Зона поражения

Макнилл Грэм

В свирепой тьме сорок первого тысячелетия у Империума человечества нет слуг более преданных, чем Ультрамарины, непоколебимо следующие легендарному Кодексу Астартес.

Уриил Вентрис и Пазаний вырвались из демонического Ока Ужаса, но это не сильно упростило их эпическое странствие. Рыцарям Ультрамара предстоит преодолеть множество препятствий на пути к дому и искуплению.

 

Сорок первое тысячелетие.

Уже более ста веков Император недвижим на Золотом Троне Терры. Он — Повелитель Человечества и властелин мириадов планет, завоеванных могуществом Его неисчислимых армий. Он — полутруп, неуловимую искру жизни в котором поддерживают древние технологии и ради чего ежедневно приносится в жертву тысяча душ. И поэтому Владыка Империума никогда не умирает по-настоящему.

Даже в своем нынешнем состоянии Император продолжает миссию, для которой появился на свет. Могучие боевые флоты пересекают кишащий демонами варп, единственный путь между далекими звездами, и путь этот освещен Астрономиконом, зримым проявлением духовной воли Императора. Огромные армии сражаются во имя Его на бесчисленных мирах. Величайшие среди его солдат — Адептус Астартес, космические десантники, генетически улучшенные супервоины.

У них много товарищей по оружию: Имперская Гвардия и бесчисленные Силы Планетарной Обороны, вечно бдительная Инквизиция и техножрецы Адептус Механикус. Но, несмотря на все старания, их сил едва хватает, чтобы сдерживать извечную угрозу со стороны ксеносов, еретиков, мутантов. И много более опасных врагов.

Быть человеком в такое время — значит быть одним из миллиардов. Это значит жить при самом жестоком и кровавом режиме, который только можно представить.

Забудьте о достижениях науки и технологии, ибо многое забыто и никогда не будет открыто заново.

Забудьте о перспективах, обещанных прогрессом, о взаимопонимании, ибо во мраке будущего есть только война. Нет мира среди звезд, лишь вечная бойня и кровопролитие, да смех жаждущих богов.

Полки, отслужившие более десяти лет, обычно выводятся из зон затянувшейся войны и превращаются в армии колонизаторов. Они не только лучшие солдаты, но еще и старейшие из них, преданно служившие Императору столь долгий срок. Их вознаграждают правом завоевать себе новый мир. И если им это удается, весь полк удостаивается величайшей чести, какую только может предложить Империум, — благодарности самого Императора и права поселиться на захваченной планете. Именно с этого и начиналась история многих миров, входящих в состав Империума. Их жители являются потомками закаленных в боях ветеранов победоносных армий Гвардии.

 

Бар был полон людей, и воздух, просто кипящий от возмущения, казалось, окатывает бурлящими волнами тело Ганнона Мербала. Он прямо-таки осязал ненависть к тому, что воплощает, в каждом приглушенном шепоте, каждом настороженном, а порой и явно угрожающем взгляде. Солдат поднял стопку, стоящую перед ним, и одним глотком приговорил обжигающее пойло.

Грубая выпивка опалила его глотку, и Мербал закашлялся, на секунду задумавшись, а не подмешал ли ему этот угрюмый ублюдок за барной стойкой прометия, так, шутки ради. Затем солдат грохнул стопку обратно на мятую металлическую поверхность стола и посмотрел прямо в желтые глаза бармена, пытаясь отыскать в них подтверждение своим догадкам.

Да, у того на лице застыла все та же маска отвращения, что и у остальных аборигенов. Ганнон нисколько не сомневался, что бармену ничего не стоит попытаться отравить награжденного медалями имперского солдата из армии Ачаманских Фалькат, но затем, когда алкоголь растекся по его венам теплом, Мербал улыбнулся тому, сколь эффективно крепкий напиток заглушает отчаянный крик, звенящий под черепом.

Ганнон плавно опустил голову и прислонился лбом к прохладному металлу стойки.

