его учительница уже два раза вызывала меня. Он, говорит, в окно смотрит, вместо того, чтобы слушать. Она дает ему задание, а через десять минут все у него из головы вылетает. То он тетрадки забывает, а вчера куртку потерял. Я знаю, ему трудно, стараюсь не выходить из себя, но все это меня доводит. У меня такое чувство, что меня порвали на много-много кусочков, и каждый должен сам по себе сделать как можно больше.

— Говорят, мальчишки тяжелее переносят развод родителей.

— В нашем случае так и есть. А я могу только его уговаривать, и все.

— Если я тебя спрошу кое о чем, ты меня не побьешь?

— О чем? — удивилась Бернадин.

— Что у тебя с Гербертом?

Бернадин рассмеялась.

— А с чего ты решила, что у меня с ним „что-то"?

— Просто спросила. Саванна говорит, тебя постоянно нет дома, никак тебя не застанешь.

— Ерунда. Пару вечеров в последние две недели — это много? Саванна сама не знает, что несет.

— Ну?

— Что ну?

— Так да или нет?

— Ну чуть-чуть.

— Берни!..

— Что — Берни? Я не могу сидеть и вянуть на корню. Я все-таки женщина и ею останусь, а он чертовски классный мужик.

— Но он же женат!

— Ну и что? Я же не замуж за него собралась. Я просто сплю с ним.

— Как ты можешь так говорить?

— Что?

— Что ты с ним спишь и все.

— Очень просто. Мужчины по-другому и не поступают.

— Да, но если ты в него влюбишься?

— Уже. Ну и что? Влюбляться, как кошка, я не собираюсь, и уж тем более — отнимать его у жены. Просто я знаю, что получу то, чего хочется и когда хочется.

— Ты имеешь в виду секс?

— Нет. Марихуану. Уж ты-то должна знать, Глория. Хочется, чтобы было с кем поговорить, чтобы тебя обняли и сказали, что все хорошо и беспокоиться не о чем. Хоть это и вранье, конечно, но все равно приятно.

— И сколько ты будешь играть в его жену?

— Я не играю в его жену. Я вообще ни за какого козла замуж не пойду. О браке я думаю меньше всего. Черт, я же еще вроде как замужем, там что мы с Гербертом на равных, это безопасно.

Глория осуждающе покачала головой.

— Утешься, Глория, дети ничего про него не знают, он и в доме-то ни разу не был.

— Это твой дом. Можешь делать в нем все, что хочешь.

Подруги сидели, целый час смотрели музыкальные клипы по телевизору и молчали. Бернадин прикуривала одну сигарету от другой и выпила два стакана вина. Когда зазвонил телефон, Глория сразу поняла, что это Герберт: тон Бернадин резко изменился, она разговаривала как влюбленная школьница. Пока она ворковала, Глория прикончила пакет картофельных чипсов и пепси.

— Ну что, полегчало? — спросила Глория, когда Бернадин повесила трубку. Та только улыбнулась. — Я позвоню от тебя, ладно, Золушка?

Бернадин передала ей телефон, не переставая глупо улыбаться.

— Убить его мало! — воскликнула Глория на десятом длинном гудке.

— Кого? Тарика?

— Кого же еще! Когда-нибудь он меня доведет до инфаркта. Мне надо идти. Я ему велела никуда не уходить, просто приказала. Не знаю, что хуже — воспитывать шестнадцатилетнего лоботряса или разводиться с мужем, который уходит к белой.

Бернадин не ответила. Она названивала ночной няне.

Глория не стала звать сына, как обычно она делала, когда приходила домой. Она пошла прямо наверх. Его дверь была закрыта. Глория рывком распахнула ее и замерла на пороге. Они прижала руку к груди, чтобы не задохнуться. Она не верила своим глазам. Ее сын сидел на краю постели, раздвинув ноги, штаны были спущены до лодыжек, а эта белая шлюшка-соседка стояла перед ним на коленях, касаясь лицом его ног, и делала такое, о чем Глория и думать не могла. Ужас мелькнул на лице Тарика, но Глория не заметила этого.

— Вон из моего дома! — выкрикнула она.

Тарик оттолкнул девушку и вскочил так поспешно, что Глория лишь успела захлопнуть дверь.

Она сбежала вниз и упала на диван. Голова у нее шла кругом. Углом глаза она заметила промелькнувший мимо розовый свитер; хлопнула входная дверь. Ее сын, высокий, темнокожий, стоял перед ней.

— Извини, мам.

— Извинить? — закашлялась Глория. — Извинить за что?

— Что ты так меня застала.

— И как давно ты занимаешься этим в моем доме, Тарик?

— Недавно.

— Я же тебе запретила выходить!

— А я и не выходил.

— Меня от всего этого уже мутит, знаешь ли. Не будь твой папаша голубым, я бы тебя отправила прямо к нему.

— Не будь он кем?

Черт, подумала Глория. Вот черт! Как же быстро она забыла, что Тарик ничего не знает. Проклятье! Ну, уже все равно. Она проговорилась.

— Ты же слышал.

— То есть он педик?

— Мне не нравится это слово.

— Педик, голубой, гомик — не все ли равно? Я же тебе говорил, с ним что-то не так. Но ты меня не слушала. — Он сел рядом и залился смехом — Так мой папочка — педик. Нет, знаешь что, мам, теперь ты по крайней мере можешь быть уверена, — он постарался сдержать хохот, — это по наследству не передается.

— Думай, что говоришь.

— Прости. Я не хотел.

— Ты все время говоришь „прости", „я не хотел", а? Ты не хотел отставать в учебе. Ты не хотел так обращаться с отцом — мне все равно, какой он. Ты не хотел быть выгнанным из школы, а теперь ты не хотел приводить сюда девчонок и заниматься с ними черт знает чем. Дальше что? Наркотики? Чем ты еще меня порадуешь? А?

— Нет, мам.

Бешеная ярость Глории сменилась истерикой.

— Убирайся!!

Тарик, опустив голову, пошел наверх, но у лестницы остановился.

— А как ты узнала, что он голубой?

Глория уронила голову на спинку дивана с глубоким вздохом.

— Иди спать. Закрой эту проклятую дверь и иди спать.

 

ПАР

Робин опять опаздывала. Я уже замечала за ней эту дурную привычку. Я сидела в парилке и ощущала особый прилив сил. До этого целых полчаса отзанималась аэробикой, а потом еще десять минут работала на тренажере. Это, кстати, было замечательным достижением, если вспомнить, что в самый первый раз я едва выдержала пять минут.

— Эй, Саванна, ты уже тут?

— Да, наверху.

Робин вошла, прикрыла дверь и растянулась на нижней полке.

— Слышишь, эти белые меня скоро до психушки доведут.

— Почему? Что происходит?

— Во-первых, в нашем отделе, кроме меня, еще четыре страховщика. Ведь так?

— Ну да.

— Значит, так, несколько месяцев назад Марва рожает абсолютно здорового ребенка. Первого. Ей тридцать девять, но выглядит она на пятьдесят. Короче, такое впечатление, что чуть ли не каждую неделю этот ребенок подхватывает очередную болячку, и Марва теряет голову, все бросает и мчится домой. Сегодня утром ребенок снова заболел, Марва бросила недописанные бумаги по страхованию и уехала домой. А кто остался доводить это дело? Угадай.

— Ты, естественно.

— Вот-вот. Ну почему, скажи мне, нельзя было попросить Молли или там Нормана сделать это? У них все равно ничего срочного нет. Хотя нет, Норман весь день занят — ворон считает. Мне что, воспринимать это задание как знак особого доверия? Но я не обольщаюсь. Хотелось бы знать, когда ко мне прекратят приглядываться? Я уже тысячи раз себя зарекомендовала. Они же знают, когда аврал, на меня можно рассчитывать. На самом деле ведь так. Поэтому я и сатанею. Когда, скажи, пожалуйста, последний раз мне повышали зарплату? Хотела бы я знать, что за премия ожидает меня к Рождеству. Сегодня просидела без обеда, а завтра чуть свет — подъем и вперед: надо быть там не позже семи часов, чтобы все успеть. И ведь смотри: явится в отдел наша Марва и начнет с того места, до которого я доведу. В итоге она или аплодисменты сорвет или вконец запутает все, что я сделала.

— Знаешь, моя работа тоже не сплошной восторг. Раньше бензин рекламировала, а теперь с меня требуют целый ворох рекламы по поводу наших программ, которые все сплошная скука. Я половину времени трачу на то, чтобы убедить разные журналы, газеты и другие средства информации сообщать про нас. А на следующей неделе буду иметь удовольствие организовывать для президента компании, журналистов и так называемых людей искусства „круглый стол". Короче говоря, из меня скоро выйдет прославленный агент бюро путешествий. Я, черт возьми, весь день с телефона не слезаю.

— По-моему, у тебя работа скучная.

— Чушь это, а не работа.

— А что не чушь, по-твоему, Саванна?

— Робин, пойми, то, что я делаю, никому не нужно. Это та же пропаганда, но в заманчивой форме. Мне от этого уже скучно.

— Если бы это действительно никому не было нужно, тебе бы за это не платили.

— Они мне ничего и не платят. И знаешь почему?

— Знаю. Потому что ты черная.

— Это еще не все. На телевидении занятие связями с общественностью — самая неуважаемая область. Там одни женщины, вот почему. Добрые дяди не придают ей такого значения, как, скажем, коммерческой рекламе или маркетингу. Они не видят, какие деньги приносит наша работа. Мы не пользуемся уважением, и, в довершение ко всему, у меня над головой стеклянный потолок — мне некуда расти.

— Так зачем же ты согласилась на эту работу?

— Чтобы попасть в отдел постановок. Черт возьми, да в нефтяной компании и веселее было, и платили больше. Там хоть можно было фильмы поснимать. Информационные и учебные, конечно, но не все ли равно. И это давало какой-то заряд. Требовалось собственное видение, свои сценарии, надо было решать, как и что снимать, ломать голову над тем, как одновременно сделать фильм содержательным и интересным. Только вот от этой нефти со скуки умрешь.

Я вдохнула пар. Потрясающее ощущение.

— Что-то ты на Весы не похожа. Мне казалось, Весы терпеливее.

— Да ну это все, Робин…

— Нет, серьезно, дай мне составить твой гороскоп. У тебя там наверняка много воздуха, а восход, видимо, в Близнецах.

— Меня это мало волнует…

— А вот Нэнси Рейган волнует!

Мы расхохотались. Робин промокнула лицо полотенцем и стянула свои (или чьи они там были) волосы в пучок.

— И еще я тебе скажу: я больше на эти вечеринки „Если вам за…" не ходок. На меня не рассчитывай. Такой облом! Скажешь — нет?

— Это Финикс, Саванна. Тут тебе не Бостон и не Нью-Йорк.

— А я и не говорю. Просто такое впечатление, что у этих ребят время остановилось или календаря нет.

— У тебя что, месячные скоро? Ворчишь с самого порога.

— Наступают.

— У меня, слава Богу, пришли.

— Ты что, не предохраняешься?

— Предохраняюсь, естественно.

— Так чего же дергалась?

— Потому что гарантии никогда нет. А у Лореты на вечере все равно здорово было.

— А мне осточертело наряжаться на праздник, и все впустую. Я проделывала это в Денвере. Здесь больше не хочу.

— По-моему, куда ни глянь, везде трудно. Возьми женские журналы: в какой ни заглянешь, только и речи о том, как все плохо. Даже для белых женщин. Только названия статей разные, а суть одна. Я все эти заголовки уже наизусть знаю: „Как назначать свидания. Новые правила", „Встречу ли когда-нибудь приличного парня?", „Идеальный мужчина. Где он?", „Как влюбиться по-настоящему", „Как найти настоящего мужчину", „Как распознать притворщика", „Берегись сладких ловушек", „Сто неожиданных советов, где искать мужчину". И так далее без конца.

— Совсем все не так мрачно. Пресса хочет заставить нас поверить, что это правда. Я сама этим занимаюсь и знаю — это отлично работает. Главное то, что мужчины — просто зайцы. Они боятся сделать первый шаг, опасаясь, как бы мы их не зацапали, и тогда им придется бросить играть в детские игрушки и вести себя как взрослые мужчины. Вот чего они боятся, а вовсе не женщин.

— По крайней мере, к Расселу это определение подходит.

— Вот, например, на этом вечере, я что, так уж паршиво выглядела?

— Да что ты, просто дух захватывало! Кстати, здесь уже тоже дышать нечем. Жара.

— Так и должно быть, Робин. Слушай, а почему мы вдруг об этом заговорили? Сил нет, только и разговоров что о мужиках.

— Ты сама и начала.

— Хорошо, меняю тему.

Я вытерла пот с лица и рук и снова с закрытыми глазами свесилась вниз, чтобы окунуться в пар.

— Знаешь, чего мне не хватает?

— И чего же?

— Парней-приятелей. У меня их раньше было полно. Знаешь, просто таких, с которыми можно повеселиться безо всяких там…

— Чем мы старше, тем это труднее. А потом, у большинства только одна забота, как бы тебя трахнуть.

— Это правда. Обидно. Но, если разобраться, они чаще всего считают, что только для этого нам и нужны. И назовем вещи своими именами, Робин: в пятидесяти процентах случаев так оно и есть.

— Но ведь какой парадокс: нужен мужчина — плохо и не нужен — тоже паршиво.

— Заметь другое: когда были подростками, да даже и в колледже, познакомиться было раз плюнуть, ведь так?

— Конечно.

— Без напряга, правда?

— Ага.

— А теперь, когда знакомишься, кажется, что тебя сразу оценивают и прикидывают, какие у тебя планы.

— Какие планы?

Я открыла глаза. Робин растянулась на нижней полке. Груди ее были похожи на два больших коричневых грейпфрута. Уж лучше я останусь при своих!

— То есть, — продолжала я, — мужчина априори думает, что он твоя очередная жертва, что ты на него уже нацелилась, и держится настороженно, а порой и холодно, чтобы сохранять дистанцию. Стоит переброситься с некоторыми двумя фразами, как они посчитают тебя агрессивной или вообще оробеют. По-моему, они думают, что на дворе все еще пятидесятые, когда за мужчиной всегда был первый шаг. Но если ждать, затаив дыхание, пока он сделает этот шаг, то можно и задохнуться. Да вот хотя бы на днях: прихожу в кино, смотрю, в очереди в кассу стоит симпатичный парень и глядит на меня в упор, потом отводит глаза, отворачивается и ни слова. Да, с ним его девушка. Ну так что? Почему не поздороваться? Я хочу сказать, отчего ему сразу надо занимать позицию защиты? Ненавижу, когда за тебя додумывают, что и почему ты собираешься делать. В большинстве случаев я просто признаю их присутствие, держусь вежливо или как там, обходительно, что ли, а они уже воображают, что со второго слова я начну их соблазнять.

— Я с тобой согласна, — ответила Робин.

— Послушай, а ты всегда чувствуешь, что можешь быть с ними самой собой?

— Как это?

— Я хочу сказать, ты никогда не напрягаешься, чтобы не вышло слишком запросто, или там, серьезно, или прямолинейно?

— Да как-то нет.

— Ну, может, ты думаешь все время, что и как сказать? Как будто притворяешься или играешь какую-то роль, чтобы произвести хорошее впечатление? —

— Да нет…

— А я — да. Просто не сравнить, насколько мне легко с подругами и как я чувствую себя не в своей тарелке с мужчинами. Это угнетает. Так не должно быть. Уже не знаешь, как вести светский разговор с мужчиной, а только и думаешь, как бы его не спугнуть. У меня прежде были приятели, которым можно было позвонить и без всякой задней мысли пригласить: „Эй, хочешь, пульку распишем, или в кино смотаемся, или не пойдешь, в гости со мной?" Если они не были заняты, то просто говорили: „Давай". И ко мне можно было так же позвонить. Меня никогда не заботила мысль, должна ли я с ними переспать или нет. И вообще не в этом дело. Не знаю почему, но в таких случаях нас не тянуло к физической близости, мы не придавали этому большого значения. Нам просто было хорошо вместе, и можно было болтать обо всем на свете. Мне этого очень не хватает.

— Как будто играем в кости, а никто не хочет кидать.

— Мне часто хочется просто поболтать, подурачиться с кем-нибудь, кому доверяешь. Не обязательно ведь, чтоб он был кандидатом в мужья!

— Это я понимаю.

— Что бы такое сделать, чтоб и они поняли?

— Нашла у кого спросить. Я знаю одно: все черные мужчины — это большая загадка, — ответила Робин, — и сплошное разочарование. Даже иногда подумываю, может, белого себе найти.

— Мужчина есть мужчина.

— Неправда. Полно наших девчонок сейчас с белыми. И выглядят чертовски счастливыми. Белые знают, как с женщиной обращаться.

— Чушь какая! Может, они и не такие, как наши парни, но ведь они не сталкивались с этими расовыми делами. А если бы ты была права, то почему же во всех белых женских журналах пишут о том же, что и в наших? Многие белые красотки у нас на работе тоже себе ищут единственного и с тем же успехом, что и мы.

— Аргумент засчитан. Саванна, у тебя был когда-нибудь белый?

— Нет.

— А почему?

— Люблю черных, так сложилось.

— Понятно. — Робин села на полке. — А я вот что тебе скажу: пусть пошевеливаются и решают, а то меня уже подмывает перебежать улицу, как некоторые. И не похоже, чтоб они уж очень жалели об этом.

— Только при Берни такого не ляпни!

— Я просто так говорю. Но наши мужчины слишком много играют. Чувствуешь, что тебя постоянно испытывают. Что же, черт возьми, делать, чтобы выдержать экзамен?

— А как ты думаешь?

— Я думаю, что вся жизнь — это вводный курс терпимости, и чтобы женщине получить докторскую степень в этой науке, она должна познать сто одного мужчину.

— Это не для моих мозгов. Слишком уж глубоко, знаешь ли, Робин.

— Иди ты к черту, Саванна!

Я отодвинулась подальше, прижалась лопатками к горячему кафелю и глубоко вдохнула в себя.

— Мне только хочется, чтобы кто-нибудь меня волновал, чтобы чего-нибудь ждать от будущего. Я хочу встретить того, кто заполнит пустоту. А пока в этом году я жду только одного.

— Чего же?

— В ноябре конференция по средствам массовой информации. В самом Лас-Вегасе.

— Я люблю Лас-Вегас.

— Я тоже. Поездка за счет студии. Целых пять дней. Просто не дождусь.

— Я посмотрю, может, у меня получится вырваться к тебе на выходной. Там будут наши ребята?

— Если я скажу нет, ты все равно поедешь?

— Не знаю, может, да, может, нет.

— Ну так знай: за последние четыре года, что я туда езжу, пальцев на руках хватит пересчитать, сколько я их там встретила.

— Тогда я подумаю, — ответила она.

Я не знала, как ей намекнуть, что я просто так сказала и не могу пригласить ее с собой, да, честно говоря, и не очень хочу. Робин мне нравится, и все такое, но мне она кажется слишком вызывающей. Когда она куда-нибудь идет, у нее словно на лбу написано: „Я здесь и на все готова". Мне это может навредить.

Тем временем пар заполнил кабину до потолка так, что вытянутой руки было не разглядеть. Мы по-прежнему были одни. Пот с меня катился градом. Когда я вдыхала, мне казалось, что легкие у меня огромные и чистые, как будто я в жизни не курила. Я слезла с полки, нащупала около двери серебряную цепочку и дернула. Сверху на меня обрушилась ледяная вода, но холодно не было. Взобравшись обратно на верхнюю полку, я почувствовала себя сильной, здоровой, цельной. Клянусь, надо бросать курить.

— Ты сегодня что делаешь во время ужина?

— Ем.

— Тебе бы в цирке выступать — ты это знаешь? Хочешь, пойдем отсюда куда-нибудь?

— Не сегодня, ладно? У меня дома еще курица осталась — надо ее добить, и стирка. Ни одних приличных чистых трусиков не осталось. Может, завтра?

— Завтра я не могу.

— А куда ты собираешься?

— Домой.

— Как, ведь ты хотела поехать куда-нибудь ужинать?

— Да, но не одна же.

— А почему нет? Ты что, шутишь?

— Не шучу я. Я никогда не ходила в ресторан одна.

— Почему?

— Как-то дико.

— Что тут дикого? Я все время хожу одна.

— Правда? На тебя, наверное, все таращатся?

— Да почему? С чего это кто-то станет таращиться, если я ем одна?

— Потому что все будут думать, что тебе не с кем пойти в ресторан.

— Нет, ты правда не шутишь, Робин?

— Не-ет, а что?

— По-твоему, если мне хочется поесть в ресторане, а компании нет, так что же мне делать? Дома сидеть? Или поехать куда-то, где можно поесть, не выходя из машины!

— В твоих устах это звучит по-дурацки. А я просто объясняю, что никогда этого не делала, потому что мне неловко выставляться на всеобщее обозрение.

— Какое еще обозрение?

— Чтобы все видели, что некому повести меня поужинать.

— Бесподобная чушь! Никогда такого не слышала! Ладно, кончай.

— Ничего не могу, поделать.

— Все ты можешь. Все, что для этого требуется, — оторвать свой зад, выйти из машины, сесть за столик, сделать заказ, съесть все, и дело с концом! На носу двадцать первый век, Робин. Если ты ужинаешь одна, это не значит, что ты и живешь одна. Да даже если и значит, то кого это касается? Поезжай давай.

— Не могу.

— Попробуй.

— Душа в пятки уходит.

— Тогда иди в задницу, — сказала я.

Пар рассеялся. Теперь были отчетливо видны лицо Робин и особенно ее невероятный бюст. С полотенцем в руках, на цыпочках Робин пробралась в душ, взвизгнула под холодной водой и выскочила обратно. Ее твердый бюст даже не шелохнулся.

Собрав полотенце, я молча направилась к двери. Просто сатанею, когда рассуждают, как Робин.

Дома я бросила свежую почту на кухонный стол и, пройдя в спальню, включила автоответчик. Звонили дважды. Негусто. Джасмина спала, свернувшись калачиком у моей постели. Увидев меня, она поднялась, потянулась и покрутила кончиком хвоста. Пока перематывалась пленка, я плюхнулась на кровать и сбросила туфли.

— Саванна, это мама. Давно тебя не слышно. Надеюсь, все в порядке. Позвони. Вчера передавали, у тебя там тридцать градусов. Ты завела каких-нибудь знакомых?! Приятные мужчины есть? Позвони мне. Целую.

Гудки.

— М-м, Саванна, это Кеннет. Вспомнила? У меня через месяц медицинская конференция в твоих краях. Мне бы очень хотелось тебя повидать. Я еще перезвоню. Надеюсь, ты в порядке. Счастливо.

На минуту я остолбенела. Потом перекрутила пленку, проверить, не ослышалась ли. Неужели столько времени спустя звонил Кеннет Доукинс? Где же он узнал мой номер? У мамы. Наверняка у нее. Когда мы только познакомились и она услышала, что он врач, он ей сразу понравился, хотя она его еще и в глаза не видела. А уж когда наконец увидела… Приготовила ему капустный гарнир, сладкий картофель, кукурузный хлеб и жареную курицу. Следила, чтобы его стакан не пустел. Словом, завоевала его окончательно. Скоро вся семья уже знала о нем буквально все, как будто на днях я выходила за него замуж. По-моему, мама расстроилась больше, чем я, когда узнала, что мы перестали встречаться.

В Питтсбурге уже был двенадцатый час, так что я решила перезвонить ей завтра с работы, если выкрою время.

Душ можно было не принимать: после аэробики я уже помылась. Теперь хотелось надеть что-нибудь нарядное, но не слишком. Выдвинула заветный ящик и стала перебирать все самое соблазнительное. Интересно, когда-нибудь придется это надеть? Иногда сама не знаю, зачем накупаю это все. Наверное, многое уже истлело от долгого лежания. Решила из этого ящика не надевать ничего. Я выдвинула другой, набитый старыми футболками, побрызгалась лосьоном и натянула майку.

Трусики и лифчики положила в мешок с остальным бельем, бросив его в барабан, и поставила машину на медленный режим стирки. Потом доела курицу с остатками макарон, просмотрела почту и не нашла там ничего важного, кроме пары счетов. Тогда я завалилась на диван и нажала на кнопку дистанционного управления. Арета Франклин исполняла свою песню из фильма „Другой мир". Под руку мне попался журнал „Новая женщина". Первой в оглавлении шла статья „О чем мужчины не рассказывают женщинам", набранная красными буквами. Я вспомнила о Робин. Но тут зазвонил телефон.

— Саванна?

Я сразу узнала глубокий голос Кеннета.

— Вот так сюрприз, — сказала я, откладывая журнал.

— Тебя не поймаешь.

— Я не прячусь.

Он рассмеялся.

— Как дела, Саванна?

— Нормально. А твои?

— Так себе. Это ты там на солнышке греешься.

— Где ты узнал мой номер?

— Твоя мама дала.

— Она в своем репертуаре.

— Она сказала, ты в феврале переехала.

— Верно, а еще что она сказала?

Он опять засмеялся. Он всегда так здорово смеялся.

— А что, я чего-то не должен узнать?

Тут уже я фыркнула.

— Нет, просто мама всегда болтает лишнее, когда ее об этом не просят.

— Так тебе нравится на новом месте?

— Еще не разобралась.

— А где ты работаешь? По-прежнему в рекламе?

— Ага, на телестудии.

— Здорово. Голос у тебя бодрый.

— У тебя тоже. Ты, говорят, женился, завел ребенка и вообще?

— Да, так говорят. А как сама? Ты что, еще никого не осчастливила?

Ох уж мне эта мама!

— Единственный и неповторимый пока не попался, — ответила я.

— Я рад.

Я не нашлась что сказать.

— Так ты счастлив?

Я огляделась, высматривая сигареты.

— Я счастливый отец.

— Так я и думала, Кеннет.

— Слушай, через месяц я приеду к вам, на конференцию. Ты никуда не собираешься?

— Когда именно?

— Конференция с двадцать шестого по двадцать восьмое, но на последнее заседание я, скорее всего, не пойду.

— Я буду дома.

— Я остановлюсь в „Финишиэн". Говорят, милая гостиница.

— Не просто милая, а шикарная.

— Скажи, у тебя кто-нибудь есть?

— При чем здесь это?

— Мне просто любопытно, Саванна.

— Я же только что переехала, Кеннет.

— Что ж, давай, когда я приеду, вместе поужинаем. Это возможно?

— Может быть.

— Отлично. Ты бывала в Седоне?

— Нет еще.

— А это далеко от Финикса, не знаешь?

— Кажется, чуть больше часа ехать, если не ошибаюсь.

— Я видел фотографии в „Нэшнл Джиографик". Там такие красные горы — просто невероятно.

— Там же рядом Большой каньон.

— Я хотел бы съездить туда посмотреть в субботу, после конференции. Поедешь со мной?

— Не знаю, Кеннет. Давай, ты сначала приедешь, а там посмотрим. Неизвестно, не буду ли я занята.

— Договорились, — он помолчал. — А ты все еще покупаешь красивые картины?

— Не так часто, как хотелось бы.

— Саванна, правда, я не перевожу разговор, но, честно говоря, у меня от сердца отлегло, когда узнал, что ты не замужем.

— Почему?

— Потому что.

— Потому что — что?

— Объясню, когда приеду. Я рад, что смогу тебя увидеть. Клянусь, у меня остались самые нежные воспоминания о тебе. В самом деле, я часто о тебе думаю.

— Да-да, конечно.

— Ты получила мою открытку на прошлое Рождество?

— Нет, — соврала я. Я получила эту открытку, но что мне надо было сделать? Отправить ему письмо с благодарностью? Позвонить?

— Не получила?

— Не-а.

— Ты же, кажется, тогда в Денвере жила?

— Угу.

— В общем, в моей жизни много чего происходит. Расскажу, когда увидимся. Ладно?

— Слушай, я не агент ФБР. Просто спросила, счастлив ты или нет.

— Я ничего такого и не имею в виду. Просто сейчас не могу об этом говорить.

— Ради Бога.

— Ладно, милая, здесь уже поздно.

— Ты все еще в Бостоне?

— Теперь в Брайтоне.

— А-а.

— Я приеду и тебе позвоню. Так хочу тебя повидать! Ну, счастливо тебе.

— Рада тебя слышать, Кеннет.

Я вскочила за сигаретами и снова плюхнулась на диван и несколько минут сидела не шевелясь. Журнал свалился на пол. Было время, когда я не могла жить без этого человека. Клянусь, с ним я чувствовала себя особенной. Он говорил, вдохновляю его. Он тоже так на меня действовал. Сколько раз он звонил мне в субботу утром: „Поедем на мыс?" Мы приезжали туда. Он доставал из багажника копченую индейку, сыр, крекеры, вино, фрукты. Мы лежали на подстилке у самой воды, читали „Ньюсуик" или „Лайф" и говорили о событиях в мире, а перед нами разбивались волны. Он делал наши поездки романтичными. А сколько спектаклей мы пересмотрели — и каждый раз по полночи обсуждали, чем они хороши или плохи. Он — единственный мужчина среди мои знакомых, которому интересно было не только американское кино. Он говорил, я одна из самых умных женщин, которых он знал. И самая чувственная. Он и сам был лучшим моим любовником. Я до сих пор не знаю никого лучше.

Теперь, когда я задумываюсь, то понимаю, что требую так много от мужчины, вероятно, потому, что знала Кеннета. Я привыкла к тому, что он обращался со мной, как с настоящей дамой. А когда привыкаешь к хорошему, невозможно перейти на дерьмо.

Тогда я не сомневалась: наши отношения будут долгими и выльются во что-то прочное. А вышло не так. Он неделями не звонил. Потом появлялся, как будто мы только вчера расстались. Часами мы болтали по телефону о чем угодно, только не о чувствах. Когда я наконец поняла, что люблю его, мне было слишком страшно ему признаться. Я точно знала, что он думает обо мне, но понятия не имела, что он чувствует. Раньше со мной такого не случалось. Я не знала, встречался ли он одновременно с другими женщинами, и что значили для него встречи со мной: просто отдых, временное развлечение, времяпрепровождение. Мне надоело строить догадки, а расспрашивать было неловко. В один прекрасный день я написала ему, что больше не хочу с ним видеться. Он никак не мог понять из-за чего. Тогда я соврала, что встретила другого. С тех пор он больше не давал о себе знать.

Интересно, зачем ему вдруг понадобилось меня видеть после всего. Почему ни с того ни с сего он поднял трубку и позвонил маме, чтобы меня найти? И почему именно сейчас? Хотелось верить, что он не собирается начинать все заново и увлечь меня так, что я потеряю голову. Все равно этому не бывать. Он женатый человек. И наплевать, что я его любила. Наплевать, даже если он по-прежнему выглядит не хуже Эвандера Холифилда. Все пустое — и улыбки как на рекламе зубной пасты „Пепсодент", и заставляющие таять объятия, и все эти страстные лобзания. Пусть только попробует поцеловать. Близко не подпущу. Обнимет — не прижмусь. И в глаза смотреть не буду. А станет грустно, начну поддаваться, сразу стану держать дистанцию. Не знаю, как там и что, а уж спать с ним, точно — ни за что.

* * *

С работы мне нужно было позвонить в шестнадцать разных мест и кое-что доделать для презентации отдела маркетинга, назначенной на вторую половину дня. Но прежде я решила позвонить маме и разделаться с этим.

Мама, видимо, сидела у телефона, потому что сняла трубку сразу после первого гудка. Не успела я поздороваться, как она уже, по своему обыкновению, перехватила инициативу:

— Ты чего не звонишь? Я тут волнуюсь. Город чужой — мало ли что? У тебя все в порядке?

— Нормально, мам. Мы же две недели назад говорили с тобой. Что-нибудь случилось?

— Нет. Шейла беременна.

— Снова?! Что она собирается делать с четырьмя детьми?

— Уж ты лучше помалкивай. Пуки уже вернулся.

— Давно?

— Две недели как.

— Как он? Что делает?

— Ищет себе работу. Выглядит таким молодцом и поправился, немножечко. Поживет тут со мной, пока не наладится. И если не станет баламутничать, пускай себе живет здесь, сколько пожелает.

— Смотри, мам, осторожно, чтоб в отделе социальной помощи не узнали.

— Не их забота.

— Очень даже их. У них и так свербит, что у тебя в квартире две спальни. Им не нравится, что у тебя есть дочь, которая в состоянии платить за твою квартиру. Смотри, если узнают, что у тебя кто-то живет, так и выселить могут.

— Я буду осторожна. К слову сказать, поскольку ты только что переехала, думала переждать и не говорить тебе.

— Чего не говорить?

— Мне квартплату поднимают.

— На сколько?

— На сорок восемь долларов.

— Не так уж плохо.

— По-моему, ничего хорошего. Вот только что получила новый договор по аренде. Велят заполнить бумаги. Надо будет тебе их прислать, чтобы ты подписала.

— Я же вроде несколько месяцев назад что-то подписывала.

— То были талоны на питание. Помнишь? Тогда велели, чтоб ты написала, сколько именно ты за меня платишь. А теперь другое — теперь они просят подтвердить, что ты все еще платишь часть ренты за меня. Вот и все.

— Достали они меня своими бумажками!

— А мне тут каково заполнять все это? Путаница одна. И ведь одно и то же пятьдесят раз по-разному переспросят. Ну, так я тебе завтра это отправлю. А ты пришлешь поскорее назад?

— Ладно.

— А уж Пуки наш скоро меня совсем съест с потрохами.

— Тебе деньги нужны?

— А кому они нынче не нужны? Но нет, мне не надо. Ты и так вон сколько для меня делаешь. Тут от Сэмюэла весточка пришла. Знаешь ли, он теперь в Германии служит.

— Нет, мама. Я ничего не знаю. Мне вообще никто ничего не говорит. Как у него дела? Его когда-нибудь еще на побывку отпустят? Уже два года, как я его не видела. Вообще даже забываешь иногда, что второй брат есть!

— Не знаю, про побывку в письме ничего не говорится. Что ж я могу тебе сказать? А что твоя новая служба?

— В порядке.

— Работается как?

— Нормально.

— Я рада. Кстати, порадуй-ка меня еще: ты там познакомилась с кем-нибудь?

Я ждала этого вопроса.

— Нет.

— А бываешь где-нибудь?

— Да.

— Что ж ты ни с кем не познакомишься? Ведь целый месяц уже прошел.

— Не все так просто, мам.

— Тоже мне, большое дело — с мужчиной познакомиться.

— Ладно, я стараюсь. Раз ты заговорила о мужчинах, зачем Кеннету дала мой телефон?

— Он попросил. Что же мне было притворяться, что я не знаю номера телефона родной дочери?

— И что ты ему обо мне наговорила?

— Что ты живешь в Финиксе.

— А еще?

— Что ты еще не нашла свою половину.

— Так я и знала.

— Да он сам возьми да и спроси: „Она замужем?" А что такое, он приезжает, что ли?

— А ты не знаешь?

— Через месяц, сказал, двадцать шестого приедет. Или ты не рада? Он же тебе, кажется, по душе был?

— Это тебе он был по душе, мам.

— Что правда, то правда. Если мне память не изменяет, с тех пор, как вы расстались, много воды утекло. Он был то, что тебе надо. А у тебя гулял ветер в голове и никакого терпения. Да ты и сейчас такая же. Он к тебе с умом относился, а тебе все плохо.

— Мам, у него есть жена.

— И, видно, хорошо ему с ней живется, если он из кожи вон лез, чтобы у меня твой номер узнать?

— Просто разыскивал старого друга, никакого другого смысла я тут не вижу.

— Ага, знаю я таких „старых друзей". Когда переспишь, это уже не дружба.

— Мама, какой год сейчас?

— Я знаю, какой год. Есть вещи, которые не меняются с годами. И это тоже. Скажешь, ты ничего к нему не чувствуешь?

— Я же говорю, мама, что отношусь к нему как к старому другу. Да я этого Кеннета четыре года в глаза не видела.

— И что? Да хоть пятьдесят лет! Если уж полюбила человека, так уж и будешь продолжать любить.

— Мне пора.

— Позвони Шейле.

— А что она не позвонит?

— Они пристраивают новую комнату к дому, ей надо экономить деньги.

— Дешевый трюк. А когда она с Полом разводится, ей не надо экономить? Скажи ей, чтобы сама позвонила.

— Она за тебя тоже переживает.

— Да чего вдруг все так за меня переживают?

— Ты там одна, сама по себе, своих никого, ничего нет. Друзья это другое. Я не про то. Семья — иное дело, своя кровушка. Ты так давно одна. Саванна. Мы так беспокоимся, что тебе одиноко.

— Ладно тебе, мам!

— Мне-то, может, и ладно. Да я вот не дождусь, пока ты гордыню-то свою смиришь, а то никого и ничего-де ей не надо. Каждой женщине нужен муж, и ты не исключение.

— А я и не говорю, что не нужен. Но сидеть и рыдать, что у меня его нет, не стану.

— Так делай же что-нибудь! Если б ты так старалась найти мужа, как печешься о карьере, — или как там это, — ты бы уж давно замужем была.

— Пока, мам.

— Погоди!

— Что?

— Ты пришлешь мне снимки места, где теперь живешь?

— Пришлю.

— И пустыню снимешь?

— Сниму.

— Кактусы не забудь.

— Не забуду.

— А когда мне можно приехать самой посмотреть?

О Боже! Каждый мой переезд она приезжает посмотреть.

— Я тебе скажу, мам. Я же только перебралась. Даже города еще не знаю. Может, ко Дню Благодарения. Посмотрим, как с деньгами будет.

— В Финиксе дороже жизнь, чем в Денвере, да?

— Нет, мам.

— Если трудно с деньгами, ты мне столько не посылай. Пуки найдет работу и сможет тоже мне помогать.

— С деньгами у меня все в порядке. Скоро буду новую машину покупать.

— Ты же эту только четыре года как купила.

— Да, но я уже наездила почти сто тридцать тысяч километров. Надо от нее избавляться, пока она не сдохла совсем. Она и так ничего уже не стоит.

— Вот бы мне машину!

— Если б я могла тебе купить!

— Ты же знаешь, я водить не умею, — рассмеялась она. — Так тебе, значит, там больше нравится, чем в Денвере?

— Мам, мне правда надо идти. Честно.

— Ты только быстренько скажи.

— Еще не знаю. Пока ничего. Но не самое лучшее место, где я жила.

— Это часть твоей проблемы, Саванна. Все-то тебе надо лучшее. Надо тебе смириться с тем, что все и все не должны быть лучшими, чтобы тебе было интересно. Поживи, посмотри. И, пожалуйста, через полгода не говори мне, что тебе уже надоело, и ты снова переезжаешь.

— Пока, мам. Скажи Шейле, чтобы звонила. Пуки привет, и пусть тоже звонит, если что-нибудь нужно. На каком месяце Шейла?

— На третьем.

— Хочется выругаться!

— Лучше не надо. — Она повесила трубку.

 

КОНТРОЛЬ

— Эта мразь считает, что всех провел, — сообщила Бернадин Глории, когда они пили кофе, сидя во внутреннем дворике дома. Было воскресенье, Джон забрал детей до шести. У Бернадин оставалось еще пять часов свободы, пять часов безделья — редкий случай.

— Ты хочешь сказать, у него прямо здесь в городе жилой дом, а ты ничего об этом не знала? — переспросила Глория.

— У него еще и „тайм-шер", две недели в Лейк-Тахо, чтоб он подавился.

— Не может быть.

— Может. И это еще не все. Выяснилось, что у него большущая ферма в Калифорнии и виноградник прямо тут, в Аризоне. Я и не знала, что в Аризоне вообще вино делают! Виноградник он в прошлом году продал. Думал, очень умно поступил, но это все разно считается совместной собственностью. Ты только представь! Этот сукин сын приобрел акции торговой сети метрополитена. Это он не продал. Да я теперь эти их сандвичи с крабьим салатом в рот не возьму. А страховые полисы! Каких только у него нет! И разные пенсионные вклады. Знать-то я о них знала, но и понятия не имею, сколько он в них денег вкладывал, а затем забирал. Сегодня инспектор сказал, что Джон купил еще дом или два на мамочкино имя.

— Ну, прямо как в этом сериале „Даллас".

— И как я себя при этом должна чувствовать?

— Полной дурой. Я тебя понимаю.

— Но ничего. Налоговый оценщик его компанию по косточкам разберет. Они собираются проверить налоги за последние пять лет, телефонные счета, квитанции, отчеты — все, каждую бумажку. Мой адвокат одну отсрочку уже получила: суд у нас тринадцатого апреля. Но теперь Джейн говорит, что, возможно, понадобится еще одна отсрочка. Крепко взялись. Я тебе говорила, за сколько он продал свою часть компании?

— Да. Просто не верится.

— Любому идиоту понятно, что это грязная махинация. И судья так считает. А инспектор уверен, это не все, нужно дальше копать. Как тебе такая „паутина"? Джон, скотина, долго над этим работал. А за акции, ценные бумаги и прочую мелочь инспектор еще даже не принимался. А после полной проверки им нужно будет оценить реальный капитал Джона, и только тогда можно будет что-то делить. И сколько эта хренотень еще протянется…

— Надеюсь, недолго. От такого с ума сойти можно, — сочувственно протянула Глория.

— Да уж. Вот так эти мужики нас дурят, — резюмировала Бернадин.

— Точно.

— Я тебе одно скажу: больше я в такое дерьмо не вляпаюсь.

— Очень надеюсь.

— Я тебе говорю. С сегодняшнего дня я за своими деньгами слежу сама. Хватит играть вслепую.

— Да, Берни, конечно.

— Впрочем, мне и беспокоиться не о чем. Со мной такого больше точно не произойдет.

— Это почему?

— Потому что я хорошенько все обдумала, времени у меня было предостаточно. Кто бы он ни был, что бы ни делал и что бы я к нему ни испытывала, замуж я больше не пойду. Ни за что.

— Это ты сейчас так говоришь, потому что разводишься, Берни. А едва все закончится, вот увидишь, сразу начнешь думать по-другому.

— Нет уж, уволь. Не настолько я сошла с ума. Ну, может, я и не совсем в себе, но отвечаю за каждое свое слово.

— Ладно, но, честно говоря, я бы не отказалась.

— Замуж выйти можно. Но получается как-то не то, что должно быть. И поверь, Гло, может, это к лучшему, что ты не замужем. Ты просто не знаешь, что это такое.

— Не все браки плохи.

— Я и не говорю, что все. Только с такой дрянью приходится возиться, что, уж я-то знаю, поэтому не стоит ввязываться.

— Просто некоторые замуж выходят не за тех.

— Ну, да ведь черт его разберет. Пока за него, поганца, замуж не выйдешь, никакой правды не узнаешь!

— Верно, — подтвердила Глория.

Кофе был выпит.

— Не пройтись ли по магазинам? Ты как? — спросила Глория.

— Почему бы и нет, — ответила Бернадин и убрала чашки.

Они побывали уже в восьми или девяти магазинах. Глория выложила сто пятьдесят долларов на кроссовки „Эйр Джорданс" Тарику в награду за полный табель приличных оценок. К тому же он эти кроссовки выпрашивал месяцами. Бернадин выбросила на тысячу долларов чеков „Америкэн Экспресс", накупив кучу всякой ерунды: еще косметики, еще одну черную сумочку, еще один костюм горчичного цвета, неизвестно для чего, и дешевые часы. Детям купила разные безделушки, без которых они наверняка могли обойтись: очередью электронную игру для Джона-младшего и какой-то говорящий компьютер для Оники.

— Смотри-ка, кто идет, — сказала Глория Бернадин, увидев выходившую из галантерейного магазина Робин. На ней была облегающая ярко-красная блузка с очень низким вырезом, как обычно, и сильно облегающие синие джинсы с широким красным поясом и красные туфли на низком каблуке: Робин ни за что в жизни не выйдет „на люди" в кроссовках.

— Ты только посмотри на нее! Горбатого могила исправит, — вздохнула Бернадин и взглянула на часы: без десяти пять. — Сегодня я не дам ей заговорить меня до смерти. Мне надо домой. Дети приедут через час, Джон, будь он неладен, всегда точен.

— Эй, привет! — воскликнула Робин, заметив Глорию и Бернадин. Она несла крошечный белый пакетик. — И что это вы тут делаете?

— Догадайся, — сказала Глория.

— Нет, вы посмотрите на эти сумки! Ну, кому что, а мы, бедные труженики, не можем позволить себе роскошь покупать все, что вздумается.

— Мы уже домой, — предупредила Бернадин. — Как жизнь?

— Ой, вы не поверите. Со мной такое произошло, такое!..

— И что же? — спросила Бернадин.

— Пойдем посидим где-нибудь чуточку.

Бернадин и Глория переглянулись.

— Да ладно вам, на минуточку. Я ж вас месяц не видела, только по телефону и общаемся. Пошли, а?

— Ладно, Робин, — вздохнула Бернадин. — Но учти, что через полчаса я должна быть дома.

Они спустились в галерею, где маленькие продуктовые киоски предлагали пиццу, замороженный йогурт, горячие сосиски, греческие и китайские блюда, шоколадное печенье. Рядом находились столики, где можно было посидеть. Бернадин выбрала один в отсеке для курящих, и они сели.

— Я встретила одного человека, — сказала Робин, запустив руку в волосы. Когда она наклонилась, груди у нее чуть не выскочили из блузки, словно им было тесно.

— И? Еще что нового? — поинтересовалась Глория.

— Гло, заткнись. В общем, он… Он такой… Богом клянусь, я даже описать его не смогу.

— Попытайся, — предложила Глория.

Бернадин закурила.

— Его зовут Трой, — начала Робин. — Одно имя чего стоит. Ни о чем вам не говорит?

— Мне оно Троя Донахью напоминает, — сказала Бернадин. — Только не говори, что он белый.

— Да ну тебя, Берни… Нет. Никакой он не белый. Вполне коричневый и вообще находка: и преподает в колледже, и тренирует футбольную команду, и, кроме того, он из Атланты, и, слава Господи, он Водолей.

— Короче, ответ на твои молитвы, а? — поддела ее Глория.

— Отвяжись, Гло!

— А что он преподает? — спросила Бернадин, стряхивая пепел.

— Естественные науки.

— Хорошо, — кивнула Бернадин. — У него есть мозги, и, значит, ты уже серьезно настроилась.

— Хороший? — поинтересовалась, вставая, Глория.

— Хороший — не то слово. Последние три дня я просто как пьяная. Ты куда?

— Я, наверное, попробую вот тот замороженный йогурт, — ответила Глория. — Принести кому-нибудь?

— Мне нет, — отказалась Робин.

— И мне нет, — сказала Бернадин.

Глория повесила на плечо сумочку и отправилась за йогуртом.

— Значит, целых три дня, да? — хмыкнула Бернадин. — Что это с тобой, Робин, хочешь попасть в книгу рекордов Гиннесса?

— Ну тебя к черту, Берни.

— И где же ты это чудо встретила?

— Не поверишь. В бакалейной лавке. Мы туалетную бумагу покупали, представляешь! — сказала она, постукивая ярко-красными ногтями по столику.

— А с Майклом у тебя как?

— Звонит иногда. Помнишь женщину, которую мы с ним видели?

— Да.

— Это так, говорит, ничего серьезного. Он и пригласил-то ее, чтобы не сидеть дома. Ну и пусть его. Старина Майкл сказал, что не намерен сидеть у телефона сложа руки, дожидаясь, когда я позвоню и скажу, что ему делать дальше.

— Молодец, Майкл.

— Да я и не хочу с ним встречаться, пока.

— Никогда не сжигай мосты, Робин.

— В любом случае Трой — прямо дар Божий. То, что нужно.

— И чем же вы занимались, или лучше не спрашивать?

— Ой, Берни, перестань. Ты прямо как Глория.

— Стало быть, ты с ним уже трахнулась.

— Ну и что?

— Робин, ну, когда ты научишься управлять своей слишком активной секс-машинкой? Ты совсем не умеешь говорить „нет"?

— А зачем?

— Да чтобы сначала узнать человека получше, бестолочь.

— А ты подумай, вот не переспала бы я с этим неумехой-трахальщиком Майклом сразу, что тогда?

— Может быть, поняла, что на самом деле он тебе по-настоящему нравится.

— Он мне нравится, но он меня просто не удовлетворяет. Если чему-то меня жизнь и научила, так это тому, что нельзя научить мужика трахаться.

— Не спорю.

— А знаешь, как тяжело сосать маленький член?

Бернадин засмеялась.

— Не знаю и не горю желанием узнать.

— Ладно, подруга, этого красавца я намерена удержать.

— Да как ты вообще можешь такую чушь нести, Робин? Ты же с ним только три дня назад встретилась!

— Есть такая штука, взаимное притяжение, понимаешь? Ты слишком долго была замужем, Берни, вот в чем твоя беда.

— Наверное, ты права.

Глория вернулась с пустыми руками и садиться не стала.

— Готова, Берни?

— Да, — сказала та, собирая пакеты с покупками.

— Ты придешь на собрание? — спросила Глория у Робин.

— Наверное, — ответила она, — а когда, кстати?

— В четверг, пятого апреля. Ты же, кажется, записывала.

— Да, но блокнот-то я с собой не ношу, мисс Оазис.

— Пока, Робин. Надеюсь, там увидимся.

— Пока, — отозвалась Робин.

По дороге к машине Бернадин посмотрела на Глорию и вдруг расхохоталась.

— Чему это ты? — спросила Глория.

— Робин. Она безнадежна.

— Я думала, ты это давно поняла, — хмыкнула Глория и достала из сумочки баночку взбитого йогурта с карамелью.

Пальцы Бернадин так и летали по кнопкам счетной машинки. Перед ней лежало штук десять, если не больше, папок с разными контрольными листками. На следующей неделе аудиторская проверка, и если к этому времени в цифрах порядка не будет, ее ждут неприятности. И большие. Сама, конечно, виновата, что так долго тянула, но сразу столько всего навалилось, что просто не знаешь, с какого конца взяться. К тому же одна секретарша ушла, и они отстали из-за этого тоже. Бернадин просила найти ей помощника, но начальник слишком большой жмот, чтобы нанять еще кого-то. Часть ее работы состоит в оплате счетов клиентов. Ей приходится выписывать чеки по индивидуальным пенсионным счетам, по налогам на зарплату, по расходам на содержание недвижимости, на непредвиденные обстоятельства. Кроме того, Бернадин вела учет всех сделок и операций и должна была проверять, все ли доходы и расходы учтены. Одной из компаний, которую представляла Бернадин, принадлежала сеть домов престарелых. Сегодня утром Бернадин сообщили, что на компанию подали в суд: пища на одном из объектов оказалась недоброкачественной, и даже были случаи отравления. Два человека умерли. Можно не говорить, что в офисе с утра царила паника. К тому же именно на сегодня у нее назначен прием у врача, который никак нельзя отменить.

От дыма в ее кабинете уже нечем было дышать. Затрещал селектор.

— Герберт звонит, вторая линия, — сообщила секретарша.

Интересно, а теперь что ему нужно? Он уже звонил утром. Да и сейчас еще только одиннадцать. Бернадин взяла трубку:

— Да, Герберт, я слушаю.

— Я хотел спросить, что ты делаешь в обед.

— Я занята.

— А поужинать сходить?

— Я очень занята. А дома ты когда-нибудь ешь?

— Нет, если меня не вынуждают. Я бы хотел с тобой куда-нибудь сходить.

— Послушай, Герберт, у меня просто гора работы. Скорее всего, мне придется просидеть здесь допоздна, и я вообще не знаю, когда освобожусь.

— А вечером сегодня, когда дети спать лягут, можно, я к тебе зайду ненадолго?

— Ты в своем уме? Знаешь, Герберт, по-моему, наши отношения зашли несколько дальше, чем мне бы хотелось.

В дверь заглянула секретарша:

— По первой линии звонят из школы. Оника заболела.

— Черт! Герберт, все, мне надо бежать, что-то случилось с дочкой. Я тебе позвоню на следующей неделе. — Бернадин переключилась на другую линию, сердце колотилось как бешеное. — Что с моей девочкой? — спросила она.

Школьная медсестра сказала, что у Оники температура 39,3, и ее нужно поскорее забрать и, если температура не упадет, немедленно отвезти к врачу. Забрать? Господи, не могу я вот так все бросить, и ехать за ней. Первым желанием было позвонить Джону, но она вспомнила, что он в Мексике. В отпуск уехал. Она закурила сигарету, не замечая, что недокуренная все еще дымится в пепельнице. До школы минут двадцать — двадцать пять на машине.

— Выезжаю немедленно, — сказала она и повесила трубку. Она глубоко затянулась и закашлялась: дым попал не в то горло. Посмотрела на стол. Потом на календарь. Если всю неделю работать допоздна и в выходные, может, и успеет с цифрами, подумала она. Дело дрянь. Придется брать няньку, но и это не выход. С тех пор, как у нее началось это подобие романа с Гербертом, на детей времени почти не оставалось. Пора заканчивать: дети важнее, да и Герберт уже начинает на нервы действовать.

Она смяла сигарету и схватила сумочку. На ходу бросила секретарше:

— Если получится, постараюсь вернуться. Если позвонят из банка, скажи, я им завтра перезвоню. Если будут звонить из Юты, скажешь, что чеки я отправила. Ой, да, в миссии „Палмз" в восемьдесят втором номере должны менять ковер. Позвони, проверь, сделали или нет. Что еще?

— Поезжайте, — сказала секретарша. — Если что, я вам домой позвоню.

— Да, чуть не забыла. — Бернадин бросилась назад в кабинет, вытащила из журнала чек и вернулась в приемную. — Это за кондиционер. Должны прийти с часу до двух.

Уже в дверях Бернадин подумала, что надо было оставить секретарше еще кучу подобных указаний, но что конкретно — не могла сообразить. Ей было не до этого. Когда она приехала в школу, температуру Онике уже сбили до 37,2. Дома Оника немножко кашляла, из носа текло, но температура не поднималась. Утром, до школы, никаких симптомов простуды у девочки не было. Бернадин дала Онике чайную ложку детского жаропонижающего, уложила в кровать и прилегла рядом, каждые пятнадцать минут проверяя лобик, и встала только, когда жар спал и Оника задремала.

Бернадин сидела на кухне и разговаривала по телефону с секретаршей, когда на пороге, вся дрожа, появилась Оника.

— Что случилось? — испугалась Бернадин.

— Мне жарко, — пробормотала девочка, обхватив себя руками и не переставая дрожать.

Бернадин пощупала дочке лоб. Жар. Сказала секретарше, что перезвонит, и вызвала „скорую". Ей ответили, что машина будет через десять минут. Но дом-то на холмах, будь они неладны, значит, времени точно уйдет гораздо больше. Нет, ждать нельзя, девочке совсем плохо. Она подхватила Онику на руки и понесла в машину.

— Все будет хорошо, детка, все будет хорошо. Где болит?

Оника прижалась к ней:

— Мама, теперь мне холодно.

— Сейчас, солнышко. — Бернадин бегом вернулась в гараж, схватила первое, что попалось под руку — банное полотенце из корзины с нестираным бельем и завернула в него Онику.

— Так лучше?

Оника кивнула и прислонилась головой к стеклу. Бернадин захлопнула двери и так быстро вывела машину, что опрокинула урну с мусором. Неважно, останавливаться некогда. В шести кварталах от дома она заметила „скорую" и засигналила. Машина тут же развернулась, и из нее к ним бросился врач. Вдвоем с Бернадин они вынули Онику из „Черроки", уложили в „скорую", и, завывая сиреной, машина рванула вниз по холму. Бернадин ехала следом, теряясь в догадках, что же случилось с девочкой. Закурила. По радио Джанет Джексон пела: „Что ты сделал со мной", Бернадин с остервенением нажала на „стоп" и буркнула: „Ничего, сучка".

Когда они подъехали к приемному покою больницы, Бернадин и вовсе перестала соображать от волнения. Она подскочила к дверцам „скорой" раньше, чем врач успел их открыть:

— С ней все будет в порядке? Что с моей девочкой?

— Не волнуйтесь, мэм, просто ушная инфекция, все будет в норме. Сейчас понизим температуру, пока у нее 40. Вы сейчас пройдите в приемный покой, зарегистрируйте девочку, а мы вам через несколько минут сообщим, как дела. И, пожалуйста, не волнуйтесь.

В регистратуре Бернадин ответила на миллион и один вопрос и подписала кучу бумажек. Очень хотелось курить, но, разумеется, это запрещено. Прождав пятнадцать минут, она вышла на улицу, выкурила сигарету и вернулась обратно. Прошло еще пятнадцать минут. Она снова вышла на улицу и закурила вторую. Наконец к ней вышла медсестра и сказала, что Онике лучше и Бернадин может пройти к дочери.

Бросив сигарету, Бернадин почти побежала внутрь здания. Оника лежала на каталке и выглядела гораздо лучше, чем полчаса назад.

— Как ты, моя маленькая? — наклонилась к ней Бернадин, целуя щечки, ручки и гладя девочку по головке.

— Хорошо, — сказала она. — Мама, я домой хочу.

К ним подошел врач.

— Очень хорошо, что вы нам вовремя позвонили. Ушные воспаления могут быть очень опасными, чего многие не понимают. Как только температура у ребенка поднимается до 40,5, могут появиться судороги и произойти необратимые изменения мозга.

Бернадин встала.

— Но я не понимаю, как и когда она могла заболеть. Утром, когда я отвезла ее в школу, все было в порядке. Потом мне позвонила школьная медсестра и сказала, что у Оники 39,3. Домой мы приехали, у нее было 37,2. Каждые пятнадцать минут я проверяла лоб, а температуру мерила каждые полчаса и все время было 37,2. А потом смотрю, она стоит передо мной и дрожит как осиновый лист.

— Болезнь развивается буквально в считанные минуты. Но похоже, сейчас опасность позади. Скажи маме, что мы тебе дали, — обратился он к Онике.

— Попсикл.

— Попсикл? — переспросила Бернадин.

— У нее нет аллергии на антибиотики? — спросил врач.

— Нет, по-моему.

— Я выпишу ей амоксицилин, проследите, чтобы она приняла полный курс. — Он написал что-то на бумажке и отдал ее Бернадин. — Горло немного красное и небольшой насморк, но в целом с ней все в порядке. Но завтра ей лучше посидеть дома.

— И это все?

— Все.

— Значит, я могу забрать ее домой прямо сейчас?

— Конечно.

У Бернадин словно гора с плеч свалилась. И выходит, что не из-за чего было так сильно переживать? Банальный попсикл? Ну и ладно. Главное, с Оникой все в порядке. Теперь надо решить, кто посидит целый день с больным ребенком. Кому можно доверить дочь? Бернадин на секунду задумалась. Джиниве, конечно.

Бернадин перенесла свой визит к врачу на следующую неделю. Доктор осталась весьма недовольна, но ничего не поделаешь. Пять дней подряд Бернадин практически совершала невозможное. Во вторник с Оникой посидела Джинива, и в конце концов Бернадин решила няню не брать. Она сама отвозила детей в школу, ехала на работу и изворачивалась как могла, чтобы успеть за детьми до шести. И сумела. Слишком часто ее дети оставались в классе последними, и она ужасно на себя злилась, всякий раз, когда заставала их, скучающих в одиночестве, да и учительница, которой из-за Бернадин приходилось задерживаться, уже не скрывала своего недовольства.

Из школы Бернадин везла детей к себе на работу. Они вместе обедали в зале заседаний: пицца в среду, „Макдональдс" в четверг и пятницу и курица-гриль в субботу. Потом дети делали уроки, и, если им требовалась помощь, она откладывала в сторону самую срочную работу. Бернадин запретила себе работать позже половины восьмого. Дома она еще умудрялась искупать Онику, прочитать ей на ночь сказку и не заснуть, слушая, как читает Джон-младший. К десяти сил оставалось только на то, чтобы добраться до постели.

Но по ночам ее одолевали беспокойные мысли. О работе: что необходимо во что бы то ни стало сделать завтра. О детях: как отвезти Онику на хореографию, а Джона на тренировку и всюду поспеть; и как вырваться, чтобы сводить их в кино или в парк? Не расстраиваются ли они из-за развода? Встречались ли с Кэтлин? Если да, значит, скрывают. Будет Джон платить по закладной в апреле или нет? И если нет? Что ей тогда делать? И когда только этот мерзкий раздел закончится! Через месяц? Через год? И что она сделает с деньгами, сколько бы там ни получилось? Открыть кафе — у нее сейчас просто сил не хватит. С этой работы она, конечно, уйдет. И что делать дальше? А теперь еще и Герберт. Роман явно выходил из-под контроля. Если сейчас порвать, будет ли ей вдвойне одиноко? Ее беспокоило все. Поэтому поспать нормально хоть четыре часа, стало счастьем. Утром она просыпалась совершенно разбитой. А впереди ждал еще один длинный день.

Бернадин закончила рассказывать врачу о последних событиях своей жизни.

— У меня силы на исходе, — сказала она. — Мне кажется, я перестала понимать, что вокруг творится. Я не могу ни на чем сосредоточиться.

Она говорила, что думает обо всем сразу. Если удается остановиться на чем-то одном, то очень ненадолго. Постоянно нервничает, расстраивается. Она страшно устала. Не знает, долго ли протянет в таком темпе. Еще ей непереносима мысль, что Джон, пропади он пропадом, живет беспечно, как холостяк. Словно у него вообще нет никаких обязанностей, кроме как присылать ей раз в месяц чек и забирать детей раз в две недели на выходные.

— Я все делаю сама. И мне это надоело до смерти, — устало сказала Бернадин.

Врач-психиатр понимающе качала головой.

— А ксанакс помогает?

— В каком смысле?

— Успокоиться, расслабиться.

— Я не пью эти таблетки днем, они меня затормаживают.

— А спите нормально?

— Чаще плохо. От всех этих мыслей не заснешь. Иногда я принимала даже по три таблетки, не помогало. И тогда я бросила.

— А если увеличить дозу?

— Не хочу.

— Может быть, попробовать снотворное? Я выпишу рецепт.

— Нет, — наотрез отказалась Бернадин. Никакого снотворного в доме. Не то чтобы она себе не доверяла. Но мало ли что может случиться, пишут же. Говорят, человек даже снов не видит от таких таблеток. А у нее двое детей. Так что отключаться ей никак нельзя.

— Что же, я рекомендую вам принимать антидепрессант. Он поможет сосредоточиться и вообще улучшит самочувствие. Но пройдет недели три-четыре, прежде чем лекарство начнет влиять на нервную систему. Я вам выпишу двенадцать для начала, посмотрим на реакцию организма. Их легко отменить, если что.

— Ладно, — согласилась Бернадин и не стала ни о чем спрашивать. Слышала она об этих антидепрессантах. Черт возьми, может, хоть они помогут.

Бернадин принимала таблетки уже пять дней и никаких изменений не ощущала. Да и не ожидала их так скоро. На шестой день, проснувшись, почувствовала тошноту, потом начался понос. Подхватила-таки грипп, которым все кругом маются, не иначе, подумала она. Но на седьмой день ощущения были уже совсем странные. Точно определить, что не так, она бы не смогла, но ее словно раздуло. Утром, разбудив детей, Бернадин сварила, как обычно, себе кофе, но пить раздумала — не хотелось. По дороге в школу заметила, что машины вроде бы стали ярче, крупнее. Светофоры просто слепили. На работе она вдруг стала раз по десять проверять каждое слово, каждую цифру, сомневаясь, правильно ли она делает, пишет, считает. Когда звонил телефон, она подпрыгивала. В полной уверенности, что все заметили, как странно она себя ведет, изо всех сил старалась делать вид, что с ней все в порядке.

Вечером, дома, готовя детям ужин, она неожиданно вспомнила, что уже два дня почти ничего не ест. И не хочется. Она приготовила гамбургеры, нажарила картошки и попыталась поесть. Мясо, непонятно почему, показалось похожим на резину.

Бернадин прочитала Онике на ночь сказку „Лиззи Лу и кричащее болото", помогла Джону с математикой и легла в постель. Спать не хотелось, но она упрямо закрывала глаза, надеясь, что сон все же придет. Она задремала, и ей приснилось, что страшная ведьма швырнула ее в котел с кипящей болотной водой, и хотя она сумела выбраться за стальной обод, тело ее растаяло; потом она оказалась в зыбучих песках. Ее пытался съесть крокодил и даже вцепился зубами в бедро, но ей как-то удалось убежать в лес, и потом она не могла слезть с дуба километра три высотой. Когда дуб стал превращаться в зеленое чудовище, она спрыгнула в заросли репейника. Ее схватила рука со скрюченными пальцами. Бернадин в ужасе проснулась. И тут же бросилась в ванную, потому что ей показалось, что ее вот-вот вырвет. Но только показалось.

Она попыталась снова заснуть, но ей все время мерещились какие-то звуки. Вздрогнув, она подумала: „Воры" — и спряталась с головой под покрывало. Но почему так холодно? Она выглянула и, никого не увидев, побежала достать из шкафа халат. Одна из ее туфель шевельнулась. А может, это вовсе и не ее туфель? Может, за одеждой вор-то и прячется? Она захлопнула дверцу, повернула ключ и бросилась вон из комнаты. В большой оказалось еще страшнее. А когда вдруг тихонько заурчал холодильник, Бернадин закричала. Прибежали дети.

— Мама, что случилось? — спросил Джон.

— Ничего, мне показалось, я видела мышь. А это просто пыль. Вы, ребятки, идите спать.

Они ушли, а Бернадин присела на диван. Наверное, она и правда перенапряглась. Может, ей стоит куда-нибудь поехать подлечиться, успокоиться. Она себя явно не контролирует, и это ей совсем не нравится. Нервный срыв это или нечто похуже?

Бернадин снова легла. Закрыв глаза, представила себя в белой палате, на белой кушетке, в белой сорочке. А над ней наклонилась белая медсестра в белом халате. „Месяц, и вы сможете вернуться к работе, — сказала она Бернадин. — Отдых пойдет вам на пользу".

На другой день стало еще хуже. Настоящая паранойя. Бернадин очень хотелось позвонить Саванне, Глории или Робин, но что она им скажет? Как объяснить, что с ней происходит, если она и сама не понимает?

Утром по дороге в школу Бернадин не произнесла ни слова. На работе с удвоенным, утроенным вниманием цеплялась к мельчайшим деталям. Ее точила одна мысль: все знают, что она немного не в себе. Они только притворяются, что не замечают. Они уверены, она не справится с этим, не выдержит, но она будет хитрее и всех их проведет.

Она стала отмечать каждое свое движение. Вплоть до того, что, отправляясь в туалет, считала шаги; считала, сколько использовала гигиенических салфеток; сколько затяжек сделала, выкуривая сигарету; сколько сделала движений, садясь в машину и заводя двигатель. И сколько светофоров проехала по дороге в школу.

Совсем издерганная, Бернадин решила сегодня ужин не готовить. Разогрела детям пиццу в микроволновке, а сама выпила воды. Есть по-прежнему не хотелось. После вчерашних кошмаров она побоялась читать Онике сказку и сказала, что надо передохнуть. Попыталась помочь Джону с задачкой, но условие оказалось для нее слишком сложным, и она разрешила сыну ее не делать, а переходить сразу к примерам.

Отправляясь в постель, он молила только об одном: хорошо выспаться. Не вышло: ей приснилась гильотина. Джон огромным топором перерубил веревку, и Бернадин увидела, как ее голова покатилась по деревянному помосту. Она перевернулась на другой бок и увидела, как прыгает из окна небоскреба. Ударилась о тротуар. И умерла. Но ей не хотелось падать на тротуар, поэтому она снова поднялась на последний этаж и снова прыгнула. На этот раз вместе с ней падали еще какие-то люди, и она пыталась никого не задеть. Она приземлилась во дворе „Макдональдса" у окошка заказов. Заказала два обеда на вынос. Парнишка передал ей коробки, она открыла — в них оказались дохлые мыши. Она выбросила коробки из окна машины и уехала.

Утром Бернадин позвонила врачу.

— Что за дерьмо вы мне дали?

— Начались побочные эффекты?

— Побочные эффекты? Да еще немного, и я побегу в ближайшую психушку. Когда я к вам пришла, так скверно мне не было.

— Понимаете ли, это лекарство на всех действует по-разному. Для кого-то оно просто спасение, а кому-то не очень подходит. Расскажите о ваших симптомах.

— Для начала: два дня у меня был понос и все время тошнило. Я потеряла три кило, потому что не могу есть.

— Очень многие как раз и предпочитают это лекарство из-за того, что оно помогает избавиться от лишнего веса.

— С весом у меня все в порядке, я к вам не за этим приходила. Когда мне удается наконец заснуть, начинаются кошмары. Господи, что мне только не снилось. У меня галлюцинации. Вижу то, чего нет. Я слежу за всем, что делаю, и это сводит меня с ума. Больше я ваши таблетки не принимаю. Собственно, я и позвонила, чтобы вам об этом сказать.

— Бернадин, может быть, не стоит бросать? Судя по вашему рассказу, у вас клинический случай депрессии. Вам непременно нужно попринимать что-то, чтобы с ней справиться. Не спешите отказываться. Можно попробовать сократить дозировку наполовину.

Оглохла эта дура, что ли? Совсем ничего не соображает.

— Слушайте, — прервала ее Бернадин, — больше никаких таблеток. Понятно? А вам следует быть поосторожнее с лекарствами. Эти таблетки опасны.

— Я вас понимаю, Бернадин. Очень жаль, что лекарство вам не подошло. Но мы можем попробовать другое, если хотите.

— Нет уж, спасибо, — ответила Бернадин, — я как-нибудь сама. Как раньше справлялась, так и теперь. До свидания. — Она повесила трубку.

Бернадин выбросила последние таблетки в унитаз, вместе с остатками ксанакса, и спустила воду. От этого звука в ушах зазвенело, причем звон становился все сильнее; вода все лилась, но Бернадин этого не замечала. Она прислушивалась все напряженней, и наконец ей просто пришлось приказать себе перестать. Она немного пришла в себя, выключила воду и бросилась к телефону. Набрала номер врача:

— Скажите, а когда таблетки прекратят свое действие?

— Примерно через неделю.

Бернадин бросила трубку. Да эта идиотка хоть что-нибудь знает о том, о чем говорит? Сначала заявляет, будто эффект скажется недели через три-четыре, а тут от силы семь дней прошло. Кроме того, Бернадин уже ощущала себя прежней: она была в бешенстве и имела на то полное право.

— Я — сумасшедшая? Черта с два! — сказала она, достала из шкафа коробку кукурузных хлопьев и заставила себя съесть целую чашку.

 

ВОТ ТАКИЕ ПУСТЯКИ

Я открыла Трою дверь. Боже Всемогущий, этот мужчина был просто великолепен! Между пальцами дымилась сигарета. Хорошо бы, конечно, он не курил, но одну плохую привычку можно и пережить.

— Привет, дорогуша!

На нем были голубая тенниска и широкие темно-синие брюки; глаза прикрыты солнечными очками, хотя на улице было темно. На кармане рубашки болтались пристегнутые к нему ключи от машины. Трой не выглядит на свои сорок, он в отличной форме. Аллилуйя! Талия, наверное, такая же, как у меня, а бедра двигаются так, будто ему все еще двадцать.

Он одарил меня небрежным поцелуем. Неплохо. Но когда он начал засовывать руку мне под блузку, я вспомнила слова Бернадин. Я действительно слишком мало знала о Трое, и сегодня как раз подходящее время все выяснить. Я отстранилась.

— Что-то не так, малышка? — спросил он, выпуская сигаретный дым.

— Все нормально. Садись. — Я сходила за пепельницей и села в кресло. Трой подошел к магнитофону.

— Как насчет хорошей музыки? — сказал он и нажал на кнопку с таким видом, будто делал это в моем доме уже несколько лет. Трудно поверить, что мы знакомы всего-то три дня.

— Чем ты хочешь сегодня заняться? — поинтересовалась я.

— Тем, что доставит радость тебе, — ответил он. — А эта сестренка неплохо поет, — это был голос Ванессы Уильямс. Трой вскочил, сунул сигарету снова в зубы и, повернувшись ко мне, затанцевал сам с собой какой-то медленный танец.

— Как насчет кино? — предложила я.

— Что-то нет настроения, — ответил он, закружившись по комнате — Спроси меня, чем я хочу заняться.

— Чем ты хочешь заняться?

— Всю ночь заниматься с тобой сладкой любовью.

Он подскочил к краю стола, раздавил сигарету об пепельницу и плюхнулся на кушетку рядом со мной. Я отодвинулась в сторону.

— Мы только это с тобой и делали, Трой, больше ничего. Мне хочется куда-нибудь сходить, а не сидеть дома. Хочу узнать тебя получше, и желательно в вертикальном положении.

— О, я понял, — усмехнулся он. — Мы становимся серьезными, да?

— А для тебя это несерьезно?

— Разве я несерьезно себя веду?

— Пока не могу сказать с уверенностью.

— Ты не возражаешь, если я выпью стаканчик вина?

— Я принесу. — Я сходила на кухню, налила нам по бокалу, принесла в комнату бутылку и поставила ее на стол.

Трой зажег очередную сигарету. Вино было выпито залпом, и тут же он налил себе еще.

— Так что ты предлагаешь? — спросил он и поднялся.

— Ты как будто нервничаешь, — заметила я, — тебя что-нибудь беспокоит?

— Нет. Дел много, вот и все. — Ключи соскочили у него с кармана. — Можно от тебя позвонить?

— Да, телефон на кухне.

„Я скоро заскочу, приятель, — услышала я его голос, — со мной еще будет подружка, между прочим, очень даже ничего". Он положил трубку, подошел к кушетке и поцеловал меня в лоб. Еще немного — и я упаду в обморок. Но хочется все-таки проверить, могу ли я себя контролировать, хоть раз в жизни.

— Нужно накоротке съездить к одному парню, он мой партнер. Прокатишься со мной?

— Почему бы нет.

— Отлично. Он живет в Скоттсдейле. Юрист, приятный человек — тебе понравится. Заодно посмотришь, с кем я общаюсь.

Звучит неплохо.

— Подожди, я приведу себя в порядок.

— Ты и так в порядке, — сказал он и опять закурил.

— Я быстренько. — Достав косметичку, я пошла в ванную. Немного румян, слой помады, волосы распустим. Да, и свежий носовой платок. Когда я вернулась, готовая идти, Трой выглядел так, будто только что увидел привидение.

Машина у него была что надо — „кадиллак" 1978-го. Вот никогда не отнесла бы Троя к типу мужчин, ездящих на „кадиллаках". Сиденья были обтянуты серой кожей, и приятно пахло жасмином. Такой запах бывает от желтых искусственных рождественских елок, чьи огоньки отражаются в заднем зеркале машины. Миновав Тампе, мы выехали на дорогу к Скоттсдейлу. Чем ближе подъезжали мы к горам, тем темнее становились улицы.

— Ты не возражаешь, если я открою окно — от дыма уже глаза слезятся.

— Конечно, открывай.

— Трой, а где ты живешь-поживаешь?

— Семнадцатая авеню, дом прямо у Бейзлайн.

— Ты один живешь?

— Уже нет.

— Нет?

— Нет. Со мной мама и сын.

— А… — озадаченно произнесла я.

Даже такая скупая информация уже говорит о многом. Мужчине сорок лет, а мать все еще с ним? Могу поспорить, что это он живет с матерью. В любом случае поверить трудно. Может, я что-то в нем не поняла? Раз мы так недавно знакомы, не стоит сразу влезать в его дела. Но кое о чем все-таки надо спросить.

— А сколько твоему сыну?

— Шестнадцать.

— А его мать тоже живет в Финиксе?

— Она в Детройте. Там у сына были кое-какие проблемы, и я взял парня к себе. Он хороший, только связался не с теми людьми.

— А что твоя мать?

— Что именно?

— Как тебе с ней живется?

— Хорошо, удобно. Она готовит, убирает и вообще ведет почти все хозяйство. Получает пенсию, играет в бинго и ходит в церковь. Лучшего мне не надо, серьезно. Ей только шестьдесят восемь, но она побаивается жить одна, у нее астма. Но с тех пор, как она здесь, было только три сильных приступа, из-за которых приходилось класть ее в больницу.

— И давно она с тобой?

— Четыре года.

— Четыре года?!

— Ага.

— Ну и как?

— Я же говорю, это всех устраивает. Она в мои дела не суется, подругу привести — без проблем, увидишь.

— Увижу?

— Да, я уже рассказал ей о тебе. Вам обязательно надо познакомиться.

Да… Новости, прямо скажем, впечатляющие. В тот момент я уже думала, правда, только о том, как бы скорее доехать и первым делом кое-куда заскочить. Наконец мы подрулили к совершенно сногсшибательному дому с большой дубовой дверью. Позвонив в дверь, Трой наклонился и поцеловал меня.

— Билл тебе понравится, отличный парень.

На пороге стоял человек, чей внешний вид даже отдаленно не напоминал о том, что он юрист. Заношенная футболка с трудноузнаваемым лицом Майкла Тайсона, две золотые серьги в одном ухе и устрашающий причесон. Вероятно, когда-то он был красив, но теперь все его лицо было покрыто оспинками. Под глазами нависли мешки, губы потрескались, и ему явно не помешал бы визит к зубному. Вдобавок ко всему на нем были джинсы размера на три больше, чем нужно. Непонятно, как они вообще на нем держались, скелет, да и только. Даже мой бедный больной отец выглядел лучше.

— Заходите, — сказал он, впуская нас в дом. Он жутко суетился, будто куда-то опаздывал, и я чуть не сломала шею, стараясь не отстать от них и не шлепнуться на мраморном полу. В конце концов коридор привел нас в потонувшую во мраке гостиную. Все было в черно-белых тонах и ультрасовременном стиле. В комнате сидело четверо мужчин, телевизор был включен на полную мощь, но, похоже, никто на него ни разу не посмотрел. Тут я и почувствовала этот специфический запах марихуаны и разглядела на маленьком столике стеклянную трубку, под которой горел огонь. „Черт, — подумала я, — только бы не крэк".

Я присела. Билл представил меня этим четверым, чьи лица и имена я вовсе не собиралась запоминать. Какого черта он ничего мне не сказал?! С чего он взял, что я не буду возражать и тем более сама займусь этим! Хоть намекнул бы!

— В ванную можно зайти?

— Будь как дома.

Когда я вернулась, вся компания уже сидела на полу, на маленьком пятачке, и передавала друг другу трубку. Трой, похоже, тоже принимал в этом участие.

— Может, затянешься разок? — спросил Билл.

— Нет, спасибо.

— Может, вина?

— Не думаю, что у нас есть время, — ответила я, выразительно посмотрев на Троя.

— На стаканчик-то найдется, — подмигнул мне он.

Потом мне пришлось еще довольно долго выслушивать рассказ о какой-то драке из какого-то фильма, пока они передавали трубку туда и обратно. А когда один из них зажег вторую, я еле сдержалась, чтоб не вскочить и не выбежать за дверь. Как же здесь скучно! И эти четверо были уже не мальчишками, могли бы сами хорошо во всем разбираться.

Когда вино было выпито, произошла эта самая „сделка". Трой вручил Биллу чек на сто долларов, а Билл отдал ему белый листок бумаги, сложенный треугольником. Затем Трой сказал, что нам пора. Я сделала вид, что мне было приятно познакомиться и хорошо бы снова встретиться, и выкатилась оттуда, как ошпаренная.

Когда мы сели в машину, я заметила, что у Троя был взвинченный вид.

— Может, зайдем в Джоки-клуб чего-нибудь выпить? Хочется развлечься. Ты, по-моему, хотела послушать музыку? Сегодня где-то должна выступать Пэтти Уильямс. Можно найти газету или позвонить и узнать где. Она классная певица. Ты ее слышала раньше?

— Нет, — сухо ответила я. Я не знала, с чего начать, так как было очевидно, что он не усматривает ничего плохого во всем произошедшем. Но тут я выпалила: — Хочу домой.

— Что-то не так?

— Я не знала, что ты занимаешься такими делами.

— Только иногда, чтобы расслабиться, и все. Тебя это беспокоит?

— Да, беспокоит.

— Тогда при тебе я больше не буду, а?

— Обычно я не имею дела с мужчинами, которые балуются этим. Наркотики пугают меня.

— Ты говоришь так, будто я безнадежный наркоман. Я только сделал несколько затяжек и взял небольшой пакетик. Честно говорю, я не повешусь, если не получу свою дозу, клянусь. Ты мне нравишься, Робин, и я не хочу, чтобы что-то встало между нами еще до того, как мы лучше узнаем друг друга.

— Мне все это не нравится. И откуда вообще у тебя деньги на наркотики, я же знаю, что на работе ты таких денег не получаешь!

— Моя частная жизнь и моя работа — две совершенно отдельные вещи. Послушай, если б я так глубоко завяз, неужели ты думаешь, что оставался бы в такой форме?

Он, пожалуй, был прав, потому что действительно находился в превосходной форме, что опять же сбивало меня с толку. Удивительно, как можно баловаться этой дрянью и при этом не получить инфаркт или что-то в этом роде.

— Послушай, — сказал он, — мать завтра вечером жарит бараньи ребрышки, и я ей сказал, что ты тоже придешь. Во сколько ты приходишь с работы?

— Около шести.

— Тогда я подъеду в полседьмого. Ты брось, мы справимся с этим. Не надо делать проблемы из такой ерунды. Много шума из ничего.

Он улыбнулся и подмигнул. Наверное, я полная дура, но еще ни один мужчина не просил меня познакомиться со своей матерью, и я подумала, может быть, он не настолько погряз в наркотиках и, если мы получше узнаем друг друга — он же видел, что мне не нужны наркотики, чтобы наслаждаться жизнью, — то, возможно, я смогу оказать на него хорошее влияние. Поэтому я согласилась и сказала, что приду с удовольствием.

Мы зашли ко мне, и я разрешила ему остаться на ночь. Мы долго занимались любовью, и Трой все не мог угомониться. Скоро у мен я уже не стало сил, и я попросила его остановиться. Через несколько часов мне уже надо было идти на работу. Я думала, что он заснул сразу после меня, но вдруг зазвонил телефон, и когда я потянулась к трубке, то заметила его исчезновение.

— Привет, малышка, — услышала я знакомый голос.

— Это ты, Трой?

— Он самый, во плоти. Как спалось?

— Хорошо, а когда ты ушел?

— Часов в пять.

— Ты дома?

— Да, читаю и слушаю Колтрэйна. Ты слышала Колтрэйна?

— Нет.

— Надо послушать. Он так глубок, что я иногда не понимаю его. Так как там моя детка?

Я не знала, что нужно отвечать в таких случаях, но сказала, что хорошо.

— Отлично. А как поживают мои сладкие грудки?

— Они мои, а не твои. Нормально.

— Ну же, Робин, помоги мне заснуть, детка.

— Ты что, еще не спал?

— Мне хотелось почитать. Ты так завела меня вчера, я хотел тебя все больше. Но когда ты сказала, что у тебя больше нет сил, я решил, что лучше мне пойти домой, почитать и дать тебе отдых.

— Спасибо за заботу.

— Раздвинь свои ноги, детка.

— Что?

— Раздвинь свои ноги и представь, что я рядом.

— Трой, мне это не нравится.

— Давай, детка, сделай это для меня.

— Я ничего не буду делать. Что я сейчас сделаю, так это повешу трубку, если ты не сменишь свой тон и вообще весь этот разговор. Я серьезно.

— Хорошо-хорошо. Я просто пошутил. Черт, я такой твердый, как лед, детка. Ты видишь, какая у тебя власть надо мной? Видишь, что ты можешь сделать со взрослым мужчиной по телефону? Ты понимаешь, что ты за женщина?

— Не совсем.

Тут его голос изменился, он вдруг стал совсем серьезным.

— Я заеду за тобой в полседьмого. Мама уже сделала картофельный салат, договорились?

— Договорились, — ответила я, еще не понимая, во что ввязываюсь.

— Что мне делать? — спросила я Саванну, позвонив ей с работы. Почти все утро я пыталась объяснить ей, что случилось.

— Я бы не поехала, тем более что он балуется наркотиками.

— Я знаю, но он сказал, что курит только изредка.

— А что ты думала, он скажет, что не может и дня без них прожить? Перестань, Робин, не будь такой дурой.

— Сколько сейчас времени?

— Около одиннадцати.

— Тогда надо ему звонить и отказаться, да?

— Я бы отказалась, но ты делай так, как считаешь нужным. Что мне интересно: почему это вдруг он решил знакомить тебя со своей семьей, когда вы-то знакомы всего лишь три дня. Можно подумать, что у него есть еще какие-то причины. Ты же только трахалась с ним, как он мог за это время настолько глубоко понять тебя, чтобы сразу тащить к родителям?

— Не знаю.

— Позвони ему, а потом сразу мне.

— У меня нет его рабочего телефона.

— Позвони его матери и узнай.

Я набрала номер, ответила его мать.

— Привет, — сказала она — мы все так хотим скорее познакомиться с тобой. Трой мне все про тебя рассказал. Он нечасто знакомит меня со своими подружками, ты, должно быть, совершенно особенная. Поэтому мы и устраиваем небольшую вечеринку в твою честь, чтобы ты смогла познакомиться со всей нашей семьей, вернее, той ее частью, что живет в Финиксе.

— Вы хотите сказать, что сегодняшняя вечеринка ради меня?

— А разве он тебе не сказал? Мы хотим, чтобы ты чувствовала себя у нас, как дома.

— Вы очень добры, мэм. Вам не трудно дать мне рабочий телефон Троя?

— Сегодня он не пошел на работу.

— Не пошел?

— Думаю, он простудился.

— Так он дома?

— Нет.

— А он скоро придет?

— Трудно сказать, детка Больной или здоровый, мой сын носится со скоростью сто двадцать километров в час и нигде зря не задерживается. Если он появится, передать ему, чтобы позвонил тебе?

— Спасибо. Я сейчас на работе, телефон он знает.

— Обязательно передам. Тогда до встречи. Ничего особенного не будет, так что не очень-то наряжайся. Придут только двоюродные братья, родной брат и три сестры, вот и все.

— Мне тоже приятно будет с вами познакомиться, — сказала я. — Увидимся вечером.

— До свиданья, дорогая.

Что, черт подери, там происходит? Я не знала, что он запланировал воссоединение семьи. Почему он ничего не сказал? Вообще, с кем это я связалась? Господи, помоги мне.

Подошло время ленча но мне не хотелось никуда выходить, и я заказала в соседней закусочной сандвич с сыром и ветчиной. Когда его принесли и я полезла в сумку достать кошелек, его там не оказалось. Я попыталась вспомнить, когда последний раз доставала его и зачем. Пока я прокручивала все это в голове, Марва увидела что посыльный ждет, когда я расплачусь, и одолжила мне четыре доллара Я отдала деньги и снова стала гадать, где я могла выронить кошелек и не оставила ли его часом дома.

В десять минут седьмого я открыла дверь своей квартиры. Посмотрела между подушками кушетки, в ванной, под кроватью — везде, но так и не нашла его.

Трой заявился с боем часов. Глаза покрасневшие, от него пахнет вином. Лицо небритое. От его прежней неотразимости ничего не осталось, А когда он наклонился, чтобы поцеловать меня, я почувствовала тошноту.

— Ты готова детка?

— Я не еду.

— Что?

— Я уже сказала что никуда не еду.

— А почему?

— Потому что мне это не нравится.

— Не нравится что?

— Как ты все это обставил.

— О чем ты говоришь?

— Послушай, Трой. Прежде всего, мне определенно это не нравится. Я почти не знаю тебя, и ты уж точно не знаешь меня, иначе у тебя хватило бы такта поинтересоваться, как я отношусь к наркотикам, перед тем как тащить меня в этот притон, и к тому же не звонить посреди ночи и не говорить разные непристойности. И потом, как ты мог представить своей матери дело так, словно мы почти что обручены. Теперь выясняется, что вместо дружеской вечеринки я попадаю на прием в мою честь.

— Ну и что в этом плохого?

— А то, что я еще недостаточно знаю тебя, чтобы знакомиться с твоей матерью и сыном.

— Кто это сказал?

— Я. Все это слишком быстро для меня, я так не могу.

— Что же мне сказать матери и сыну и остальным родственникам, которые сейчас сидят у меня дома и ждут тебя?

— Все, что угодно.

— Значит, я должен принять все, как есть?

— Выбора у тебя нет, надо было сначала спросить у меня.

— А я тебя спрашивал.

— Нет, не спрашивал, сказал и все.

— Послушай-ка, ты знаешь, сколько женщин мечтает, чтобы я привел их домой и познакомил с моей мамой?

— Догадываюсь.

— А я все равно хочу, чтоб ты поехала.

— Я сказала, что не хочу, и я не поеду.

— Знаешь что? Вы, черные сучки, все одинаковы. Сначала ноете, что все вас не понимают и неправильно к вам относятся, а когда мужчина выказывает искренний интерес, вы начинаете выпендриваться. И потом еще удивляетесь, почему мы встречаемся с белыми женщинами.

Вероятно, последнее замечание должно было задеть мои чувства, но этого не случилось. Пускай белая женщина получает его несчастную задницу.

— Ты закончил? — спросила я.

— Да, — сказал он и развернулся к двери. — И знаешь что?

— Что еще?

— Будь поаккуратнее в знакомствах, которые заводишь в бакалейных лавочках.

Когда он закрыл дверь, меня душила ярость. Я подлетела к телефону, набрала номер Саванны и все ей рассказала Никакого шока у нее не было.

— Так ты поняла теперь, у кого твой кошелек?

— Ты думаешь, это он стянул?

— Пока, Робин, — сказала она и положила трубку.