— Еще одну, — произнес солдат, и бармен снова нацедил в стопку мутное пойло. Мербал тяжело вздохнул, ощущая вонь собственного пота и вины, и закрыл глаза, чтобы не видеть своего располневшего брюха и обвисшей от жира груди.

Потом он поднял голову, разглядывая стойку и стопку с выпивкой на ней.

Судя по рисунку, образованному заклепками, и потускневшей фабричной гравировке, когда-то эта барная стойка была неотъемлемой частью «Химеры». Гнезда, куда раньше вставлялись лазганы, теперь служили в качестве пепельниц для раздавленных окурков сигарет с лхо. Мутную и обжигающе крепкую отраву здесь гнали в заржавленном топливном баке, снятом некогда с «Адской гончей». Выпивка была просто убийственной, но только она и могла заставить Ганнона Мербала забыть о Зоне Поражения.

Он вновь поднял стопку и залпом осушил ее, в очередной раз закашлявшись.

— Отличная, мать ее так, штука, — пробормотал Ганнон, высыпая на стойку горстку новеньких имперских монет. — Тащи сюда сразу бутылку, сраный козел.

Он услышал, как разговоры за его спиной неожиданно стихли, и обернулся; солдатское чутье еще не до конца было задавлено алкоголем. Сквозь завесу кальянного дыма Ганнон увидел, что практически каждое лицо в этой забегаловке сейчас обращено к нему.

— На что уставились? — взревел он, и его ярость забила даже куда более глубокое желание, терзавшее его разум. — Я здесь по праву! Мы победили вас. Вы — проиграли. Смиритесь.

— Вот твоя выпивка, — произнес бармен, грохнув бутылкой синего стекла без этикетки о стойку, — а эти чертовы монеты можешь оставить себе, мне не нужны кровавые деньги. И выметайся отсюда.

Ганнон подхватил бутылку, но даже не потянулся к деньгам, лежащим перед ним. Он просто сорвал зубами крышку с горлышка и налил себе выпить.

— Почему ты продолжаешь приходить сюда? — раздался голос у него за спиной.

Ганнон, пошатываясь, развернулся на стуле, чтобы увидеть перед собой высокого, поджарого мужчину с выбритой головой и длинной, расчесанной на две косы бородой. Левую половину его лица покрывала паутина бледных шрамов. Мербал достаточно повидал в своей жизни ветеранов войн, чтобы опознать след от лазерного ожога.

Этот мужчина носил точно такую же потертую коричневую робу, как и все остальные, но если те предпочитали поверх накидывать пепельно-серые плащи, то незнакомец носил плащ, выкрашенный в зеленые и золотые цвета Сынов Салинаса.

— Я мог бы приказать арестовать тебя за эту одежку, — заметил Ганнон.

— Посмотрел бы я, как у тебя это получится, — ответил человек. Мербал постарался сфокусировать свой взгляд, чтобы рассмотреть собеседника. Тот был не вооружен, но источал вокруг ауру опасности, словно заточенный клинок, а в глазах его светилась с трудом сдерживаемая злость.

— Кто ты? — спросил Ганнон.

— Полагаю, ты уже знаешь мое имя.

— Думаю, да, — ответил солдат, глядя, как люди за спиной этого человека осторожно протягивают руки куда-то под полы своих плащей. — За тебя объявлена награда… не помню только, за живого или за мертвого.

— Рассчитываешь ее получить?

— Не этим вечером, — покачал головой Ганнон. — Я сейчас не на службе.

— Мудрое решение, — произнес незнакомец. — Но на мой вопрос ты так и не ответил. Почему ты приходишь сюда? До меня дошли слухи, что ты заваливаешься в этот бар каждый вечер и накачиваешься до чертиков, после чего начинаешь оскорблять всех подряд и в одиночестве отправляешься обратно к казармам.

— Быть может, мне просто нравится местная публика, — ответил солдат, неопределенным жестом обводя стены, — или мне просто по душе эстетика проржавевшего боевого танка.