 

ЧЕРНЫЕ ЖЕНЩИНЫ ФИНИКСА

— Так вот, сестренки, — начала Этта Мэй Дженкинс, — сегодня у меня и хорошие новости, и плохие. — Этта только что зачитала Положение о целях и задачах движения „Черные женщины Финикса" и протокол прошлого заседания, утвердить который потребовалась целая вечность. Как обычно, Дотти Нокс придиралась к каждому пункту.

Глория сидела за длинным столом вместе с девятью остальными членами правления. Бернадин и Саванна уселись в последнем ряду, а Робин пока еще не подошла. Всего в зале заседаний Первого Федерального банка вице-президентом которого была Этта Мэй, собрались двадцать две темнокожие женщины, и все они были в элегантных, сшитых на заказ деловых костюмах.

— Итак, давайте сначала поприветствуем нового члена нашего консультативного совета Саванну Джексон. Поднимись, сестренка.

Саванна сняла с колен свою пурпурную шляпу, передала ее Бернадин и встала. Все присутствующие захлопали, приветствуя новую активистку.

— Саванна приехала к нам из Денвера и работает на тридцать шестом канале телевидения в отделе информации. Твоим талантам найдется у нас применение, как вы считаете?

В зале засмеялись, и все сказали „да".

— Добро пожаловать, сестренка, — сказала Этта Мэй, и Саванна села на место.

Казначейский отчет зачитала Джуди Лонг-Картер. Похоже, его мало кто понял, пока слово не взяла Этта Мэй.

— Вы слышали эти цифры?

Все кивнули головой.

— Разрешите вот что сказать. С одной стороны, обед на церемонии по случаю награждения, безусловно, удался, но, с другой стороны, он нас серьезно расстроил. Большинству из вас известно, что в этом году народу пришло гораздо меньше, чем в прошлом. Я считаю, что все дело в председателе. Не все со мной согласны, но это сейчас не главное.

— Я знаю одно, — вступила в разговор Бернис Митчелл. — На следующий год нужно искать другого поставщика — я в жизни не ела такого жесткого цыпленка, не говоря уже о мясе, а кофе вообще не дошел до нас.

— Присоединяюсь, — сказала Мэри Коллинз и повернулась к Принсес Чайльдс, руководившей всей подготовкой.

— Послушай, у них хорошая репутация, — ответила Принсес, — они готовят обеды для мэрии и обслуживают другие такие подобные мероприятия. Жалоб никогда на них не было, поэтому я здесь ни при чем. Я свою работу сделала.

— Я могу продолжить? — спросила Этта Мэй. — До церемонии мы располагали шестнадцатью тысячами. Как известно, спонсоров оказалось меньше, чем мы рассчитывали. Объединенный комитет по спонсорству, состоящий из Дженис, Полетт, Мэрлин и Уиноны, чертовски много для нас сделал. Они ездили по компаниям, работали не покладая рук, но все ведь знают, как трудно выбить из них какие-то деньги, когда дело касается наших нужд. Благодаря этим людям в нашей кассе прибавилось еще пять тысяч. На обед нужно двадцать шесть. В прошлом году мы собрали почти пятьдесят. В этом, как видно из отчета, только двадцать восемь. Это стыдно. Как это вообще называется?

— Труба, — сказала Дотти.

— Не совсем, но если мы хотим продолжать поддерживать наши проекты, особенно программы „Выживание черной семьи" и по школьным стипендиям, то в этом году придется отказаться от ежегодной большой вечеринки.

Из зала послышались охи и вздохи.

— Как было сообщено, цель нашего сегодняшнего собрания — сформировать комитет по проведению большой вечеринки, отчитаться о церемонии награждения и получить информацию о наших новых проектах. Начну вот с чего. В последние два года мы ассигновали двадцать пять процентов наших доходов — или шесть тысяч долларов — на стипендии. Сейчас мы не можем это изменить. Все согласны?

За столом закивали.

— Будем голосовать? Кто за то, чтобы оставить двадцать пять процентов нашего дохода или шесть тысяч долларов, а также прибыль от обеда в честь награжденных участников движения на программу студенческих стипендий, прошу поднять руку.

Все десять членов правления подняли руки. Консультативному совету не полагалось голосовать по вопросам, касающимся самой организации.

— Просьба занести в протокол.

— Уже, — отозвалась Уинона.

— Теперь, — продолжала Этта Мэй, — мы должны были бы выбрать комитет по организации большой вечеринки, но необходимость в этом отпадает сама собой.

— А разве обычно мы на этом не зарабатывали? — спросила Глория.

— Да но, к сожалению, на сей раз мы не можем рискнуть всеми имеющимися фондами.

— А сколько понадобится? — опять поинтересовалась Глория.

— В прошлом году истратили около семнадцати тысяч. Только на гостиницу и угощение понадобилось девять, около четырех отдали музыкантам и еще тысячу триста — на аренду оборудования и на питание. Остальное ушло на рекламу. Все упирается в то, что гостиницы требуют полную предоплату, не так, как в культурном центре, где работает Долорес.

— У нас нет связей ни в одной гостинице этого города. Где же мы могли бы провести вечеринку? — не унималась Глория.

— Получается, что нигде. И зал, между прочим, нам нужен больше, чем в прошлом году. Человек на четыреста-пятьсот.

— Что уж действительно мне понравилось в том году, так это музыканты, — выступила Робин. Она тихонько вошла и уселась неподалеку от Бернадин и Саванны.

Бернадин наклонилась к Саванне:

— Она была в комитете по организации развлечений и спала с солистом.

Саванна захихикала и, повернувшись, помахала Робин рукой, а потом поднялась со своего места и села рядом с ней.

— Есть еще комментарии по большой вечеринке? — спросила Этта.

— Надеюсь, на следующий год с деньгами будет получше, — сказала Дотти. — Чем ближе Рождество, тем чаще вспоминаешь о вечеринке — больше ведь ничего не происходит в этом Богом забытом городишке.

— Не могу поверить, что в этом году ничего не будет, — шепнула Робин Саванне.

— И еще. Что случилось с нашим торжественным обедом? — спросила Этта Мэй. — В прошлом году у нас присутствовали тысяча двести черных и около шестисот белых, а в этом всего-то набралось только шестьсот. Что происходит?

В зале переглянулись, сказать было нечего. Этта, в общем, и не ожидала ответа и продолжала:

— Сейчас нас интересует следующее как стать заметнее, как упрочить нашу жизнеспособность? В этом городе просто процветают равнодушие и апатия, и с каждым годом я все больше удивляюсь, как меня вообще угораздило здесь родиться?!

— В стране экономический спад, — сказала Долорес. — У людей просто нет лишних денег, чтобы тратить на такие вещи.

— Билет стоит только сорок пять долларов, — сказала Дотти.

— Сорок пять могут значить много, если приносить домой всего по нескольку сот в неделю и при этом надо кормить детей.

— Очень мало кто подпадает в Финиксе под эту категорию, и ты это знаешь, — не соглашалась Дотти. — Сколько бесплатных билетов ты получила, Долорес?

— Столько же, сколько ты, Дотти.

— Я получила только четыре, а ты, как я знаю, десять.

— Хорошо-хорошо, девочки, — остановила их Этта Мэй. — У нас есть и другие вопросы на повестке. Будем их решать или закроем собрание?

— В следующем году надо пригласить кого-нибудь вроде Опры Уинфри или Майи Энджело, — сказала Долорес.

— А ты знаешь, сколько они запросят?

— Зато будет толк.

— Давайте сделаем так, — предложила Этта Мэй, — пусть все члены правления напишут два имени председателя для церемонии, передадут мне всю информацию, и будет о чем говорить на следующем собрании.

— Я думаю, нам нужно выбить побольше денег из наших старых спонсоров, — заявила Роберта Мейсон.

— А я думаю, нам надо нацелить компанию и отдельных работодателей на закупку наших выставочных стендов и назначить за них хорошую цену, — пришло в голову Долорес. — Украшения и предметы искусства — это одно, а…

— А что мы предложим им взамен? — перебила ее Дотти.

— Бесплатную рекламу в нашем бюллетене, — ответила Долорес.

— Это разумно, — согласилась Роберта. — В прошлом году я послала им всем благодарность, а в этом кое-кто даже не посчитал нужным ответить на телефонный звонок.

— Наверное, решили сократить расходы, — решила Дотти.

— А вот я хочу предложить, — вступила в разговор Глория, — нужно организовать хорошую рекламную кампанию, лучше, чем в прошлые годы, и начать ее раньше, чем обычно.

— Место для бесплатной рекламы получить непросто, — засомневалась Принсес. — Вы не знаете, я уже через это прошла. Выбить эти бесплатные объявления в газетах и на радио можно только чудом, а о телевидении вообще надо забыть.

— На следующий год надо ориентироваться на церковные бюллетени и всякие общественные организации, — предложила Долорес.

— Неплохо, — согласился кто-то.

— Мы можем предложить заплатить им за рекламу, — сказала Дотти, но все посмотрели на нее так выразительно, что она сразу замолчала.

— Не думай, что это дешево, — усмехнулась Долорес.

— Я скажу вот что, — вмешалась Этта Мэй, — по-моему, очень многих привлекали раньше наши семинары.

В зале закивали.

— Из шестнадцати семинаров больше всего народу пришло на шесть: „Как расплатиться с банком", „Кокаин приходит в ваш дом", „Как стареть элегантно", „Родители-одиночки", „Стресс и депрессия у черной женщины" и „Альтернативный бизнес".

— Мне кажется, большинство заплатило только за семинар, а не за ленч, — проворчала Дотти. — Вот для чего они приходили, и поэтому мы не заработали на ленче ни цента.

— Что же, мы определили задачу, и надо ее выполнить, — заключила Этта Мэй и посмотрела на часы.

— Я думаю, очень важно привлечь профессионалов, — сказала Глория, — нам нужен их опыт и репутация, им же только и придется потратить на нас немного своего времени.

— Я тоже так считаю, — согласилась Дотти, — а то сидят себе там, в своем Скоттсдейле, и ничего их не волнует, кроме собственного БМВ, особняка и отпуска на Гавайях.

Бернадин посмотрела на Саванну.

— До некоторых пор, — продолжала Этта Мэй, — наши усилия по улучшению уровня жизни среди черного населения были направлены только на молодежь. Однако старшее поколение также нуждается в нашем внимании.

— Наркотический бизнес выходит из-под контроля, не говоря уж о бандитских группировках. Просто невероятно, что сейчас творится в школах, — заявила Глория.

— Всех проблем нам все равно не осилить, но свою часть работы мы можем выполнять, — сказала Этта Мэй.

— Я думаю, нам надо работать над тем, как пополнить наши ряды, а то все так и кончается на правлении и совете, — заметила Роберта.

— Все будет ускользать из рук. Мы пробовали это еще до того, как ты к нам пришла, Роберта, — ответила Этта, — только несколько сестер появлялись регулярно. Каждый занят своим — работа, семья. Поэтому мы решили оставить правление из десяти человек и сохранить Консультативный совет для специальных проектов. Я думаю, так будет правильно. — И она повернулась к столу правления. Похоже, несогласных не было.

— Работа шла бы гораздо лучше, если б некоторые члены комитетов делали то, что должны и когда должны, вместо того чтобы ждать последней минуты для сдачи отчетов и не укладываться в срок, — опять заворчала Дотти.

— Мне кажется, надо набрать еще добровольцев. Следует пойти в городскую лигу, торговую палату и тому подобное, — предложила Глория.

— Правильно, — согласилась Этта. — Есть ли еще какие-нибудь сообщения?

В зале промолчали.

— Мэрилин, а как насчет помощи пенсионеров в организации нашей Второй лиги?

— Нормально. Нужно сорок человек, у меня уже набралось двадцать шесть. Ищу остальных.

— А что слышно о программе „Здоровые матери, здоровые дети"?

— Все идет по плану, — ответила Роберта. — Я сделаю то, что обещала.

— А футболки 14 июня? — Вопрос был обращен к Дотти.

— Будут готовы через три недели, и плакаты тоже.

— Никто не забыл, что нужно принести по одному блюду на продажу? — напомнила Этта — Неважно, что это будет: пирог или арахисовое масло, — принесите что-нибудь. И кстати, баптисты из Маунт-Калвари сообщили мне, что им нужна наша помощь с обедами для бездомных на День Благодарения и на Рождество, поэтому надо набрать желающих. Не обязательно прямо сейчас, но все равно, держите это у себя в голове. Я знаю, что кто-то уедет из города отдыхать, а тем, кто останется, надо об этом подумать. Так, долгосрочные программы будем выносить сегодня на обсуждение?

Все промолчали.

— Разрешите мне тогда быстро по ним пробежаться, чтобы у вас осталось время на размышление до следующего собрания, которое, кстати, будет в четверг, семнадцатого мая. Запишите себе в календарь. Итак. Долгосрочные программы мы планируем внедрять в срок от одного года до пяти лет. Нашу глобальную задачу можно сформулировать следующим образом: „Как нам дальше жить и как мы можем улучшить положение темнокожих граждан Финикса. Мы намерены использовать все возможные средства для решения в первую очередь женских проблем. Без нас нет будущего у наших детей, без нас не создадутся семьи. Мы говорили с вами о возможности создания банка данных по трудоустройству, что поможет поддерживать связь между бизнесом и нашим обществом. Хотелось бы на постоянной основе проводить программу помощи пенсионерам, свою собственную программу „Старший брат/старшая сестра", создать центр присмотра за детьми в дневное время и воспитательную программу для них же. В дополнение к сказанному, уже пора подумать о своем постоянном периодическом издании. Мы можем оказывать на общество позитивное воздействие, и надо, чтобы о нас знали.

Все загомонили в знак согласия.

— Ну что ж, если вопросов больше нет, на следующем собрании я хотела бы услышать ваши отчеты о только что упомянутых специальных программах. Еще рано подводить итоги, но мне нужно знать, как продвигается работа. Может, есть еще проблемы?

Все промолчали.

— Тогда объявляю собрание закрытым.

Все стали расходиться, только несколько женщин остались кое-что обсудить. Робин увидала какую-то свою знакомую и побежала за ней, чтобы о чем-то поговорить. Бернадин и Саванна вышли в коридор покурить.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Саванна натянув свою шляпу на лоб.

— Гораздо лучше, только сделай одолжение, не рассказывай обо мне Глории и Робин, они не в курсе моих дел.

— Не скажу.

— Никогда больше не возьму в рот эту гадость, даже если будет совсем плохо. Обещаю.

Робин вприпрыжку выскочила из зала.

— Бернадин, Глория просит тебя подойти на минутку. Она сказала что хочет тебя кому-то представить.

Бернадин сделала еще пару затяжек и пошла обратно в зал.

— Я надеюсь, ты ничего не говорила Бернадин о моем кошельке и обо всей этой истории с Троем?

— Нет.

— А Глории?

— Тоже нет.

— Хорошо, — облегченно вздохнула Робин. — Некоторые вещи не хочется им рассказывать.

— Сам-то он больше не объявлялся?

— Нет, — ответила Робин, — зато знаешь что?

— Что?

— Я нашла свой кошелек.

— Да ты что?

— Да, случайно. Он был в багажнике под запасной шиной.

— Ничего из него не пропало?

— Кроме денег, ничего. Там всего-то было около сорока долларов, не такая уж большая потеря. Остальное-то все на месте.

— Ты думаешь, что сама его туда уронила?

— Не помню, честное слово, — сказала она. — А ты носишь смелые шляпы. Я в такой чувствовала бы себя по-дурацки…

Вышли Бернадин и Глория.

— Привет, Робин, привет, Саванна, — улыбнулась Глория. — Жалко, что так получилось с большой вечеринкой. Я не знала, что ее отменят.

— Да ладно, — сказала Саванна. — Черт возьми, мы и сами можем себе ее устроить на Рождество, правда? — повернулась она к подругам.

— Да ну… — сказала Робин.

— А почему ты против? — удивилась Бернадин.

— Я за, — сказала Глория, — но в данный момент я хочу есть. Целый день ничего не ела. Можете торчать здесь до ночи, я пошла домой.

— Мы следом за тобой, — сказала Робин, и засеменила за ней, как утка. Саванна пихнула ее в спину, подталкивая вперед. А Бернадин улыбнулась и подумала, что во всем этом есть большой смысл.

 

„ПОЧЕМУ ТЫ ЗДЕСЬ?"

Я жутко волнуюсь. Волнуюсь до того, что забыла, что договаривалась заехать сменить масло. Выкурила уже восемнадцать сигарет. Почти целую пачку. Никогда столько не курила, а ведь день еще не кончился. Если не ошибаюсь, Кеннет всегда был точен. Он приехал еще вчера рано утрем, но должен был сразу идти на семинары, а они тянутся целый день. И сегодня тоже куча семинаров. Он должен быть здесь к восьми. Уже половина восьмого, а я до сих пор не решила, во что одеться. Надевать что-нибудь в обтяжку не хочется, чтобы не выглядеть вызывающе. Но и выглядеть так, словно только что влетела с работы, тоже не хочется. Джинсы — простовато, а платье, наверное, слишком банально. Не знаю, что делать.

Звоню Робин, зачем, сама не пойму, и говорю:

— Я ничего не соображаю. Это смешно. Как будто на выпускной бал собираюсь, а не на ужин.

— Надень что-нибудь сексуальное. Пускай знает, чего себя лишал все это время.

— Что, например?

— Надень оранжевое платье. Тебе оно идет.

— Может, и правда?

— И постарайся приятно пахнуть.

— Ну, спасибо. Я потом перезвоню.

— Давай гуляй и за меня тоже!

И она бросила трубку прежде, чем я успела возразить, что не собираюсь делать ничего такого. Но на всякий случай побрызгала себя духами и померила оранжевое платье. Действительно неплохо. Кинулась в ванную, с минуту полоскала рот „Плаксом", стерла помаду и красные румяна и накрасилась оранжевыми. Пока нашаривала в шкафу туфли, в дверь позвонили. Тут сердце заколотилось так, что было слышно. Я чуть не захлебнулась — набрала слишком много воздуха. Чтобы прийти в себя, я сильно выдохнула, как будто выпустила воздушное колечко, и пошла к двери уже совершенно спокойно.

„Есть вещи, которые не меняются", — подумала я. На пороге стоял Кеннет — такой же черный принц, как и раньше. Как, почему я упустила его? Ума не приложу.

— Ты меня пустишь в дом? — спросил он.

Я засмеялась, но у него вид был торжественный.

— Подожди, постой так чуть-чуть.

Я оглядела его с головы до ног. На нем темно-синий костюм, светлая серая рубашка и розовый галстук. Росту в нем сто восемьдесят пять сантиметров, а весит он, похоже, как и раньше, под девяносто килограмм. В волосах и даже в усах заметна проседь. Темно-шоколадная кожа все еще гладкая. Нос широкой лепки, а губы — пухлые.

— Ты все такой же, — заключила я.

— А ты нет. Стала лучше. Время пошло тебе явно на пользу, Саванна.

Он крепко обнял меня и чмокнул в губы. „Слава Богу, не стал целоваться взасос", — подумала я.

— Ну, входи, садись.

— У тебя все так же хорошо со вкусом. — Он огляделся по сторонам. — Ты что же, теперь коллекционируешь картины?

— Что-то вроде.

— Здесь есть хорошие вещи. — Он хмыкнул. — А помнишь, было время, когда ты за квартиру не могла рассчитаться.

— Совсем не обязательно напоминать об этом. — Мне хотелось признаться, что я и сейчас еще побаиваюсь квартплаты. Только теперь уже за три квартиры: свою, здешнюю, мамину и в Денвере. Но зачем?

— Ух ты, а это кто? — Он разглядывал подпись на абстрактной композиции.

— Джон Розелл. Черный художник из Сент-Луиса. Эта работа для него не самая характерная. Обычно он работает в другой манере, но эта картина — одна из моих самых любимых. И к тому же она оказалась мне по средствам.

— Значит, он тоже черный, говоришь.

— Да.

— Приятно слышать. А это кто написал? Просто потрясающе!

— Вот эту — Чарльз Альстон, а другую — Джо Оверстрита. Это называется сериграф. Это пастель Бренды Синглтэри. Большой коллаж наверху — Ноа Пьюрифой. А вот это, — я показала на рисунок гуашью, — Джозеф Холстон. Та, с латунными масками и полотном, — работа Фрэнка Фрэзьера. А абстракцию выполнил Лэмерол Гейтвуд.

— Облегчаешь существование бедствующим художникам, м-м?

— Пытаюсь, — ответила я. — Если не мы купим их работы, то кто?

Я радовалась, что разговор зашел о картинах, а не обо мне, но знала, что скоро тема сменится.

— Так, значит, ты живешь в Финиксе?

Он опустился на диван и сидел такой красивый, что мне лучше было держаться от него подальше.

— Добилась уже чего-нибудь?

— Я только начала.

— Все куришь?

— Да, к сожалению. Но до девяносто первого года точно брошу.

— Кажется, в восемьдесят шестом ты это уже говорила.

— Перестань, Кеннет.

— Ты что, так и будешь там стоять, пока я не уйду? Я не кусаюсь, Саванна. Иди сядь.

Я села в кресло напротив него.

— Как тебе гостиница?

— Снаружи красота невозможная, а номер — ничего особенного. Знаешь, все хорошие гостиницы одинаковы.

— Ну, Кеннет, рассказывай, как же ты все это время жил?

Он забросил ногу на ногу, обхватил колено руками и подался вперед.

— Как я жил? Открыл частную практику.

— Да ну? Ты ушел из больницы?

— Ага. На самом деле, у меня теперь в штате десять человек.

— Ничего себе!

— Дочери три года.

— Знаю.

— Откуда?

— А помнишь Белинду и Роджера? Прошлым летом ездила домой, и Белинда мне рассказала. У тебя, случайно, нет при себе фотографии?

— Есть, конечно. — Он достал из бумажника карточку.

Девчушка оказалась самая обыкновенная, и я немножко слукавила, сказав, что она прелесть.

— А как тебе супружеская жизнь?

— По-разному.

— Ты счастлив? Погоди. Я забыла. Об этом не спрашивают, да?

— Я тебе так скажу: я не мог бы пожелать лучшей матери своему ребенку.

— Я не о том, Кеннет.

Он смотрел в потолок, как будто глубоко задумался.

— Можно, наверное, сказать, что я ее люблю. Но это не та глубокая и жгучая любовь. Скорее привычка.

— Зачем ты женился, если не любил ее?

— Затем, что она должна была родить моего ребенка.

— Так ты с ней залетел? — вырвалось у меня.

— Я ни с кем не залетал, Саванна. Я довольно постоянно встречался с ней месяцев шесть.

— Как со мной, — оборвала я.

— Нет, ошибаешься. Это ты встречалась одновременно с несколькими мужчинами и в то же время со мной. Если мне не изменяет память.

— Никогда!

— Неправда, Саванна.

— Откуда ты это взял, Кеннет?

— Но ты ведь встречалась со мной, только если я звонил и куда-нибудь звал, одним словом, проявлял инициативу.

— Ну и что?

— Я решил, что ты встречаешься с другими мужчинами.

— Но я не встречалась ни с кем.

— Почему же ты сама не звонила, никуда не звала?

— Потому что ты звонил только тогда, когда тебе было удобно, когда на меня оставалось время.

— Это не так, Саванна.

— Мне так казалось.

— Получается, нам обоим казалось неправильно.

— Возможно. Но согласись, Кеннет, ты никогда не был самым общительным человеком на свете, так что я так и не знала, как ты ко мне относишься.

— И я не знал, как ты ко мне относишься.

— О том и речь. Я больше не могла встречаться с тобой и гадать, а спрашивать тебя прямо в лоб не собиралась.

— Почему?

— Чтобы не быть смешной. Мне никогда не приходилось выяснять такие вещи. Обычно все очевидно.

— Разве я не относился к тебе с почтением и восторгом?

— С восторгом? Мне не восторги твои были нужны, Кеннет. Мне хотелось, чтобы ты меня любил. Ладно, хватит. Ты только приехал. Столько времени прошло. Не обращай внимания. Ты голоден?

— Нет, — он улыбнулся, — не сейчас.

— Не смотри на меня так.

— Я так и не смотрю. Раз уж мы говорим начистоту, скажи, а как ты ко мне относилась?

— Не помню. — Мне не хотелось отвечать.

— Лжешь.

— Я так скажу: ты меня покорил.

— Как это покорил?

— Чего ты от меня хочешь? Чтобы я призналась, что была безумно влюблена?

— Было бы приятно, не скрою.

— Что от этого изменится, Кеннет? С тех пор прошла вечность. Ты сидишь в моей квартире в Финиксе, штат Аризона. За окном девяностый год. Ты удачно женат. У тебя ребенок. А ты хочешь, чтобы я сидела перед тобой и исповедовалась?

— Я был влюблен в тебя, — ответил он.

Я чуть не умерла, когда он это сказал. Но он просто трепался, я знала. Он нарочно сказал так, чтобы я сдалась. Он, наверное, все заранее подготовил. Меня не проведешь.

— Нет, Кеннет.

— Да.

— Почему же ты это скрывал?

— Я же сказал. Не хотел быть смешным. Мне казалось, ты относишься ко всему легко, такая соблазнительная, красивая девчонка, бегаешь себе по Бостону. Я знал, что вокруг тебя сотни парней, что ты можешь выбирать, и решил не рисковать.

— Тебе это хорошо удалось. К твоему сведению, я никогда не встречалась с несколькими мужчинами одновременно. Это не в моих правилах. Если я с кем-нибудь сплю, то с Другим уже спать не буду. Я из тех женщин, которые в какой-то определенный момент любят только одного мужчину. А потом, если мне с кем-нибудь хорошо, то ни с кем другим быть я уже не захочу.

— А тебе было со мной хорошо?

— А иначе, ты думаешь, почему я так на тебя злилась? — Я рассмеялась. — Сиди жди, пока не позвонит, а он звонит, рассуждает о какой-то дурацкой статье в „Ньюсуик", а потом желает мне удачного дня. Как будто по работе звонил. Я иногда убить тебя была готова, честное слово. Можно, я тебя сейчас убью за все страдания и душевную боль, что ты мне причинил?

— Иди сюда и убей. — Он тоже рассмеялся, а я вслед за ним. Но вдруг он снова посерьезнел, и мне это не понравилось. Я не хотела, чтоб он был серьезным. — Я рад тому, что ты мне рассказала, Саванна. Жаль, что мне понадобилось столько времени, чтобы узнать о твоих чувствах.

— Бывает. Век живи, век учись, — ответила я.

С минуту мы сидели молча, как два дурака.

— Зачем ты хотел меня видеть? — произнесла я наконец.

— Потому что не видел тебя несколько лет. Хотел посмотреть, как ты живешь. Вот приехал и увидел, что у тебя все хорошо.

— Тогда уходи. Счастливо!

Он опять фыркнул:

— А ты не голодна?

— Нет. — Я сказала правду. Как в доброе старое время, он еще мог отбить у меня аппетит. К еде, по крайней мере.

— Чем же мы еще можем заняться?

— Могу тебе сказать, чем мы не будем заниматься.

— Разве я пытаюсь тебя соблазнить? — Он откинулся на диван. — Так вот почему ты такая колючая. Ты думала, я приехал поразвлечься по старой памяти, да?

— Конечно.

— И теперь ты только и думаешь, что я женат, а ты не намерена спать с женатым мужчиной. Верно?

— Верно.

— Успокойся, Саванна. Я просто хотел тебя увидеть.

Так он даже спать со мной не хотел. Он не изменился. Такой же тюфяк.

— Хочешь, куда-нибудь пойдем? Выпьем? — предложила я.

— Мне все равно. Я могу и здесь остаться, если тебе не хочется никуда выходить. Правда, Саванна. Я так рад тебя видеть.

Сколько можно повторять одно и то же.

— Здесь нечего делать, — возразила я.

— Можно поболтать. — И улыбнулся, как мне показалось, со значением. Зачем он это делает?

— Мне будет легче с тобой болтать на людях. Вставай, Кеннет, пойдем.

Он поднялся и оказался прямо напротив меня. Так близко, что я чувствовала его дыхание. От него хорошо пахло. Так хорошо, что я попятилась.

— Поедешь со мной завтра утром в Седону?

— Пожалуй, поеду.

— Тогда сделаем так. Я сегодня как выжатый лимон. Глаза слипаются. С четверга спал всего четыре часа. Давай я сейчас поеду в гостиницу, приму горячий душ и отрублюсь. А завтра к семи за тобой заеду.

— Утром?

— Да. Договорились?

— А почему так рано?

— У нас будет целый день. — Он поцеловал меня в нос.

Ну зачем он еще это делает?

— Ладно, — сказала я, — только, пожалуйста, не подумай чего-нибудь такого.

— Я только о таком и думаю, — сказал он и шагнул к входной двери.

Ноги у меня подкашивались. Теперь жутко захотелось есть. Я набрала номер „Пицца Хат", заказала среднюю вегетарианскую пиццу и нарезала салат. Через полчаса ее привезли, и я съела все до крошки. Я уже стягивала с себя платье, когда раздался телефонный звонок.

— Саванна? — Это был низкий голос Кеннета. Ну зачем так произносить мое имя?! — Ты спишь?

— Нет. Еще только десять. Я ложусь после новостей. А что?

— Я только звоню сказать, что очень не хотелось уходить.

У меня перехватило горло.

— Честно сказать, Кеннет, я тоже не хотела, чтобы ты ушел.

— Нет?

— Нет.

— Теперь уже поздно вернуться?

— Нет, не поздно. Я только не хочу ненавидеть себя завтра утром.

— Клянусь, не будешь. Через пять минут приеду.

— Как через пять?

— Я уже полтора часа здесь на стоянке, около магазина „Серкл Кей", все думаю о нашем с тобой разговоре и собираюсь с духом, чтобы тебе позвонить.

— Кеннет… — вырвалось у меня.

— Саванна, — произнес он.

До чего же хорошо он это произносит.

Я пропала. Знала же — нельзя этого человека к себе подпускать. Попалась в его сети еще сильнее, чем четыре года назад. Иногда хватает одного прикосновения. Одного поцелуя. И снова закружит. Ну почему он такой нежный? Почему я чувствую себя рядом с ним невесомой, как Русалочка? Клянусь, он мог бы открыть по всей стране курсы повышения квалификации и читать всем остальным мужчинам лекции на тему „Как надо ласкать женщину".

Тот факт, что несколько месяцев я сплю одна, здесь совершенно ни при чем. Именно с ним мне так хорошо, а не просто с любым другим. Он только обнял меня, и я уже растаяла. Уже больше и не надо было от него ничего (хотя хорошо, что он сделал и больше). Теперь он лежит рядом со мной, обнимает меня, и мне не хочется пальцем шелохнуть. Я на седьмом небе. Ночью мы оба были на седьмом небе. Больше я туда не вернусь — нам там не остаться. Он возвращается домой, к жене.

— Доброе утро, — говорит он.

— Доброе утро, — отвечаю я.

— Ты что, встаешь?

— Уже полвосьмого. Ты же хотел в это время отправляться в дорогу.

— Правда. — Он сел, а я подвинулась поближе к краю кровати.

Дотронься он до меня, не смогу ему отказать ни в чем. Ну почему я так быстро поддаюсь? Кто меня тянул по доброй воле влипать в историю? Надеюсь, хоть не говорила, что люблю его. Хотя неизвестно: после трех или четырех оргазмов подряд я и не то скажу. Хоть убей, не помню. Вот дура.

— Ты еще хочешь ехать? — спросил он.

— Честно говоря, Кеннет, по-моему, это не лучшая затея, — произнесла я и выпрыгнула из постели.

— Что-то не так?

— Нет, ничего.

— Я что-то не так сделал? Или сказал?

— Нет.

— Не молчи, Саванна.

— Не надо было нам этого делать, Кеннет. Понимаешь, одно дело просто быстренько трахнуть кого-нибудь, встать, одеться и домой. А другое — когда ты кого-нибудь любил и он тебя обнимал и ласкал, как ты. Мне что-то не по себе. Я не должна была этого позволить себе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я хочу сказать, что иногда прежние чувства вспыхивают вновь, когда делаешь некоторые вещи, например спишь с тобой…

— Я польщен.

— Не сомневаюсь.

— Что? Ты думаешь, ты тут одна так тонко чувствуешь?

— Этого я не говорила. А что, собственно?

— А то, что мне хотелось видеть тебя, а соблазнять тебя я вовсе не планировал. Понимаешь, я не планировал заранее ни заниматься с тобой любовью, ни склонять тебя к чему-нибудь. Клянусь.

— Я тебя в этом не виню. Ты не понял. Просто мне слишком много лет для этого, Кеннет.

— Слишком много для чего?

— Для того, чтобы спать с бывшим любовником, который к тому же прочно женат.

— Я собираюсь все изменить.

— Так все говорят.

— Я — не все. Я — Кеннет.

— И какие же у тебя планы?

— Я думаю развестись с ней.

— Думаешь?

— Да.

— Почему?

— Потому что. Я несчастлив.

— А как же ребенок?

— Пока не знаю. Единственное, что меня удерживает, это мысль о том, что будет с дочерью.

— Не хочу ехать в Седону, — выпалила я.

— Почему?

— Я уже сказала.

— Но нас никто не заставляет что-нибудь делать, Саванна!

— Мы уже все сделали, Кеннет.

— Я хочу, чтобы ты побыла со мной. Я столько ждал этого момента. Столько хочется тебе рассказать. О стольком спросить.

— Рассказывай и спрашивай. Прямо сейчас.

— Слушай, ты же говорила, что туда очень красивая дорога?

— Так мне говорили. Правда, Кеннет, я не могу. Я опять поступлю с собой жестоко.

— Я не хочу ехать без тебя.

— Я не могу. Честное слово, не могу.

— Ну можно мне остаться с тобой на день? Я обещаю не дотрагиваться до тебя.

— Нет. — Я изо всех сил старалась притвориться, что действительно не хочу этого. — По-моему, тебе надо встать, принять душ, сесть в машину и катить в Седону, как ты собирался. А завтра поедешь домой, к жене.

— Как ты думаешь, почему я здесь? — спросил он.

— Не знаю. А почему ты здесь?

— Потому что не хочу возвращаться домой.

— Но ведь возвращаешься.

Он ничего не ответил. Я накинула халат и пошла на кухню заварить крепкий кофе. Он помылся, оделся, и я налила ему чашку кофе. Пить он не стал. Я проводила его до дверей.

— Скажи все-таки, Саванна, что случилось этой ночью?

— Слишком много, Кеннет. Ступай.

Я закрыла за ним дверь, но знала, что он еще стоит там, потому что шагов не было слышно. Хоть бы он уже ушел! Когда наконец раздался звук удаляющихся шагов, мне стало легче. Но, признаюсь, я еще долго-долго сидела у двери и ждала, что он вернется.

 

РИКОШЕТ

Включив автоответчик, я услышала голос Троя: „Робин, я осознал свою ошибку и хочу с тобой увидеться. Это серьезно. Позвони мне".

— Жди, — ответила я.

Майкл тоже решил оставить сообщение: „Привет, Робин. Где это ты прячешься? Ты что, никогда не перезваниваешь? Хотелось бы встретиться на выходные. Я очень скучаю. Пожалуйста, позвони".

Ты все еще не научился заниматься непристойностями, Майкл? Все такой же скучный и такой же толстый?

Но то, что я услышала дальше, было просто ударом: это был Рассел. Я звонила ему несколько раз, но с той самой ночи от него не было никаких вестей. „Робин, сделай одолжение, — начал он, — и мне и себе. Пожалуйста, перестань звонить мне домой! Это создает мне много сложностей, и жене не нравится, что моя бывшая подруга запросто набирает наш номер. Извини, что приходится это выкладывать. Надеюсь, у тебя все хорошо".

В ушах появилась боль и какой-то скрипучий звук. Сердце, казалось, остановилось на несколько минут, а потом заныло, будто кто-то засунул мне в грудь руку и сильно надавил на него. Я чувствовала пульсацию во всем теле, в каждом сосуде и каждом мускуле. Он, кажется, сказал „жена"? Я ставила запись снова и снова, и с каждым разом рыдания разрывали меня все сильнее и сильнее. Устав слушать, я стерла всю кассету и в изнеможении упала на кушетку. Мне казалось, что я нахожусь в этом состоянии уже несколько часов. Сердце перестало бешено стучать — в какой-то момент я вообще его не ощущала, — тело совсем онемело. Наконец я увидела как моя рука тянется к пачке с почтой. Там было по крайней мере шесть каталогов. Надеюсь, они когда-нибудь перестанут присылать мне всю дребедень. Женат?

А ты ведь по уши в вонючей грязи, Рассел. Это уже слишком подло. Помнишь, что ты говорил мне в прошлый раз? Что до сих пор любишь меня, что стыдишься за свою ошибку, что попробуешь все исправить. Ты тогда сказал, что мне надо „только чуть-чуть подождать", разве не так? Сволочь. И куда я смотрела все эти проклятые два года, когда предполагалось, что ты без ума от меня?! Как тебе удалось так долго морочить мне голову? Что же такое есть в Каролин, чего нет во мне? Она дает тебе что-то, что не могу дать я? Как можно быть таким жестоким? Звонить сюда, говорить такие вещи! Значит, твоей жене не нравятся мои звонки. Знаешь, а я тебе не верю. Слишком долго была дурой. Но ты преподал мне хороший урок, Рассел. Хуже этого ты ничего не мог сделать.

Я знаю, что надо наплевать на все это, но ничего не могу с собой поделать. То, что перестаешь с кем-то встречаться, еще не значит, что ты больше его не любишь. Похоже, тебе-то не слишком трудно было пережить расставание со мной. Тебе не кажется, что ты хладнокровно нанес подлый удар той, с которой всего год назад жил вместе. И подумать только, что я позволяла тебе жить за мой счет все это время? Разрешала пользоваться своими кредитными карточками, оформила тебе приличную страховку, помогла купить эту чертову машину! Ты все еще должен мне триста восемьдесят шесть долларов, сукин сын. Интересно, будет ли у нее ребенок, как все только и судачат об этом. У меня могло быть двое твоих детей, скотина, но ты сказал мне, что еще не готов стать отцом. Сказал, что тебе еще нужно утрясти свои дела, упрочить финансовое положение перед тем, как думать о женитьбе не говоря уже об отцовстве. Что же она такое сделала чего не смогла я? Почему ты просто не мог сказать, что я делаю не так, я могла бы все исправить. Что со мной не так, Рассел? А? Что?!

Я отбросила каталоги и попробовала вскрыть конверт. Поняв, что это счет от „Шпигеля", я швырнула его об стену и поднялась. Музыка. Вот что сейчас нужно. Я включила радио, где Лиза Стэнсфилд жаловалась на то, что „обошла весь свет и не может найти любимого". Сейчас мне это совершенно ни к чему, поэтому я включила магнитофон. Я не знала, что за кассета в нем стоит, но это не имело значения. Это был Принц, с песней „Воры в храме". Классная вещь, но только не сегодня. Тогда я поставила Полу Абдул.

Я уже шла в спальню переодеваться, когда зазвонил телефон.

— Алло, — сказала я.

— Алло, — ответил мне какой-то механический голос, — мы проводим исследование…

Я бросила трубку. Телефон зазвонил снова.

— Да! — рявкнула я, решив, что это снова „исследователи", но ошиблась. Это была моя „любимая" женщина, сучка из агентства по студенческим кредитам.

— Привет, Кэрол, — сказала я.

— Робин, мы не получили от тебя перевод за этот месяц.

— Я знаю.

— В чем дело?

— В том, что у меня нет денег.

— И когда они у тебя будут?

— В следующем месяце.

— Какого числа?

— Не знаю точно. Я сказала, в следующем месяце.

— Мне нужно число.

— Выбирай его сама.

— Робин… — Она вздохнула.

— Что?

— Ты знаешь, как долго мы уже тянем кота за хвост?

— Можешь рассказать.

— Тебе еще не надоели мои звонки?

— Нет. Я люблю, когда мне звонят и требуют денег, которых у меня нет. Я серьезно.

— Почему бы тебе не начать думать об оплате кредита самой, и ты никогда не услышишь больше моего голоса.

— Ты что, не слышала, что я сказала? Я сказала, у меня нет денег.

— Робин, ты ездишь на такой хорошей машине и никак не можешь выплатить долг в тысячу сто долларов? Тебе все равно придется это сделать.

— Тебя не касается, какая у меня машина.

— Нет, дорогуша, очень даже касается. Ты должна решить, какие у тебя приоритеты, и сделать это прямо сейчас, Робин.

— Послушай, мой отец полупарализован, мне нужно платить сиделке, а это поважнее, чем твой дурацкий студенческий кредит.

— Мне очень жаль, я сочувствую тебе, Робин, но кто будет следующим? Твоя мать? Какую смертельную болезнь ты придумаешь для нее?

— Следи за тем, что несешь.

— Следить надо тебе. У тебя кредитная карточка „Виза", ты ведь можешь снять деньги оттуда?

— Все-таки у тебя определенно плохо со слухом, Кэрол.

— Слушай, мне это надоело. Мой клиент тоже устал. Или ты называешь число, или я передаю бумаги в суд.

— Как насчет пятнадцатого?

— Желаю приятного вечера, Робин.

Я швырнула трубку. Вот дрянь!

Сняв и повесив одежду, я совершенно не знала, чем заняться. Не могла найти себе места, все было так противно, и я чувствовала себя такой несчастной и жалкой. Зачем было звонить и вываливать все это дерьмо на меня? Женат? Что же со мной не так? Может, я недостаточно красива для него? Недостаточно чувствительна, умна? Никуда не гожусь в постели? Что со мной не так? Почему ты не захотел на мне жениться, Рассел? Почему?

Надев какие-то старые леггинсы и какую-то совершенно безразмерную футболку, я вернулась в гостиную, выключила Полу Абдул и включила телевизор. Я уселась перед телевизором, смотрела все подряд, но спросите меня что — не ответила бы. Сходила на кухню, палила себе вина и залпом выпила весь бокал. Потом поплелась к зеркалу в ванной — лицо опухло, глаза стеклянные, губы дрожат. Каждой клеточкой тела я испытывала боль и, хотя я не хотела плакать и очень старалась сдержаться, снова разрыдалась. А что еще можно ожидать от человека, когда он узнает такие вещи? Как можно притворяться, что тебя это не волнует? Как приказать сердцу не болеть? Как?

В туалете я просидела долго. Силы совершенно оставили меня. Голова была такая легкая, будто бы я совсем не здесь, а где-то в другом месте. Но в следующую секунду я ощутила, что выжата как лимон и не могу встать. „Это неправильно, — подумала я, — то, что он может вот так звонить и говорить гадости. Он, что же, решил, что я чемпион по выдержке и спокойствию? Что меня совсем не затронет его небольшое заявление? Он, видите ли, женат". И тут я начала смеяться. Ничего другого больше не оставалось.

Наконец я встала, вернулась на кухню и налила еще бокал. Раскрыв один из каталогов, я неожиданно для себя стала набирать номер „Виктории сикрет". Когда на том конце провода ответили, до меня дошло, что я не знаю, что хочу заказать. Я положила трубку. Майкл. Вот кто мне сейчас нужен.

Я набрала его номер. К телефону подошла женщина. Я решила, что нас неправильно соединили, положила трубку и набрала снова. Она опять подняла трубку.

— Это дом Майкла Дэвенпорта? — спросила я.

— Да, а кто говорит?

— Робин.

— Какая Робин?

— Робин Стоукс.

— Вы знаете, Майкла сейчас нет. Но я передам, что вы звонили, когда он придет.

— А вы знаете, когда он должен прийти?

— Около десяти.

— Спасибо.

— До свидания.

Я не знала, что подумать. Я же знаю, что Майкл живет один. Может, это его родственница, она ведь была довольно приветлива. Сестра или еще кто-нибудь. Кто знает? И какая, к черту, разница?

Саванна не могла поверить в то, что сделал Рассел и как он это сделал. Бернадин сказала, что в любом случае он всегда был низкой тварью и, может быть, теперь я наконец выкину его из головы. Глория заметила, что от Рассела можно всего ожидать. Они хотели вытащить меня куда-нибудь пообедать и хоть немного развеселить, но мне не хотелось разговоров на эту тему. Все мои мысли были заняты тем, что я старалась перестать об этом думать.

Майкл не звонил. Прошло уже два дня, с тех пор как я звонила ему. Наверно, это все-таки была не родственница. Не думаю, что она что-нибудь передавала ему. На работе он тоже не появлялся, и я решила снова позвонить ему домой.

— Майкл?

— Робин, здравствуй, как ты? Я думал, ты исчезла с лица земли.

— Тебе передали, что я вчера вечером звонила?

— Нет, ничего не передавали.

— А что за женщина разговаривала со мной?

— А, это Джина. Моя старая приятельница, она у меня остановилась. Ей пока негде жить, впрочем, это длинная история. Я сейчас как-то стараюсь помочь ей встать на ноги.

— Значит, она сейчас живет у тебя?

— Временно. Она просто подруга, Робин.

— А где она спит?

— Робин, ты ли это? Если я правильно расслышал, могу поклясться, что ты ревнуешь.