— Ищешь смерти? — спросил человек, наклоняясь ближе и переходя на шепот.

— Если и так, то сможешь ли ты исполнить мое желание? — прошептал Ганнон в ответ. — Сможешь?

— Думаю, тебе пора проваливать. Очень многие здесь уже готовы прикончить тебя, — сказал незнакомец, — и что-то я не уверен, что собираюсь их останавливать.

— Так никто тебя об этом и не просит.

Человек отодвинулся с несколько удивленным выражением на лице.

— Неужто? — спросил он. — Похоже, это все затея Барбадена. Ты сдохнешь, а он сможет развязать руки Каин и ее «Клекочущим орлам»?

— Барбаден? — сплюнул Ганнон. — Он больше не имеет ко мне никакого отношения.

— Да ну? — спросил мужчина, распахивая на Мербале полушинель и открывая взглядам заношенный алый форменный камзол лейтенанта Ачаманских Фалькат, чьи серебряные пуговицы с трудом удерживали ткань на внушительном пузе. — Последний раз, когда я осведомлялся, Фалькаты все еще были бывшим полком Барбадена.

Ганнон вновь запахнул шинель и повернулся к барной стойке, потирая пальцами небритый подбородок и заплывшие глаза. Затем он еще раз посмотрел на мужчину с заплетенной в косы бородой и произнес:

— Мне действительно жаль. Я… мы вовсе не желали…

— Извиняешься передо мной? — прервал его собеседник, в чьем голосе теперь явственно звучал гнев.

— Пытаюсь, — сказал Ганнон, но не успел он продолжить, как со стороны входа послышался характерный стук и бородач выбежал через черный ход. Уже через пару секунд казалось, будто ничего и не произошло. Угрюмые завсегдатаи забегаловки полностью переключили свое внимание на стаканы, старательно избегая взгляда имперского солдата.

Ганнон повернулся на стуле как раз вовремя, чтобы увидеть, как под железной балкой, лежащей на двух искореженных танковых шасси и образующей вход в бар, пригибается высокий, сутулый Дарон Нисато, на чьем лице застыло весьма недовольное выражение. Он смахнул со своего инфорсерского мундира вездесущую пыль и повел глазами по стойке бара, пока те не остановились на Ганноне.

— Так и думал, что найду вас здесь, лейтенант, — произнес Нисато.

— Что тут скажешь, — ответил Ганнон, — я человек привычек.

— Жаль, что только скверных, — сказал Нисато, и поспорить с этим утверждением Мербал не мог.

— Ни за что не догадаешься, с кем я тут сейчас говорил, — произнес Ганнон, чтобы поддержать разговор.

— И с кем же?

— Не важно, — ухмыльнулся Мербал, оглядывая барную стойку, пока Нисато присаживался рядом. — Ни с кем, можно сказать.

Дарон Нисато был весьма привлекательным мужчиной лет этак пятидесяти с резко очерченными чертами лица, живыми глазами и смуглой кожей. Его волос вился тугими кудрями и подернулся сединой на висках, придавая своему владельцу весьма характерный облик, который он с успехом использовал, пока являлся комиссаром Ачаманских Фалькат.

— Выпить хочешь? — спросил Ганнон.

— Местный раквир? Не. Думаю, не стоит. Да и тебе, на мой взгляд, уже хватит.

— Возможно, ты и прав, Дарон, вот только что еще остается?

— Есть долг, — произнес Нисато. — У тебя — один. У меня — другой.

— Долг? — рявкнул Ганнон, обводя руками бар. — Сам посмотри, что он с нами сделал. Мы стали врагами на собственной же планете, в мире, за который сражались и проливали кровь. Тот еще выигрыш, верно?

— Захлопнул бы ты пасть, Ганнон, — предупредил Нисато.

— А то что? Арестуешь?

— Если придется. Ночка в отстойнике для пьяниц может пойти тебе на пользу.

— Нет, — отозвался Ганнон, — лишь одна вещь на этом свете может мне помочь.