— Я не ревную. С чего мне тебя ревновать? Я никого никогда не ревную.

— Я знаю.

— И сколько она собирается у тебя оставаться?

— Возможно, до конца месяца.

— Целый месяц?!

Он уже хихикал.

— Робин, успокойся. Знаешь, ты доставляешь мне массу удовольствия.

— Я звоню не для того, чтобы доставлять тебе удовольствие. Я думала, ты хочешь меня увидеть.

— Ужасно хочу.

— А она будет в это время у тебя?

— Она спит в комнате для гостей, если это может тебя успокоить.

— Ночью женщины могут ползать не хуже мужчин.

— Послушай, разреши пригласить тебя в пятницу пообедать, и я объясню тебе весь расклад.

— Во сколько?

— В семь ты сможешь?

— Да.

— Тогда я подъеду к семи, — сказал он. Было слышно, что он все еще потешается.

Не знаю, зачем я согласилась с ним обедать, мне совсем этого не хотелось. Может быть, чтобы как-то себя занять, нарушить этот монотонный ритм. И тогда я перестану думать о Расселе…

В пятницу в семь часов я просматривала последний каталог „Шпигеля" и ждала Майкла. К половине восьмого уголки страниц с картинками сексуального нижнего белья и шифоновых ночных рубашек были уже похожи неизвестно на что. К семи сорока пяти я уже заказала все понравившиеся мне вещи по кредитной карточке „Америкэн Экспресс", хорошо сознавая, что ничего из них не могу себе позволить. Но в восемь я была уже вне себя. Он что, пальцы себе сломал, не может позвонить, что опаздывает?

Я подняла трубку и набрала его номер. Та же женщина ответила мне снова.

— Здравствуйте, это Робин. Майкл дома?

— Да, одну минутку, — сказала она. Это было невероятно!

Майкл подошел к телефону.

— Ну? — сказала я.

— Что „ну"? — ответил он.

— Уже восемь часов.

— Я знаю, Робин. А в чем дело? У тебя такой нервный голос.

— Майкл, сегодня в семь ты должен был быть у меня.

— Черт! Я чувствовал, что что-то забыл. Извини, пожалуйста, Робин, извини. На работе такая лихорадка, совсем вылетело из головы. На какой день перенесем?

— Перенесем? Ты хочешь сказать, что не можешь прийти?

— Я обедаю.

— С этой твоей… как ее?..

— Ее зовут Джина.

— Неважно, — сказала я.

— Послушай, Робин, она приготовила мне еду, некрасиво так все бросить и уйти.

— Я понимаю, да. Но что же мне-то делать, пока ты обедаешь со своей приятельницей.

— Я же извинился, чего ты еще хочешь от меня услышать?

— Ладно, забудем это.

— Как насчет конца следующей недели?

— Конца недели?

— В понедельник мне надо съездить в Лос-Анджелес дня на два, а после этого у меня намечены сплошные встречи с клиентами. До четверга никак не освобожусь.

— Так какой день тебе подойдет?

— Может, в пятницу?

— Приятного аппетита, — сказала я. — Увидимся в пятницу.

Просто не могу поверить, что ревную его к этой женщине. Видно, я в полном отчаянии, если так отношусь к этому? Однако следующая неделя это следующая неделя. А что же сегодня? Сегодня мне просто необходим кто-нибудь.

Трой поднял трубку еще до того, как я осознала, что набрала его номер и что вообще собиралась ему звонить.

— Робин, — обрадовался он, — как приятно тебя слышать. Я все время о тебе думаю. Как дела?

— Что ты сейчас делаешь? — спросила я.

— Смотрю бейсбол. Расслабляюсь. А ты можешь что-нибудь предложить?

— Не хочешь посмотреть этот матч у меня?

— Уже еду.

 

УБИВАЯ ВРЕМЯ

Сидеть одной в огромном доме стало невыносимо. Бернадин думала, что обрадуется тишине и покою, но всякий раз, возвращаясь с работы, не могла отделаться от мысли, что в доме слишком пусто. Как в гробнице. Дом купили ради детей, да и она жила, в сущности, ради них. А теперь, пока дети гостят у Джона, Бернадин никак не могла придумать, чем бы себя занять. В выходные было попроще, но целых четыре недели школьных каникул — она уже и забыла, когда в последний раз у нее оставалось время для себя. Попыталась припомнить, что делала в таких случаях до замужества, но безуспешно.

Герберт. Он ее просто достал. Уж лучше было сразу его отшить, было бы спокойнее. По три раза на день звонит, выясняет, где она, с кем. Надоело уже напоминать, что у него есть жена, вот о ней пусть и заботится. Он был нужен, чтобы доказать то, в чем Бернадин разуверилась: что она по-прежнему желанна, сексапильна, что еще может заставить мужика стонать в постели. Через две недели Герберт признался ей в любви. Чем очень ее позабавил. Она лежала в его объятьях, улыбаясь и разглядывая сидевшую на подоконнике птичку. Герберт что только для нее не делал, но она не на все его фантазии соглашалась. „Попроси жену. Или еще кого", — сказала она, и Герберт не настаивал.

— Но я же люблю тебя, — в очередной раз заявил он на прошлой неделе, после того как Бернадин твердо сказала, что пора немного поостыть.

— Ты любишь не меня, Герберт, ты любишь свое ощущение охотника.

Он, конечно, сказал, что это не так, и изо всех сил старался убедить ее, что жена ему надоела, что он разведется сразу, как сын закончит школу, то есть через два года.

— Послушай, Герберт, все было замечательно, но я тебя не люблю. А даже, если бы любила, замуж бы не пошла.

Он, разумеется, не поверил. Бернадин подумала, что он допускает ошибку, обычно свойственную женщинам: путает физическое удовлетворение и любовь.

— Почему не пошла бы? — решил выяснить он.

— По двум причинам. Во-первых, ты, Герберт, обманываешь жену, значит, ты и меня, скорее всего, станешь обманывать.

Конечно, Герберт запротестовал: этого не случится, он-де ее любит, а жену уже нет.

— Во-вторых, — продолжала Бернадин, — я не хочу выходить замуж. Точка.

Герберт не поверил.

С точки зрения Бернадин, ему вообще не на что жаловаться: хорошо провели время, что ему еще? Ей от него нужно было нечто совершенно конкретное. А он, видимо, решил, что у них серьезней, чем просто секс. Может, он даже возмечтал, что она влюбится в него по уши, голову потеряет? Не тут-то было. Герберт даже не догадывался, что всего-то навсего, когда ей становилось слишком холодно и одиноко в постели, Бернадин знала кого ей позвать. Она его использовала. Ну и что? Они с женщинами тысячу лет так обращаются, думала она. А мы добрые, позволяем.

Но Герберт оказался не из тех, кому можно сказать нет, и все. Он знал, что дети ее уехали, и продолжал названивать. Бернадин это надоело, и потом, пора ему уяснить, что она не собирается сдаваться в минуту слабости, поэтому она включила автоответчик и перестала отвечать на его звонки на работе.

Бернадин сидела на диване и читала журнал. На это у нее ушло тридцать пять минут. Потом, чтобы хоть чем-нибудь заняться, пошла в ванную; увидев на раковине следы зубной пасты, достала моющее средство и принялась чистить раковину. Затем, незаметно для себя, вымыла зеркала ванну, панели душевой и унитаз. И ни капельки не устала: нерастраченную энергию просто некуда было приложить. Заметив на стене грязные пятна, подумала, что надо бы сходить купить краски, но сообразила, что магазин был уже закрыт.

Бернадин почти пожалела что от отдали Чэмпа. Этот ротвейлер, как и прочие восемь или девять домашних питомцев, типа хомячков, кроликов, белых крыс, кошек и ящерицы, побывавших в доме до него, не прижился. Бернадин говорила Джону, что детям нужна собака, а не медведь, и эта порода собак — не совсем то, что нужно.

— Боже мой, Бернадин, это же не бешеный бык, — сказал он тогда. — Они, конечно, здоровые, но дружелюбнее коккер-спаниеля, вот увидишь.

В четырехмесячном возрасте Чэмп своими „детскими зубками" укусил Джона-младшего. Весил он тогда уже девятнадцать килограмм. Оника всякий раз, когда он норовил лизнуть ее, лупила его наотмашь: они друг друга не переносили. Из ревности. Если Чэмп видел, что Бернадин чем-нибудь занята с Оникой — рисует, читает, помогает убирать комнату, — он подскакивал к окну снаружи и начинал скрести лапами. И лаять. Лаял он без устали. А потом Джон-младший отказался его кормить, потому что, хотя пса и водили на дрессировку, он по-прежнему постоянно наскакивал на мальчика, сбивая его с ног.

В восемь месяцев Чэмп весил уже больше сорока килограммов. Бернадин он любил. Ведь именно она его кормила, выгуливала, трепала за уши и почесывала под подбородком. Но Чэмп терпеть не мог поводок. И однажды, после обычной игры на воле просто не дал его снова надеть.

— Чэмп, ко мне! — скомандовала Бернадин.

Пес обернулся, посмотрел на нее и побежал дальше.

— Ко мне, — повторила она но строже.

А Чэмп как ни в чем не бывало резвился на чужих лужайках, метил деревья в чужих дворах и топтал чужие цветы.

Уперев руки в бока, Бернадин крикнула:

— Чэмп, я сказала, ко мне!

Но он всего лишь остановился и сел, оглядываясь по сторонам со скучающим видом. Она подошла к нему. Пес не шевельнулся. Она потянулась к ошейнику, и тут Чэмп вдруг резко дернул головой, так что Бернадин едва успела сунуть ему глубоко в пасть кулак: еще чуть-чуть, и его зубы сомкнулись бы у нее на запястье. Бернадин схватила собаку за ошейник, тряхнула шлепнула по морде и, пристегнув ошейник, сказала:

— Плохая собачка.

На обратном пути повторять Чэмпу „Рядом!" необходимости не было. Подойдя к гаражу, Бернадин скомандовала „Сидеть!" и он сел.

— Ты, похоже, даже небольшие свои мозги растерял, раз решил укусить меня, — сказала она. Пристыженный Чэмп лизнул ей руку, словно прося прощения. — Убери пса, или мы с детьми уйдем, — сказала она Джону.

— Не болтай ерунды, — был его ответ.

Дожидаться его согласия Бернадин не стала. Прошло целых три дня, прежде чем Джон заметил исчезновение Чэмпа. Разозлился он ужасно. Еще бы, ведь за собаку заплачена жуткая сумма — тысяча двести! Но дети были довольны; у них появилась новая забава — морская свинка Эта прожила три недели, а потом умерла от переедания.

Бернадин заглянула в спальню Оники. Кровать с тех пор, как ее убрала горничная, еще не расстилали. Бернадин опустилась на краешек, погладила рукой покрывало с картинками из диснеевских мультиков. Оника вот барахольщица, никогда ничего не выкидывает, не комната, а склад. В углу за столиком сидели мягкие игрушки. Перед каждой зверюшкой стояло блюдечко с угощением. На комоде поместился огромный деревянный кукольный дом, обставленный миниатюрной мебелью. Рядом стояла игрушечная кухня с плитой и раковиной и маленький белый пылесос. Платья для кукол лежали в специальных пластмассовых коробочках. Очень аккуратная комнатка И Оника всегда знала, где у нее что лежит. Заявила, что она художница и ее рисунки были повсюду: на стенках, над столом над входом, на двери в ванную. Под столом стояла большая коробка от рождественских подарков. Здесь Оника держала бесчисленные карандаши и фломастеры, накопившиеся неизвестно за сколько лет. Мольберт и краски хранились в гараже.

На кровати перед подушками Оника рассадила кукол. Бернадин взяла одну и стала рассматривать ее. Кроме этой, все остальные — черные. А это — дурацкая Барби. С самого начала Онике покупали только черных кукол. Бернадин уже очень давно объяснила дочери, что светловолосых и голубоглазых покупать не станет, потому что ей совсем не нужно, чтобы Оника выросла с убеждением, будто Барби — идеал красоты. Но на прошлое Рождество Оника выпросила-таки себе Барби, потому что у всех девочек в классе есть такая. Ну, пусть у нее будет хоть одна белая куколка можно? Бернадин сдалась.

Она повертела в руках маленький набор расчесок, которыми Оника причесывала кукол, а иногда и себя. Бернадин подумала: хорошо, что она перед отъездом сводила девочку в „Оазис", и Синди заплела ей „колосок".

Бернадин встала и пошла в комнату сына. Зазвонил телефон. Она прислушалась к автоответчику — ошиблись номером. Комнатка Джона-младшего была полной противоположностью комнате сестры. Домработница заявила что больше его игрушки собирать не будет, и сдержала слово. Мальчишка уже не первый год увлекался электронными играми, и Бернадин купила за это время не меньше двух десятков, хотя и понимала что это, пожалуй, многовато. С другой стороны, он вроде бы стал вести себя получше и оценки вполне приличные, а кроме новых игр, ему никакие подарки не нужны. Сейчас его игры валялись повсюду, вперемешку с машинками, черепашками Ниндзя, разноцветными фигурками индейцев, ковбоев и кусочками головоломок, к которым он очень пристрастился в последнее время. Картинку из двухсот мелких кусочков он умудрялся собрать за какой-то час. Бернадин поражалась, как это ему удается, — она несколько раз попыталась посидеть с ним вместе, помочь, но у нее быстро начинала болеть голова.

Она собрала разбросанные игрушки, сложила в ящики под кроватью и осмотрелась: делать тут больше было нечего. Она вернулась в большую комнату, потом пошла на кухню, поставила разогревать ужин и снова села на диван. От такой пустоты можно с ума сойти. Сколько раз, бывало, она молила об этом?! Не слышать бесконечное „мам, а мам", хотя бы день. Желание исполнилось, но Бернадин даже не представляла что ей будет так одиноко. Словно она совсем никому не нужна. Можно есть что угодно и когда угодно, но получилось, что она живет в основном на бутербродах из „Макдональдса", хотя это не еда а мусор. Можно было бы сходить куда-нибудь, но вот куда? В кино? Но сколько фильмов можно посмотреть? За последние несколько недель они с Саванной пересмотрели все, что было на экранах. Новый же фильм Спайка Ли, который они так ждут, выйдет не раньше будущей недели. От Робин сейчас никакого проку. Ей самой тошно — у бедняжки депрессия с тех пор, как она узнала, что Рассел женится. Бернадин одного не понимала: чему Робин так удивилась? Все кругом давно знали, что он дерьмо, кроме Робин, похоже. Про Глорию тоже сказать нечего. Напоить бы ее какими-нибудь стимуляторами, давно пора, потому что у Гло энергии всего-то на „Оазис", да еще на своего шестнадцатилетнего обормота.

Датчик духовки запищал, и Бернадин вынула курицу с пюре — еще один гамбургер она бы уже не выдержала. Села за длинный стол, взяла нож, вилку, обвела взглядом комнату. Слишком, слишком тихо. Невыносимо. Она попыталась съесть кусочек цыпленка, но занятие оказалось не по силам, потому что теперь она еще и заплакала. Падая, звякнули о тарелку вилка и нож. Почему она здесь одна, без мужа, да еще и дети уехали? Зачем этот развод? Почему ее мужу взбрело в голову найти себе белую? Почему она должна торчать весь день в белой конторе, помогая этим идиотам наращивать свои капиталы, а потом возвращаться домой, нервничая в пробках: „успею — не успею за детьми к шести", и беспокоиться, оплатил Джон закладную или нет? Почему она должна спать с чужим мужем, если у нее был свой? Почему она вообще оказалась в этом, извините, дерьме? Но ведь оказалась же. Она вытерла глаза. Так себя жалко, аж тошно. Она снова взяла приборы и заставила себя съесть ужин, безвкусный, как в сиротском приюте.

Почитать книжку, что ли? Но ничего конкретного не хотелось. Пора вообще-то заняться ногтями, маникюр не помешает, но все равно у нее никогда не получается так, как надо. Позвонить кому-нибудь? Но Саванне она уже звонила. А жалобы Робин сегодня совершенно не кстати, а если она еще раз услышит имена Рассел или Майкл, то начнет громко кричать. Который час? Двадцать минут восьмого. Глория, вероятно, смотрит что-нибудь очень для нее захватывающее по „ящику", и беспокоить ее не хочется.

Бернадин взяла со стола сигареты и зажигалку и вышла на террасу. Было тепло, но немного ветрено. Она спустилась к бассейну, немножко постояла, пока не поймала себя на мысли, что считает волны. Она вздрогнула и посмотрела вдаль. Заросли мескитовых деревьев словно шагнули навстречу, но потом картина снова стала привычной. Гребень гор напоминал тело нагой отдыхающей женщины и почти совсем закрыл розовато-алый горизонт, но солнце оранжевым краем словно зацепилось за вершины и медлило уходить. Бернадин закурила сигарету и просидела в шезлонге до темноты.

— Кончено! — в восторге визжала Бернадин в трубку.

— Что кончено? — недоумевая, спросила Саванна.

— Развод! Что же еще!

— Постой, ты же говорила, что вам еще раз в суд нужно, из-за раздела.

— Да, нужно, но адвокат Джона попросил о частичном слушании, так чтобы мы могли развестись еще до решения о разделе. Я так рада, хоть кричи.

— Я о таком даже не слышала.

— Я тоже, но хорошо, хоть с этим покончено. Ладно, короче, ты не сможешь со мной куда-нибудь сходить? Пообедать или что-то вроде этого? Надо отметить такое событие, я ведь теперь свободная женщина, представляешь!

— Я бы с радостью, Берни, но, знаешь ли, Кеннет приехал.

— Вернулся?

— Да, что удивительно. Говорит, приехал за новым оптометрическим оборудованием.

— Смотри, как серьезно.

— Ерунда.

— Ладно, мне-то все равно надо отметить. Жизненно необходимо. Ненавижу этот дом.

— А Робин ты звонила?

— Нет еще. Она все по Расселу тоскует. И потом, мне сегодня нужна другая компания. Словом, удачи тебе. Повеселись хорошенько и плюй на неприятности.

— Неприятностей не будет. В крайнем случае, обойдусь с ним, как ты с Гербертом: пересплю и домой отправлю, к жене.

— Ты что такое говоришь?

— Он женат.

— И что?

— А то, что я не хочу связываться с женатым.

— Но пока он здесь-то, ты с ним встретишься?

— Выбирать, кажется, не приходится.

— Когда у тебя последний раз был кто-нибудь?

— В апреле. Когда он приезжал.

— Черт, да уже июль.

— Знаю, и мне страшно.

— Почему?

— Я ведь рассказывала, как его любила, Берни.

— Вот и замечательно, добивайся своего.

— Я в прошлый раз добилась. Только еще хуже стало.

— Ну и что? Он же вернулся?

— Да, но не развелся.

— Ты разве по мне не видишь, развод — дело долгое.

— Знаю, но я не знаю, что он намерен делать.

— Так подожди и выясни. В постели-то он как?

— Очень и очень.

— Тогда плюнь на все, после разберешься. Надолго он?

— На два дня.

— Значит, пусть у тебя будет два хороших дня. Чтобы до следующего раза хватило.

— Посмотрим, как дело пойдет. Извини, что я тебя бросаю. Сама тебя праздновать вытащу, когда он уедет.

— Ладно, пока, я ушла.

Она позвонила Робин, но той не оказалось дома. Бернадин не слишком расстроилась. У Глории ответил Тарик, сообщил, что мать на очередном заседании комитета и не вернется раньше девяти. Сейчас без пятнадцати семь, и если идти, то уже пора. А куда? Большинство заведений, куда они иногда ходили с Джоном, позакрывались, что в Финиксе не удивительно. Как только появляется место, где черные могли бы хорошо провести время, пообщаться среди своих, через пару месяцев непременно что-нибудь случится и его закроют. Потом откроется новое, и опять та же история. Но Бернадин решила, что сегодня ей все равно, увидит она черные лица или нет. Ей нужно уйти из этого проклятого дома.

Она приняла душ, накрасилась, примерила розовую блузку и синий шелковый брючный костюм. Придирчиво осмотрев себя в зеркало, поняла, что выглядит слишком скучно, и принялась рыться в шкафу в поисках чего-нибудь поживее. И нашла — белое льняное платье без рукавов и с низким вырезом. То, что надо.

В конце концов она очутилась в ресторане „Скоттсдейл Принцесс" — пансионата, расположенного на живописных полях для гольфа, — но было уже темно и ничего не видно. Она, в сущности, сюда не собиралась, но это место оказалось ближе всего от дома. Бернадин села за столик у окна и огляделась. Только пожилые люди. Женщины с идеально уложенными серебряными или белоснежными волосами. А столько искусственных бриллиантов и прочего мишурного блеска Бернадин не видела с прошлой новогодней вечеринки. Они, наверное, собирались куда-нибудь пойти попозже, подумала она, потягивая земляничный коктейль „дайкири". Подошел официант, и она заказала грудинку, картофель в сметане и зеленые бобы с миндалем, хотя есть не хотела. Размешала соломинкой взбитые сливки и вдруг подумала: глупо. Тот еще праздник. Что она доказывает, кому? Вот сидит тут, а кому до нее дело? Кто знает, что сегодня она развелась? Никто, а тогда какой смысл? Она подозвала официанта и попросила узнать, не поздно ли еще отменить заказ. Оказалось, поздно. Бернадин сказала, что ей все равно, расплатилась и ушла.

Но домой ехать не хотелось. Не зная, куда направиться дальше, она просто поехала вниз по улице и свернула на перекрестке. Отель „Риц-Карлтон", роскошное здание в европейском стиле, казался розовым от заливавших его огней. Бернадин остановила машину.

— Хотите у нас остановиться? — спросил служащий на стоянке.

— Возможно, — ответила Бернадин, выходя из машины.

— Добро пожаловать. У нас наверняка есть свободные места. Межсезонье, знаете ли.

И вот Бернадин стояла в номере люкс, на седьмом этаже с видом на город. Старинная мебель, все оттенки голубого; портьеры, покрывала, занавеси кровати — все разного рисунка, очень красиво. Вот это уже ближе. Бернадин открыла буфетик — полно всяких вкусностей и даже калифорнийские вина. Но она решила спуститься в бар. Еще довольно рано, и, раз уж она сюда попала, нечего сидеть в номере.

Найдя свободное место у стойки в красивом, темных тонов, зале, она снова заказала „дайкири". Пианист играл что-то классическое, и хотя подобная музыка мало подходила к ее настроению, но не уходить же из-за этого. Она посмотрела в зал. Белые в основном.

— Здесь не занято?

Обернувшись, Бернадин с удивлением увидела рядом с собой высокого, приятного черного мужчину в темном костюме, примерно одних с ней лет.

— Нет, не занято, — ответила она и несколько смутилась: вот сидит одна, в баре, не дай Бог, еще подумают, что это ее постоянное занятие. Она надеялась, что он больше не станет с ней разговаривать, — у нее не было желания выслушивать истории из чьей-то жизни или вести светскую беседу с незнакомым человеком, каким бы он интересным не был. К мысли, что она больше не замужем, надо привыкнуть, и один вечер тут ничего не решит.

— Меня зовут Джеймс Уилер. Как поживаете?

— Прекрасно, просто прекрасно.

— А как вас зовут?

— Бернадин Харрис, — ответила она, стараясь не отрывать глаз от бокала.

Он протянул руку, и ей пришлось подать свою. Рука у него оказалась сильная И горячая. Тепло перелилось в ее ладонь, и словно ток побежал по ее руке прямо в мозг, растекаясь по всему телу. Она не поняла, что произошло, такого с ней никогда раньше не бывало. Она отпустила его руку. Пахнуло чем-то чуть сладковатым, терпким, как металл, и в то же время успокаивающе мягким. Его запах.

— А откуда вы? — спросил она.

— Кто, я?

Он улыбнулся. Бернадин заметила обручальное кольцо на левой руке и успокоилась.

Такой ухоженый, наверное, адвокат, а может быть, работает в рекламе.

— Я здесь, в Скоттсдейле живу, — ответила она.

— И остановилась в этом отеле? — удивился он.

— Да.

— Вот оно что. — Он провел рукой по волосам.

— Что?

— Я, кажется, лезу не в свое дело. Простите.

— Ничего, — сказала Бернадин, отпивая очередной глоток. Что говорить дальше, она не знала. Похоже, у него разговорчивое настроение, а она выпила только половину коктейля, так что не встанешь и не уйдешь — глупо бы выглядело. А кроме того, неизвестно почему, но она теперь и сама не отказалась бы поболтать. — Я только что прошла через развод. Сегодня. Вот и праздную, — объявила она.

— Что ж, поздравляю. Если это уместно.

— Вполне.

— А как долго вы были замужем?

— Одиннадцать лет.

— Ого! — воскликнул он и отхлебнул пива.

— А вы? — кивнула она на обручальное кольцо.

— Пять.

— Счастливы?

— Был когда-то.

— А где вы живете?

— В Вирджинии, совсем по соседству с округом Колумбия.

— А в Финиксе вы по делам?

— Да. Изучаю обстоятельства дела, над которым работаю. Я адвокат по гражданским делам.

— Надолго к нам? — Бернадин поверить не могла, что окажется такой любопытной. Два коктейля, видно, все-таки многовато.

— Я здесь уже четыре дня. Завтра уезжаю.

— А город посмотрели?

— Городок, хотите сказать? — Он широко улыбнулся.

Улыбка у него была сногсшибательная. Очень сексуальная, если быть точной. А усы, с ума сойти, даже в полумраке бара видно, до чего хороши. И эти густые брови, и губы, такие сочные, а двигается он словно все суставы смазаны. Да нет, это ей кажется, из-за выпитого. Еще никогда ее не возбуждал совершенно незнакомый человек, и ей стало вдруг очень неловко от собственных мыслей. С Джоном, даже когда они первый раз встретились, она такого не испытывала. И ни с кем другим тоже.

— Вы правы, — сказала она, пытаясь думать о его словах, а не о нем самом. — Хотя в Финиксе и живет миллион человек, большим городом его не назовешь.

— Я посмотрел достаточно, чтобы понять, что жить мне здесь не захочется. Слишком жарко, и потом, что здесь делать?

— Нечего.

— Сказать честно, вы — лучшее, что я видел за эти четыре дня.

— Спасибо. — Бернадин подумала, что, будь она белой, непременно залилась бы краской.

— Итак, вот и весь ваш праздник? — спросил он.

— Похоже, что так.

— Но вы ведь не одна празднуете?

— Вот теперь вы рядом сидите, — сказала она и готова была язык проглотить. Что это с ней? Флиртует? Или решила выставить себя полной дурой?

— Действительно, — улыбнулся он. — Надеюсь, не возражаете?

— Пока нет.

Он рассмеялся и предложил пересесть к столику, где посветлее. Бернадин встала, оставив коктейль на стойке.

— Заказать вам еще? — спросил Джеймс.

— Нет, спасибо. Разве что немного джина с тоником.

Джеймс заказал две порции и вернулся за столик. В последовавшие за этим три часа они узнали друг о друге больше, чем иные узнают за всю жизнь. Зачем ей эти сведения и что с ними делать, Бернадин не знала. Оказалось, Джеймсу тридцать семь, он женат на белой, что почему-то сегодня Бернадин не задело, жене тридцать два, и у нее редкая форма рака молочной железы. За этот год ее шесть раз клали в больницу. Слушая его, Бернадин ни минуты не сомневалась, что он говорит правду. Такое не выдумывают. Детей у них нет, жена не хотела, с чего и начались конфликты. Три года назад она заметила на груди большую гематому; взяться ей было неоткуда, она нигде не ударялась. Когда сделали анализ, оказалось — рак, причем в форме, при которой не спасает даже удаление груди. Еще до болезни жены они собирались развестись, но не мог же он оставить ее в таком состоянии. Дома у них стоял кислородный аппарат, а последний год она в прямом смысле жила на морфии. Теперь они просто ждут конца. Джеймс сказал, что совершенно выжат. Видеть ее страдания — самое страшное, что ему довелось пережить.

Бернадин рассказала ему о Джоне, с начала до конца, даже о таблетках, Джеймс назвал ее мужественной женщиной: одна воспитывает двоих детей, работает целыми днями. Даже чтобы прийти сюда, как она сделала сегодня, чтобы отпраздновать свою свободу, тоже нужно обладать определенной долей смелости. Он сказал, что видел, как она приехала, и признался, что очень надеялся, что не на свидание. И очень боялся, что она не спустится в бар. Но она пришла.

И ещё он сказал, что Джон — дурак, как и многие ему подобные.

— Мы слишком многое принимаем, как само собой разумеющееся, а не следовало бы. Мы обижаем тех, кого всеми силами должны были бы оберегать, раним тех, кто нас любит, а потом удивляемся, почему у нас получается не жизнь, а бардак, извини за грубое слово.

— Не стоит извиняться. Я совершенно согласна.

Интересно, но Бернадин соглашалась практически со всем, что говорил Джеймс. И с каждым словом он нравился ей все больше и больше. Бернадин удивлялась, как мужчинам удается вовремя сказать то, что нужно, и почему они от этого становятся еще привлекательнее. Как это они умеют двигаться, смотреть на тебя по-особому, и вот ты уже только о нем и думаешь. У Джеймса получалось все, и даже больше. Давно она не встречала человека имевшего собственную точку зрения по стольким вопросам. Она готова была сидеть и слушать его всю ночь.

— Давай вместе отпразднуем твою новую свободу? — Он держал ее руки в своих, и ей не хотелось, чтобы он их отпустил.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

— Можно задать тебе вопрос? У тебя никогда не было желания сделать что-то подобное?

— Что?

— Встретить кого-то, кто так тебе понравится, что не захочешь терять время на условности и притворство, а захочется просто быть с этим человеком и так сильно, что махнешь на все рукой и скажешь: пусть, а потом будь что будет.

Черт, звучит хорошо, подумала Бернадин. Даже и сравнивать нельзя с ее интрижкой с Гербертом. С Гербертом они не разговаривали: секс и все.

— Знаешь, я так долго была замужем, что подобное мне и в голову не приходило, — призналась она.

— Позволь мне стать твоей защитой и опорой сегодня, — попросил он и заглянул ей в глаза. Очень серьезно.

— Да ты меня уже поддержал, своим разговором. Но, честно сказать, я бы рискнула, — сказала и тут же занервничала. Хотя почему, собственно? Нет, она должна узнать, каково это, и узнает, прежде чем опять начнет полностью соображать и передумает.

Джеймс помог ей выйти из-за стола, отошел к бару расплатиться, обернулся, снова посмотрел ей в глаза. „Вот так дела", — подумала Бернадин. Она смотрела на него не отрываясь. Какие плечи, дух захватывает. Ей безумно захотелось оказаться в этих сильных руках. Когда Джеймс обнял ее за плечи, по телу снова пробежал ток.

Они поднялись в лифте на ее этаж. Бернадин так нервничала, что никак не могла вставить ключ в замок. Понимая, что с ней творится, Джеймс взял у нее ключ и сказал:

— Успокойся, все хорошо. Давай я.

Она прижалась спиной к его груди. Ей хотелось упасть, чтобы он подхватил ее и понес, но она словно окаменела. Дверь открылась, из комнаты им в лицо дунул прохладный ветер. Бернадин положила сумочку на кровать и подошла к окну. Вот он здесь, а она не знает, что делать дальше. Страшно подойти сразу слишком близко. Но Джеймс сам подошел к ней и стал рядом. Они смотрели на залитый огнями город, и Бернадин подумала что такого она даже в мечтах не представляла.

— Как ты? — тихо спросил он.

— Страшно.

— Я знаю. Совершенно очевидно, что с тобой в жизни ничего похожего не случалось.

— Ты прав.

— Мне это нравится. Не передумала?

— Я много о чем передумала.

— Если тебя это утешит, со мной такое тоже впервые.

— Неужели?

— Правда. И это всего лишь временное решение постоянной проблемы, от которой не уйти. — Джеймс нагнулся, целуя ее волосы, щеки, обнаженные плечи. Напряжение исчезло. — Знаю, звучит банально, но мне кажется, я знал тебя всю свою жизнь, — сказал он и поцеловал ее в губы. — И знаешь еще что?

Бернадин его почти не слышала. Как хорошо…

— Что? — произнесла она наконец.

— У меня уже полгода никого не было.

Это она расслышала.

— Вот в это я не верю.

— Это правда.

— И почему?

Он не ответил.

— Я хочу, чтобы сегодня ты почувствовала себя самой прекрасной женщиной на свете, — сказал он и снова поцеловал ее.

Бернадин посмотрела ему в глаза и улыбнулась. Хорошо. Так хорошо, что она глубоко вздохнула, взглянула на стоящего перед ней мужчину и успокоилась. В конце концов она уже не замужем. У нее в сумочке предохранительное средство. Она взрослая женщина и вольна делать все, что захочет. Разве нет? Разве сердце уже не сказало „да"? Откуда же тогда все ее сомнения? Откуда мысли, что она не должна здесь находиться, что то, что она делает, — низко и грязно, и вообще такое простительно в двадцать, но никак не после тридцати. Но она истосковалась по настоящему чувству, по настоящей нежности, и ей нужен был настоящий мужчина. Она хотела, чтобы Джеймс обнял ее. Она хотела, чтобы он снова и снова повторял ей: „Ты прекрасна", пока она в это не поверит. Она хотела, чтобы он сказал ей, что все еще у нее наладится. И хотела, чтобы это сбылось.

Джеймс сказал, что уже десять лет не обнимал и не целовал черную женщину. Первый раз за десять лет он разговаривает с женщиной открыто, не стараясь казаться иным, чем он был. Сказал, что благодарен судьбе за их встречу. Он обнял Бернадин так сильно и нежно, что она заплакала. И он сказал: „Поплачь", и она плакала, и ей было хорошо.

Так они стояли у огромного окна, пока оба не нашли в себе силы дать друг другу утешение иного рода. К рассвету следующего утра Джеймс Уилер и Бернадин Харрис полюбили друг друга. Оба понимали, что это утешение лишь временное. Джеймс благодарил Бернадин за то, что она утешила его боль, за то, что доверилась ему, что была с ним честна, был благодарен за все и особенно, сказал он, прощаясь, за то, что она вернула ему веру в женщин его расы. Он уехал.

Бернадин оплатила свой номер, села в свой „Черроки" и поехала домой. Дома она уселась на диван, потянулась было по привычке за сигаретой, но ни нужды, ни желания курить не было, и она не стала. Улыбаясь, она снова и снова переживала прошедшую ночь и думала, что пусть даже они никогда больше не встретятся, пусть она никогда его больше не увидит. Неважно. Она снова почувствовала себя живой.

 

НОВЫЕ ГОРИЗОНТЫ

Большой грузовик натужно сопел за окном. Это была не машина мусорщика. Глория встала и выглянула через жалюзи. Многотонный фургон парковался у дома напротив, а под самыми окнами стоял „бьюик"-седан темно-синего цвета. Чернокожий лет под пятьдесят вылез из автомобиля; на нем был серо-голубой комбинезон. Судя по всему, работник транзитной автомобильной компании, кажется, это их форма. В его почти седых волосах просвечивала лысина, а кожа была красновато-коричневой. Ростом он был примерно метр семьдесят семь, точно сказать было трудно. С такого расстояния не определишь, красивый он или нет, но для своего возраста держался неплохо.

Наконец-то хоть один темнокожий по соседству. Глория была приятно взволнована: надоело быть единственной во всем квартале — не считая, конечно, Тарика. Почему раньше никто вроде них сюда не переезжал? Ведь дома здесь совсем не дороже. И удобно вполне.

Глория еще минут пятнадцать — двадцать наблюдала, как грузчики разгружали коробки и ящики. Что-то хозяйки не видно. Может, попозже стоит зайти к новым соседям, принести бутылочку вина Нет. Может, они люди религиозные и не пьют. Не хотелось бы их обидеть. Тут она вспомнила, что в холодильнике есть полуфабрикат — картофельный пирог. Можно приготовить и отнести им.

Может быть, теперь будет с кем попить кофе, посудачить. Те, кто жил здесь прежде, относились к Глории хорошо, улыбались при встрече у почтового ящика, но не были слишком дружелюбны. Говорили „привет", махали рукой из окна машины (хоть и не всегда), но никто никогда не приглашал ее ни в бар, ни к себе на обед, и она отвечала тем же. Честно говоря, Глория не чувствовала себя такой же, как они. Они были белые. Их жены — в основном домохозяйки. Вся радость в их жизни — это ездить в кегельбан, или на пикник, или в супермаркет, а то и убирать в доме весь день напролет.

Интересно, есть ли дети у новых соседей? Вроде там не было видно детской мебели, игрушек, велосипедов. Может, их дети такие же подростки, как Тарик. Или совсем взрослые. Этот дом в квартале самый маленький, единственный одноэтажный, с двумя спальнями. Его всего пять лет как построили. Вот только прежние жильцы настелили там грязно-бурый ковер, а кухню и коридор выложили кафелем ярко-оранжевого цвета. Глория знала об этом потому, что заглянула в каждое окно сразу, как они уехали. А эти новенькие заключили сделку и уплатили всего девяносто пять тысяч баксов. Глории это было известно, как и всякому другому — много раз читала условия по продаже под подписью „продается", которая висела уже целых девять месяцев. Глория так привыкла видеть табличку на окне, что не заметила, как надпись на ней сменилась на „продано".

Наконец она закрыла жалюзи и спустилась вниз приготовить себе омлет. Потом надо было идти на работу. Нет, сегодня не стоит знакомиться с новичками.

Салон был пуст, что было странно; Филип всегда приходил раньше Глории. Дезире непростительно опаздывала, а у Джозефа до десяти не было клиентов. Синди поехала записываться на курсы судебных репортеров, так что до полудня она не появится. Глория нажала клавишу автоответчика, и тут заметила записку от Дезире, в которой сообщалось, что та увольняется. Глория вздрогнула и глянула на рабочее место Дезире. Пусто. Никаких причиндалов. И когда только ей стукнуло это в голову? Но, может, и к лучшему, что эта дурочка убралась.

Загудел автоответчик.

— Глория, это Филип. Я не хотел тебе говорить, но у меня плохие новости, дорогуша. Я заболел. У меня сыпь. Называется это опоясывающий лишай. Какой-то вирус, вроде ветрянки, только это не ветрянка. Я не смогу работать месяц, а может, и больше. Не волнуйся, у меня будет все в порядке. Надеюсь, в салоне из-за этого дела на пойдут хуже Я сейчас у друга, ты мне не звони. Я сам тебе позвоню. Привет, милая.

Опоясывающий лишай? Что-то раньше она о таком не слышала. А если Филип и потом не вернется? Как же она обойдется без двух мастеров? Глория достала из сумочки таблетку. Набирая воду, со страхом думала: только бы у Филипа не оказался СПИД! Жаль, что нельзя ему позвонить. Уж она-то бы вытянула из него правду. Спросить бы кого-нибудь. А кого? Глория выключила кондиционер и музыку. Холодок вдруг пробе жал по ее спине. Пустота. В салоне было пусто. Все шло наперекосяк.

Бернадин пришла рано.

— Привет! — крикнула она с порога. На ней была красная кепка, и волосы под ней наверняка сбились в колтун. Да, настоящее воронье гнездо. Бернадин дважды отменяла свои визиты к Глории, неудивительно, что она хотела спрятать это безобразие Но выглядела она свежей, похорошевшей, чем-то возбужденной, и Глории сразу захотелось узнать, в чем дело.

Пришли клиенты Джозефа и Синди и в ожидании мастеров попивали слабенький кофе разбавляя его излишним количеством сливок. Глория хотела было попросить их не налегать на сахар, но подумала, что Филип ее не одобрил бы.

— Ну, — спросила Бернадин, усаживаясь в кресло. — Как дела?

— Нет, ты лучше скажи, как у тебя.

— Ой, здорово, я прямо поверить не могу. Видишь, какие у меня волосы?

— Вижу, — хмыкнула Глория. — И быстро же они растут! Как твой судебный процесс? Все уладилось?

— Хотелось бы, но каждый день что-то новенькое. Кажется, мой адвокат решила вызвать в суд всех и каждого. Я уж готова все к черту бросить. Сбежать с последними деньгами. Это, конечно, шутка. Но сколько приходится тратить времени, чтобы записывать все, что она требует, посылать запросы, время от времени получать неправильные ответы. Нет, я на все это уже не реагирую. С меня хватит.

— А как с домом?

— Вчера повесили табличку.

— Джон опять не заплатил?

— Я извещений не получала, поэтому решила, что он все-таки платит. Кажется, мой адвокат напугала его до смерти, сказала ему, что он может запросто оказаться за решеткой.

Услышав последние слова, все трое клиентов за кофейным столом подняли головы. Им был небезынтересен весь разговор; когда Бернадин поняла, что ее слушают, она перешла почти на шепот.

— Но я встретила такого парня!

— Знаешь, кажется, ты единственная, у кого с этим нет проблем.

— Он просто чудо!

— Значит, он моложе тебя.

— Гораздо моложе.

— На сколько?

Трое клиентов опять навострили уши.

— На десять лет.

— Ему только двадцать шесть?

— Ну какого черта так орать, Глория?

Женщина лет под шестьдесят широко ухмыльнулась, листая журнал. Ясно, что улыбку ее вызвало не содержание передовицы.

— Что это ты вытворяешь, Берни? У тебя двое детей, так тебе еще третий понадобился.

— Он настоящий мужчина. А я просто играю с ним.

— А он знает, что ты с ним играешь?

— Ну, в этом-то все и дело. Он серьезен, как катафалк. Я говорю ему, что стара, а он заявляет, что ему все равно. И дети его любят.

— Он что, уже и с детьми познакомился?

— А что в этом плохого, Глория?

— Смотри сама. Незачем детям знакомиться с каждым твоим новым другом. Что они подумают?

— Ты говоришь так, будто я собираюсь побить рекорды Гиннесса. Что они думают? Что он мой друг — кстати, это правда — и что очень милый. Что я могу сделать, если ему нравится водить их в парк, в зоопарк, в кино и запускать змей? Их отец и половины этого не делал. Значит, я должна лишать их удовольствия? Мы даже в церковь ходим все вместе.

— А чем он занимается?

— Работает. Он авиамеханик.

— Вот и хорошо, — вмешалась пожилая клиентка. — На твоем месте, девочка моя, я бы за него держалась. У молодых больше прыти, они лучше относятся к женщинам, у них не закосневшие мозги, и они никогда не бывают скупыми. — Она хихикнула и снова притворилась, что читает журнал с таким видом, будто вовсе не раскрывала рот.

Бернадин и Глория переглянулись в зеркале и прыснули.

— Пойдем к мойке, — сказала Глория. — Как его зовут?

Они ушли в угол салона, где их нельзя было услышать, не подойдя вплотную.

— Винсент, — произнесла Бернадин. — Винсент Грешем.

— Наклонись. — И Глория прижала ее голову чуть сильнее, чем следовало.

— Пару недель назад мы встретились в банке. Мы стояли в очереди, и он заговорил со мной, уж и не помню о чем. В этот момент я думала только о том, какой он, ну прямо, как новенький серебряный доллар. В конце концов он попросил у меня номер телефона, и я дала. Потом он позвонил, пригласил поужинать, ну и так далее.

— И? — спросила Глория, втирая густой шампунь в волосы.

— И все.

— А какой он?

— Какой? Мужчина, как и любой другой. Знаешь что, Глория? Если у такого „молокососа" хватило духу попросить у меня номер телефона, не могла же я не выяснить, на что он еще способен. И он свел меня с ума. Слушай, а где Дезире и Филип?

Глаза клиентов вопрошающе обратились к ним: интересно, куда подевались мастера.

— Он болен, — сказала Глория, как отрезала. — А Дезире уволилась.

— А что с ним? — спросила Бернадин.

— Не знаю. Пока его не будет.

— А Дезире, она когда ушла?

— Кажется, сегодня. Ну и хорошо.

— А ты найдешь ей замену?

— Кто знает? — вздохнула Глория.

Пришли один за другой Джозеф и Синди.

— Ты с Робин давно разговаривала? — спросила Бернадин.

— Она на прошлой неделе здесь была. А что? — Глория начала промывать ей волосы.

— Она плохо кончит, это точно. В один прекрасный день ее просто убьют.

— Так что с ней?

— Догадайся.

— Не может быть!

Джозеф повел пожилую женщину к соседней мойке. По ее лицу было видно, что она счастлива снова оказаться рядом. Она села в кресло и закрыла глаза.

— Мы с Винсентом оставили у нее детей в пятницу на ночь и пошли в кино, и меня чуть кондрашка не хватила, когда утром дверь мне открыл Рассел.

— Не может быть!

— Честное слово.

— А его… эта?

— Забудь. Они уже разбежались.

— Так они же поженились всего пару месяцев назад!

— Она свалила, подружка.

— Врешь, Берни.

— Я же только что тебе сказала, что он открыл дверь.

— Я поняла. — Глория начала ополаскивать голову Бернадин.

— Можешь себе представить?

— Если это о Робин — могу. У нее не осталось ни гордости, ни здравого смысла. Хоть ты бы ее вразумила, Берни.