— Какая же?

— Вот эта, — ответил Мербал, извлекая из-под полушинели безукоризненно начищенный пистолет.

Нисато тут же насторожился.

— Что это ты задумал? Убери.

Ганнон вновь сунул руку за отворот и извлек нечто, засверкавшее золотом под лучами мерцающих сфер, которые свисали с проводов, протянувшихся под неровным железным потолком. Затем лейтенант бросил предмет прямо на стойку, где тот закружился, словно простая монетка, и зазвенел по металлической поверхности, демонстрируя взглядам изображение золотого орла.

— А ты еще хранишь свою медаль? — спросил Ганнон.

— Я ее не получал, — ответил Нисато. — Меня же там не было.

Медаль завершила свое вращение и легла на грязную барную стойку.

— Повезло, — произнес Ганнон, и глаза его наполнились слезами. — Значит, ты их не видишь?

— Кого?

— Сгоревших… тех самых… погибших?

Ганнон увидел смущение и непонимание во взгляде Нисато и попытался объяснить, но в эту минуту в ноздри лейтенанту вновь ударила мерзкая, незабываемая вонь сгоревшей человеческой плоти, и слова застряли в горле. Он поперхнулся, почувствовав на языке привкус золы, в которую обратились кости мертвецов, и едкий запах прометия так явственно, словно покрытый сажей солдат-огнеметчик стоял сейчас буквально в шаге от него.

Ты был там.

— Только не это… пожалуйста, не надо… — зарыдал лейтенант. — Хватит!

— Ганнон, что происходит? — требовательным тоном спросил Нисато, но Мербал уже был не в силах ответить. Он завращал головой, наблюдая за тем, как языки всепожирающего пламени охватывают бар — обжигающие, желтые, не оставляющие никакой надежды. Словно подгоняемые неким невидимым ветром, они проявляли недюжинный аппетит, жадно, с оглушающим ревом поглощая все на своем пути. Лишь несколько секунд им понадобилось, чтобы заполыхала вся забегаловка, и Ганнон заплакал, зная, что произойдет затем.

Объятые огнем завсегдатаи поднялись на ноги. Лица людей, прежде угрюмые и озлобленные, превратились в оплавленные, изуродованные агонией маски. Подобные чудовищным элементалям огня, аборигены направились прямо к нему, и Ганнон обернулся к Дарону Нисато в отчаянной и пустой надежде, что тот видит то же самое.

Но бывший комиссар остался слеп к огненному безумию, охватившему бар, и смотрел на лейтенанта с озабоченностью и жалостью.

Ганнон закричал, когда по полу начал стелиться густой черный дым, оглушая удушливым и резким химическим запахом. Тени шли сквозь эту пелену, подобные объятым огнем марионеткам, движущимся в дерганом танце, управляемым каким-то свихнувшимся кукловодом.

Лейтенант слышал голос Дарона Нисато, но смысл слов до него уже не доходил, ведь в дыму и пламени возник до ужаса знакомый силуэт — маленькая девочка от силы семи лет.

Ее платьице горело, а ручки были протянуты к лейтенанту, словно ребенок надеялся найти в нем защиту и спасение. Кожа девочки покрылась волдырями, полопалась, а мышцы и жир начали сползать с потрескивающих и ломающихся от чудовищного жара костей, подобно расплавленной резине.

— Ты был там, — сказала девочка, чье лицо являло теперь просто уродливое нагромождение плоти, сквозь которую прорывался огонь, пылающий внутри черепной коробки. Жуткий, призрачный свет сиял из ее глаз — единственного, что еще не посмел уничтожить пожар.

— Мне жаль, — пробормотал Ганнон, и его сердце сжалось от невыносимого чувства вины.

Он глубоко вздохнул, и в ту же секунду пылающий бар, обожженный ребенок и горящие люди исчезли. Все стало точно таким, каким было еще минуту назад. Лейтенант оперся о стойку, чтобы удержать равновесие, когда мир вокруг закружился в безумном танце, и постарался успокоить взбунтовавшиеся чувства, еще не пришедшие в себя после пробуждения из кошмара.

— Какого рожна ты творишь? — потребовал Нисато, все еще сидевший рядом и совершенно не подозревавший об ужасах, только что увиденных Ганноном уже в тысячный раз. Затем инфорсер взял лейтенанта за руку и произнес: — Пора уходить. И ты идешь со мной.

— Нет, — сквозь слезы выдавил Ганнон, высвобождаясь. — Никуда я не пойду. Не в таком состоянии.

— Верно, — согласился Нисато. — Именно поэтому ты и пойдешь со мной.

— Нет, — повторил Ганнон, подхватывая со стойки пистолет и медаль. — Отсюда я могу отправиться только в одно место: Ад.

Ганнон Мербал вставил ствол пистолета в рот и вышиб себе мозги.

«Мне никогда не хотелось верить, что смерть настолько плохо выполняет свою работу».

 

Часть первая

ВОЗРОЖДЕНИЕ

 

Глава первая

Это люди придают облик планетам, на которых живут, или же это планеты оставляют отпечаток на своих обитателях? Жители Мордиана меланхоличны и замкнуты, граждане Катачана — прагматичны и жестоки. Следствие ли это сурового климата и условий, усложняющих выживание? Или же те, кто поселился на этих мирах, изначально обладали необходимыми качествами? Может ли характер мира повлиять сразу на все население, или человеческая душа сильней какой-то там географии?

Может ли сторонний наблюдатель предположить, что люди, без опасений за свою жизнь разгуливающие под золотыми арками планеты-святилища, менее предрасположены к насилию и обладают более добродушным нравом, нежели те, кто вынужден таиться в тенях миров, охваченных войнами и мятежами?

Как бы то ни было, безлюдные вересковые пустоши, одинокие горы и терзаемые внутренними распрями города Салинаса могли предложить массу интересного материала для этого наблюдателя.

С хмурого серого неба сплошным потоком лил дождь: сквозь плотную завесу воды все было видно точно в густом тумане, зато богатые кварцевыми отложениями горы блестели и сверкали. Группки каких-то лохматых травоядных животных паслись в высокой траве на заливных лугах, а на востоке, над высокими скальными пиками, собирались темные грозовые тучи.

Стремительные водопады с оглушительным грохотом обрушивались с черных утесов, и те немногие уродливые деревья, что еще росли на холмах, окружающих мертвый город, раскачивались, словно танцоры, и трясли кронами под неистовыми порывами ветра, слетавшего с обложенных тучами вершин. Но над самим обезлюдевшим городом повисла тишина, подобная неловкой паузе в разговоре, точно природа боялась нарушить его уединенную скорбь. Заваленные обломками улицы пролегали среди почерневших зданий, чьи разрушенные стены удерживали только куски перекрученной стальной арматуры; пустынные проспекты поросли кустарником с листьями цвета ржавчины и крови.

Ветер выглаживал камни и обломки изъеденного коррозией металла, которые по-прежнему лежали там, где когда-то упали, и стенал в разбитых окнах и пустых дверных проемах — казалось, будто город издает долгий, протяжный предсмертный хрип.

Когда-то здесь жили люди. Они любили, ссорились и прощали в тысячах личных драм, одновременно величественных и интимных, знакомых любому другому городу. Пышные празднества, скандалы и интриги, жестокие преступления — все эти сцены разыгрывались здесь, но тот театр безвозвратно канул в историю, хотя так и не стерся из памяти.

Сотни улиц, проулков, проспектов и магистралей пересекали пустынный город, прокладывая себе путь через этот печальный пейзаж, и словно пытались найти тех, кто захотел бы снова воспользоваться ими. Незапертые двери грохотали, раскачиваясь на петлях, и оставленные жилища, казалось, призывали безымянных гостей поселиться в них, вновь дав домам смысл существования. Дождь лил не переставая, и бурлящие ручьи бежали по потрескавшимся тротуарам, заливая даже решетки водостоков и собираясь в огромные лужи.