— И что я ей скажу? „Перестань быть дурой и брось этого полипа"? Ей же хоть кол на голове теши. Я ее очень люблю, но только посмотри на нее! Ни тени смущения. От счастья так и светится. Как будто приз выиграла или еще что-то. С ней бесполезно разговаривать, она уже закусила удила, вот что я думаю. А ей все-таки нужно остановиться.

— Неужели она его обратно пустит к себе, Берни?

— Даже спрашивать боюсь. Но она же не умеет молчать, обязательно все расскажет. А я и виду не покажу, что я думаю. Это ее жизнь, не моя.

— Пойдем. — Глория подтолкнула Бернадин. — Я тебя высушу.

— Лучше, чем в театре, правда? — подмигнула Бернадин старушке у мойки.

* * *

Когда Глория вошла в дом, она услышала звуки саксофона. Тарик играл теперь довольно часто — Глория не помнила, когда еще он столько упражнялся. Перейдя в старший класс, он, казалось, стал серьезнее ко всему относиться. Табель успеваемости и сравнить нельзя было с прошлым. Глория при каждом удобном случае давала сыну понять, что гордится им и что верит в его способности. Он забыл о своем клубе и больше не встречался с той белой девчонкой. Но подружки, которых он приводил домой, были, как одна, красивые, светлокожие и все с длинными волосами. Глория спросила его, обязателен ли такой „джентльменский набор", на что он ответил: „Значит, у меня такой вкус, и оставь меня в покое".

Глории не хотелось попрекать его тем, что он гуляет с девушками, похожими на белых. Что это за мода? С чего вдруг? Чем ему не нравятся девушки с темной кожей и короткими курчавыми волосами? Разве они не красивые? Но Тарик упрямо повторял: он выбирает себе по вкусу.

Саксофон смолк. Глория вздохнула — ей нравилось его слушать. Вынув пирог из духовки, она принялась гладить рубашку сына. Завтра их класс будут фотографировать. Тарик опустился вниз и уселся у стола.

— Можно с тобой поговорить, мам?

Только бы это не оказалось какой-то ерундой. В последнее время они жили в таком согласии, не нарушать же его теперь.

— Я слушаю тебя. — Она расправила складку на рукаве рубашки.

— Помнишь, я говорил тебе об оркестре „Все вместе"?

— Да.

— А ты все прочла, что я тебе принес? — спросил он.

— Да.

— Ну, и каково твое мнение?

— Конечно, для молодежи это очень хорошее дело.

— Я хочу туда записаться.

— Тарик. — Глория вздохнула и отставила утюг. — Мы же, кажется, договорились, что ты поступишь в университетский колледж.

— Во-первых, я еще не готов, мам. Я еще не решил, чем потом буду заниматься. Ну, а если я и буду поступать, то только в Морхауз.

— Но это же в Атланте!

— Я хочу учиться в колледже для черных, мама. Я с самого детства ходил только в школу для белых. Мне надоело быть единственным цветным в классе. Я хочу почувствовать, что значит быть среди своих. И я все равно смогу сдать все экзамены в колледж, если меня примут в эту организацию. Подумай, мам! Я смогу объехать весь мир и круглый год буду играть!

— А ты сможешь жить с людьми, которых еще не знаешь, целый год?

— Конечно, мам. Но этого мало. Ведь есть еще то, что делаешь для общества… Ты же читала в их проспекте, чем они занимаются? Выступают в приютах для престарелых, помогают изнасилованным женщинам и детям и все такое. По всему миру! Я же пройду такую хорошую школу жизни, правда, мам?

— Конечно.

— Мне не обязательно потом становиться музыкантом, но и это не помешает. Пожалуйста, можно, я попробую пройти собеседование?

— В проспекте сказано, ты должен посмотреть хотя бы одну из их программ.

— Через две недели одна будет показана в университете, я уже проверял.

— Ты же не знаешь, сколько это будет стоить? — Но Глория уже подсчитала. Она прочла все брошюры и даже успела созвониться с администратором по поводу того, как работает организация. Честно говоря, ее размах впечатлял. Семьсот подростков от семнадцати до двадцати пяти, из двадцати пяти разных стран, делятся на пять „команд". Пять недель они проведут в Таксоне на репетициях и уроках музыки и хореографии. Картинки в проспекте выглядели на редкость привлекательно. Кроме того, дети смогут принять участие в семинарах, встретиться с известными музыкантами, политиками, бизнесменами, учителями, как в США, так и за границей.

— Наверное, восемь тысяч долларов, мам, но вроде у них там есть стипендия.

— Ах, только восемь тысяч.

— Мам, если меня возьмут, я постараюсь заработать, еще поищу спонсоров. Так многие делают. Ну, если ты хоть что-то сможешь заплатить, я постараюсь добиться стипендии.

— Кое-какие сбережения у меня есть. — Глория всегда тщательно скрывала от сына, сколько денег у нее накоплено и сколько она зарабатывает. Деньги, вырученные за дом родителей в Окленде, пришлось частично потратить, чтобы открыть „Оазис"; остальные она вложила в банк, а затем перевела в акции. Но она не хотела, чтобы Тарик об этом узнал. Ни к чему растить испорченного лоботряса, который будет рассчитывать, что получит все без труда. Когда Тарик просил ее о чем-то, она нередко отвечала, что пока они не могут себе это позволить, или сразу говорила нет. Иногда она, однако, делала ему сюрприз — так, она считала, подарок будет казаться более ценным.

— Так сколько? — спросил Тарик.

— Кое-что, — повторила она, отлично зная, что может уплатить всю сумму. — А пока будет так: если тебя примут, придется самому заработать сколько сможешь.

— Да я все сделаю, мам. — Он чуть не подскочил от радости. — Я так хочу поехать! Я все лето об этом думал. Помнишь Билла, ну, того, нашего соседа, он еще в прошлом году окончил школу?

— Да.

— Он даже петь не умеет, а его взяли. Он говорит, это круто. Он был в Финляндии, Франции, Германии, поездил по всей Америке и был в Нью-Йорке! И знаешь еще что? Он видел даже королеву Англии, вот!

— Не надо так убеждать меня, Тарик. — Глория водила утюгом по передку сорочки. — Все, что я хочу, это чтобы ты получил высшее образование. Можешь играть на своем саксофоне, петь и плясать, но без этой бумажки настоящего будущего у тебя не будет. Но ты и так это знаешь.

— Билл поступил в колледж.

Глория поставила утюг. Тарик продолжал:

— Когда мы вернемся, мне будет всего девятнадцать. Кроме того, нередко сначала поступают в колледж, а затем берут академический отпуск на год. И я так сделаю, обещаю.

— Ладно, поживем — увидим, не торопись.

— Спорим, меня возьмут? Ты меня всегда учила быть оптимистом.

— Конечно.

— Что я и делаю. — Тарик встал.

За эти месяцы он подрос еще на восемь — десять сантиметров и из мальчика превратился в очень рослого и стройного мужчину.

— Я горжусь тобой, Тарик, — сказала она и снова взялась за утюг.

— Чем это ты гордишься? Я же такой, как все.

— Ты не доставлял мне особых неприятностей. Во всяком случае, таких, какие имеют другие матери — наркотики и все такое. Мне повезло, что у меня такой сын.

Тарик уперся о стол, положив ладони прямо на только что отглаженную рубашку, наклонился и поцеловал мать в лоб.

— Спасибо, мама. Можно мне кусочек пирога?

— Нет. Это для наших новых соседей.

— Каких еще новых соседей?

— Черная семья переехала сегодня в дом напротив.

— Ну, ладно. Я ухожу. — Он, пританцовывая, вышел из кухни.

Через минуту снова раздались звуки саксофона. Глория не могла скрыть улыбку. Такого сына она всегда хотела иметь: ответственного, уверенного, знающего, чего он хочет. Сегодня Глория еще раз убедилась в этом.

* * *

Дверь соседского гаража была открыта, видна была машина. Глория перешла улицу с еще теплым пирогом, завернутым в фольгу. На пороге стоял вчерашний мужчина.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здравствуйте, — ответила она. Вблизи он оказался очень привлекательным. Очень. Все приготовленные слова вылетели из головы. Почему? Ни перед одним мужчиной она не тушевалась, будь он даже намного старше ее или совсем незнакомый. — Я Глория Мэтьюс. — Она вдруг вспомнила свое имя. — Я живу напротив и хотела сказать вам и вашей семье:.Добро пожаловать".

— Спасибо. — В его голосе был заметен южный акцент. — Очень приятно. Зайдите, пожалуйста, хоть на минутку. — Он приглашающе повел рукой.

— Я не хочу к вам вторгаться вот так. — Глория все стояла на пороге. — Мне просто хотелось представиться. А ваша жена дома?

— У меня нет жены, увы, — отозвался он. — Она умерла два года назад, так что я один.

— О… простите. Мне очень жаль.

— Спасибо. А что это у вас? Пирог?

— Со сладким картофелем.

— Кто же не любит такой пирог! — рассмеялся он. — Входите, присаживайтесь. Я тут вожусь по хозяйству. Дочка обещала помочь распаковаться, но, кажется, не успевает взять внуков из детского сада, так что я пока занялся холодильником — морозилка не работает. Входите же.

— Я как раз приготовила обед и решила отнести вам пирог.

— Тогда и у меня будет обед, — вновь рассмеялся он.

Смеется он от души, и лицо у него какое-то располагающее. Хорошо бы войти, да неудобно, так не принято. Что он может подумать? А ведь будет жить прямо напротив.

— Да не стоит. Я попрошу сына принести вам что-нибудь. У нас, если честно, у самих все вчерашнее. Есть овощи и кукурузные лепешки, салат „оливье" и чуть-чуть ветчины.

— Настоящий пир. Не очень-то я привык к домашней еде. Спасибо, Глория. Откровенно говоря, я с утра ничего не ел. Как зовут вашего сына?

— Тарик.

— Как-как?

— Та-рик.

— А, африканское имя. Мне нравится. И легкое. А сколько ему лет?

— Семнадцать.

— Переходный возраст.

— Что поделаешь.

— Мои, к счастью, давно выросли и разъехались.

— Мой тоже, вероятно, уедет в июне.

— В колледж?

— Что-то вроде.

— И где вы только отыскали „что-то вроде" колледжа?

Глория не могла ответить. Она из всех сил старалась не смотреть на него, ей это не удавалось. Глядела прямо ему в глаза. Как будто он ее загипнотизировал, потому что она даже не слышала его. Его губы двигались, а она думала: если ему пятьдесят, то он отлично выглядит. Пятьдесят — это ведь немного. И кожа у него гладкая, как у тридцатипятилетнего. Судя по всему, он сам о себе заботится или это делает кто-то другой. И он живет теперь через улицу, прямо напротив их с Тариком дома.

— Извините, — услышала она собственный голос. — Что вы сказали?

Он улыбнулся.

— Кажется, спросил, где же вы отыскали „что-то вроде" колледжа?

— Сын играет на саксофоне и может сейчас поехать в турне с организацией „Все вместе". Не знаю, стоит ли ему это делать.

— Пусть едет. А что думает его отец?

— Его отец живет где-то в Калифорнии.

Почему она так разоткровенничалась с совершенно незнакомым человеком?

— Так вы в разводе?

— Да. — Она не хотела, чтобы он плохо о ней подумал.

— Тогда вот что, Глория. Если вам что-то понадобится сделать по дому, не стесняйтесь, заходите. Я на все руки мастер, — гордо сказал он и засмеялся. — Я с удовольствием помогу. Честное слово.

— Вы так добры… О, а я до сих пор не знаю, как ваше имя.

— Марвин, Марвин Кинг.

— Очень рада нашему знакомству, Марвин, — сказала она и наконец вручила ему пирог. — Добро пожаловать к нам. А сейчас я подогрею обед и пришлю с Тариком.

— Спасибо вам, Глория, — кивнул он. — Надеюсь, скоро увидимся.

— Я тоже надеюсь, — задохнулась Глория и пошла домой.

Она постаралась идти прямо. Что-то подсказывало ей, что он смотрит ей вслед, она обернулась, чтобы проверить, и верно, он стоял на пороге и махал ей рукой. Она тоже помахала, смеющаяся от счастья, потому что еще ни один мужчина не смотрел ей вслед, ни один не предлагал помочь ей по дому, ни один не заставлял ее чувствовать такое головокружение. Глории это понравилось. Настолько, что ее колени подгибались с каждым шагом. Сердце трепыхалось, как будто к нему приделали крылья. Это состояние тоже было ей неведомо. Перед ней открывались новые горизонты. Глория и не знала, что испытывать тягу к другому человеку, может быть так приятно. Она прикрыла глаза и взмолилась, чтобы не упасть и дойти до своих дверей, и, к ее изумлению, на этот раз Бог услышал ее.

 

БЛИЖЕ К СЕРДЦУ

Я так рада, что Рассел снова со мной! Пока, правда, не на все сто… Пока. Почти все его вещи еще там, в его другом доме, и трудновато получить их назад, потому что та поменяла замок. Она быстро узнала, что он у меня, у нее хватило нахальства позвонить сюда и спустить на меня всех собак.

— Слушай, ты, безмозглая сучка, — начала она.

Сначала мне захотелось бросить трубку, Да так, чтобы у нее долго отзывалось в ушах, но любопытство взяло верх, и я стала слушать, не вступая, естественно, в „разговор".

— Как ты могла пустить этого сукина сына обратно в свой дом, не говоря уже о постели! Ты же знала, что он тебя бросил и прибежал ко мне! Скажу тебе одну вещь: ты, видно, просто здорово накачалась, когда впустила его, он же не стоит и двух центов, и ты должна это знать лучше, чем кто бы то ни была Ничего хорошего с ним не жди, ты же сама себя в неприятности впутываешь! Кстати, а сколько тебе лет? Ты, наверное, сдвинулась, помешалась на нем — иначе непонятно, зачем тебе снова все эти адские муки, ведь он же обыкновенный смазливый потаскун, который не может контролировать свой собственный член. И знаешь, можешь забрать себе это ничтожество! Оставь его себе, мне его задница не нужна. Хочешь услышать еще кое-что? Советую помолиться, чтобы он не наградил тебя лишаем или еще какой-нибудь дрянью, как меня. Так что береги себя. — И она швырнула трубку.

Лишай? Берет на испуг, но меня так просто не проведешь. У Рассела не было никакого лишая — если бы был, я бы заметила. Я была в ярости. Да кто ты такая, чтобы звонить мне домой и молоть всякую чушь! Хорошо бы знать, кто она по гороскопу, по крайней мере было бы ясно, с какой стихией имеешь дело. Наверно, Овен, они только и думают о том, как бы отомстить. С чего бы это Расселу болеть этой заразой? Женщина готова на все, чтобы удержать мужчину. Не пойму, зачем сразу набрасываться на другую женщину вместо того, чтобы разобраться с ним самим.

Однако я не собиралась позволять ей считать, что можно в любое время поднять трубку, набрать мой номер и выпустить на меня пар. Я совсем не хотела, чтобы она звонила сюда Расселу, и поэтому сразу поменяла номер. Расселу я рассказала о звонке лишь спустя несколько дней. Так я была зла.

— Что она сказала? — спросил он.

— Нахамила мне.

— Я понял, но сказала-то что?

— А в чем дело? Я что-то могла от нее узнать?

— Ничего, ты знаешь все.

— Она сказала, что заразилась от тебя лишаем.

— Что?! И ты поверила в эти бредни?

— Это правда?

— Я что, похож на заразного?

— Дело не в том, похож ты или нет. У тебя есть эта дрянь или нет?

— У меня нет никакого чертова лишая, а если есть, то, значит, от нее, — заявил он и включил телевизор, сделав вид, что увлечен футбольным матчем.

Той же ночью я проверила себя с ног до головы. Кожа гладкая, как всегда. И у Рассела тоже.

Могу поспорить, что Бернадин, Глория и Саванна говорят сейчас черт знает что за моей спиной, но мне наплевать. Ни одна из них не любила уже миллион лет, и, конечно, они не могут представить себя на моем месте.

Рассел, долго выбирая выражения, попросил меня дать ему еще один шанс. Он сказал, что сделал в жизни самую большую ошибку, когда бросил меня, да еще так. Можно было, конечно, поправить его, сказав: „Не ты бросил меня, это я тебя выставила вон, вспомнил?" Ну да ладно. У всех мужчин обычно плохая память.

Впрочем, это не важно. Важно, что когда он первый раз пришел сюда, у нас был длинный разговор. Он сказал, что женился на Каролин по какому-то глупому капризу, и сейчас жалеет, что вообще встретил ее. Сказал, что она не давала ему и шагу сделать — нельзя было просто так выйти из дома, каждый раз надо было говорить, куда, зачем и до какого часа. Вообразила себя главой семьи, указывала ему, что надо делать, как делать, и в конце концов стала действовать ему на нервы. А после того, как появился ребенок (что, как выяснилось, было чистой правдой, у них родился мальчик), она сильно изменилась: обленилась, растолстела и перестала готовить. В доме все время беспорядок, и Рассел больше просто не смог выносить всего этого.

Черт возьми, наверное, я ревнивая, потому что само ее имя вызывало у меня дрожь, и я попросила Рассела никогда больше не произносить его вслух. Поэтому, когда он теперь иногда упоминает о ней, то говорит только „она". И это просто здорово.

Наконец-то Рассел признал, что был круглым дураком, обращаясь со мной плохо, и попросил простить его. Не хотелось сразу говорить „да", но он выглядел таким несчастным и таким искренним, что не сдаться я не могла. Самую лучшую любовь испытываешь, когда мужчина тебя умоляет. Потом он сказал: „Ты разрешишь побыть с тобой немного?" Я ответила, что не уверена, сработает ли это. Тогда он произнес следующее: „Я пока не уверен, что готов вернуться, для этого сначала надо немного побыть здесь. Не могла бы ты дать мне эту возможность?" Говоря, он касался при этом таких мест на моем теле, что я согласилась бы на что угодно.

Позже я подумывала о том, чтобы спросить его, что же у них там все-таки произошло. Но, говоря по правде, меня это мало волновало. К чему все эти подробности? Главное, что из ста мест, куда он мог бы пойти, он выбрал именно мой дом, меня, только здесь он чувствовал себя хорошо.

Чувствую, что потихоньку схожу с ума, — он сейчас там, у нее, обсуждает, как безболезненно покончить с этим браком, обойдясь без суда. Рассел сказал, что не хочет никакой дурацкой юридической канители и готов давать ей любую сумму, в разумных, конечно, пределах, на воспитание ребенка. Между прочим, он уже взял один из этих бланков в канцелярском магазине. Я слышала, что в Финиксе есть такое место, куда можно подъехать с заполненным бланком, и вас разведут за пять минут, конечно, если ничего не надо делить. А все имущество Рассела находится на нем, в шкафу да в гараже.

Я рада, что он честно сказал мне, куда пошел — это значит, он наконец-то становится зрелым человеком. Учиться говорить правду, когда ты к этому не привык, разве не признак зрелости? Тут я могу сказать только одно: давно пора.

Его нет уже почти три часа. Интересно знать, о чем можно так долго говорить. Я старалась хоть как-то следить за тем, что происходит в сериале „Нескончаемые страдания", но не смогла и переключила на „Неразгаданные тайны", но они показались мне чересчур жуткими, и тогда я решила позвонить маме и узнать, как там отец. Что я ненавижу в отцовой болезни, так это то, что молись не молись днями и ночами, улучшения никогда не наступит. Я продолжаю надеяться, что он пойдет на поправку, но когда была у них последний раз, он уже едва мог произносить отдельные слова, только невнятно что-то бормотал и не понимал, где находится и с кем разговаривает. В туалет он ходил сам, хотя мама купила ему стул с судном, он категорически отказывался им пользоваться и даже пытался укусить маму за руку, если она подсовывала его отцу.

Вскоре после того, как был объявлен диагноз, доктора сказали, что нам пора готовиться к прощанию с отцом. Но как можно прощаться с человеком, который еще не мертв? Нас предупредили, что скоро начнется распад личности, что лучшие черты его характера будут исчезать одна за другой. Но мы им не верим Отец всегда был бодрым, веселым и умным, представить его другим было просто невозможно. Но вот прошло совсем немного времени, и стало ясно, что врачи были правы. И все же мы так и не знали, как это горевать заранее — мы были слишком заняты тем, чтобы попытаться хоть как-то скрасить ему жизнь.

Я знала, что к моменту моего звонка мама могла уже спать, было почти девять часов. Но она сразу же подняла трубку.

— Здравствуй, мама. Не разбудила тебя?

— Нет, я не сплю. Не могу заснуть, — ответила она.

— Что случилось?

— Как тебе сказать… — У нее вырвался тяжелый вздох.

— Что-то с папой? Скажи, что? Он не в больнице?

— Нет, не в больнице, — сказала она, и тут голос ее задрожал.

— Мама!

— Я слушаю тебя.

— Так. Что-то случилось.

— Я ходила к нотариусу.

— Зачем?

— По поводу меня и папиных средств.

— Но почему?

— Подожди минутку, — сказала она.

Я так прижала трубку к уху, что она стала совсем скользкой от моего пота.

— Робин?

— Я слушаю, мама. Мама, зачем было с ним говорить о вашем с папой имуществе?

— Понимаешь, — она опять тяжело вздохнула, — он считает, что мне нужно оформить развод с твоим отцом.

— Нужно что? — Я решила, что ослышалась. Какая-то чудовищная несуразица. Может, из-за постоянной нервотрепки она уже не соображает, что говорит? Но я хорошо знаю свою мать. Она сильней любой женщины, какую я когда-либо встречала.

— Я вынуждена положить его в клинику с полным уходом, Робин, у меня больше нет сил. Он не может держать вилку, не может встать с кровати, мне приходится переворачивать его каждые два часа. Он похудел на семь килограммов за две недели. Ты бы его не узнала. Объясняюсь с ним при помощи картинок и жестов, и он не узнает меня… Я не знаю, дочка, я просто не знаю, что делать.

— Я понимаю, мама, но при чем здесь развод? Зачем это надо?

— Послушай меня, твой отец всю жизнь работал, чтобы в старости у нас были деньги. Мы достаточно отложили, но сейчас все уйдет на эту клинику. Когда поставили диагноз, я ему обещала ничего не тратить из наших сбережений, если он превратится в полного инвалида. Он беспокоился, что станется со мной. Вот почему нотариус советует теперь развестись с ним. Тогда имущество поделят, и за клинику будет платить государство. Фред не сможет платить сам.

— А сколько нужно?

— Две с половиной тысячи в месяц.

— Что? Конечно, это глупый вопрос, но ты морально готова к этому шагу?

„Ну вот, — подумала я, — мама сейчас заплачет". Но она не заплакала. Мне нужно было знать, что все-таки она собирается делать.

— Я выходила за отца, чтобы всегда быть с ним вместе, что бы ни случилось.

— Я знаю, мама.

— Как католичка… Я знаю, что ты отошла от веры, Робин, я же — нет. Мне кажется, я не смогу решиться на это. Развод — большой грех.

— Я знаю, мама, знаю.

— Такое чувство, что я бросаю твоего отца. Богом клянусь, никогда этого не сделаю.

— Я знаю, мама.

— Если б он знал, что я даже могу подумать о таком, он бы ужасно рассердился.

— Я знаю, мама.

— Фред с самого начала сказал, что предпочел бы, чтобы я воткнула в него электрический провод, только бы не отправляла в больницу. Если б он узнал, что для этого придется потратить все сбережения и разориться, он пришел бы в ярость. Я точно знаю.

— Так что же нам делать, мама?

Я задала вопрос, на который заведомо не было ответа. Был бы Рассел рядом или кто-то еще — мы бы вместе что-нибудь придумали. Кто-то, кто сейчас обнял бы меня, и маму тоже, и все встало бы на свои места. Пусть он остановит смерть, утишит боль отца. Пусть бы мне снова было десять лет, мы жили бы в Сьерра Висте и все было бы как прежде. Как и должно быть — нормально.

— Я хочу еще подумать, хотя адвокат и говорит, что у меня мало времени. Если соглашаться, то надо это делать скорее, а то все будет слишком подозрительно.

— Если б я хоть чем-нибудь могла помочь тебе, мама. У меня совсем ничего нет. Мне так стыдно, ведь в моем возрасте я должна быть в состоянии помогать вам с папой… Но я не могу.

— Не переживай, ты и так делаешь все, что можешь. Мы что-нибудь придумаем, что-нибудь придумаем.

— Он сейчас спит?

— Да, спит.

— Я бы обязательно отпросилась завтра, но у меня встреча с этими транспортниками. Скорей всего, мы заключим с ними контракт, причем на крупную сумму — десять миллионов, — и мне надо там быть. Если все состоится, я, может быть, получу прибавку. Дай подумать… Завтра четверг? Я отпрошусь в пятницу и приеду к вам. Ладно?

— Не надо отпрашиваться, Робин. Приезжай с субботу.

— Если б можно, я бы хоть сейчас поехала. Чувствую себя такой беспомощной. Ты не должна в одиночку крутиться. Вот что я сделаю: на следующую неделю беру отпуск. Если надо — останусь подольше. Я тебе еще надоем, вот увидишь.

Я словно увидела, как она улыбнулась на том конце провода.

— У тебя снотворное есть?

— Да, но нельзя его пить — выключусь совсем и не услышу отца. Ты не волнуйся, я скоро и так засну, я всегда засыпаю.

— Точно?

— Точно.

— Я люблю тебя, мама. Поцелуй папу и скажи, что люблю его тоже.

— Скажу. Я тоже люблю тебя, маленькая моя. Спокойной ночи.

Положив трубку, я еще долго сидела и думала о том, что приходится выносить маме. А я совсем ничего не могу сделать, ничего не могу исправить. Мне так хотелось сказать ей, что мы с Расселом снова вместе, но потом решила, что ей сейчас не до этого. Да и отцу, между прочим, Рассел никогда не нравился. Он говорил, что Рассел слишком смазлив для мужчины и слишком ярко одевается, а таким красавчикам женщина не должна доверять. Мама тоже не могла смириться с тем, что Рассел не делает мне предложения. Спать вместе, жить во грехе? Поэтому за всю нашу совместную жизнь родители так ни разу и не приехали нас навестить.

Я сидела у телевизора, когда пришел Рассел.

— Привет, — бросил он.

— Почему так долго? — спросила я и сразу поймала себя на том, что надо было сказать это по-другому. Я не хотела быть похожей на нее.

— Не так и долго, — ответил он и прошел прямо в ванную.

Я поднялась и пошла вслед за ним.

— Ну?

— Что ну? — сказал он, стягивая одежду. Он включил душ и стоял так, словно не мог дождаться, когда же я наконец уйду.

— Что у вас там было?

— Ничего.

— Что значит „ничего"?

— Мы разговаривали.

— Неужели разговаривали? Так что, будет она подписывать бумаги на развод или нет? Это простой вопрос, и он подразумевает простой ответ.

— Мы говорили об этом.

— Говорили?

— Да, для этого я туда и ходил. — Он залез в душ и начал тереть себя мочалкой. — Не бывает так, чтобы два человека просто так вот решили развестись, расписались в нужном месте и все. Не так все просто.

В ванной становилось жарко и душно. Я решила подождать, пока он выйдет, прежде чем продолжить разговор. Мне хотелось рассказать Расселу о папе, о том, как трудно сейчас маме. Но по какой-то причине мне показалось, что это не вызовет у него сочувствия.

Я надела шелковую ночную рубашку и села ждать его в постели. Рассел вышел из ванной и остановился посреди комнаты совершенно голый.

— Куда ты положила мою пижаму?

— А что?

— А то, что я хочу ее надеть.

— А если я скажу, что не хочу, чтобы ты ее надевал?

— Перестань, Робин. Такой тяжелый был день, у меня нет сейчас никакого настроения этим заниматься. Скажи, где она, и я лягу спать. В семь мне нужно быть в Юме.

— В нижнем ящике, где и всегда, — сказала я. — Что у тебя за тон? Я, по-моему, ничего тебе не сделала.

— Я знаю, — сказал он тем же тоном. — Я уже ничего не понимаю во всем этом дерьме.

— О чем ты?

— Да все эти обстоятельства. Я здесь, а мне сейчас нужно побыть наедине с собой, чтобы все хорошенько обдумать. Прихожу сюда — и ты начинаешь на меня давить. Что я делал с женой, чего не делал…

— Я на тебя не давила. Я задала простой вопрос, на который, по-моему, имею право получить ответ. Ты так не считаешь?

— Слушай, я стараюсь все утрясти, хорошо?

— Хорошо. Иди и ложись.

Он надел пижаму и залез под простыню.

— Я уезжаю в Таксон в пятницу утром, пробуду там всю неделю.

— Из-за отца?

— Больше из-за матери. Она не справляется. Мне надо быть там.

— Мне что-нибудь нужно делать, пока тебя не будет?

— Поливай цветы.

— Это я могу. Ну, спокойной ночи. — Чмокнув меня в губы, он отодвинулся на свою половину и через несколько минут уже так громко храпел, что о моем сне можно было забыть.

Тут зазвонил телефон. Я знала, кто это.

— Алло, — сказала я низким голосом.

— Что новенького, Робин? — спросил Трой.

— Ничего. Я уже в постели. Позвоню тебе завтра, хорошо?

— Ага, — сказал он. — Может, скажешь мне что-нибудь сексуальное, девочка?

— Я не могу.

— Почему? Ты не одна?

— Нет.

— Скажи мне правду, Робин.

— Я же говорю, что нет.

— Тогда скажи какую-нибудь гадость.

Я положила трубку. Решила, что он понял, что я имела в виду.

— Кто это был? — спросил Рассел, напугав меня до смерти.

— Саванна.

— Предпочитаю, чтобы твои дружки не звонили после одиннадцати, передай им это, пожалуйста, — сказал он и повернулся на другую сторону.

Он ревнует. Что ж, это хороший знак. Я почувствовала, как на лице невольно появилась усмешка. Просидев так минут пятнадцать — двадцать, я встала и пошла в ванную. Одежда Рассела так и валялась на полу. Я подняла его джинсы, и, когда взяла в руки рубашку, в воздухе запахло чем-то знакомым. Вся правая сторона воротничка и рукав пахли „Этернита". Потом совершенно против своего желания схватила трусы и вывернула их наизнанку — ничего подозрительного. Я снова понюхала рубашку. Да, это „Этернита", и я ими не пользуюсь. Я бросила одежду на пол и пнула ее подальше в угол.

Вернувшись в постель, я какое-то время разглядывала этого чертова прохвоста. Как хорошо, что я не сказала Майклу о возвращении Рассела! Вижу, что и на этот раз все несерьезно, та же самая песня. Но больше номер не пройдет, уж будь в этом уверен.

Подожди-ка, Робин! Не будь такой дурой. Наверное, она плакала у него на плече, разыгрывала мелодраму. Наверно, просила вернуться. Поэтому рубашка и пахнет ее духами. Что он мог поделать, если она бросилась ему на шею? Она, видно, специально так сделала, чтобы я почувствовала запах ее духов, когда Рассел придет домой. Мы разругаемся, и Рассел прибежит обратно к ней. Нет уж, я не попадусь в ее ловушку.

Я придвинулась к Расселу и прижалась грудью к его спине, потом положила руку ему на живот, а другой взяла его за руку. Я чувствовала его мускулы и кости. Сжав слегка его руку, я подумала, что вот сейчас он почувствует мое горячее тело и придвинется поближе, но вместо этого он поднял мою руку, положил ее на простыню между нами и отодвинулся к краю кровати. Должно быть, он очень устал.

 

ПИРУШКА

— Нужно вытащить ее из дому, — заявила Робин.

— Посмотрю я, как ты это сделаешь, — рассмеялась Саванна.

— Ну, раз нашу толстуху никуда не заманишь, почему бы не взять пару бутылок шампанского, пирог, свечи, заказать пиццу к ней на дом и там отпраздновать. — В последнее время Бернадин подавляла всех своими умственными способностями.

— По-моему, это мысль. — Саванна допила кофе и потушила сигарету. Втроем они закусывали в маленьком кафе. Саванне казалось диким, что в конце сентября на дворе стояла жара под сорок градусов. Было влажно и душно, в то время как в Денвере земля уже наверняка покрылась инеем.

— Не куришь? — спросила она у Бернадин.

— Не-а. Три месяца ни одной сигареты. И не хочется.

— И как это тебе удается? — позавидовала Саванна.

— Взяла и бросила.

— А одна моя сотрудница делала иглоукалывание, — вмешалась Робин.

— Сработало?

— Как отрезало, ни одной сигареты. Так она говорит. Так что, соберемся на девичник?

— А тебя это убьет, что ли?

— Отстань, Берни. Я же только спросила.

— Вы заметили, девчонки, как странно ведет себя Глория?

— Да, — снова влезла Робин. — С тех пор, как у Филипа лишай. Что-то здесь нечисто. Но она молчит, как воды в рот набрала.

— Поехали все вместе, — предложила Бернадин.

— Ага, в твоем БМВ!

— Заткнись, Робин, — расхохоталась Бернадин.

— Каждый платит за себя?

— Нет, лучше ты заплати за всех, Робин, — усмехнулась Саванна.

Робин взглянула на счет.

— С каждой по десять.

Бернадин и Саванна достали деньги; Робин взяла их, сунула в кошелек и протянула кредитную карточку своей компании.

— Разорена! — заявила Робин. Все вышли на солнцепек. — Стойте! А как же подарки?

— А, черт, — выругалась Бернадин. — Я и забыла. Давайте, пусть каждая из нас купит по подарку. Не забудь запаковать свой, Робин.

— Отвали, Берни. Кстати, сколько Глории стукнуло?

— Тридцать восемь. — Саванна и Бернадин пошли к автостоянке.

Робин села в свою машину, опустила ветровое стекло и включила радио. Звучал голос Полы Абдул. Плевать на мнение Саванны, эта девица умеет петь, ничего не скажешь.

Они умоляли Глорию в восемь часов вернуться с работы, из магазина, кегельбана, из любого другого места, — словом, быть дома. Ей было ясно, что готовится какой-то сюрприз. Глории нужно было взбодриться. С того дня, как заболел Филип, настроение у нее было скверное. Замену Дезире она так и не нашла, Синди с января уходила на свои репортерские курсы.

Глория старалась справиться, найти замену для всех. Они с Джозефом так долго не потянут. Вернется ли Филип, было неизвестно. Но всем этим она не хотела делиться с подругами. Это проблемы ее, и только ее.

Давление у нее подскочило: сто девяносто на сто сорок. Вот-вот хватит удар. Три дня назад она была у врача и клялась, что чувствует себя совершенно здоровой, но тот объяснил, что обычно никаких симптомов заранее не бывает. И добавил такое, чего Глория терпеть не могла: сбросить вес, ограничить потребление соли и пищи, содержащей натрий, не допускать повышения холестерина.

Тарик сказал, что ему неохота оставаться в доме, полном старух, и отпросился погулять с Брайаном.

— Чтоб в двенадцать был дома, ровно в двенадцать! — велела Глория. Он пообещал прийти раньше и поцеловал мать в щеку.

С утра сын постучал к ней в комнату. Она нырнула под одеяло и позволила войти.

— С днем рождения, мам, — сказал он и подал фирменно завернутый пакет. Ей было приятно, что сын помнит. В свертке была одна из его шуточек — четыре коробки одна в другой. В самой маленькой оказалась пара перламутровых сережек в форме птичьих фигурок, очень изящных. Глория никогда таких не носила, но все же вдела подарок в уши и сказала, что мечтала о чем-то таком всю жизнь.

Теперь она ждала подруг. Ее просили ничего не готовить, все предоставить им. Глория честно старалась так и поступить, но она не могла сидеть без дела и десяти минут, так что руки сами принялись переставлять флакончики одеколона на туалетном столике. Глория выставила парижские духи вперед, выкинула почти пустой пузырек „Анаис-Анаис". Пудры и дезодоранты — их было много, потому что она постоянно потела — надо бы отнести в ванную. Потом она передумала и поставила на прежнее место.

— Чушь какая, — пробормотала она и пошла в гостиную.

Подъехала машина, раздалась музыка. Иногда просто не верилось, что ее подруги были почти ее ровесницами. Она чувствовала себя гораздо старше их, в особенности Робин. Может, оттого, что только у нее был почти взрослый сын. Иногда подруги вели себя как двадцатилетние. Конечно, неплохо, когда жизнь бьет ключом, порой Глории хотелось иметь их бодрость. Но это такая штука, которая или есть, или ее нет. Глории с этим не повезло.

Она вышла им навстречу.

— С днем рождения! — прокричали они хором.

— Спасибо, спасибо!

Подруги принялись вытаскивать из машины свертки. Марвин поливал свой газон; он помахал ей рукой.

— Это кто? — спросила Робин.

— Мой сосед, Марвин.

— Осторожно! — вскрикнула Робин.

Глория вынула белую коробку, явно с пирогом. До чего же они заботливые! Подруги пошли в дом, но Глория задержалась на пороге — взглянуть, там ли еще Марвин. Она опять помахала ему.

— Где новорожденная? — спросила Робин.

— Где фанфары? — эхом подхватила Саванна.

— Давайте начинать, — отозвалась Бернадин.

Саванна еще раз сбегала к машине, принесла все три подарка и пакет из бакалейной лавки. Из него она высыпала на стол колпачки, свистульки, флажки и свечи. Глория расплылась в улыбке.

— Чего же мы ждем? Принеси стаканы, Глория! — скомандовала Робин.

Саванна была явно озабочена Она привезла последние компакт-диски, но у Глории был только магнитофон.

— Эх ты, у тебя своя парикмахерская, а тебе жалко разориться на проигрыватель для дисков!

— Есть кассеты с хорошими записями, не хуже дисков. Чего зря тратиться? — прокричала Глория из кухни.

— Сейчас конец двадцатого века! Нужно идти в ногу со временем. Ладно, посмотрим, что у тебя там за старье.

Саванна и Робин встали на колени и принялись инспектировать записи.

— Ты только глянь! Альбомы! Когда ты их покупала в последний раз?

— Не знаю, — Глория вернулась с четырьмя стаканами для вина — обычно Тарик покупает кассеты. Они в его комнате, но я туда не лезу.

— Ну, я-то, по крайней мере, не обещала ему не трогать его кассет, — сказала Робин.

— Там только рэп и хип-хоп. Я этим сыта по горло, так что лучше послушаю что-нибудь другое, тем более в свой день рождения!

— Ага, наконец-то хоть какие-то признаки жизни в тебе появились, — лукаво улыбнулась Бернадин.

— Надо было бы пригласить мужика-стриптизера — сказала Саванна.

— Так чего же ты растерялась? — поддела ее Глория.

— Жалко. Мы бы его тут все изнасиловали. Туго без мужиков.

— Не прибедняйся. Мне должно быть хуже, чем тебе.

— А я об этом уже и забыла, — призналась Бернадин.

— Что стряслось с Винсентом?

— Кто это Винсент? — тут же встряла Робин.

— Никто. Пришлось от него отделаться — он оказался большим ребенком.

— А у меня просто сил нет терпеть. Я не выдержала и пустила к себе Кеннета. Последний раз, честное слово, — поклялась Саванна глядя на Бернадин. Та пристально взглянула на нее: „Посмотрим".

— Ну, со мной все в порядке, — сказала Глории Робин. — Я свое получаю раз в неделю.

— От кого же? — поинтересовалась Глория. — Или нам поломать голову?

— Не от Рассела. С ним покончено. Совсем.

— Чушь! — фыркнула Бернадин. — Ладно, выпьем шампанского за тридцать восьмой день рождения Глории.

Саванна решительно взялась за бутылку.

— Ого! Вот это да! — воскликнула Робин. — Угадайте, что я нашла!

— Что?

— Рик Джеймс!

— Ну, так поставь, — попросила Бернадин.

— А еще тут Тедди Пендерграсс, Арета Глэдис и группа „Темптейшнз"! Глория, да у тебя весь набор старичков!

— Поставь сначала этого придурка Рика, — велела Саванна.

— Было бы здорово заполучить его себе.

— Этого козла-то! Робин, будь посерьезнее, — сказала Бернадин.

— Я и так серьезна. По нему видно, он может. Посмотрите на его губы. И на его брюки. Ну-ка признайтесь честно: если бы Рик Джеймс сейчас сюда пришел и предложил вам себя, неужели вы бы его послали?

— Конечно.

— Врете!

— Когда-то был у меня музыкант, — вспомнила Саванна. — Больше не будет.

— Почему?

— Они бабники.

— Да все мужчины такие, — хмыкнула Робин.

— Нет, не все. Но музыкант цепляет новую подружку на каждом концерте. Мы для них вроде передышки.

— Потому Бог и придумал презервативы, — подвела итог Бернадин. — Ни один мужик вместе с его украшением не стоит того, чтобы из-за него рисковать.

Честно говоря, Робин не так уж часто пользовалась презервативами. По крайней мере, с Расселом. Если даже забеременеет, она уже твердо решила, что будет рожать.

— Тост! — воскликнула Бернадин, наполнив бокалы.

— Стоп! Где шапочки и все такое? — Саванна вывернула мешок прямо на пол, и каждая выбрала шапочку себе по вкусу. — Так, вот мой тост, Глория. Ты лучший парикмахер в этом городе, я рада, что с тобой дружу, и надеюсь, что тридцать восьмой год будет самым лучшим для тебя!

— Это старо. — Робин встала. — Желаю тебе, чтобы ты нашла такую любовь, которая вознаградила бы тебя за все годы одиночества. Вот.

— С днем рождения, подружка, — сказала Бернадин. — Найди настоящее счастье и душевный покой.

— Спасибо, — сказала Глория, и все четверо выпили. Бернадин снова налила.

— Люблю эту шипучку. Я от нее глупею.

— Ты и так глупая, — фыркнула Робин.

— Лучше, чтоб голова была пустой, чем шла кругом.

— К черту!

— Ладно, перестаньте, — вмешалась Саванна. — Включите музыку. Где пирог?

— На кухне, — отозвалась Глория. — Я принесу.

— Готова задувать свечи?

— Могу и подождать, — ответила она.

— Давайте закажем пиццу. У „Домино" гарантируют, что привезут через полчаса.

— Только не с пепперони, — поморщилась Саванна.

— А я только танцую и ем, — возразила Робин.

— Мне все равно, — сказала Глория.

— Точка закажем две. Одну с пепперони, другую — без.

— Минни Риппертон и Смоки Робинсон! — объявила Робин.

— Отложи. — Саванна уселась на пол рядом с Робин. Они перебрали уже сотню записей, откладывая в сторону лучшие.

— Стиви и Роберта. Нет! „Эмоушнз"! Возвращаемся в прошлое, девчонки. Давайте все подряд!

— Только не грустное. Не хочу расплакаться, — попросила Бернадин.

— А я хочу, — захохотала Робин.

— И я не хочу, — заявила Саванна. — Работает у тебя эта штука?

— Конечно. — Глория допила свое шампанское одним глотком.

— Ладно, слушайте. Скажите, что это за музыка, и не врите.

Трое прислушались затаив дыхание к Первым тактам песни. Этого было достаточно.

— Ну нет! — Саванна повалилась на пол.

— Гадость, — поморщилась Бернадин.

Это был Тедди Пендергресс, исполнявший песню „Погаси все огни".

— Зачем ты это поставила? — Саванна вынула сигареты и закурила.

— Ну, давайте, девчонки! Поплачьте! Выплесните все! — кричала Робин.

Глория смеялась, потом погрустнела и налила шампанского сначала себе, затем остальным.

— У меня нет никаких воспоминаний, связанных с этой песней.

— Подруга, ну пожалуйста, — взмолилась Робин. — Я была влюблена в одного придурка. Кажется, я просто обречена на такое — влюбляться в придурков. И звали его… Черт, а как же его звали?

— А я была по-настоящему влюблена тогда в Джона. — Бернадин сидела, широко раскрыв глаза и покачивая головой в такт музыке.

— А за мной ухаживал некто Эл, и он такое вытворял! Мы только трахались, и больше ничего, но дело того стоило. У него был такой… словом, крупнее я не видела. И мне это нравилось. „Погаси все огни!" — повторила слова песни Саванна, прищелкивая пальцами, и закрыла глаза. Но думала она вовсе не об Элеа, о Кеннете.

— Сейчас я кое-что поставлю. Это вас разогреет, леди!

Звонок в дверь перепугал всех до смерти.

— Это пицца. — Глория передернула плечами и захихикала. Ей все казалось смешным. — У кого есть деньги? Я не собираюсь платить в свой день рождения. Ну-ка, скиньтесь!

— Она сказала „скиньтесь"! Глория, у тебя сын-подросток, думай, что говоришь. Так уже никто не выражается.

Бернадин рассмеялась, допила шампанское и вынула из сумочки две двадцатки.

— Такое чувство, что это мой день рождения.

— Слушайте это! — прокричала Саванна и поставила Джеймса Ингрема. „Сотня путей". Хотя, может, не стоило этого делать. Она вспомнила: она часто слушала эту песню, когда жила с Рэймондом. Из-за чего же они тогда разошлись? Что-то мозги затуманились. Надо выпить еще шампанского.