Среди руин горделиво возвышалась высокая церковь, чей каменный фасад почернел от копоти и сажи. Издали казалось, что, какая бы беда ни обрушилась на покинутый город, величественное сооружение она по большей части обошла стороной. Высокие башни отбрасывали длинные тени, а большой орлинокрылый фронтон, прежде горделиво венчавший арочный вход, теперь словно признавал поражение — крылья перекосились и покрылись зелеными пятнами.

Оконные витражи, некогда прославлявшие Императора и Его многочисленных святых, были разбиты, лишь осколки цветных стекол, подобно клыкам, торчали из рам. Тяжелые металлические двери, когда-то защищавшие главный нартекс церкви, были искорежены и лежали на раскрошившихся плитах двора. Рядом виднелись обломки рухнувших с крыши священных статуй, так и брошенных обрастать мхом.

Ветер, казалось, стремился именно сюда, словно влекомый некой незримой силой, и играл на открытой площадке перед церковью. Он приносил с собой клочья тумана, шуршащие обрывки ткани, бумагу и листья — все это кружилось миниатюрными вихрями, становившимися все больше, пока ветер набирал силу.

Зияющий чернотой зев входа поглощал последние солнечные лучи заканчивающегося дня, и, хотя становящийся все более свирепым ветер гонял мусор туда и сюда по площадке, ни единого листочка не залетело внутрь заброшенного здания.

Из нартекса донесся глухой стон, хотя там определенно никто не мог жить — как, впрочем, и во всем остальном городе, — и на площадь перед церковью вырвался поток воздуха холодней самого космоса.

Возникнув вначале как крошечные пятнышки света в темноте, под стрельчатым сводом вспыхнули яркие огни, прочертившие на земле два призрачных параллельных луча. Прежде церковь казалась неколебимой и несокрушимой, но теперь ее материя, казалось, пошла волнами и стала таять, будто от немыслимого жара.

Стенание становилось громче — ранее доносившееся словно издалека, теперь оно звучало намного ближе и казалось истошным криком неведомой агонизирующей твари, пытающейся удержать собственные внутренности, которые из нее выдирает каждая проходящая секунда.

Темнота вспучилась и вылилась наружу, подобно чернилам, растекающимся из лопнувшего пузырька. Но затем она отступила обратно, сползая по бортам чего-то огромного, что прорвало пространство и время, чтобы прибыть в этот мир, — чадящий, шипящий механизм, реликт, созданный в незапамятные времена.

Состоящий из железа и многочисленных поршней, он напоминал огромную махину-джаггернаут, чьи поблескивающие бронзой бока пульсировали сверхъестественными энергиями. Спустя мгновение машина с грохотом вырвалась из дверей церкви. Из-под каждой помятой заклепки с головкой в виде черепа струился пар, пока ржавые, разрушающиеся от старости железные колеса скрежетали по сияющим, подобно ртути, путям.

Возможно, по сути разваливающаяся конструкция когда-то была древним паровозом, но неведомые энергии и извращенные силы превратили его в нечто совсем иное.

Чья бы воля ни создала этот кошмарный плод союза технологии и темных энергий, но он уже начинал разрушаться. Сияющая аура сползала с него слоями, словно луковая шелуха. Сам воздух здесь, казалось, был для него ядовит, и от каждой поверхности машины поднимались шипящие облачка зловонных светящихся испарений.

Жуткая машина завывала, подобно огромному раненому зверю, но в ее вопле, полном невыносимой боли, звучало также и облегчение, ведь вечные муки наконец-то должны были завершиться. Машина начала сбавлять ход, постепенно останавливаясь, точно подстреленное животное, дошедшее до предела своих сил и уже не способное убегать от охотников.

В глубине изуродованного локомотива, если напрячь слух, можно было различить чьи-то голоса, в которых не было и намека на страдания, испытываемые машиной. С каждой проходящей секундой они звучали все громче, словно их обладателей только-только выпустили из какого-то все еще весьма далекого от этих мест помещения.