— Готовы есть пиццу? — спросила Бернадин.

Саванна и Робин помотали головой — они слушали. Глория вместо ответа отнесла коробки на кухню, открыла одну и только тогда сказала „нет". Сунув пиццу в духовку и убавив огонь, Глория вернулась в гостиную.

— Знаете, чего бы я хотела? — произнесла Саванна.

— Нет, а что?

— Чтоб все было, как в песне. Чтобы был мужчина и чтобы он знал сотню способов, как любить меня.

— Мечтай больше, — отозвалась Бернадин.

— Я что-то не понимаю, — заявила Саванна.

— Чего ты не понимаешь? — спросила Робин.

— Ну почему в жизни не бывает, как в песнях. Как это! „Позволь мне ангелом твоим хоть раз лишь стать". — Саванна прыгала в центре комнаты. — „Будь жарким пламенем моей любви", Вот, вот! „Не скрыть любви Огню, Земле и Ветру!" А? Ведь кто-то должен же был все это почувствовать, чтобы сочинить и спеть?

— Хватит! — заорала Бернадин. — Саванна, ты переигрываешь.

— Ничего подобного, Берни! Я просто чуть-чуть пьяна, но мне это нравится. Но вы мне вот что скажите, сестренки, и не думайте, что я свихнулась. Что у нас всех общего?

— Мы все черные и мы женщины, — снова захихикала Глория.

— Как смешно! Я серьезно спрашиваю.

— Ну, зачем углубляться? — поморщилась Бернадин.

— Я не углубляюсь. Впрочем, нет, углубляюсь. Может, именно этого нам всем не хватает: мы недостаточно углубляемся. А надо бы. — Саванна потрясла головой, точно хотела прочистить мозги. — Что-то я сбилась. О чем это я?

— О том, что у нас общего, — напомнила Робин.

— Ага. Так что же у нас общего? И что досадней всего?

Все только и ждали ответа.

— Ни у одной нет стоящего мужчины.

— А мне и не надо, — заметила Бернадин.

— Ну и что? — возмутилась Глория. — Не свет же клином на них сошелся. Когда вы только это поймете?! Вот я, например, сижу тут с вами и черт знает что вытворяю; думаете, если бы сюда заявился хоть один мужик, мы бы так же себя вели?

— Вот именно, — подхватила Саванна. — Если бы. Но никого здесь нет. Я честно скажу: если бы у меня кто-то был, и ты собралась бы отметить свой день рождения одна, и Робин с Берни позвали бы меня, я бы все равно пришла. Не думай, что мужчина может забрать надо мной такую власть, что я забуду своих подруг. И это правда, друг мой Руфь. Вы этот фильм видели?

— „Делай то, что надо?" — спросила Глория.

— Ага.

— Нет еще.

— А я — целых два раза, — похвасталась Робин. — Спайк Ли играет классно.

— Он такой сексуальный, — заявила Саванна. — Да, опять мы заводим ту же пластинку.

— Глория, твоя очередь что-нибудь поставить, — сказала Бернадин.

— Что-то не могу выбрать.

— Это тоже мысль. — Бернадин опустила голову. — Знаете? Я что-то не того. — Ее речь стала неразборчивой, но никто этого не заметил.

— По какому поводу?

— По всем сразу. Я отдала этому мерзавцу одиннадцать лет жизни, а он бросил меня ради белой шлюхи! И я остаюсь у разбитого корыта, и…

— Тебе только тридцать шесть, и прекрати городить чушь, — отрезала Саванна. — Ты да и мы все красивее, чем эти твари в двадцать лет. Только попробуй отрицать. А я далеко не в лучшей форме, на десять баллов не тяну.

— Тянешь, детка, и прекрасно это знаешь, — хмыкнула Бернадин. — Ох уж мне эта твоя „скромность"!

— Я тогда только на шестерке, — влезла Робин.

— Мы все подходим под десять баллов, — рассмеялась Бернадин. — Просто зависит от того, кто нас оценивает, правда?

— Спасибо, подружка. — Саванна закурила. — Да, когда я наконец брошу курить, на пару лет точно помолодею. Вы на Глорию посмотрите, — она же боком в дверь проходит, а все еще красавица. Надо бы над тобой с палкой стоять и отбирать все твои пончики. Килограммов двадцать сбросишь — глядишь, новая жизнь начнется.

— Чушь, — сказала Робин. — Мне-то не надо худеть. Так в чем же дело со мной?

— Не заводи меня, — предупредила Бернадин.

— Отстань. Я что, плохая партия?

— Мы все чертовски хорошие партии, — заявила Бернадин.

— А почему? — Саванна, опершись на локоть, потянулась за новой бутылкой шампанского.

— Потому что мы умеем любить и душой и телом, и мы все милые. Разве этого мало? — ответила Бернадин.

— Раз мы такие умные, чего ж мы до сих пор не замужем? — съязвила Робин.

Ответа не последовало.

Бернадин собралась с мыслями и попыталась высказаться по возможности четко:

— Потому что ты слишком сильно мечтаешь только об этом… Вы и все.

— Ну и что здесь плохого?

— А для меня, помимо мужчин, есть вещи и поважнее, — пробормотала Бернадин.

— Я знаю. Для нас тоже. Мой отец, при смерти.

— У моей мамы выросла плата за квартиру, — сказала Саванна. — А мой братец, по приказу президента Буша, тусуется в Персидском заливе, и Бог знает, попадет он в заварушку или нет. Финансы у меня поют романсы, а я содержу маму. Честно говоря, работу свою я ненавижу. Так что мужчины — для меня не главное. Так только кажется, потому что мы только о них и говорим, когда собираемся вместе.

Робин глотнула шампанского и подняла глаза, словно размышляя о чем-то. Потом ее словно осенило.

— Мы все — дуры!

— Говори только о себе, — усмехнулась Бернадин.

— Нет, честно. Те, кто хорошо к нам относится, нам кажутся скучными — как Майкл, например, а потом нам попадаются гады, вроде Рассела, которым мы не нужны, но они нас так заводят, что кровь закипает. И вот именно в таких мерзавцев мы влюбляемся.

— Спасибо за разъяснение, миссис Ницше, — хмыкнула Саванна — Но я в эту категорию не вхожу. Я просто своего еще не встретила.

— Своего — это какого? — поинтересовалась Робин.

— Ну, примерно так. Я влюбилась в Кеннета за то, что он самостоятельный. Он умный, остроумный, живой, и я верила что он может принести пользу людям. Потом, он честный, привлекательный, сексуальный и уважал меня, в то же время не боясь. Этого было достаточно.

— Так что же тогда случилось? — спросила Робин.

— Не спрашивай.

— Думаю, тупых мужчин здесь тоже хватает, — сказала Глория. Никто не ожидал от нее такого.

— Браво, браво! — воскликнула Бернадин.

— Я серьезно. Очень многие просто тупицы. Не знают, чего хотят, и не знают, как обращаться с женщинами.

— Я свидетель! — подхватила Саванна.

— Верно, — кивнула Бернадин. — Этот придурок — мой бывший муженек — был точно таким. Кстати, о придурках. Надо ему позвонить.

Она встала и направилась к телефону.

— Ты что, с ума сошла! — Саванна вырвала у нее аппарат. — Ты сейчас ничего ему не скажешь такого, чего не могла бы сказать в трезвом виде.

— Тогда давайте позвоним этой шлюхе!

— Кэтлин?

— Да.

— Дайте же телефон, — закричала Робин. — Я ей такое скажу!

Саванна протянула ей телефон, и Бернадин, ко всеобщему удивлению, на память назвала номер.

У Робин от восторга заколотилось сердце. Здорово! А она-то думала что вечер будет скучным! Сейчас… Но когда она услышала медовый голос, она еще не решила что скажет, поэтому положила трубку.

— Ты что? — спросила Бернадин. — Дай телефон мне.

— Нет, мне! — вмешалась Саванна. — Какой номер, Берни?

Кэтлин сразу же взяла трубку, но Саванна не стала говорить.

— Что такое? — спросила Бернадин.

— Это глупо.

— То-то же, — заметила Глория.

— Ладно, хватит. Поставьте музыку! Это день рождения или что? — удивилась Бернадин.

— А где пицца? — спросила Саванна.

Глория пошла на кухню.

— Эй, помогите мне! — позвала она открыв духовку. На крик пришла Бернадин. — Достань оттуда тарелки, — Глория кивнула на буфет, — и горячий соус.

— Горячий соус? Для пиццы?

— Да. — Они вернулись в гостиную.

Саванна и Робин поставили Айзека Хейса „Когда я приеду в Финикс".

— Мы уже здесь, Айзек, — хихикнула Глория.

— Эй! — сказала Саванна. — Если бы вы стали музыкальным инструментом, то каким? Ну-ка Робин?

Та снова закатила глаза. Саванне надоело на это смотреть.

— Сопрано-саксофоном.

— Почему?

— Пока не знаю. Следующий.

— Бернадин?

— Бас-гитарой.

— Почему?

— Они всегда позади, но без них не будет ритма.

— Глория?

— Флейтой?

— Ну?

— Она такая мягкая, легкая.

— Я бы стала арфой, — призналась Саванна, — потому же, почему и Глория.

— Ну, разобрались? Теперь будем есть пиццу, — сказала Бернадин. Каждая взяла по куску.

— Еще шампанское в холодильнике есть? — спросила Робин.

— Иди принеси! — скомандовала Саванна.

— А потом споем „С днем рождения".

— Не надо, — попросила Глория. На нее взглянули с недоумением. — Не надо. И так все хорошо.

— Да, и пирог принеси! — крикнула Бернадин и полезла в сумочку за свечами.

Робин вернулась с бутылкой и коробкой; Бернадин воткнула свечи в пирог.

— Может, выключим свет?

— Нет, сначала поставим одну кассету, — сказала Саванна.

— Так мы же сейчас будем петь „С днем рождения", — напомнила Бернадин.

— Давайте плюнем на традицию, она надоела, — сказала Саванна — Правила затем и созданы, чтобы их нарушать. Ну вот, слушайте.

Бернадин зажгла свечи. Зазвучала музыка — песня Стиви Уандера ко дню рождения доктора Мартина Лютера Кинга. Все четверо подхватили, захлопали в ладоши, потом вскочили и пустились в пляс. Потом трое подруг что было сил прокричали Глории „С днем рождения!". У той на глазах выступили слезы, и она даже не смогла сразу задуть все свечи.

— Спасибо за все, дорогие, — сказала она.

— А теперь подарки. — Робин взяла со стула коробки. — Мы уже знаем, ты скажешь: „Не надо было тратиться", но уже поздно. Молчи и открывай.

Глория засмеялась, взяла одну коробку и, открыв, разинула рот от удивления. Саванна преподнесла ей шикарную ночную рубашку оранжевого цвета.

— Надеюсь, это твой размер, — заявила Саванна. — Будь ты такая же, как я, я бы тебе штук десять отдала У меня полный набор.

— Неужели ты их ни разу не надевала? — прищурилась Бернадин.

— Только самые простенькие. Я все жду случая покрасоваться.

— Лучше носи их, не жди мужчин, а то так никогда и не наденешь. Носи одна. Мне, например, нравятся шелковые ночнушки, — заявила Бернадин.

— Ну и носи их. Глория, открывай мой, — поторопила Робин.

Ее коробочка была маленькой — явно какие-то украшения. Глория захохотала — точно такие же серьги, как Тарик преподнес ей. Да, Робин тоже плохо ее знала, но все равно пришлось притвориться, что подарок очень понравился. Робин была довольна. А в коробке Бернадин, Глория знала, что найдет что-то дорогое. Там была одна из ее любимых больших черных сумок.

— Спасибо за все. Огромное спасибо.

— Надеюсь, на этом все не кончится? — спросила Робин. — Я только-только разошлась.

— Так оставайтесь у меня на всю ночь! Вряд ли вам стоит садиться за руль после всего этого шампанского.

— Точно! Тогда выпьем еще! — воскликнула Робин.

— Где мой бокал? — спросила Саванна.

Робин налила снова. Через час они переслушали кучу старых записей и напились так, что уже не могли даже смеяться. Когда Робин поставила Смоуки Робинсона, „Следы моих слез", всем взгрустнулось.

— Я же сказала, не хочу плакать, — бормотала Саванна. — Так все надоело, прямо не знаю, что делать. Может, мне кто-нибудь объяснит, что мы делаем не так?

— Ты о чем? — спросила Бернадин.

— Почему я все еще одна в тридцать шесть лет? Это неправильно. Куда ушло старое доброе время?

— Доброе старое? — вопрошала Глория.

— Ты знаешь. Когда тебя замечали на улице, тебе улыбались, флиртовали, подходили и знакомились. Сколько я торчу в этом городишке, и еще ни один не попросил телефон. Почему? Что со мной? Я привлекательна, образованна, все вроде на месте. Куда девались храбрые парни, которые не боялись знакомиться на улице? Где они прячутся?

— Они не прячутся, — фыркнула Робин. — Они боятся попасть в клетку.

— Они гуляют с белыми, — сказала Бернадин.

— Или стали голубыми, — добавила Глория.

— Или женились, — закончила Саванна. — Нет, не все с белыми, не все голубые и не все женаты. Таких процентов пять — десять, не больше. А остальные?

— Уроды.

— Дураки.

— Каторжники.

— Безработные.

— Шизики.

— Толстяки.

— Лжецы.

— Безответственные.

— Ненадежные.

— Собственники.

— Кобели.

— Тупицы.

— Зануды.

— Хамы.

— Инфантильные.

— Эгоисты.

— Импотенты.

— Хватит!!! — завопила Саванна.

— Ну, ты же сама спросила, — отозвалась Робин.

Саванна медленно полезла в сумочку. Что-то попало ей в глаз, она пыталась найти салфетку, но безуспешно. Робин протянула ей свой носовой платок.

— На, возьми.

— И не реви. Это уж слишком, — прикрикнула на нее Бернадин.

— Я не реву. Мне что-то в глаз попало. Я не могу больше быть одна, все делать одна, я не знаю, что… Ох! — Она постаралась встать.

— Быстрее в ванную! — скомандовала Глория. Все помогли Саванне подняться, потащили в ванную, но у самых дверей ее стошнило.

— Все из-за шампанского, — пожаловалась Робин. — И кто же будет убирать это?

— Я, — сказала Глория.

— Еще чего! В свой день рождения… — проворчала Бернадин. — Дай мне тряпку и уложи эту девицу на диван.

Бернадин на четвереньках вымыла пол. Но потом не смогла ни подняться, ни тем более идти, так что в гостиную она буквально поползла. Саванна трупом лежала на кушетке. Глория пошла вынести мусорное ведро и хотела принести одеяло для Саванны, но когда наконец высыпала мусор в мусоропровод, ей пришлось прислониться к стене и отдохнуть. Она забыла, что дальше собиралась сделать.

В дверях звякнул ключ. „Вор с ключами — хороший вор", — подумала Бернадин и хотела засмеяться, но не хватило сил. У Робин глаза были еще полуоткрыты, и она узнала Тарика. Тот был потрясен видом двух неподвижных тел на полу и одного — свисающего с кушетки. В комнате все было вверх дном. В каждом углу валялись кассеты, на журнальном столике стояло пять пустых бутылок и куски засохшей, надкусанной пиццы.

— Привет, — осторожно сказал Тарик.

— Привет, Тарик, — прошелестели Робин и Бернадин.

— Ты все растешь. — Голова Бернадин упала.

Они были в стельку пьяны.

— Вы тут хорошо погудели, а?

— Только раз бывает тридцать восемь, — пробормотала Робин.

Пирог стоял на столе нетронутым, даже не разрезанным.

— А мама где?

— А разве она не с нами? — подруги переглянулись.

Тарик понял, что разговаривать с ними бесполезно.

— Ладно, спокойной ночи, — сказал он и направился к лестнице. И тут он увидел, как мать на ощупь пробирается через кухню. Она тоже набралась. Тарик старался скрыть улыбку, но Глория его даже не заметила.

— Ма-ам. Все в порядке?

— Угу, — с трудом выговорила Глория.

Тарик взбежал наверх. Глория наконец вспомнила, что хотела сделать. Добравшись до шкафа, она упала в него и выволокла оттуда несколько одеял. В гостиной кто-то выключил свет — или ей так показалось. Робин и Бернадин лежали неподвижно на полу. Глория бросила на них сложенные одеяла, подошла к лестнице и взглянула наверх. Лестница вдруг превратилась в эскалатор, потом ступени остановились. Глория мигнула, вцепилась в перила и снова взглянула вверх. Нет, не сегодня. У входной двери есть свободное местечко. Глория моментально уснула Она не чувствовала ни холода, исходившего от кафельного пола ни того, что по ее ноге ползет паучок. Она не слышала что Смоуки Робинсон продолжает петь свою сладкую и надрывную песню.

 

МУССОН

Бернадин смотрела сериал „Замужем, с детьми", когда Джон, пунктуальный, как всегда, привез детей. В дом он по-прежнему не заходил, что ее вполне устраивало. На табличку „продается" никак не прореагировал. Бернадин выставила дом на продажу месяца два назад, но пока никаких результатов.

Оника влетела в дверь вместе с порывом ветра. На девочке было новое, незнакомое Бернадин платье.

— Мама угадай, что я скажу? Папа и Кэтлин поженились!

Вошел Джон-младший, положил на пол свой рюкзачок и сумку Оники и закрыл распахнутую сестрой дверь. Бернадин с силой нажала на кнопку, чтобы убавить звук телевизора.

— Что ты сказала? — переспросила она хотя прекрасно расслышала слова дочери. Бернадин бросила пульт управления на столик, посмотрела, как он подлетел к самому краю, подождала, не упадет ли. Но он остался висеть.

— Кэтлин и папа поженились! — снова прокричала Оника, четко, словно заучила фразу наизусть.

— И когда же?

— Сегодня, — отозвался Джон-младший.

— Сегодня? А где же вы были в это время?

— Там и были, — сказал он. — Скучища страшная.

— Да, но когда он за вами заехал, в пятницу, он же ничего не сказал, что у него в выходные свадьба. Я бы вам хоть что-нибудь красивое дала с собой переодеться.

— Он и нам только вчера сказал, — пояснил сын.

— А платье у тебя откуда? — спросила она Онику. Понятно, что это Джон купил, но очень хотелось сменить тему. Ублюдок. Ведь все делается специально, назло. Не может оставить ее в покое, стремится подорвать ее душевное равновесие. Ничего, на этот раз не выйдет.

— Мы с Кэтлин ходили в магазин. Это она навыбирала. Правда, красивое, мама?

Бернадин хотелось взять ножницы и искромсать платье на мелкие кусочки.

— Да, очень милое, — сказала она и добавила: — Оника, ты же знаешь правила, говорят не „навыбирала", а „выбрала".

— Она мне трое платьев купила Только папа сказал оставить их в ихнем новом доме.

— Оника ты умеешь говорить правильно. Три платья. И не „ихний", а „их". — На самом деле ей хотелось спросить. „Какой еще новый дом?"

— А мне она купила „Мегамэн-2" и „Рейнджеры-спасатели", — сообщил Джон-младший.

„Да знаете ли вы, чьи деньги эта… тратит?" — едва не вырвалось у Бернадин. С самого начала она запретила себе плохо отзываться при детях о Джоне или Кэтлин. До сих пор ей это удавалось. Но с каждым разом становилось все труднее.

— И какой же у них дом?

— Большой. Больше нашего, — сказала Оника.

— Наш лучше, — отрезал Джон-младший.

— Понравилась вам свадьба?

— Я же сказал — скучища.

— А у меня была корзинка и я разбрасывала цветы.

— Где была свадьба?

— Я не знаю, как это называется, но не в церкви, — пожал плечами Джон.

— А сколько человек было?

— Сейчас скажу, — он принялся считать. — Шесть. Семь, если считать священника.

Оника перебила:

— Папа сказал, что теперь Кэтлин сможет проводить с нами больше времени.

— Да? Так и сказал?

— Ага и у нас теперь две мамы!

— Нет, одна — резко сказал Джон-младший.

— Нет, две! — крикнула Оника.

— Нет, одна! — заорал он.

— И знаешь еще что, мам?

— Заткнись! — прикрикнул Джон, но Оника не стала обращать на него внимание.

Приносить хорошие новости — ее любимое занятие, поэтому она так бежала чтобы опередить брата.

— У Кэтлин будет ребеночек! У нас скоро будет новенький братик или сестричка! Через семь месяцев. — Оника явно гордилась собой.

— Я очень рада. — Бернадин вскочила с дивана — Лучшая новость за весь день, будь он проклят! Нет, замечательно! Надеюсь, ваш засранец-папочка счастлив со своей белой шлюхой! — Голос ее сорвался, руки затряслись. Бернадин бросилась к себе наверх и с грохотом захлопнула дверь. Жаль, ксанакс выкинула. А, пусть, так даже лучше, подумала падая ничком на кровать. Она лежала слушая, как стучит в окно ветер, но дети говорили так громко, что ей было слышно и их тоже.

— Довольна? Маленькая дрянь! — кричал Джон-младший. — Ты ее до слез довела!

— Это не я.

— Именно ты!

— Не я!

И тут Джон Онику ударил. Сильно.

— Это тебе за твой болтливый язык. Ты что, думаешь, она должна от радости прыгать из-за того, что какая-то другая ждет от папы ребенка?

Девочка что-то ответила, Бернадин не расслышала. Такого Оника от брата, похоже, не ожидала. Бернадин рассмеялась. Ничего, поделом. Давно надо было наподдать девчонке Совершенно не умеет себя вести — что в голову взбредет, то и ляпает. Как он ее а! Бернадин улыбнулась: хорошо, что сын ее понимает.

— Попробуй только подойти к ее комнате! — услышала Бернадин. — Я тебе еще врежу, только посильнее.

Бернадин встала, приоткрыла дверь и посмотрела в щелку. Ее сын нервно вышагивал по комнате напряженно о чем-то думая.

— Сядь сюда, дурочка, — велел он Онике — Будешь сидеть и повторять: „Я слишком много болтаю". Пятьсот раз. И не вздумай встать, пока я не разрешу.

Оника послушно села на диван.

Бернадин прикрыла рот рукой, чтобы громко не расхохотаться. Когда Оника сказала „я слишком много болтаю" в пятьдесят шестой раз, Бернадин уже закрыла дверь.

Лил дождь. Бернадин лежала под крахмальной белоснежной простыней и теплым зеленым пледом. В открытые окна, шевеля занавесками, приятно задувал прохладный ветерок. Дождь был такой сильный, а капли такие тяжелые, что казалось, будто миллионы пальцев постукивают по стеклянному окну в потолке ванной комнаты Ветер поднял в бассейне настоящий шторм, и вода выплескивалась через край. Необычная погода для октября. Бернадин удивилась еще больше услышав раскат грома, ведь сезон дождей уже давно прошел. Небо над горной цепью прорезала желтовато-лиловая молния. Водоотвод на заднем дворе — обычно небольшая сухая канавка — превратился в полноводную реку. Клумбы залило, а веранду просто затопило.

Она вспомнила, что Оника как-то сказала по поводу такого же ливня: „Боженька плачет". Сегодня такое объяснение показалось вполне разумным. Под потолком бесшумно крутился вентилятор. Бернадин зажгла лампу, но в комнате все равно было сумеречно. На коленях лежала книга, которую она даже не раскрыла. Всю неделю Бернадин пыталась не думать о Джоне и Кэтлин. Мысль, что он женился на другой, мучила ее. Не потому, что она все еще его любила. И не потому, что ревновала. Совсем нет. Просто потому, что… он всегда был ее мужем, а теперь стал чьим-то. А она вот здесь, одна и еще этот дождь. Как бы ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, чтобы обнял ее приласкал, утешил.

Она подумала о Джеймсе. Джеймс. Джеймс. Джеймс. Всякий раз, когда ей становилось одиноко, она вспоминала Джеймса и ту ночь. Всякий раз, когда казалась себе старой, некрасивой, никому не нужной, она вспоминала Джеймса. И ту ночь. И всякий раз, когда хотела напомнить себе как хорошо может быть с мужчиной, она вспоминала Джеймса и ту ночь.

Бернадин закрыла глаза и унеслась мыслями назад, словно снова прижимаясь спиной к его груди, вспоминая запах его одеколона, жар его рук, его смех, каждое сказанное им слово. Подушка за спиной становилась его плечами, телом, губами. Она глубоко зарылась в нее и едва не произнесла его имя вслух, когда услышала тихий стук в дверь.

Бернадин села, провела рукой по лицу, поморгала и сказала:

— Входи.

Вошла Оника, что-то пряча за спиной.

— Что у тебя там?

— Угадай, — радостно улыбаясь, сказала дочь. Волосы у нее торчали в разные стороны, как проволока, от чего личико казалось слишком маленьким.

— Даже не представляю, — улыбнулась в ответ Бернадин.

— Ну, мамочка, постарайся. Пожалуйста.

— Хорошо, хороша Газета?

— Не-а.

— Моя сумочка?

— Не-а.

— Картинка? Ты мне нарисовала?

— Не.

— А какого оно цвета?

Оника посмотрела в потолок.

— М-ммм… Белого и коричневого.

— Конфеты?

— Не, не угадала.

— Тогда сдаюсь. Скажи маме, что там у тебя. Ну, пожалуйста.

— Письма! — с триумфом сказала она вытягивая руки вперед. От резкого движения конверты разлетелись по всей комнате.

— Ой, я нечаянно, — смутилась Оника и принялась собирать их с пола. Потом отдала Бернадин. В основном это были счета. Отличить их было не трудно, и Бернадин решила что разберет позже. И письмо. На ее имя. Из „Риц-Карлтона". С чего бы это они стали ей писать? Бернадин поспешила вскрыть конверт. Внутри оказался другой. Письмо не из отеля. От Джеймса. Великая сила мысли, подумала Бернадин.

— Мама а „придурок" — плохое слово? — спросила Оника.

Милая Бернадин! Похоже, ты решила не писать и не звонить. Боюсь даже думать, что ты выбросила мою визитную карточку, а сам я не могу до тебя дозвониться — твоего номера нет в справочнике, а где работаешь, ты мне не говорила. (Карточку я, конечно, не выкинула но что мне было с ней делать? А свой номер мне пришлось сменить. Этот осел Герберт покоя мне не давал.)

— Придурок? Слово как слово.

Ждать я больше не мог, но ты не оставила адреса, а я не сразу сообразил написать на отель. Знаю, ты могла решить, что та ночь — так, нечто проходящее, но как я сказал перед отъездом, для меня она значила очень много. Очень.

— А Элизабет говорит, это плохое слово.

— Это не очень хорошее слово, но это не ругательство.

— А мне можно его говорить?

В августе я схоронил жену. И каким бы кощунством это не звучало, я рад, что она больше не страдает. Я продал дом и практически все, что в нем было. Ни к чему все эти воспоминания, а так много места мне тем более не нужно.

— Нет, тебе нельзя.

— Почему?

— Потому что это не очень хорошее слово.

Я хочу снова увидеть тебя, Бернадин. И не просто встретиться на одну ночь. Если родственные души действительно существуют, то ближе тебя у меня никого не было. Я пытался тебя забыть, поверь, очень старался. Но не смог. Одно это уже что-нибудь да значит. Я не люблю играть или начинать что-то без цели. Я играю всерьез, а не просто, чтобы поразвлечься. (Господи, он хочет со мной встретиться!)

— А что оно значит?

— Что „оно"?

— Слово „придурок"?

— Чудной.

Знаю, ты, наверное, думаешь, вот, мол, плачется, жалеет себя, и тут есть доля правды. Но я знаю, что полюбил тебя еще даже до того, как мы подошли к двери той комнаты в отеле. Я не прошу у тебя обещаний или обязательств. Единственное, о чем я прошу — не отталкивай меня, давай попробуем развить наши отношения (Развить? Мне нравится это слово. И „полюбил". Тоже хорошо звучит. Мамочки! Он и правда всерьез!)

— Мам, а почему „чудной" говорить можно, а „придурок" нельзя?

— Потому что я сказала — нельзя.

Я буду ждать твоего звонка. На всякий случай пишу снова мой номер. Надеюсь, у тебя и детей все в порядке, и что мы с ними как-нибудь встретимся. С любовью, Джеймс. P.S. Если что-нибудь нужно, сразу звони.

— Черт, — произнесла Бернадин и глубоко вздохнула.

— А ты сама только что сказала плохое слово, мама.

— Извини. Я нечаянно.

— Мам, а что ты читаешь?

— Письмо.

— От кого?

— От друга.

— А можно, я попробую почитать?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это письмо мне, вот почему.

— Мам, а ты спала сейчас?

— Да.

— А зачем ты так улыбаешься?

— Не зачем, а почему.

— Почему ты так улыбаешься?

— Потому что мне хорошо.

— У тебя чудной вид.

— У тебя тоже, — сказала Бернадин и легонько дернула Онику за нос.

— А можно, я с тобой полежу? — спросила девочка.

— Я уже встаю, — сказала Бернадин.

Лежать больше не хотелось, но Бернадин все же похлопала рядом с собой по постели:

— Забирайся.

Оника залезла к матери под одеяло и так крепко прижалась, что книжка Бернадин соскользнула на пол.

— Боженька уже не плачет, — сказала Оника, глядя на алеющее солнце.

„С муссонами всегда так", — подумала Бернадин. Она поцеловала письмо, сложила и убрала в тумбочку рядом с кроватью. Глубоко вдохнула аромат дождя и взглянула на бирюзовое небо: в нем повисла двойная радуга. Бернадин обняла дочку и сказала:

— Не знаю, малыш, вряд ли это его слезы. Просто так Господь заботится о том, чтобы все, что он создал, росло.

* * *

Когда Оника заснула, Бернадин позвонила Саванне и прочитала ей письмо, до последней строчки.

— Замечательно! Я чуть не расплакалась, — сказала Саванна.

— Да, так вот. Неплохо, да?

— Ты ему позвонила?

— Нет еще. Я письмо-то только что получила.

— Ну, и чего ты ждешь? И попроси, чтобы он отправился к тебе факсом или, на худой конец, пневмопочтой.

— Не мели ерунды. Мне страшно, Саванна.

— Все стоящее в жизни немного пугает, Берни. Сама прекрасно знаешь. А что тебе терять? Это я от тебя чуть не каждый день слышу.

— Да но ведь была только одна ночь, Саванна понимаешь?

— И что? Я читала про людей, которые влюблялись с первого взгляда и некоторые счастливо прожили вместе тысячу лет. А что нам говорит интуиция?

— Не отказываться.

— Ну!

— Саванна! Я была замужем одиннадцать лет. Мне кажется, я совсем забыла что такое нормальная жизнь. Видела что произошла как только я развелась?

— Помешалась на самцах.

— Не совсем. Я хотела, скажем, разведать обстановку. Убедиться, что я еще ничего, в тираж не вышла.

— И?

— Убедилась. Но тут другое Джеймс мне действительно нравится. Вот что меня пугает. Я не собиралась ни в кого влюбляться так скоро. Я только-только оклемалась.

— Слушай, не все такие подонки, как Джон. Попадаются, знаешь, и хорошие так что не стоит подводить всех под одну черту. Мне последнее время хорошие не попадались, но похоже, тебе повезло.

— Знаю, — вздохнула Бернадин. — Я только не знаю, что той ночью было всерьез, а что сумасшествие. Ты же помнишь, я в тот день получила наконец-то развод. Я просто ошалела.

— Да помню. Кеннет тогда приезжал.

— Что скажешь, Саванна? Что мне делать? Нет, правда?

— Я тебе уже сказала Хорошо, сделай так: дай себе пару дней подумать, но обязательно скажи ему, чтобы приезжал. Как минимум на неделю. Тебе нужно провести с ним какое-то время. И конечно, он должен обязательно остановиться в отеле. Расскажи ему, чего ты боишься, а там посмотришь.

— Разумно, пожалуй, — согласилась Бернадин.

— И потом, что ты чувствуешь, когда думаешь о нем?

— Ну, скажем, стереть из памяти ту ночь мне не удалось, хоть я и пыталась спастись в мелких авантюрах. Ничего подобного я в жизни не испытывала. Даже с Джоном.

— Тогда звони, как только решишься. Но вот надолго я бы откладывать не стала.

Джинива сидела у дочери, потягивая джин с тоником и заплетая Онике косы Бернадин подумала странно, что мама решила приехать. Джинива терпеть не могла дорогу из Сан-Сити, значит, что-то случилось. Розовый спортивный костюм — хотя Джинива спортом особо не занималась — очень ей шел, а прическа поблескивала как стальная пряжа.

— Сиди смирно, — велела Джинива Онике. И удивительно, ребенок ни слезинки не проронил. Девочка раскрашивала картинки и одновременно смотрела детское кино „Все собаки попадают на небеса". С Бернадин она вела себя по-другому.

— Я возвращаюсь в Филадельфию.

— Что? — обернулась Бернадин. Она выжимала лимонный сок в шкворчавшие на сковороде телячьи ножки с луком.

— Что слышала.

— Но почему? — удивилась Бернадин, вытирая руки о посудное полотенце.

— Потому что, — вздохнула Джинива. — Мне там до смерти надоело. Друзей у меня нет, а от белых… я устала. Пойми правильно, я к ним очень хорошо отношусь, но я устала жить далеко от своих. Надоело играть в бридж, пинакль или шашки, ходить на водную аэробику и прочую чушь. Не знаю, чем себя занять. Мне одинока И еще к тому же там чертовски жарко. Поначалу я думала вот привыкну, но у меня за электричество столько денег уходит, что вполне могла бы платить за отопление.

— И когда же ты это решила?

— В июне. Я подумала, что лучше сначала все устрою, а потом тебе скажу. У тебя у самой в этом году перемен достаточно. Не хотела создавать лишних проблем. И потом, ты бы начала меня отговаривать.

— Почему же, мам? Ты лучше знаешь, что тебе больше подходит. Правду сказать, я вообще никогда не понимала как ты можешь там жить.

— Я буду жить с Мейбл.

— С тетей Мейбл? — спросила Бернадин.

— Да. — Джинива погладила Онику по головке. — Вот, малышка, теперь ты выглядишь что надо.

— Спасибо, бабуля. — Оника поднялась и вприпрыжку отправилась к себе в комнату, потряхивая косичками.

— С чего это ты вдруг решила поселиться с тетей Мейбл?

— Не говори таким тоном. Я знаю, характер у нее не сахар, но она все-таки моя сестра. И с тех пор как умер Милтон, она как перст. Так что составим друг другу компанию. А я знаю, как ее развеселить. Она наконец-то продала этот свой нескладный дом, и мы с ней купили пополам трехкомнатную квартиру в самом центре — чисто, спокойно и рукой подать до всего.

— Ну молодцы. Когда переезд?

— Мы подписали документы вчера. 15 ноября я отсюда уеду.

— Да это же меньше месяца!

— Я бы прямо сейчас уехала. Но у меня уйма дел осталась. И еще я хочу, чтобы внуки приехали ко мне на выходные. Не в „папочкины" выходные, разумеется.

— Они с удовольствием, — соврала Бернадин, про себя соображая, как бы их заставить.

— Что это ты стряпаешь? Запах очень соблазнительный.

— Телятину. В кастрюльке рис, тут цукини, сейчас быстренько еще салат приготовлю. Если ты мне на стол поможешь накрыть, то минут через двадцать сядем за стол.

— Как ты думаешь, дети не обидятся, если я не пойду с вами кататься на роликах после обеда?

— Мы же всего на часок, мам.

— Знаю, но я не люблю шоссе поздно вечером.

— Ладно, не волнуйся. Просто Джон-младший хотел опробовать новые ролики, а я последнее время так мало времени с детьми провожу, вот и предложила. Озарение нашло.

— Ты тоже собралась покататься?

— Ага.

— А когда ты последний раз на роликах стояла?

— Не помню. Но это все равно. Разучиться же я не могла.

— Ладно, надеюсь, что, когда увижу тебя в следующий раз, гипса на твоих ногах не будет, — рассмеялась Джинива. — Покупатели приходили дом смотреть? — спросила она, потягивая коктейль.

— Трое, два дня назад. Все в один день.

— И как?

— Пока не знаю. Торговые агенты еще не звонили.

— Очень надеюсь, что эту махину у тебя купят, и быстро.

— Я тоже.

— И что будешь делать, если не сможешь продать?

— Не знаю. Вот когда не смогу, тогда и думать стану, — сказала Бернадин.

— Я ему позвонила! — поделилась Бернадин с Саванной.

— И?

— Он приезжает.

— Когда?

— В начале месяца.

— Когда точно?

— Четвертого ноября.

— Тьфу ты, я, как назло, в Лас-Вегас еду, на конференцию. И на сколько он приезжает?

— Минимум на неделю. Но он не взял обратный билет!

— Иди ты!

— Я не шучу. Я так боюсь, что не знаю, за что хвататься, куда бежать.

— Очень хорошо, — сказала Саванна, — это очень хорошо.

— А что, если все изменилось? А может, мне даже не понравится, как он выглядит?

— Слушай, ты становишься похожей на Робин. Плевать, как он выглядит. Что ты при этом чувствуешь, вот что важно. Тебе же он понравился, когда вы познакомились, да?

— Да.

— Ну, так и не волнуйтесь. Ой, как здорово!

— Мне надо сделать педикюр. Пятки у меня шершавые, как не знаю что.

— Так пойди и сделай! — сказала Саванна.

— И зубы привести в порядок.

— Сегодня же позвони дантисту.

— И еще мне надо… Господи, у меня мысли путаются.

— Ну-с, — протянула Саванна.

— Что, „ну-с"?

— С днем рождения ты меня поздравить собираешься или нет?

— С днем рождения? Я забыла про твой день рождения? Сегодня?

— Вчера.

— Вчера? Тьфу, вот ведь. Прости, пожалуйста как же я так? Что ж ты не напомнила? Проклятье. И как отпраздновала?

— Пригласила себя в ресторан.

— То есть ты одна была?

— Ну да.

— А почему никого не позвала?

— Потому что хотела побыть одна.

— Чушь какая-то, Саванна.

— И совсем было неплохо. Я сначала сходила в спортзал, потом в ресторан, пришла домой, сделала маникюр, маску на лицо и спать легла.

— Могла хотя бы позвонить мне. Глупо.

— Знаешь, в день рождения я люблю посидеть, подумать, что я делаю со своей жизнью. Что сделала. И что буду делать дальше.

— И каков приговор?

— В прошлом году я на Новый год дала себе обещание. Очень глупое.

— Какое?

— Что больше ни один свой день рождения или любой другой праздник я не буду проводить одна.

— И…

— И я провела День 4 июля с тобой и твоими детишками, День Благодарения с тобой и детишками, остальное ты знаешь. И еще я пообещала себе, что найду настоящего мужчину до конца этого года. Пошло все на фиг. С тех пор как я уехала из Денвера, ни один стоящий не встретился, так пара идиотов. И я решила.

— Что?

— Что пора мне привыкать к мысли, что я так и останусь одна.

— Очень не похоже на прежнюю оптимистку Саванну.

— Это не пессимизм. Это жизнь. Пора примириться с тем, что, возможно, замуж я не выйду и детей у меня не будет. Если я ошибаюсь, замечательно. Но я не могу угробить всю жизнь на беспокойство по этому поводу или на ожидание. Я серьезно. К тому же я получила дюжину роз от Кеннета и несколько открыток.

— Он прислал тебе розы?

— Да Но меня это мало трогает.

— Не понимаю почему. Ты с ним говорила?

— Он оставил мне поздравление на автоответчике. Я тебе говорила, связи с ним я не хочу. Еще одна такая поездка, и роман станет прочным. Лучше я порву сейчас, пока не поздно.

— Он же сказал, что собирается уйти от жены, Саванна.

— Все они так говорят.

— Джон же ушел от меня к Кэтлин. Так что все может быть.

— Слишком все сложно.

— Ладно, слушай, я уверена, ты кого-нибудь найдешь. Ты же здесь и года не прожила.

— Знаю. И еще знаю, что прожила на этом свете уже тридцать семь лет.

— День рождения кого хочешь расстроит.

— Я не расстроена. Наоборот, удивительно хорошо себя чувствую. Правда! Честно говоря, в глубине души я по-прежнему уверена, что непременно его встречу. Просто не знаю когда. Но это будет не раньше чем действительно признаю, что и одной мне неплохо. Что я проживу, и хорошо проживу, оставаясь Саванной Джексон, без мужа или любовника. Замирать на каждом повороте, думая: „Вот он, наверное, там", я больше не буду. Если он там, мы друг друга найдем. В положенное время. Вот что я имела в виду.

— Ты за все время здесь никого приличного не встретила?

— Я встречала много хороших людей, но никого подходящего.

— Понятно.

— Не могу же я в конце концов откладывать жизнь, дожидаясь, пока он самый появится? Кстати, мне предложили место ассистента продюсера. И свою передачу.

— Правда? Саванна, да что с тобой, милая? Откуда столько секретов и так сразу? Почему ты мне об этом только сейчас говоришь, поросенок ты эдакий! А я-то тебе все-все рассказываю!

— Я еще не была уверена, что получу. Ты смотрела когда-нибудь программу „Совет черных"?

— Это по воскресеньям в шесть?

— Да.

— Нет, честно говоря, никогда не видела.

— Ладно, не важно, в какое она там время выходит. Мне дают возможность работать в этой программе на конкурсной основе. Конкурентов двое.

— Без балды?

— Без балды. Похоже, что никто это дурацкое шоу смотреть не хочет, вот они и пытаются придумать что-нибудь новое.

— И что ты будешь делать?

— Сначала мне нужно придумать, как изменить форму, но это не проблема. Я просмотрела восемь пленок, все очень однообразные. В сущности, им надо, чтобы я составила список гостей, которые могут быть интересны для черной аудитории. Для конкурсной программы мне надо кого-то одного. Я подумала, не пригласить ли кого-нибудь из нашего Совета черных женщин. Глория у меня в списке первая.

— По-моему, это замечательно.

— Вот. Теперь мне надо написать сценарий, придумать вопросы, которые задаст ведущий, — ну, чтобы зрителям было понятно, чем эти люди заняты, и все такое. Думаю, получится.

— А какие шансы, что работу получишь ты?

— Не знаю. Они еще двоим с других телестанций поручили то же самое. Поживем — увидим.

— Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы все удалось. По крайней мере, звучит заманчиво. А как Робин и Глория? — спросила Бернадин.

— Глории я как-то не звонила последние дни, а Робин в Таксоне, — ответила Саванна.

— Отец у нее в больнице?

— Нет, кажется. Но он очень плох.

— Похоже, придется им все же отправить его в клинику для престарелых. Бедная ее мама. Такое свалилось. А Робин, надо сказать, хорошо держится.

— Да ты права. Только грустно все это очень. Просто представить не могу, что я буду делать, если, не дай Бог, что-нибудь подобное случится с моей мамой.

— Слава Богу, моя еще в полном здравии и с головой у нее все в порядке.

— И моя тоже. Кстати, Берни, я решила послать ей свой билет, знаешь, тот, премиальный. Достоянному пассажиру от авиакомпании". Она просто изнылась, все просится приехать. Ей, конечно, хотелось бы на День Благодарения, но я уже вызвалась помочь в церкви кормить бездомных, так что, скорее всего, она приедет на Рождество. Правда я было думала слетать в Лондон. А, черт с ним. Я маму уже больше года не видела. Да и ей стоит отдохнуть от моего братца. А мне компания на праздники тоже не помешает.

— А моя переезжает в Филадельфию.

— Да ты что?

— Говорит, Аризона ей уже поперек горла.

— Как я ее понимаю.

— Нет, ну, как я могла забыть про твой день рождения! Я себя убить готова. Вот что, не занимай субботу. Я приглашаю тебя поужинать. Напьемся с тобой вдрызг.

— Я за.

— Ладно, давай теперь я расскажу о своих событиях.

— В смысле? — удивилась Саванна.

— Сегодня я побывала у своего адвоката. Ох, и глубоко же они копнули!

— И что же?

— Она наконец-то собрала всю нужную информацию. И вот ни за что не угадаешь.

— Что?

— Инспектор просмотрел все налоги Джона и счета компании, и его насторожило, что все переводы шли под разными кодами и…

— Берни, а нельзя ближе к делу?

— Так я же и пытаюсь. Короче, когда сравнили кое-какие цифры с его налогами, то они не сошлись.

— То есть он обманывал налоговую инспекцию?

— Не только. Он не просто прикарманивал денежки, но и обкрадывал своего компаньона. У него столько всего куплено за счет последнего, ты просто не представляешь! И „порше", и мой БМВ! Они вытащили столько дерьма, я до сих пор в себя прийти не могу.

— Ну, с налоговой инспекцией шутки плохи.

— Будто я не знаю!

— И что же теперь?

— А теперь я могу совершенно спокойно заявить на него о жульничестве. Хоть завтра.

— А ты это сделаешь, Берни?

— Нет, конечно. Я не сволочь, как он. И потом, мой адвокат говорит, что, поскольку налоговые декларации мы подписывали вместе, у меня тоже могут быть неприятности, и штрафы нам придется платить обоим. Так что я сижу и помалкиваю. Мне нужны только мои деньги, и можно будет это дело наконец закрыть. Адвокат, однако, все равно собирается Джона припугнуть, чтобы он не выкинул какой-то новый фортель. Заседание по разделу на следующей неделе.

— Черт побери.

— Это точно. Но если все пройдет нормально, значит, с этим будет покончено.

— Ты разговаривала с ним последнее время?

— Недавно. Но не по этому поводу. Мой адвокат запретила мне обсуждать с ним все, кроме детей. Я говорила, что нам пришлось изменить расписание посещений, с тех пор как он женился?

— Нет.

— Н-да.

— Все-таки не верится. Как он так мог? Ничего не сказать…

— Ерунда. И знаешь что?

— М-м?

— Поглядим теперь, станет ли наша белая стерва любить этого черного засранца, когда он с „порше" пересядет на „хонду".

 

В РАЙ И ОБРАТНО

— Саванна?

— Да, мама!

— Ты спишь?

— Спала. — Я села в постели. — Что случилось?

— Да ничего особенного.

— А чего так поздно звонишь, раз ничего особенного? — Я потянулась за сигаретами. Когда с ней разговариваю, всегда курю.

— Мне неспокойно.

— По какому поводу? У Сэмюэла что-то не так?

— Да не-ет. Звонил вчера. Война, говорит, будет, наверно. Но у него такая должность, говорит, что на передовую не пошлют, ничего опасного. Говорит, чтоб я не нервничала.

— В чем же тогда дело?

— Да вот, маленькая неприятность.

— Какая неприятность, мам?

— Да так, небольшая, ничего страшного.

— Ну скажи же наконец! Что, Пуки?

— Не-е, он молодец. Живет с какой-то девчонкой. Работает там же, на заправочной станции.

— Шейла родила? С ней плохо?

— Не-е, еще рано. Еще несколько недель ждать.

— Так в чем дело, я дождусь или нет? Что звонить среди ночи, будто что-то стряслось, и ходить вокруг да около?

— Надо, чтобы ты еще письмо прислала.

— Теперь какое?

— Про талоны на питание.

— Я уже писала. Где оно?

— Я им отдала.

— Так зачем снова писать?

— Понимаешь, Саванна. Я им заполняла какие-то бланки несколько месяцев назад. Как раз закончила заполнять бумаги для страховки, чтоб получить чек и пойти прямо в банк, и у меня уже все в глазах мелькало. Так вот, я по ошибке зачеркнула не ту клеточку. И вот тебе на, — она глубоко вздохнула, — они урезали талоны.

— Сколько осталось?

— Двадцать семь долларов.

— Что, в месяц?

— Ага.

— Не может быть.

— Представь себе…

— Когда это случилось?

— Еще в августе.

— Как, в августе?

— Вот так.

— Ты что, получаешь талоны на двадцать семь долларов в месяц с самого августа?

— Ну да — пробормотала она.

— Что же ты молчала? Уже ноябрь, мама!

— Я знаю, дочка. Да тебе же тогда положили меньше, чем в Денвере, и квартира там не продается. У тебя тоже лишние денежки не водятся.

— А ты откуда все знаешь? — Хотя я прекрасно понимала откуда.

— Шейла сказала.

— Трепло твоя Шейла.

На самом деле это я трепло. Я же ей сама рассказала еще в апреле, когда узнала от мамы, что сестра беременна. Зачем, сама не знаю.

— Мам, скажи, ты там нормально питаешься? Тебе Пуки помогает? А Шейла знает?

— Ох. — Она вздохнула. — Пуки вначале понемножку мелочь приносил. А потом хозяин стал расспрашивать, кто он такой. Я испугалась, что там, в пенсионном обеспечении, узнают, тогда-то Пуки и переехал к своей девочке. Ем я нормально. Все больше суп. А Шейла, что? Ей и так забот хватает: скоро рожать. Ты слышала, Поля их уволили.

— Да ты что?

— А ты не знала?

— Никто мне ничего не говорит.

— Теперь компьютеры его работу делают. Он нашел временное место, но там и половины прежнего не получает. Это на время, пока чего получше не присмотрит. Спад теперь, говорят. И вправду поверишь, что спад. Всем худо. Ты бы Шейле позвонила, а то ей не сладко.

— Черт возьми! — Я пошла с переносным телефоном на кухню и налила себе вина. — Так, мам, все-таки, как ты живешь? Только честно. У тебя деньги есть?

— Есть немножко.

— Немножко — это сколько?. — Восемнадцать долларов.

— Восемнадцать?! Завтра я тебе пришлю по телеграфу.

— Двадцати мне вполне хватит.

— Мам, ради Бога!.. — Я отхлебнула из стакана и затянулась. — Так. Теперь скажи: что нужно сделать, чтобы тебя снова ну, ввели… как это?..

— Восстановили в правах. Нужно только письмо от тебя такое, как ты в прошлый раз писала. Что ты платишь за мою квартиру триста девяносто шесть долларов в месяц. Они там уже знают, что остальное платит Восьмая программа.

— Кому отправлять?

— Отправь мне.

— Завтра утром пошлю с курьерской почтой. Или надо раньше?

— Не-е. Куда еще раньше? Мне назначили только на той неделе прийти. Спасибо тебе, детка. Не хочется тебя расстраивать. Честное слово. Думала, сама справлюсь. А то все прошу у тебя и прошу. Надоело. Да вот продукты такие дорогие, а денежки у меня летя-ят. Хорошо, хоть на телефон хватает. А ведь уже холода скоро, а здесь все на электричестве.

— Да, я знаю, мам. Не переживай. Значит, завтра с утра первым делом идешь получать перевод, поняла?

— Поняла.

— Можно тебя попросить?

— О чем?

— Никогда и ничего такого от меня не скрывай.

— Не буду, — пообещала она.

— И еще, раз и навсегда, кончаются у тебя деньги — подними трубку и позвони мне. Надо что-нибудь — позвони мне. Курсы вязания, новый пояс, тостер — мне наплевать, что именно! Это ложная гордость. Ты же моя мама. А я тебе дочь и не хочу, чтобы ты сидела в этой проклятой квартире без света или без тепла или ходила голодная только потому, что тебе неловко попросить! Ты меня слышишь, мам?

— Да.

— Нет, это ж надо, двадцать семь долларов в месяц! Им там просто наплевать, что делается со стариками. А если бы ты с голоду умерла? Теперь понятно, как можно оказаться на улице. И ты хочешь прожить на четыреста долларов в месяц.

— Четыреста семь.

— Все равно, мама. Главное, они чихать хотели, или скажешь, нет?

— Похоже, да.

— Ладно, ты не волнуйся. Все будет в порядке. Обещаю. Письмо я напишу. Но этим засранцам пора и меру знать. — „Засранцы" у меня ненарочно вырвались. Просто я здорово разозлилась. Но даже мама пропустила это словечко мимо ушей, а иначе обязательно бы заметила.

— Ну хорошо, а ты-то как, детка?

— Прекрасно, мам. Все прекрасно. Может, будет новая работа.

— А с этой ты что, ушла?

— Нет. Я тебе все расскажу через несколько недель. Это на той же самой телестудии. Скорее, как повышение.

— Ох уж эти твои повышения!

— В любом случае завтра встаю чуть свет. В Лас-Вегас еду.

— Как интересно!

— Там будет конференция. Сомневаюсь, что так уж интересно.

— Брось там за меня доллар в какой-нибудь игральный автомат, а если выиграешь, сразу пришли, — и засмеялась. Хорошо, что она смеется.

— Обязательно, мам Я тебя очень люблю.

— И я тебя люблю, детка.

— На Рождество увидимся.

— Жду не дождусь. Ну, засыпай теперь.

— Сейчас засну.

Но пока я уснула, прошла целая вечность.

Наутро я отослала по почте свой бюллетень, чтобы проголосовать за День Кинга, поскольку буду в отъезде, получила деньги по последней пятитысячной облигации, из которых отправила маме пятьсот долларов и письмо по поводу пенсии, и почувствовала себя в тысячу раз лучше, когда села в самолет. Этой новой работы я добьюсь. Я чувствую. Я ее заслужила, она должна быть моей. Я не сомневаюсь. Сам Бог хочет, чтобы я смогла в состоянии помогать маме. Жутко подумать, что вдруг когда-нибудь я не смогу. Потом, это мой долг. Она всю жизнь работала. Именно она, как лошадь, чтобы прокормить всех нас. Теперь она старенькая, у нее никого нет, и без помощи ей не обойтись. Я старшая дочь и сделаю все, что смогу, чтобы ей было легче. Хочу, чтобы остаток ее жизни был приятным. Счастливым Не желаю, чтобы она дергалась, думая, как заплатить за то и где взять на другое, чтобы на это тратила силы.

У меня уже есть одна идея. Первую программу я предложу сделать о пренебрежении к старикам. О том, как с ними плохо обращаются, как государство о них не заботится, как иногда от них отказываются собственные семьи и о том, что можно сделать, чтобы изменить такое положение. Всех ответов у меня нет, зато есть кое-какие соображения. Через три недели станет известно, удастся их обнародовать или нет.

Лас-Вегас меня взбодрил. Возникло ощущение, что должно произойти что-то необыкновенное. Там, наверное, так себя чувствуют все, но что же тут поделаешь! Огни мигают, тысячные толпы переливаются из одного казино в другое, машины сигналят, щелкают сотни рычагов игральных автоматов в холле „Цезарь Палас" (именно там я остановилась), кругом дребезжат звонки, и игроки вскрикивают, как сумасшедшие, когда им выпадает лучший результат, — целое море звуков.

Едва развесив вещи в шкафу, я кинулась на первый этаж, бросила первую двадцатку в прорезь автомата и стала ждать, чтобы выпал выигрыш. Не выпало ничего. Час поиграла в очко и выиграла четырнадцать долларов, вернулась к двадцатицентовым автоматам и отыграла свою двадцатку. К этому времени я уже устала и решила подняться наверх и залечь в знаменитую ванну в этом отеле, с пузыриками, что и сделала.

Семинары проходили в Конгресс-центре минутах в десяти езды от гостиницы. На следующее утро к ее входу за участниками подкатил специальный автобус. Я вошла. Первое свободное место было как раз рядом с молодым черным человеком. И, конечно, красивым. Таким красивым, как мне нравится — немного грубоватым. Мне было неловко сесть с ним рядом, но пройти мимо нельзя, было бы слишком очевидно. Я села. Он тут же повернулся ко мне.

— Привет, — произнес он баритоном — Чарльз Тернер, телестудия Сан-Франциско. Приятно познакомиться!

— Очень приятно, Чарльз. Саванна Джексон. Телестудия Финикса.

Не знаю, как выглядели остальные, но у этого все, казалось, на месте.

— Э, да это наш филиал. — Я кивнула, улыбнулась, не зная, что дальше делать или говорить.

— Я в этом центре первый раз. А ты?

— Четвертый, — ответила я.

— Стоящее дело?

— Как сказать? Многое, что будут рассказывать, тебе наверняка известно. Встретишься с выскочками с других станций. Они будут пытаться тебя переманить, но сначала, конечно, изучат во всех подробностях твою биографию. Потом будут полдня ходить вокруг и высматривать на значке, как тебя зовут. Увезешь домой тонну визиток, ко никто никогда не позвонит.

— А зачем же ты приехала?

— Правду сказать?

— Ничего, кроме правды.

— Хотела отдохнуть. А поездка бесплатная.

— Понятно, — он улыбнулся.

— Самое веселье здесь вечером.

— Значит, ты собираешься сегодня на вечеринку?

— Я еще думаю.

— Может, здесь еще чем-нибудь можно заняться? Я просто не знаю. Или ты собираешься махнуть в казино? — Он притворился, что смотрит с презрением.

— Это зависит от того, насколько я измочалюсь за день.

— Понятно, — повторил он. — Ты сегодня на какие семинары пойдешь?

— Во-первых, наметила посмотреть выставку Центра Новостей.

— Я тоже.

— Да ну? — усмехнулась я саркастически. — Потом пойти на семинар для журналистов национальных меньшинств.

— И я.

— Правда?

— Я не шучу. Вот, смотри, я пометил в программе.

Я взглянула. Он говорил правду.

— Ты здесь еще и режиссерский семинар пометил. Ты этим занимаешься?

— Да. А ты?

— Я пока в рекламе, но, может, буду делать в соавторстве программу по новостям общины. Недели через три точно буду знать.

— Что ж, ни пуха!

— К черту.

— Значит, получается, что нам друг от друга весь день не отделаться. — Он попытался вытянуть ноги.

— Да, похоже… — ответила я и добавила про себя: „И слава Богу!" Я не знала, что еще сказать, и немного нервничала.

Автобус проезжал мимо рекламы лотерей штата Невада. Мужчина на плакате размышлял, что ему делать, если он выиграет. Внизу было написано: „Я бы все равно потел каждый день… на пляже!" Я фыркнула.

— Чего смеешься?

— Видел рекламу?

— Нет, а что?

Я пересказала. Он рассмеялся.

Мы подъехали к Конгресс-центру. Из нашего автобуса вышло человек сорок, а перед входом стояло уже шесть или семь других автобусов. Мы зарегистрировались, получили все материалы и значки с именами и отправились на выставку. Там мы с Чарльзом все время проговорили. На режиссерский семинар пришло столько народу, что негде было сесть. Он оказался еще скучнее, чем второй — для журналистов национальных меньшинств. Большую часть того, что говорили, мы уже знали, и половину времени потратили на взглядывание на часы.

Чарльз наткнулся на кого-то со своей станции, кто хотел представить его кому-то с другой станции. Они отошли на другой конец зала и простояли там минут двадцать. Я нарочно отвернулась, а когда посмотрела в ту сторону, Чарльз смотрел на меня и кивал на дверь. Я встала и вышла. Он появился через несколько минут.

— Думал, он никогда не замолчит, — объяснил он. — Так, что там дальше по плану?

— Мне, наверное, на сегодня семинаров хватит.

— Мне тоже, — Согласился он. — Теперь скажи, что ты делаешь остаток дня?

— Честно говоря, хотела искупаться. Жарко.

— В бассейне гостиницы?

— Ага.

— А можно с тобой?

— Пожалуйста, — ответила я. Прямо сон какой-то.

— Отлично. Я сбегаю к себе наверх, быстренько переоденусь и буду ждать у бассейна. Ладно?

— Хорошо. — Я сдерживалась, как могла.

Автобусы еще не приезжали, и мы взяли такси. Чарльзу я сказала, что мне нужно полчаса. Но не сказала на что. Надо было сбрить уродливую поросль в паху и подмышками. Я поднялась в номер. Какой купальник лучше надеть: тот, в котором грудь больше, или тот, в котором попа меньше?

Я чувствовала, что меня несет. Не помню, чтобы кто-нибудь так меня волновал. Нет, помню — Кеннет. Только этот парень не женат. Он мне еще на выставке сказал. Так что вполне можно поволноваться. Наплевать, что будет, чего не будет. Люблю, чтобы получалось непредсказуемо. Кроме того, мне хотелось развлечься.

Я вымылась, подкрасила губы. Остановилась на желтовато-зеленом раздельном (но не бикини) купальнике. Он очень яркий, зато в нем у меня попа не такая толстая и не видно растяжек на бедрах. Потом, у него лифчик плиссированный, так что кажется третьего размера. Сверху я натянула большую майку и всунула ноги в шлепанцы. Лифта не было целую вечность.

Хорошо бы, он мне понравился. Я вошла в бассейн. Надеюсь, я ему тоже понравлюсь. Вот ведь будет смешно: ехала по делу, на конференцию, а встретила мужчину своей мечты. Здравствуйте! Опять размечталась, Саванна! Ну так что же? Один раз живем. Холщовая сумка осталась между шезлонгами. Я отправилась за полотенцем. Стягивая майку, услышала его голос: „Прямо ослепнуть можно!" Я обернулась. На нем были длинные гавайские плавка похожие на боксерские трусы И слава Богу. Я бы не выдержала увидев все остальное при свете дня. Грудь его была покрыта обильной порослью. Наверняка он поднимал гири: на руках вздувались твердые мышцы. А бедра и икры, как у бегуна. Кожа отливала аппетитным коричневым оттенком.

— Потрясающая погода! — Ничего умнее не пришло мне в голову.

— Жарче, чем в Сан-Франциско. Там такая жара только в октябре.

— Ты родом из Сан-Франциско?

— Никто не может быть родом из Сан-Франциско. Я родился в Чикаго.

— И колледж тоже там кончал?

— Да. Северо-западный. Когда кончил, работал репортером шесть лет. Потом занялся режиссурой. В Чикаго я выдохся, решил попытать счастья на Западном побережье. Но Лос-Анджелес паршивое место — только год выдержал. Предложили работу в Сан-Франциско — и я уцепился. Уже — сколько же это? — почти два года там.

— Можно полюбопытствовать, сколько тебе лет?

— Тридцать три. А тебе?

— Тридцать семь.

— Я думал, самое большее, тридцать один — тридцать два. — Он удивленно вскинул брови.

— А мне тридцать семь, — упрямо и даже с вызовом повторила я.

— Ты в самом деле здорово выглядишь.

— Спасибо.

— Знаешь, утром, когда ты вошла в автобус, я надеялся, что ты не поступишь, как некоторые наши девушки, делающие вид, будто вместо тебя пустое место.

— А с чего вдруг мне так поступать?

— Другие черные женщины, если видят меня одного, почему-то не только не заговаривают, но и глазами встретиться избегают.

— Многие черные мужчины, по моим наблюдениям, поступают так же.

— Не может быть! Ты же такая красивая.

— А ты — нет?

— Если это комплимент, спасибо. Но я серьезно. Ты не представляешь — от меня постоянно отворачиваются.

— А знаешь, в ресторане, в баре, в клубе да везде наши парни мало того, что не заговаривают со мной, даже не поворачивают голову в мою сторону.

— Трудно поверить. Как это может быть? Ведь ты такая привлекательная, красивая, и такая соблазнительная, и явно умная.

— Спасибо, Чарльз. Откуда ты знаешь, умная или нет?

— Раз ты справляешься с рекламой на телестудии и тебе предложили ставить свою программу, значит, ты незаурядность.

— Я не говорю, что заурядность. Но нельзя же на взгляд определить, насколько человек умен.

— Здесь мы расходимся во мнениях.

— Пожалуй, ты в чем-то прав. — Я вздохнула.

— Хочешь что-нибудь выпить?

— Спасибо. Чай со льдом.

Он поднялся и пошел в бар на улицу, а я тем временем намазала свою „тридцатидвухлетнюю" кожу кремом для загара. Чарльз вернулся с двумя стаканами чая со льдом и поставил их на столик.

— Ну что, окунемся?

— Да, только один глоточек сначала а то в горле пересохло.

Он тоже отпил глоток, и мы пошли к глубокому концу бассейна Чарльз нырнул не хуже Грега Луганиса. Потрясающая выправка и грация. Было видно, как его смуглое тело скользит, словно торпеда под водой. Он вынырнул в мелком конце бассейна встал на ноги и стал смотреть на меня. Я ныряю так себе, но сегодня, не знаю почему, получилось отлично. Я плыла под водой среди пузырьков воздуха, пока не показались его ноги. Я встала там, где воды было чуть больше метра, а он чуть ближе к борту, так что вода едва доходила до пояса.

— Можешь подойти поближе, — сказал он. Сумасшедший. Солнце играло у него в усах, на плечах — ух, да он весь сверкал. Я не шелохнулась. Мы стояли, словно примериваясь друг к другу. Он улыбнулся. Я ответила. Было очевидно, что-то между нами начиналось. Интересно, что же будет дальше?

У бассейна мы проболтали почти до темноты. Чарльз сделал уйму предложений и рекомендаций для моей программы. Посоветовал не робеть, а просто работать. Рассказал кое-что о своем опыте — и о провалах, и об удачах. Сказал, что черным в режиссуру пробиться нелегко. Но он не хныкал. Заметил, что белые не любят черных постановщиков и что это отвратительно. Он поставил перед собой задачу — стать одним из лучших черных режиссеров страны. Задумок у него была масса. Я заводилась уже от того, что он сам заводился, объясняя мне некоторые из них. Такое впечатление, что раньше его никто не слушал. Еще Чарльз сказал, что его заметная внешность часто служила ему дурную службу. Насколько возможно, он старался не выделяться и именно поэтому предпочитал оставаться как бы за сценой там, где внешность не играла большой роли.

Провожая меня до лифта (в номер я его пока не хотела приглашать), он заметил, что приятно встретить черную женщину, „настроенную на те же частоты". Я откровенно сказала, что мне тоже приятно. Кроме того, меня приятно удивило, что он такой здравомыслящий и серьезный. На все готов философский ответ. Он ответил, что хочет подарить мне одну книжку и прихватит ее с собой на вечеринку.

В данный момент я соображаю, в чем бы таком на этот чертов вечер пойти. Со мной всегда так, если я возбуждена. Вот почему одним некоторым мужчинам это дано, а другим нет? Бог знает. Ну, да ладно. Так я размышляла, пока выкладывала все вечерние наряды из чемодана на диван, кровать и кресло. Хотела ведь взять черное платье с кружевами. Как раз бы кстати. Я в очередной раз огляделась. Надену белое. Оно такое, в стиле Дианы Китон, только еще забойнее. Длинное, талия занижена, золотая вышивка по пышному подолу, а на груди небольшой вырез. Не очень, конечно, открыто, да и открывать-то особо нечего. Я разглядывала себя в зеркале, когда зазвонил телефон. Это он. Ни у кого больше нет моего номера. Хотелось дождаться третьего звонка — но зачем?

— Алло? — Я схватила трубку после первого.

— Ты готова к буги? — начал он.

Вот это напор! Мне нравится такой стиль! Какой он живой! Все черные, которых я встречала, то есть те, у кого есть специальность, всегда такие напыщенные, а он — нет. Хотя отлично помнит, что он сам черный. Послушать, что он днем говорил, ясно — он родства не забывает.

— Сейчас спускаюсь, — ответила я.

Он ждал меня напротив лифта. Вид у него был ослепительный: великолепно сшитый синий костюм, желтая сорочка и галстук с желто-оранжевым узором. Я улыбнулась, как старшеклассница. Он оглядел меня и покачал головой:

— Такие вещи надо запрещать!

— Ты и сам порядочный франт!

Он подхватил меня под руку. Неужели мы только с утра знакомы? Отчего же мне так хорошо? Так, будто я его сто лет знала. Как стремительно все происходит. Не понимаю. Но в эту минуту я и не искала ответов. Какая разница, как все случилось? Главное, что случилось хоть что-то, и я рада.

Мы вышли из гостиницы. На улице Чарльз спросил, поедем ли мы на такси или пойдем пешком. Туфли я надела на низком каблуке, так что могла и пройтись.

— Отлично, — согласился он, — я чувствую, что я могу гулять с тобой хоть всю ночь.

— А что ты ел на обед? — спросила я.

— Ничего. А ты?

— То же самое.

— Ты-то отчего не ела?

— Не хотелось.

— Мне тоже, — добавил он. — Это ты мне весь аппетит перебила, Саванна. Я совершенно потерял душевное равновесие. Представляешь, у меня всего с собой два костюма, так я битый час голову ломал, какой надеть. Если я здесь ничему на семинаре не выучусь, только ты будешь в этом виновата.

— Перестань, Чарльз. Смутил вконец.

— Вот и славно. Я и добиваюсь, чтоб у тебя голова, как и у меня, кругом пошла.

— Кажется, уже добился.

Мы взялись за руки и двинулись по дорожке. Рядом, тоже рука об руку, шагали другие пары. Мне наконец показалось, что я понимаю, что происходит. Наверное, Чарльзу передалось мое чувство. Он крепко сжал мою руку, а я пожала его.

Наконец мы добрались до нужной гостиницы. В зале, где устраивался вечер, было полным-полно белых. Наших легко можно было пересчитать по пальцам. Мы нашли свободный столик, но не сразу сели: Чарльз предложил потанцевать. Я радостно согласилась. Он двигался уверенно. И наблюдал за мной. А я за ним. Он улыбался, глядя на меня. А я — в ответ. Не знаю, под сколько песен мы протанцевали, но наш столик оказался уже занят. Мы не огорчились.

— Ты мне нравишься, — сказал он.

— Что?

— Я говорю, ты мне нравишься. Мне нравится, кто ты. Мне нравится, какая ты Мне нравится, как ты думаешь, нравится, что ты делаешь, нравится все, о чем ты говоришь. Мне ужасно нравится, как ты двигаешься. Сегодня великолепный вечер.

— Да ты и сам в моей жизни как что-то освежающее, — ответила я.

— Значит, поболтать еще мы можем?

— Я вся внимание, — поддразнила я.

— Ты могла бы потанцевать со мной еще один раз? — Он сделал умоляющее лицо.

— Только один и последний.

— Ой, знаешь, я голодный, как волк. А ты?

— Ты не слышал, как у меня в животе бурчало?

— У-у. Ты была слишком далеко. Еще несколько минут потерпишь? Уже час сплошной рок-н-ролл. Следующая, наверно, будет что-то помедленнее. Сил нет, так интересно, какая ты на ощупь.

— Чтоб узнать, какая я на ощупь, не обязательно ждать медленного танца.

— Это правда? — Он вздернул брови.

— Конечно.

— Не хочу спешить, — ответил Чарльз, — я бы прямо сейчас тебя схватил и покрыл поцелуями. Но есть одно „но". Если уж на то пошло, я хочу вести себя как джентльмен. Поэтому еще весь ужин придется сходить с ума от любопытства. Договорились? — Он подставил мне руку.

Я подала свою, и понеслось!

За ужином я почти не ела. На обратном пути мы зашли в казино при „Цезаре". Чарльз спросил, люблю ли я азартные игры.

— Я уже в игре, — ответила я.

Он странно взглянул на меня. Не знаю, что вдруг на меня нашло, что толкнуло на такую смелость. Да какая разница, просто сердце неслось на автопилоте, и я наслаждалась каждой секундой.

— Что же у тебя за игра?

— Это не игра, — ответила я.

— Я рад. Для меня тоже.

Тут справа кто-то вскрикнул. Я обернулась и увидела, как зажегся красный фонарь на одном из автоматов.

— У кого-то джек-пот! — закричала я.

— Кажется, у меня тоже, — ответил он.

— Погоди, это можно понимать двояко, Чарльз.

— Ты отлично знаешь, как надо понимать. Уж в это ты со мной не играй. — Он опустился на табурет у игрального автомата.

— Ладно. Тогда серьезно. Скажи, ты чувствуешь, что тебе выпало счастье, или просто пришла хорошая карта?

— Ты не поняла, Саванна. Если ты думаешь, что я только хочу с тобой переспать, ты ничего не поняла.

— А, так, значит, не хочешь? Я правильно поняла?

Он достал из кармана двадцать пять центов, бросил в прорезь и опустил рычаг. Подождали. Он выиграл вишню. Из автомата выпало два двадцатипятицентовика.

— Вот это везение. — Он протянул монетки мне. — Разумеется, я хочу спать с тобой. Я совру, если скажу нет. Было бы странно, если б я не хотел. Наш выигрыш в твоих руках. Тебе и решать когда.

— Пойдем, — сказала я и повела его к лифту. Вместе с нами поднималась пожилая пара. Не успела дверь закрыться, как Чарльз прижал меня в угол и посмотрел сверху вниз.

— Как хорошо, что сегодня я тебя встретил, — произнес он и поцеловал меня в губы. Я едва удержалась на ногах. — Как хорошо, — повторил он.

Пожилые спутники не подали вида, что заметили, чем мы занимаемся. Когда мы вышли из лифта, вслед нам донеслось: „Счастливого медового месяца!"

Я извинилась за беспорядок в комнате и кинулась собирать раскиданные вещи. Чарльз действительно был джентльменом. Он не перешел, что называется, сразу к делу, а сел на диван, вынул из внутреннего кармана пиджака маленькую красную книжечку, нашел нужную страницу с отогнутым уголком и стал смотреть, как я заканчиваю уборку.

— Когда в последний раз вы пели в одиночестве?

— Что?

— Когда в последний раз вы пели в одиночестве?

— Не знаю. Эту книжку ты хотел показать?

— Да. Я тебе ее оставлю. Забавная книжечка. Заставляет думать о вещах, которые никогда бы не пришли в голову.

— Как называется?

— „Спроси себя", — ответил он. — Что бы вы изменили в мире, если бы вам было дано изменить что-нибудь одно?

Я отложила купальник, который складывала.

— Я бы кучу всего изменила.

— Мне надо что-нибудь одно.

— Ну, одно из моих самых горячих желаний, это чтобы люди, особенно с разным цветом кожи, относились друг к другу доброжелательно и уважительно. Но еще мне бы хотелось иметь такую власть, чтобы уничтожить нищету, и особенно наркотики.

Он кивнул.

— Если бы вы могли поселиться в любой точке земного шара, где бы вы предпочли жить?

— Не знаю.

— Выберите, к чему стремитесь в жизни больше всего: первое — к безопасности, второе — к любви, третье — к власти, четвертое — к удовольствию, пятое — к деньгам.

— Ко всему. Но прежде всего — к любви. Она, надеюсь, дала бы ощущение безопасности, силы, радость жизни еще больше, чем я чувствую теперь. И, надеюсь, я не была бы бедной.

— Если бы вы могли проснуться утром совершенно другим человеком, какое качество вы бы выбрали?

— Силу воли. Чтобы бросить курить.

— Я не знал, что ты куришь.

— К сожалению.

— Ваш самый приятный сон?

— Не скажу.

— Ваш самый ужасный кошмар?

— Приснилось, что убила человека. Только было так жутко, что я скорее проснулась и заставила себя снова заснуть, чтобы увидеть тот же сон, но с другим концом; и во второй раз все изменила.

— Если бы вам предложили каждую ночь видеть страшные сны, а через год получить в награду несметное богатство, что бы вы ответили?

— Нет.

— Если бы у вас была возможность напустить порчу на кого-нибудь, вы бы это сделали?

— Нет.

— Завидуете ли вы кому-нибудь настолько, чтобы хотеть поменяться с этим человеком местами?

— Нет.

— Стоит душный летний день. Вы идете через стоянку автомобилей у огромного магазина. Вдруг видите, что в запертой машине собаке сделалось плохо от зноя. Ваши действия?

— Разобью стекло и выпущу собаку.

— Что вы цените в мужчине?

— Это тоже из книжки?

— Нет, — ответил он и захлопнул книжку.

Я помолчала секунду.

— Уважительность, порядочность, искренность, чувство юмора, чувство собственного достоинства, чувственность, ум, активность и… Здесь я остановлюсь.

— Ты веришь в Бога?

— Конечно, я верю в Бога.

— Ты веришь в любовь с первого взгляда?

— Что ты имеешь в виду под „первым взглядом"?

— Неважно. И последний вопрос. Какой вечер ты бы считала для себя самым лучшим?

— Этот, — ответила я.

Наконец этот мужчина поднялся, подошел к кровати, где я сидела, и поцеловал меня. До него со мной так никто не играл. Такое вступление мне понравилось.

— Твои губы — самые сладкие, — произнес он.

— А ты так хорошо целуешься, — выдохнула я.

Он целовал кончики моих пальцев. Каждый по очереди. Потом провел рукой по платью, по ногам и стал ласкать губами пальцы моих ног. Я была рада, что не надевала чулки, что приняла душ перед уходом и, больше всего, что насыпала душистого талька в туфли.

Я буквально парила в воздухе. Мне захотелось доставить ему такое же удовольствие. Я потянулась к нему, но он прижал мою руку к постели:

— Не шевелись.

Тогда я предоставила ему делать свое дело.

Я и не поняла, как он одним мягким движением снял с меня платье. Когда он закончил целовать мой живот, я размякла окончательно. Почти растворилась. Что же это, если не рай. Чарльз ошибся: он так медленно и долго целовал мою грудь, что я перестала владеть собой. Я выкрикнула его имя каким-то чужим голосом.

— Что ты со мной делаешь?

— Что делаю? — Он поцеловал меня в губы. — Что делаю? — повторил он.

Но ответить я не могла. Я перевернулась, расстегнула его рубашку, потом брюки. Я поцеловала его в грудь. Мне хотелось сделать ему все. Но я не могла. Еще не могла. Я стала гладить его. Проводить языком по его бедрам, целовать колени, скользить по нему своим телом, целовать его спину сверху донизу.

— Саванна, иди ко мне.

Он крепко сжал меня и отпустил. Опять сжал и отпустил. Весь приник ко мне, как будто боялся, что я исчезну. Я вскрикнула снова, когда почувствовала его внутри. И он танцевал. А я вторила. И я танцевала. А он вторил. Пока оба не обессилели.

— Боже мой, — проговорила я наконец.

— Вот тебе и боже мой. — Он обхватил меня и так крепко прижал к себе, что я лежала, как под электрическим одеялом. Я мечтала вернуться в рай. Еще хоть раз. Но мне не хотелось жадничать.

— Как бы сделать так, чтобы ты навсегда была моей. — Он провел ладонью по моим волосам.

— Может быть, ты и сможешь. — Я закрыла глаза.

На следующее утро мы вместе долго принимали горячий душ. Чарльз заказал круассаны и два кофе „капуччино" на счет своего номера. Со вчерашнего дня я не выкурила ни одной сигареты, да мне и не хотелось. На семинары мы не поехали. Вместо конференции осматривали город, завтракали, потом обедали, лежали у бассейна, и я задавала ему вопросы из той книжки. Мне нравились его ответы. Следующую ночь мы провели в его комнате, а еще две — в моей. В последнюю ночь мы пришли к выводу, что это нелепо. Невозможно было и думать о том, чтобы расстаться, но выбора не было.

— Когда ты можешь приехать в Сан-Франциско? — спросил он.

— Как только узнаю, дают мне работу или нет, — ответила я. — А ты приедешь ко мне в Финикс?

— Как смогу и когда смогу.

Прямо от двери я бросилась звонить Бернадин, Глории и Робин. Выложила им всю эту историю. Шаг за шагом. Робин очень старалась показать, как она за меня рада, но на следующий день ее папу отправляли в интернат для престарелых, так что она была не в лучшем настроении. Другое дело — Бернадин. Она жила в своем новом мире. Джеймс оставался все еще с ней. Так что она и сама была на седьмом небе. И только Глории, единственной из всех, хватило наглости сказать, что сосед напротив с каждым днем становится все дружелюбнее и чинит все, что в ее доме можно починить. У меня чуть не вырвалось, что надо было начинать с нее самой, но я, конечно, сдержалась.

Мне не терпелось сорваться с работы прямо домой, но я решила не нарушать привычного ритма и пошла на гимнастику. Когда динамик запел голосом Полы Абдул, я подхватила мелодию и стала распевать вместе с ней.

Домой я вернулась в девятом часу и удивилась: на автоответчике ничего не оказалось. Почти до двенадцати я бродила по квартире. Не раздалось ни одного звонка. Наверное, у него дела, подумала я и легла спать.

Прошел и следующий день, а он не звонил. Я сходила с ума и решила позвонить ему на работу. Мне надо было выяснить, что за чертовщина происходит. Я попала на его автоответчик и оставила запись деловым тоном:

— Чарльз, здравствуй! Это Саванна. Надеюсь, у тебя все в порядке. Позвони, если сможешь. Вот мой номер, если ты его потерял.

К концу недели я чуть не рехнулась. Бернадин предположила, что с ним что-то случилось. Глория советовала не беспокоиться: судя по моим рассказам, этот Чарльз вполне порядочный. Робин наказала позвонить ему еще раз. Я не хотела показаться отчаявшейся, подозрительной или паранойдной. Но мне надо было выяснить, что происходит. Я хочу сказать, так не бывает, чтобы провести с человеком сто двадцать часов, дышать над каждой минутой, говорить обо всем на свете, а потом раз — и как отрезало.

Я просидела у телефона больше часа, не решаясь позвонить. В дурах оказаться не хотелось, но в памяти всплывало все, что мы вместе делали, и все, что он говорил. Я мысленно прокручивала эту ленту снова и снова. Разве не доставал он Библию из столика у кровати и не читал мне свои любимые отрывки? В них, говорил он, отражалась его жизненная философия. Разве в одно прекрасное утро не просил он решить за него, что ему надеть, потому что не мог ничего сообразить? Разве, подпрыгнув в воздухе, не ударял он пяткой о пятку, чтобы показать, как ему со мной хорошо? Разве не рассказывал, что только год назад узнал, что его отец наркоман и нюхает героин, а сестра умирает от СПИДа? Разве не просил не показывать вида, что знаю это, когда я увижу их? Разве не распевал мне песни целых три раза, хоть у него и не было слуха?

Я не стала звонить. Ждала. Прошла вторая неделя — ни звука. Через четыре дня у меня должны были начаться месячные. Думала, умираю. В самом деле. Сидела на полу в спальне, прижавшись спиной к стене. Сидела три часа и не могла сдвинуться с места, уставившись на вилку от лампы, воткнутую в розетку в стене напротив. Не хотела ни есть, ни спать. На гимнастику не ходила — не было сил. Отправлялась на работу, как зомби, потом домой, кормила кошку, сидела у телевизора, пока не пора было идти спать. И сейчас тоже сижу.

Я знаю, он не позвонит. И мне стыдно, что я выставила себя такой дурой. Вывернулась наизнанку. Самое сокровенное рассказала. Как такой искренний на вид человек мог быть таким неискренним? Как он мог так играть с чужими чувствами? Никогда и ни с кем я бы так не поступила. Никогда.

Я выключила телевизор, включила музыку и распласталась поперек кровати. Трейси Чапмэн исполняла одну из самых любимых моих песен — „В этот раз". Пусть Трейси поет. Она прибавляет мне силы Я натянула покрывало до подбородка и уставилась в потолок. Интересно, где сейчас Чарльз. Скорее всего, в постели с кем-нибудь. Трахает ей мозги и чихает на то, что сделал со мной. До чего же плохо. Даже если он и думает обо мне, я-то этого не чувствую. Мне-то все равно больно. Как будто по мне проехались. Неважно, что у нас была всего одна неделя. Кто дал ему право так со мной обойтись? Неужели он не знает, что сделал мне плохо? Неужели не понимает, что поплатится за это когда-нибудь? Неужели же он не верит в то, что читает в Библии?

Он выпотрошил всю мою душу. Такое не забывается через несколько недель. Так просто через это не переступишь. Нельзя проснуться утром и сделать вид, что ничего не случилось. Случилось. Я живая и мне больно. Из-за него. Я хочу знать, где гордость, нежность, любовь и сочувствие черных мужчин к нам. Я думала, женщина — желанная „собственность". Но как может женщина чувствовать себя красивой, любить, быть нежной, заботливой, мягкой, чутко сопереживать, если она отдается вся, а с ней обращаются, как с грязью. Как же так?!

Трейси пела свою „Все, что у тебя есть — это душа". Я вытерла глаза уголком простыни и попробовала собраться. Решено: больше я так запросто себя не разбазарю. Не смогу. Мне слишком много лет для этого. Я устала. Устала играть в эти эмоциональные игры с этими подонками, которые чихают на весь белый свет, думая лишь о себе. Они, паршивцы, живут под гордым лозунгом „вот такое я дерьмо". Хватит. Кончено. Отныне и навсегда трудно будет раскрутить меня на нежности, и в душу влезть — еще труднее. Теперь уж я так просто не куплюсь. Ни на сверкающий бассейн, ни на стаканчик холодного чая, ни на густые усы, ни на крепкое тело и смазливую физиономию, ни на уроки Библии. Не могу больше себе такое позволить. Уж очень дорого обходится. А кроме того, мне даже одной никогда не было так скверно.

 

А ЖИЗНЬ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Филип не разрешал Глории навестить его. Раз в неделю он звонил, спрашивал о своих клиентах. Когда приходила такая-то? Опять у нее концы секутся? А корни? А что о нем говорят? О чем шушукаются? Хоть кто-нибудь жалеет, что он болен? Глория лгала, что все очень обеспокоены. На самом деле многие были только довольны, что Филип больше не работает в „Оазисе".

— Нет, он работает, — строго говорила Глория. — Как только ему станет легче, он вернется.

Ее не хотели слушать.

— Меня он больше не будет стричь, — заявляли они. Глория обзывала их невеждами.

— Вы что, газет не читаете? Телевизор не смотрите? Через волосы это не передается!

Запевалой была сестра Монро — наша „добрая самаритянка":

— Плевать я хочу на газеты и телевизор. Нечего мне делать с больным СПИДом, Филип теперь и пальцем до меня не дотронется!

Настроение у Филипа было не из лучших. Все его тело покрылось пузырями, и это было так болезненно, что раньше чем через месяц о работе и думать нечего. Глория всегда сочувствовала чужим страданиям. Заболев, Филип наконец признался, что он уже три года инфицирован.

— Ну, хоть страховку тебе заплатят.

Но у Филипа не оказалось и страховки. На вопрос Глории он ответил, что его отказались страховать, потому что он входил в группу риска, а страховым компаниям это ни к чему. Глория была потрясена, оскорблена, разгневана. Она отправила Филипу четыреста долларов из денег, отложенных на учебу Тарика.

— Надеюсь, это поможет.

— Мне все поможет, — сказал Филип.

После ухода Филипа у Глории было слишком много своих клиентов. Полтора месяца она работала по двенадцать и даже четырнадцать часов в день. Это было невыносимо трудно. Давление опять подскочило, ноги к концу дня опухали. Тарика она почти не видела. Табличка на окне: „Требуются парикмахеры" — уже совсем пожелтела от солнца. Глория даже сообщила о вакансиях в несколько училищ — что было не самым лучшим выходом, так как выпускницы не очень ей подходили. Хорошего черного мастера в Финиксе найти было трудно. Иногда заглядывали по объявлению и белые. Они уверяли, что умеют работать с такими волосами, но игра не стоила свеч. Многие клиенты не хотели стричься у белых. И „химию" им не доверяли — сожгут еще всю голову, пожалуй.

Джозеф уверял Глорию, что он не заражен; он даже принес ей справку и результат анализов. Ему тоже не хватало Филипа. Вообще настроение в салоне царило не самое радужное. Было начало декабря. Синди должна была скоро уйти, так что и она грустила. Дезире и вовсе некем было заменить — многим хотелось иметь сложную прическу, а Дезире делала их как никто другой. Глория подумывала что будет, если Филип вообще не вернется.

Иногда она прикидывала не продать ли ей салон и вернуться в Окленд — там всегда масса черных парикмахеров. Но в прошлом году там было землетрясение, да и вообще, по слухам, Окленд сильно изменился: наркомания, бандиты — совсем как в Лос-Анджелесе. Тарик в мае оканчивает школу. Он прошел прослушивание в своем оркестре и ждал теперь приглашения. Дама-экзаменатор сказала, что он в целом им подходит. Так что нет смысла оставаться в Финиксе. Можно бы и продать „Оазис", если прижмет, но пока надо еще подождать.

Глория была вся на нервах. День не задался с самого утра. В полседьмого позвонил Филип и сказал, что лучше ему, пожалуй, не возвращаться в „Оазис". Глория не смогла его разубедить. Потом засорился унитаз. Среди банок в кладовой с консервами завелась мышь. Дверь гаража опять заело. Таймер духовки не работал. Тарик „поцеловал" чей-то автомобиль на стоянке, так что оплата за страховку повышалась. Посудомоечная машина никак не выключалась. И в довершение ко всему сестра Монро, потевшая сильнее Глории, с ног до головы облилась особо вонючим дезодорантом.

Но хоть одно было хорошо. Перед уходом Синди отвела Глорию в сторонку и сказала, что она еще подумает. Ей не хотелось бросать салон в такое время.

— Ты всегда хорошо ко мне относилась, Глория. Ты дала мне работу. Я останусь, пока дела не пойдут лучше. Курсы подождут, я еще успею туда. И, честно говоря, мне нужны деньги.

К счастью, у Саванны волосы короткие, не надо ни накручивать, ни начесывать, ни как-то особенно укладывать. Глория за весь день ничего не ела. С чего бы вдруг несварение желудка? Саванна пришла, когда Глория заканчивала подметать срезанные рыжие волосы сестры Монро.

— Привет, Глория. А где все?

— Дома, где и я должна бы быть.

— Не очень-то торопись, — предупредила Саванна, снимая красную шляпку.

— Я устала как собака, так что садись.

— Постой, ты очень устала?

— Сама посуди. — Глория перенесла всю свою массу на одну ногу и подбоченилась. На лбу у нее блестел пот. Макияж был частично стерт.

— Ладно, если ты меня и не подстрижешь сегодня, я не умру.

— Я так дела не веду.

— Я твоя подруга, Глория, а не клиентка, так что не надо. — Саванна надела шляпу.

— Это же пять минут.

— Вот именно. Когда я устаю, у меня все из рук валится, и не очень-то уютно мне будет слышать, как ты в таком состоянии щелкаешь своими ножницами. Я приду на той неделе.

— Ладно, спасибо. У тебя когда-нибудь были боли в груди и такое ощущение, словно начинается сердечный приступ?

— Да, и что? У тебя боли в груди?

— Трудно передать какие.

— А ты принимаешь что-нибудь?

— Да, у меня есть таблетки в машине. Но я просто до смерти голодна, вот и все.

— Тогда поехали перекусим.

— Мне надо домой.

— Зачем?

Глория задумалась. И правда, зачем? Тарик работал — развозил продукты инвалидам. Еще на прослушивании ему сказали, что чем больше у него будет общественной работы, тем легче к ним поступить, так что теперь он был весь в делах. Сперва Глория посетовала, что Тарик не делал этого раньше по своему почину, но парень ответил, что, только получив список организаций, нуждающихся в помощниках, он понял, насколько это важно. Сначала он, конечно, работал из эгоистичных побуждений, но теперь было ясно, что он от этого избавляется. Он помогал старикам, раздавал еду бездомным и иногда по вечерам часами возбужденно рассказывал, как дети в больнице слушали его сказки или каким нужным он себя чувствовал, помогая инвалиду перебраться в ванну из кресла-коляски.

Глория поняла, что простая привычка гонит ее домой после работы. И вот Саванна просит ее нарушить распорядок. Иногда не мешает сделать что-то необычное. Тарик раньше восьми не придет, да и не маленький он, сам себе еду разогреет.

— Ладно, — решила она. — Куда поедем?

— Куда угодно, но только чтобы сесть не за пластиковый столик, есть не в машине и чтоб обслуживал официант с салфеткой.

Глория хихикнула.

— Сейчас я все выключу. — Она вытряхнула совок, полный волос, выключила кондиционер, взяла сумочку, включила сигнализацию и убавила свет. — Давай, — сказала она, совсем как Тарик. — Следую за тобой.

— Ты же живешь в этом городе. Так веди меня.

Усевшись в машину, Глория достала из перчаточного отделения таблетки и сунула две в рот, чтобы унять боль. Больше ничего жирного и острого, а то станет еще хуже.

Через два квартала она собралась притормозить у открытого кафе. Саванна погудела и потрясла головой. Пришлось ехать дальше. У ресторана „Китайский рай" Глория сняла руки с руля, как бы спрашивая: „Это подойдет?" Саванна кивнула и припарковала свой БМВ рядом с „вольво" Глории.

Столы все-таки были пластиковые. Саванна промолчала. Глория тоже. Боль в груди прошла. Глория уже решила, что она закажет, прежде чем Саванна взялась за меню. Официантка спросила, что они будут пить. Глория уже собиралась ответить. Саванна вздернула поля шляпы:

— Подожди хоть минутку, Глория, пожалуйста.

— Мне „спрайт", — сказала Глория.

— Мне бокал белого вина.

Официантка отошла, сказав, что вернется за заказом.

— Ну, — спросила Саванна, — как дела?

— После ухода Филипа работаю как каторжная.

— Жестокая болезнь, правда? Столько людей заболевает, и не обязательно голубые.

— Да. Филип не будет больше у меня работать.

— Нет?

— Нет, он мне сегодня звонил. Не хочет, чтобы из-за него от меня уходили клиенты. Я его попыталась отговорить, но все напрасно. Сказал, что вроде ему получше. Он собирается поискать какую-то другую работу.

— Так что ты будешь делать?

— Честно говоря, Саванна, не знаю. Вчера была у меня девчонка на место Дезире, но она не то алкоголичка, не то наркоманка.

— С чего ты взяла?

— Как-то странно вела себя. Но прически делает потрясающе. Я обещала ей позвонить. И позвоню, пожалуй. Если она придет трезвой, я ее возьму.

— А Джозеф?

— О, это просто спасение. Он не инфицирован и уж точно не болен.

— Синди?

— Она тоже остается — пока я не найду замену. Правда, здорово?

— Конечно. Так что уже тебе полегче, Глория.

— Тьфу-тьфу, слава Господу.

— Ну, а о моей работе ты не собираешься спросить?

— Ты ее получила?

— Точно.

Глория так поспешно протянула Саванне пятерню, что опрокинула стакан с водой.

— Вот молодчина! Когда ты узнала?

— Вчера.

— А Берни сказала?

— А ты как думаешь? И Робин сообщила на автоответчик. Она сейчас в Таксоне — у ее отца воспаление легких. Трудно сказать, сколько он еще протянет.

— Я все время за него молюсь. Надеюсь, он скоро будет в раю и перестанет мучиться.

— Я тоже, — кивнула Саванна.

— Ну, расскажи, как и что.

— Им понравилось то ток-шоу у „Черных женщин", даже очень. Я там буду помрежем, и в комитет ни ногой до начала года. Это классно.

— А сколько платят?

— Сладкие деньги. Почти пятьдесят тысяч — столько мне платили в Денвере. Ура!

— Ну вот, Саванна. Видишь, как все обернулось?

— А то. Я сейчас прямо как Робин — уже мечтаю, как буду работать. Ни за что не отдам это место. Только бы еще мою денверскую квартиру продали, а то на новой работе все сразу навалится.

— А мама приедет к тебе на Рождество?

— Да. Слушай, Глория, а почему ты никогда не говоришь о своих родителях?

— Они умерли еще в семьдесят пятом. В течение одного месяца.

— Как?

— Мама — от инфаркта, а отец уснул за рулем по дороге в Алабаму. Я сразу же переехала сюда — не могла там больше оставаться.

— Прости, Глория, мне очень жаль.

— Ничего. Куда провалилась официантка? — Глория махала рукой, пока официантка наконец не подошла, чтобы принять заказ.

Глория нарушила данное себе обещание. Она заказала свинину, говядину по-монгольски и рис янг-чоу, а еще порционные — тушеное мясо в горшочке и цыпленка табака. Саванна попросила курицу по-китайски с паровым рисом и яичным рулетом.

— Ты хоть раз брала отпуск, Глория?

— Брала что?

— Отпуск.

— Даже и не помню, когда куда-нибудь выбиралась в последний раз. Когда у тебя свое дело, никуда и не вырвешься. Чем объяснять кому-то, что и как делать, легче уж сделать самой.

— Но нельзя же работать до потери пульса, Глория!

— Вот Тарик кончит школу, я, может, и освобожусь чуть-чуть.

— А при чем здесь Тарик?

— Я же мать, а он мой сын.

— Это всем известно. Ты так себя ведешь, будто он у тебя не один, а четверо.

— Ну, и что ты хочешь этим сказать?

— Ты никогда не чувствовала себя одинокой? — спросила вдруг Саванна.

— Конечно. У каждого в жизни это бывает.

— Ты не хотела, чтобы у тебя был мужчина?

— Конечно. Но вот посмотришь на тебя, Берни и Робин и как-то начинаешь сомневаться. Я не хочу пройти через то же, что и вы, это точно. Не нужна мне эта боль в сердце. На тебя посмотреть — что причинил тебе этот Чарльз?

— Не все мужчины причиняют боль. По одному проходимцу нельзя судить обо всех остальных. Честно говоря, я не очень-то и виню Чарльза. Сама во всем виновата. Это я решила впустить его в свое сердце. Сказала: „Вот она — я, бери меня. Я твоя". Я понимаю, что сама за все ответственна Я пошла ва-банк. И проиграла. Но это же не конец света. Я живу и буду жить.

Официантка принесла рулет, цыпленка и мясо в горшочках, красный соус, сливовый соус и крепкую горчицу. Глория жадно принялась за еду.

— Знаешь, кого я люблю?

— Все равно не угадаю, — улыбнулась Саванна.

— Моего сына. Он единственный мужчина кто не разбивал мое сердце. Я растила его так, чтобы он не был безответственным и пустым, как эти бездельники, которые именуют себя мужчинами. Я старалась научить его уважать всех людей — а значит, и женщин. Я учила его уметь отдавать и быть щедрым, не бояться своих чувств, быть честным в своих поступках, чтобы он не стал ни Чарльзом, ни Джоном, ни Гербертом. А как звали того парня, который покорил тебя, а потом обернулся вампиром?

— Лайонел, — расхохоталась Саванна.

— Вот что я тебе скажу. Большинство мужчин не хотят менять свою жизнь ради нас, они хотят, чтобы мы изменили свою жизнь ради них. Но Марвин не из этих — Глория отложила китайские палочки и взяла вилку.

— А кто это — Марвин?

— Мой сосед. Живет напротив. Я тебе о нем говорила, Саванна.

— Это тот, что заливал трещины на дорожке к твоему гаражу?

— Да. — Глория покраснела.

— И закрепил дверцу гаража, и пару недель назад вычистил твой бассейн?

— Да. — Глория покраснела еще больше.

— Ах, этот Марвин, — сказала Саванна накалывая мясо из горшочка на вилку.

— Прекрати, Саванна.

— А может, он еще что-нибудь сделал?

— Нет, — засмеялась Глория. — Он просто добрый сосед. И по-настоящему славный. Не молод уже. Вдовец. Он мне весь дом помог починить.

— И всего-то?

— А что, мало?

— Не ври мне, Глория.

— Зачем я буду врать?

Официантка принесла остальной заказ. На столе почти не осталось места.

— Скажи-ка мне, Глория, что ты будешь делать, когда твой сын окончит школу и уедет?

— То же, что и сейчас.

— То есть?

— Буду жить.

— Ты знаешь, о чем я. Сделаешь ли ты тогда то, чего не делала раньше или не делаешь сейчас?

— Может, я продам дом. Куплю кооперативную квартиру. Мне надоело убирать эти хоромы. А ты?

— А что я?

— Ну да, ты. У тебя есть теперь эта работа; ты намерена и дальше жить в Финиксе?

— Наверное.

Обед они доели почти молча. То, что хотелось сказать, было уже сказано. Глория закончила первой и заторопилась домой — в девять начинался фильм. Было без четверти восемь. Марвин собирался прийти в полдевятого и отрегулировать новый проигрыватель для компакт-дисков, а до этого нужно было привести себя в порядок. Она положила деньги на стол, и взяла пирожок с предсказанием внутри с собой.

Домой Глория доехала за десять минут. Тарик, к ее удивлению, сидел на кухне и делал уроки. Она спросила, как прошел день, он ответил — прекрасно. Глория поднялась наверх переодеться. В спальне она увидела, что стеклянная дверь на балкон открыта. Ветра не было. Воздух был тих. В небе было полно звезд некоторые из них мерцали. В самой середине темного ночного небосклона висела огромная желтая луна. Глория любила Аризону за это небо. Бассейн в темноте искрился бирюзой. Глория редко плавала в своем бассейне, но тут она разделась и натянула извлеченный из шкафа купальник. Он был тесноват, но сейчас хотелось только быстро окунуться.

Спустившись с террасы, она постояла у бассейна, глядя в него. Вода манила так сильно, что Глория сразу прыгнула, вынырнула, проплыла до стенки и, оттолкнувшись, ждала, пока ее не отнесет на мелкий конец бассейна. Потом встряхнула головой и вылезла. Теперь было хорошо.

Высушившись, она снова вернулась к себе на террасу. Тишина была полнейшая. Глория заглянула в соседний двор. В доме было темно, хозяева уехали за город. Соседи справа смотрели телевизор, голубой прямоугольник светился в проеме кухонной двери. В ее бассейне еще ходили легкие волны. Луна в небе стала казаться больше.

„Эта ночь создана для влюбленных", — подумала Глория. Тихая ночь. Безмятежная ночь. Выпить стакан вина, принять горячий душ, раскрыть постель и заключить друг друга в объятия. Но ей, Глории, это, видно, не дано. Она сама заперла свои чувства в клетку, возвела стену вокруг своего сердца. Вдруг захотелось освободиться. Вспомнился вопрос Саванны: „Что ты будешь делать, когда сын окончит школу и уедет?" Трудно сказать. Но это случится меньше чем через год. Даже если его и не возьмут в оркестр, он все равно уедет. И она останется одна. Вдруг грудь как иглой пронзила боль. Глория подняла полотенце, закрыла дверь на террасу и пошла в ванную — взять лекарство из аптечки. Когда она достала пузырек, неведомая доселе, нестерпимая боль взорвалась в ее груди.

 

НЕОБОСНОВАННЫЕ ПРИТЯЗАНИЯ

Глория ушла. Свой счастливый билетик я развернула только в машине. Там было сказано: „Твое счастье и твой взгляд на жизнь неотделимы".

„Не врут", — отметила я про себя и вырулила со стоянки. У светофора включила первую скорость, нажала газ, и движок вдруг смолк. Десяток раз я пыталась включить его, но все впустую. Моя машина мешала движению, и все сигналили мне. Я застряла посреди улицы и не знала, что делать. Наконец один парень на красном „ягуаре" предложил позвонить из его машины. Я позвонила в Американскую автомобильную ассоциацию. Скоро оттуда приехали и увезли мою „симку" на буксире. Оказалось, что движок сгорел. Я сама подложила себе свинью: забыла залить масло.

Домой вернулась только около десяти. На ответчике оказалось две записи — Кеннет и, конечно, мама. Голос у нее был вполне веселый, так что я решила позвонить, когда переоденусь.

— Привет, милейшая женщина, — сказала я.

— Шейла-то опять парня родила. Головастый такой. Ты представляешь? Полный дом парней.

— Когда он родился?

— Два часа назад. Я звонила тебе прямо из больницы.

— Как она его назвала?

— Не выговоришь. Джахид, Джалил, Джамал. Что-то там на Джа… Позвони сама и узнаешь. Она в больнице Святого Августина.

— Сколько весит малыш?

— Три восемьсот тридцать пять. Большой мальчик!

— А как Пуки?

— Нормально. Пока ни в какие истории не вляпывается.

— От Сэмюэла что слышно?

— Пока ничего.

— Ты уже купила мне билет?

— Билет не надо покупать. У меня для этого проездные талоны есть. А что?

— Послушай, ты очень обидишься, если я не приеду?

— Нет. Но я думала, ты хочешь Аризону посмотреть.

— Хочу, но Шейле надо бы помочь на праздники.

— Ты уверена?

— Уверена. У нее забот по горло. А потом, — я услышала ее знакомый вздох, — здесь новые курсы открываются по составлению букетов и украшений для стола. Мне страшно захотелось пойти на них.

— Сколько стоит.

— Шестьдесят долларов.

— Хочешь, это будет моим рождественским подарком тебе?

— А что, есть выбор?

— Нет, — ответила я.

— А что у тебя хорошенького?

— Пытаюсь сделать кое-какие домашние заготовки для новой работы.

— А что же надо делать?

— Часами прочесывать газеты, искать темы для программы. То, что мне кажется важно для черной общины.

— А Кеннет больше не звонил?

— Мам, прекрати. Раз и навсегда.

— Я только спросила.

— Нет, больше не звонил. Я его просила больше не звонить.

— Ты же говорила, он тебе розы на день рождения прислал.

— Ну и что?

— Мне чего-то никакие мужчины никаких роз не присылали.

— Он может себе это позволить.

— Ты иногда бываешь просто настоящей мегерой.

— Наверное так, мам.

— В этом вся твоя беда. Слишком ты жесткая. Никакому мужчине ты не понравишься, если не станешь мягче. Этот человек все делает, чтоб тебе показать, как он к тебе относится. Почему не дать ему возможность?

— Мам, слушай, ты меня доведешь своими рассуждениями о моих проблемах. Давай, раз они мои, я и буду их сама решать. Ладно? До тех пор, пока ты не сможешь предложить что-нибудь дельное и конструктивное, оставь свои ехидные реплики при себе. Мне уже тридцать семь Я устала выслушивать, что делаю не так и что я, по-твоему, должна делать. А больше всего я устала от твоих вопросов о мужчинах в моей жизни. Нет у меня мужчин! Понимаешь? И самое главное, чтобы ты знала, мне на это наплевать!

— Не сердись, Саванна. Вот ведь. Я не хотела тебя обидеть. Извини, что так получилось. Ты права.

Никогда моя мама не просила у меня прощения.

— Что ты сказала?

— Ты же слышала. Я говорю, извини. И еще, что ты права. Просто ты моя старшая дочка, и мне хочется, чтобы ты была счастлива. Вот и все.

— Я счастлива, мама. Настолько, насколько сейчас могу. Если вдруг я стану счастливее, ты первая об этом узнаешь, можешь не сомневаться. Сменим тему?

— Давай.

— Отлично. Я тебя люблю. А теперь позвоню Шейле.

— Погоди секунду!

— Что теперь, мам?

— Что ты делала в День Благодарения?

— Была в церкви.

— В церкви? С каких это пор ты ходишь в церковь?

— Я помогала кормить бездомных.

— Это хорошее дело. Ладно, иди теперь, детка. Пока.

Я уже потянулась выдернуть шнур телефона, когда раздался звонок. „Только бы не Кеннет", — подумала я, снимая трубку.

— Алло?

— А, Саванна, как жизнь?

— Все хорошо, Кеннет. А у тебя?

— Так себе. Слушай, я хотел тебя кое о чем спросить.

— О чем?

— Через две недели я еду на конференцию в Палм-Спрингс. Ты могла бы ко мне приехать?

— Не могу.

— Почему?

— Не хочу, вот почему.

— Мне нужно с тобой поговорить.

— Я тебя слушаю. Говори.

— Нет, не по телефону.

— О чем же, Кеннет?

— О нас.

— О нас? Не выдумывай, пожалуйста.

— Я не выдумываю. Я думал о том, что ты в прошлый раз сказала. Я собираюсь кардинально изменить свою жизнь.

— А почему бы тебе не сделать так: пригласи меня в Палм-Спрингс, когда закончишь кардинальные перемены в своей жизни. Как ты на это смотришь?

— Саванна, я не прошу тебя ничего делать. Просто хочу побыть с тобой. Хочу посмотреть, можно ли продолжить то, что между нами есть.

— Как мило, Кеннет. Просто очень мило.

— Слушай, я только прошу тебя приехать в Палм-Спрингс. Естественно, за мой счет. На несколько дней. Нам надо заново узнать друг друга. Надо посмотреть, так ли все серьезно, как я чувствую. Почему ты не хочешь?

— Черт бы тебя побрал, Кеннет! И тот день и час, когда ты появился. — Я бросила трубку.

Конечно, он тут же перезвонил.

— Что с тобой, Саванна? Что, тебя кто-то обидел, пока мы не виделись? У тебя горечь в голосе.

— Никакой горечи. Мне лучше. Можно спросить?

— Спроси, конечно.

— Ты подал на развод?

— Пока нет. Но мы уже говорили об этом.

— Так я и думала. А ты хочешь, чтобы я приехала в Палм-Спрингс, потом потрахать меня три дня и вернуться домой к жене. А через месяц-другой ты позвонишь, весь такой несчастный, и скажешь что-нибудь, вроде, я тебя до смерти люблю, но сейчас от жены уйти не могу, потому что буду чувствовать вину перед ребенком, или потому, что деньги держат, или еще почему-нибудь, — за такими, как ты, не станет еще хоть тысячу причин выдумать.

— Саванна, ты, видно, слишком плохо меня знаешь. Я собираюсь поступить совсем иначе.

— Все так говорят, Кеннет. Мне тридцать семь лет. У меня было достаточно всякого в жизни, чтобы встать на прикол и ждать, пока ты разведешься с женой. Понимаешь? Ну почему вы, мужчины, вечно эту шарманку крутите? Такие вы несчастные, что гуляете от жены почем зря, а потом хотите, чтобы другая вас ждала, чтобы увенчать ваши чертовы планы. Да вы рехнулись! Я прекрасно знаю, полно женщин, которые с радостью ухватятся за такой шанс. Ты действительно, что называется, хороший улов. Но я-то не из таких. Я-то еще не настолько отчаялась.

— Я и не говорю, что ты отчаялась, Саванна. Я только прошу, чтоб мы встретились и посмотрели, что между нами есть. Мне казалось, что ты привязана ко мне так же сильно, как я к тебе. Я не прав?

— Ты, видно, меня не слушаешь, Кеннет.

— Слушаю. Каждое твое слово. Но в жизни есть не только белое и черное, Саванна. Все совсем не так просто, как тебе хочется. Я бы все отдал, чтобы сказать тебе, что все бумаги уже подписаны и все кончено. Но это не так.

— А как, расскажи-ка, — попросила я.

— Слушай, так мы с тобой не договоримся. Давай сделаем иначе. Я перезвоню через несколько дней. А ты пока подумай. Только очень всерьез. А потом поговорим. Уж в этой любезности ты мне не откажешь?

— А ты мне не откажешь в одной любезности, если уж на то пошло!

— В какой?

— Оставь меня в покое! — Я швырнула трубку и выдернула шнур. Хорошо, ай, как хорошо. Так хорошо, что я подпрыгнула и стукнула пятками в воздухе. Точно так, как это делал Чарльз.

Своему боссу я объяснила, что случилось с машиной, и предупредила, что утром, а может, и весь день, меня не будет. Сегодня мне идти к врачу. Я наконец решилась сходить на иглоукалывание. Но это после двенадцати: я собиралась вырваться туда в обеденный перерыв. Кроме того, я потихоньку от всех готовлю бросок для новой работы. Уже подобрала участников для программы о стариках. На самом деле, когда выяснилось, что я получила новое назначение, я просмотрела старые номера „Аризона информант" — газеты здешней общины черных — и вырезала статьи по темам, которые мне хотелось поднять. Одна меня особенно поразила. В ней говорилось о черных детях, которые дольше других задерживаются в приютах. Я связалась со службой „Черная семья и ребенок", чтобы получить побольше сведений, но глава службы оказалась занятой и предложила приехать к ней, что я и собиралась сделать сегодня. Я перезвонила ей и спросила, можно ли из-за поломки машины немного задержаться. Она была недовольна, но согласилась.

Я села в автобус и поехала в автомагазин фирмы „Ниссан". В пять минут десятого добралась до места, а около одиннадцати вырулила на черном „Ниссане-300 ZX" девяносто первого года. Первый взнос в рассрочку назначили на пятнадцатое января. В этот же день я получу первую приличную зарплату.

По дороге к врачу я выкурила сигарету. Но стряхивать пепел в новую пепельницу мне не хотелось. Доктор отвел меня в крошечный кабинет, велел лечь на кушетку (самую обычную кушетку, как у любого другого врача) и воткнул мне тоненькие иголочки в запястья и под коленками. Совсем не больно.

— Детоксикация, — пояснил он и вышел, закрыв за собой дверь. Я пролежала сорок пять минут, думая: ерунда это все, не поможет. Когда он вытащил иголки, я чувствовала себя точно так же, как раньше. Только во рту появился отвратительный вкус и хотелось почистить зубы. Доктор дал мне выпить специального чая и сказал:

— Больше вы не будете курить.

Я выкинула сигареты в урну, купила полоскание для рта в аптеке, позавтракала и отправилась беседовать с приютской дамой. В четвертом часу ехать на работу не было смысла. Обычно, если меня долго нет на работе, я звоню узнать, какие для меня есть новости. „Что толку?" — подумала я в этот раз. До „Оазиса" оставалось несколько кварталов, и я решила заехать к Глории — похвастаться своей новой машиной.

 

ДРУЖБА

Жива она или уже умерла? Что-то закрывало лицо, мешало смотреть, двигать губами. Это была кислородная маска. Но Глория этого не знала. Кожа ее была холодной и влажной. В руку были введены какие-то трубки. В груди болело. Кто-то ударил ее туда. Теперь зрение несколько улучшилось. Кто эти люди вокруг? Что они здесь делают? Голосов не слышно, но все они в белом. Врачи, наверное. А это больница.

— Где мой сын? — спросила она. Ее не услышали. — Что происходит? — И опять никто, видно, не слышал.

Намного позже, когда она смогла лучше соображать, врач сказал, что у нее был обширный инфаркт. От его страшных слов у нее едва не случился второй.

Она уснула. Проснувшись, увидела вокруг постели целую толпу.

— Кто вы? — Но ее все еще не слышали. Кто-то держал ее руки уже долго. Слева кто-то высокий, темный. Тарик.

— Слава Богу, с тобой все хорошо, — призналась она, но и он ее не слышал.

— Ты поправишься, мам, — сказал он. По голосу было слышно, что он плачет. Его лицо все еще было видно нечетко. А кто держит ее правую руку? Тоже темный, но не такой высокий.

— Это Марвин, мам. Он сделал тебе искусственное дыхание и вызвал „скорую". Когда я услышал, как ты упала, я так испугался, что побоялся тебя оставить…

Глория сжала руку сына.

— Все хорошо, маленький. — Но он не мог ее услышать, Глории только казалось, что она говорит, на самом деле она молчала.

Марвин погладил ее руку.

— Мы с Тариком позаботимся о тебе, когда ты отсюда выберешься. Ни о чем не волнуйся. Ни о чем.

Слышались другие знакомые голоса. Бернадин, Саванна, Робин. Казалось, все ее тело растирают крепкие руки: ноги, руки, плечи. Но ногам было холодно. Почему? Она была при смерти, это ясно. Но она жива.

— Я жива! — как ей казалось, прокричала она. Но никто ее не услышал.

Вошел кардиолог и спросил, кто возьмет на себя ответственность за больную.

— Я, — сказал Тарик. — Она моя мать.

— Я ее муж, — сказал Марвин. — И отец мальчика. — Марвин и Тарик переглянулись и улыбнулись.

— Мы все за нее в ответе, — сказал Бернадин. — Она наша сестра. Скажите же нам, что она поправится.

Доктор обвел всех трех женщин взглядом. Он знал, что Бернадин говорит неправду, но он привык к такому.

— Произошла закупорка артерии. Мы не можем определить, в каком состоянии сердце было перед инфарктом, но очевидно, что в передней стенке появился тромб, что привело к спазму, прекратившему приток крови к сердцу. Мы стараемся стабилизировать сердцебиение. Конечно, есть повреждение, но сейчас она почти вне опасности. Первые четыре часа были критическими. К счастью, ей вовремя дали кислород и быстро доставили к нам. На данный момент все хорошо.

Врач велел всем уйти. Чьи-то губы касались лица и рук Глории. Непонятно, кто это, но было очень приятно. Какая-то жидкость течет по трубкам в ее руки. Ну, все равно. Приборы, много приборов подключено к ее телу. На маленьком экранчике видно, как бьется ее сердце. Оно живое. Но грудь болит, будто стиснута тугой повязкой. Все мускулы внутри болят. Левая рука затекла. Глория не знала, что каждые две минуты ей автоматически измеряли давление. Надо бы встать и принять лекарство.

Она нажала кнопку под правой рукой. Вошедшая сестра спросила, болит ли у нее что-то. Глория кивнула. Сестра прижала конец другой трубки, и боль исчезла. Глория поймала ее за руку и, с мольбой глядя на нее, указала на грудь.

— Вы поправитесь, — улыбнулась та, но Глория ее не услышала. Она уснула.

Через четыре дня Глории стало намного легче. Даже давление ей измеряли теперь раз в пятнадцать минут. Почти все приборы убрали. И она смогла впервые поесть. Когда ее перевезли из реанимации в обычную палату, раздались аплодисменты. Ее три лучшие подруги стояли рядом с врачом и сестрой. Тарик склонился к ее уху:

— Мам, меня приняли! — и потряс кулаком в воздухе.

Глория улыбнулась.

— Лучше бы тебе побыстрей выкарабкаться, — сказала Саванна. — Ты же меня так и не подстригла.

— А мне надоел мой причесон, — заявила Робин. — Пора его поменять.

— Глория! — Довольно громко произнесла Бернадин. — Я поняла, ты нарочно устроила себе инфаркт, чтобы не делать Онике „химию". Ведь так? Признайся!

Глория так смеялась, что не могла ответить.

— К тебе пришла сестра Монро, — предупредила Бернадин.

— Нет! — Глория аж села; в ее глазах мелькнул ужас.

— Шутка!

— Теперь-то уж тебе придется сесть на диету, а? — лукаво подмигнула Саванна.

Глория кивнула.

— Ничего. Мы тебя даже худышкой будем любить.

— Где Марвин? — прошептала Глория.

— Я здесь. — Он шагнул из коридора. — Надеюсь, ты не слишком-то потеряешь в весе. Моя женщина должна быть в теле.

Глория еще раз оглядела друзей, с улыбкой прикрыла глаза. Все, кого она любила, были рядом.

 

ВСЕ НАПАСТИ СРАЗУ

Вчера утром, во сне, умер мой отец. И хотя он по-настоящему не понимал, что мы поместили его в клинику для престарелых, мама считает, что он это чувствовал. Поэтому сам решил покинуть нас, и именно так и именно тогда. Учитывая все обстоятельства, мама держится хорошо, а я никак не могу выйти из оцепенения. Это испытание нас так вымотало, но по крайней мере папа уже не мучается. И мы уже не видим близкого нам человека, когда он теряет свой человеческий облик. Я знаю, что там, где он сейчас, он такой же, каким был прежде.

Ребенок, которого я ношу. Я решила дать ему жизнь. Рассел может делать что хочет, но дитя я сохраню. Я еще не сказала ему, но скажу и сделаю это, когда все равно уже будет поздно что-то изменить. Я не хочу, чтобы он бросал свою жену. И не буду делать глупостей, чтобы взвалить на него ответственность. Таково мое решение. Он не дал себе труда поговорить со мной честно и не захотел ничего предпринять, чтобы у меня появилась хотя бы мысль вернуть его. Пусть даже сегодня разведется — я не пущу его обратно. Будет ребенок или нет — Рассел мне больше не нужен. Никчемный, испорченный человек. Наконец-то я это поняла. Слишком долго позволяла ему делать мне больно. Надоело быть другой, нельзя было настолько подчиняться ему, давать ему столько власти надо мной. Над моей жизнью. Надоело — ведь ему все сходило с рук. Но даже дураки когда-то устают быть дураками. И если смерть и учит нас чему-то, так это дорожить жизнью и ценить себя. Это то, что не вошло у меня в привычку.

И кто же пришел утешить нас с мамой, когда я позвонила и сказала об отце? Майкл. И кто сказал, что ему неважно, чьего ребенка я ношу, и что все равно он просит выйти за него замуж? Майкл. Я ответила, что не смогу этого сделать. Я не люблю Майкла. И он знает это. Я сказала ему, что он замечательный человек, но не для меня. И как бы я ни хотела замуж, как бы ни хотела определенности и уверенности, такой ценой мне это не нужно. Пора начинать учиться твердо стоять на своих двоих. Буду учиться надеяться на себя — в гороскопах ответа не найти. Он не спрятан ни в магическом числе, ни в линиях руки. Ответ находится во мне. И все же как греет душу то, что в моей жизни есть хоть один порядочный мужчина, который заботится обо мне.

Я подумываю об отпуске, хотя бы на месяц. Я очень нужна сейчас маме, и она мне нужна не меньше. О том, что я беременна, на работе пока не говорила, но скоро скажу. Что касается мамы, то не скажу, чтобы она бурно радовалась этой новости, однако уже готовит стеганое одеяло.

Да, мне наконец-то стали больше платить. Правда, у них не было особого выбора. Я подготовила тот счет на десять миллионов и назначила ставку несколько месяцев тому назад. Я хорошо понимаю, что значит получить такую большую страховую премию в конце года. Это значит, что не надо больше волноваться о возмещении убытков. Мое положение на работе теперь гораздо устойчивее, и начальник обещал ко всему еще и солидную премию к Рождеству. Я спросила, насколько „солидную". Он сказал, от пяти до десяти тысяч. Можно будет оплатить студенческий кредит, если будет нормальное самочувствие.

Врач сказал, что ребенок родится примерно пятнадцатого июня. Неважно, под каким знаком — главное, чтобы был здоров. Сказали еще, что можно сходить на ультразвук, узнать, мальчик или девочка. Но я не хочу узнавать. Это тоже мне не важно. Красивый, некрасивый — все равно, коли я все делаю не так, то здесь уж должно получиться! Наконец-то у меня будет кто-то, кому я смогу отдать всю свою любовь без остатка. Кто будет нуждаться во мне. Надеюсь, у меня будет по крайней мере лет восемнадцать, чтобы привыкнуть к этой мысли. А если появятся сомнения и вопросы, буду рассчитывать на Глорию и Бернадин. Они всегда знают, что делать.

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЖИЗНИ

Бернадин сидела на работе и делала вид, что напряженно считает. Зазвонил телефон. Наконец-то. Господи, только бы адвокат! Она все утро ждала этого звонка.

— Ну-с, — сказала Джейн Милхауз, — все.

Бернадин подумала, что сердце у нее сейчас выскочит из груди. Она глубоко вздохнула.

— И?

— Девятьсот шестьдесят четыре тысячи. Как вам?

Бернадин шумно выдохнула. Пробежала пальцами по кнопкам счетной машинки.

— Вы сказали девятьсот шестьдесят четыре тысячи долларов?

— Именно.

— Это же почти миллион!

— Совершенно верно, — сказала Джейн.

— Джон просто сдохнет с досады!

— Возможно. Но это уже не наша забота, правда?

— Да, не наша. — Бернадин судорожно глотнула. — А вы точно, совершенно уверены?

— Я только что рассталась с его адвокатом.

— Джон там был?

— Нет.

— Девятьсот шестьдесят с чем?

— Девятьсот шестьдесят четыре тысячи. И еще вы имеете право в будущем на половину его пенсии. Поскольку гонорар мы уже обговорили, детали соглашения о разделе имущества мы сможем обсудить позднее.

— Спасибо вам, — сказала Бернадин. — Огромное спасибо.

— Рада быть полезной. Кстати, когда вы хотели бы ко мне зайти?

— Когда скажете.

— Так, чек они обязаны доставить в течение двадцати четырех часов. Давайте послезавтра.

— Хорошо. И спасибо вам еще раз.

Первым делом Бернадин позвонила Саванне. Объявила свою потрясающую новость и сказала, что приглашает ее, Робин и Глорию на следующий день поужинать. Такое событие надо отпраздновать всем вместе. К удивлению Бернадин, оказалось, что у Саванны назначено свидание.

— У тебя что?

— Что слышала. Свидание.

— С кем?

— Я познакомилась с художником.

— Где?

— Да в той новой галерее черных живописцев.

— Что-нибудь стоящее?

— Я даже загадывать не хочу. Скажем пока, он приятный. Но я это отменю. Ради тебя.

Польщенная, Бернадин спросила:

— Ты по-прежнему не куришь?

— Представь, нет. Иголки-то и впрямь сработали. Совсем не тянет. Но врать не стану: я еще раз туда сходила. На всякий случай.

Бернадин рассмеялась. Саванна все-таки самая неунывающая женщина в мире.

— Тебе что-нибудь нужно? — спросила Бернадин.

— В каком смысле?

— Ну, что-нибудь?

— Ничего в голову не приходит.

— Хватит врать, стервозина! После всего, что мы пережили, нам обеим не помешает отдохнуть. И знаешь что? Новый год встречать будем в Лондоне. И не смей спорить. Кто все время твердил: хочу в Лондон, хочу в Лондон? — Бернадин не дала Саванне ответить. — Скажешь в твоем „Трам-Тарараме" или как так это ваше шоу называется, что едешь в Англию, посмотреть на королеву. Время пришло, — сказала она. — Время пришло.

— Сумасшедшая, — рассмеялась Саванна. — Но я сегодня же начну собираться. А ведь в Лондоне лучшие в мире шляпы! Я себе столько накуплю, сколько сумею втащить в самолет.

— Кстати, о шляпах. Давайте завтра все в шляпах пойдем на ужин, а, Саванна? И тряпки чтоб самые-самые. Никаких блесток, но что-нибудь живенькое. Помнишь, мы на том еще вечере договорились, что устроим как-нибудь свою вечеринку?

— Помню.

— Ну так время пришло.

— Ясно, — отозвалась Саванна.

— А Рождество ты где проведешь?

— С тобой и детишками.

— Не забудь и Джеймса, — поправила Бернадин.

— О, Господи, я и забыла. А что мне, собственно, целый день у вас сидеть? Заброшу детишкам подарки, выпью за Рождество и свалю.

— Саванна, может, хватит уже? Я хочу, чтобы ты осталась у нас. Поможешь мне играть Санта-Клауса. Приготовить еду, будь она неладна. Джеймс настоящий человек. Это тебе не Джон. Да, и пижаму не забудь теплую.

— Ладно, ладно. Значит, ни фига себе миллиончик, а?

— Да, это тебе не кот наплакал. Пока. Я тебя люблю, — пробормотала под конец Бернадин и положила трубку.

Потом она позвонила Робин. Сообщила ту же потрясающую новость и дала указания насчет праздничного обеда, вплоть до формы одежды. Робин так за нее обрадовалась, что сказала:

— Ой, сейчас описаюсь! А шляпы у меня нет.

— Ну, так купи, — ответила Бернадин. — А если серьезно, как у тебя дела?

— Все в порядке. Хотя тошнит жутко. А крекеров я теперь ем столько, что это становится уже просто неприлично.

— А мама как?

— Нормально. Снова здесь, у меня, делает стеганое одеяло.

— Это хорошо. Веди себя прилично и держись подальше от неприятностей. От Рассела слышно что-нибудь?

— А как же. Хочешь знать, что этот ублюдок сказал?

— Что?

— Сказал, а откуда ему знать, что это его ребенок.

— Да ты что?!

— Вот так-то. Я о нем даже и не думаю совсем.

— Ну и пусть катится, — сказала Бернадин. — Я, Глория и Саванна — мы тебе поможем, разве что грудью твоего обормота кормить не будем. К твоему сведению, за недельку до родов я устрою такой прием с подарками в твою честь, каких еще не бывало. Ладно. Одним словом, втискивай завтра свои беременные телеса в машину и приезжай ко мне. И не забудь шляпу надеть.

— А шляпу-то зачем, Берни?

— Потому что мы выходим в свет, вот почему. Пришло время, — снова повторила она. — Кстати, о времени. Чтобы была у меня минута в минуту, ясно? В семь ровно, Робин. И не дури.

— Буду, буду, буду. Пока, богачка-чудачка.

Бернадин, все еще смеясь, позвонила Глории. Ну конечно, Саванна уже все ей рассказала.

— У этой трепачки ничего не держится. Успела уже, — беззлобно поморщилась Бернадин. — Вот, Гло. Скажи, тебе для Тарика денег нужно?

— Не-а. Все в порядке. Он вкалывает с утра до ночи. Дворы чистит, заборы красит, чего только не делает.

— Глория, мальчишка вокруг света едет, подумать только!

— Да знаю! Я тебе вот что скажу, раз ты в щедром настроении. Филипу несколько лишних долларов не помешало бы послать.

— Считай уже сделано. Только адрес мне его дай. Как у него дела?

— Получше. Но он надеялся, что клиентов будет побольше. Ты ему в самом деле поможешь. От тебя он примет — ты ему всегда нравилась.

— Как думаешь, он не обидится?

— Нет.

— Нашла замену Дезире?

— Мисс Черная Америка приползла на коленях, умоляя взять ее обратно, — съязвила Глория.

— А ты ей не наподдала за все прежнее?

— Нет. — Глория рассмеялась. — Я ей просто велела прибрать, подготовить место и приниматься за работу. Пока мы с ней не разговариваем, мы вполне уживаемся.

— Тебе точно ничего не нужно, Глория?

— Все, что нужно, у меня есть…

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, у нас с Марвином „нормалек", — хихикнула Глория.

— Ты что хочешь сказать, что вы наконец…

— Нет, это мы еще нет. У меня же восстановительный период, не забывай. Но он меня уже поцеловал.

— Поцеловал, — простонала Бернадин.

— Да-а. Еще как. И он такой заботливый. В доме у меня больше ничего не течет и не ломается. Подожди, вот только полностью поправлюсь, мы тут же вплотную и займемся. И когда это случится, я тебе позвоню прямо в процессе, сообщить, как я себя чувствую. Согласна?

— Иди на фиг.

— Прекрати ругаться, тебе не идет.

— Иди на фиг. Гло, ты никак не сможешь завтра втиснуть меня в свое расписание? Волосы привести в порядок просто необходимо. И может, акриловые ногти тоже сделаю. Хотя, постой… Не надо, я же буду в шляпе. И к черту ногти. Для того, что я задумала, чьи-то длинные ногти мне не понадобятся.

— И что ты задумала?

— Скоро увидишь. Не забудь, Глория. В шляпе. Ты ходишь в церковь, у тебя их полным-полно. Только постарайся одеться не как сестра Монро.

— Иди на фиг, Берни.

Положив трубку, Бернадин подумала, что ее подруги рады, что у нее все так устроилось, не меньше чем она сама. Даже в их голосах было что-то такое. Они ждали этого вместе с ней. А теперь как будто все вместе выиграли в лотерею. И Бернадин постарается, чтобы так оно и было.

Она посмотрела на контрольные листки, кучей наваленные на столе, на счетную машинку и попыталась вспомнить, где же остановилась. Но это оказалось практически невозможно. Скорей бы домой, рассказать детям. Хотя, что она им скажет? И тут ее осенило: она скажет, что папа решил быть немножко подобрее, и оставил ей немножко больше денег. По привычке, Бернадин потянулась за сигаретой, но передумала. Глубоко вздохнула, потом медленно выдохнула.

Она вдруг вспомнила, что у нее самой только одна приличная шляпа. Ладно, можно заехать в магазин по дороге домой. Заберет детей из школы и поедет. Нет. Она ведь обещала сводить их сегодня посмотреть „Один дома". Хватит невыполненных обещаний. И старая шляпа сойдет.

Бернадин посидела еще несколько минут, постукивая карандашом по столу, размышляя. Обо всем сразу. К черту работу. Но уйти можно будет только в начале года. Если она уйдет сейчас, они попадут в переплет. Так нельзя. Как говорит Робин, лучше иметь хорошую карму, чем плохую. Теперь наконец-то у нее будет больше времени на детей. Бернадин улыбнулась. Она будет забирать их после занятий раньше всех мам. Каждый день. Будет дожидаться в своем „Черроки" звонка, слушая Джорджа Уинстона.

Не придется никуда нестись в час пик. Уезжать на рассвете и возвращаться затемно.

И переживать из-за продажи дома тоже больше не придется. Нет, она от него избавится, только теперь можно снизить цену. А еще она пошлет скромный чек в Объединенный фонд негритянских колледжей. Ей давно этого хотелось. И поможет накормить хоть несколько африканских детишек, которых недавно по телевизору показывали. Надо только позвонить по телефону, он на холодильнике прилеплен, кажется. Может, пошлет какую-нибудь мелочь в Городскую лигу и, уж конечно, поможет двум-трем из тех программ, которые Совет Черных женщин уже лет сто пытается начать. С ее размахом, сумма подарков уже перевалила за миллион, но она все вспоминала, кому еще нужно помочь.

И, конечно же, Джеймс. Человек выполнил все, что обещал. Бернадин от него по-прежнему без ума и очень этому рада. Он приезжает на Рождество. Уже нашел квартиру, собирается открыть практику. Джеймс сказал, что постарается выяснить, чем он сможет помочь проведению референдума Кинга в этом расистском штате. Вот так. Он уже подписался под заявлением против решения Совета по торговле спиртными напитками разрешить открывать новые винные магазины в черных общинах. Саванна собиралась даже передачу сделать. Он оказался настоящим. Джеймс обещал, что не станет ее торопить, будет терпеливым. Но теперь Бернадин хотела, чтобы ее торопили. Хотела всего и сразу. Она вернула себе свою жизнь. Ту, что потеряла одиннадцать лет назад.

А еще, сейчас, когда наконец появились деньги, чтобы открыть кафе, Бернадин решила, что не стоит с этим возиться. Ее захватила новая идея. И ведь непременно получится. Эти белые на каком-то дурацком шоколадном печенье наживают состояния. Почему бы и ей не открыть небольшой магазинчик? Продавать только сладости, те, что особенно любят черные: пироги с черникой, персиками и со сладким картофелем, хлебный пудинг, банановый и рисовый пудинг, лимонный торт безе и сдобный кекс Магазинчик в самом крупном торговом центре Скоттсдейла. Станет готовить там самый изысканный кофе, какой только сможет найти: каппучино, эспрессо и прочие странные разновидности, без которых все сейчас просто жить не могут. Она уже даже название придумала: „Сладкоежки Бернадин". Звучит хорошо. Да, действительно, хорошо.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Ссылки

[1] „Мустанги" — название баскетбольной команды Денвера. (Здесь и далее примеч. пер.)

[2] Федеральная программа пенсионного обеспечения, предусматривающая для пожилых людей с низким доходом самое большое число льгот.

[3] День независимости США.

[4] Пожизненное право на двух-трехнедельный отдых в любом курортном месте (англ.).

[5] Нежный, сладкий (англ.).

[6] Прогрессирующий предстарческий склероз, ведущий к физической и психической немощи.

[7] Известный киноактер.

[8] Здесь слово „краб" имеет значение „лобковая вошь".

[9] День флага США.

[10] В Америке, как и во многих других странах, женатые люди носят обручальное кольцо на левой руке.

[11] Выигрыш.

Содержание