Часть борта локомотива отвалилась, открыв миру все уродство залитых красным светом внутренних помещений, где стоял смердящий морозильник для мяса, хранивший память о бесчисленных убийствах и истязаниях, о реве пожаров и целых эпохах кровопролития.

В этом красном зареве кто-то двигался… несколько фигур, скорчившихся, точно младенцы или пьяные, вывалились из утробы умирающей машины. Высокие, широкоплечие, похожие на людей, они скребли пальцами по земле, стремясь как можно скорее укрыться от света, словно тот причинял им боль.

Существа, прибывшие на бронированном левиафане, были окутаны клубами дыма. Поднявшись, они двигались неуверенной походкой, словно в лихорадочном бреду, но даже эти первые шаги доставляли им радость, поскольку уводили все дальше от разрушающейся машины.

И чем больше становилось расстояние, тем более материальными и отчетливыми становились их тела, хотя тому самому стороннему свидетелю небывалого прибытия, существуй он, вряд ли бы это понравилось.

Незваные гости оказались настоящими чудищами — «бескожими».

Мерзкая насмешка над природой, отвратительные плоды колдовской хирургии, неудачных экспериментов и пугающих, противных естеству сил. Не было среди них и двух похожих друг на друга; их лишенные кожи тела были массивными и гротескными, а головы являли собой раздутые черепа с оползшими лицами и скрежещущими клыками.

Большинство людей, увидев перед собой подобных тварей, просто обезумели бы от страха, но тот, кому хватило бы смелости приглядеться пристальнее, смог бы различить за деформированной плотью нечто иное, более важное, что, без сомнения, напугало бы его куда сильнее: блеск человеческого разума и понимания.

Следом за чудищами высадились еще двое, столь же ошарашенные и с трудом передвигающие ноги, но эти гости не несли на себе пугающих уродств. Оба обладали могучими, созданными генетиками телами Астартес, но один был несколько шире в плечах и крепче сложен, а его правая рука отсутствовала ниже локтя.

Один из них носил синий доспех; второй — только отдельные его части. Светлые волосы первого были коротко подстрижены, а черты его широкого лица казались добродушными, в то время как второй, темноволосый, сероглазый и поджарый, точно волк, был мрачен и источал властность.

Оба воина — ибо следы от ран и оружие в руках явственно свидетельствовали, что пути войны им вовсе не чужды, — пошатываясь, отошли от разваливающегося локомотива, а затем упали на землю, с наслаждением втягивая в легкие прохладный воздух.

Когда пассажиры высадились, со стороны поезда донесся скрежет металла о металл, и пылающие железные колеса повлекли таинственную и пугающую машину прочь от этих мест.

Столь долго работавшая в реальностях, лежащих далеко за пределами материальной вселенной, она оказалась совершенно не готова встретиться со стихиями, служившими основами этого бытия, и грубость этого мира разрушала удивительную, рожденную варпом машину с той же легкостью, с какой пламя плавит лед.

Бывшие пассажиры еще несколько мгновений стояли, наблюдая за происходящим, а затем, вначале медленно, но после все быстрей, устремились прочь от сильней и сильней разгорающегося локомотива. Казалось, будто в его котле некий инфернальный источник энергии достиг критической массы. Сияние стало невыносимым даже для тех глаз, что были специально усовершенствованы при помощи генной инженерии. С мучительным криком — никто бы не смог сказать, был ли это просто предсмертный вопль или радость освобождения, — живой паровоз исчез, скрывшись в яркой вспышке.

Этот взрыв не стал причиной ни разрушений, ни пожара, но ослепительный световой дождь наполнил воздух, свидетельствуя о том, сколь великая мощь была выпущена в этот мир.

Как только отзвенел последний аккорд гибели — или же бегства — огромного внематериального локомотива, сумерки и мрачность мертвого города вновь возвратились, и ливень окутал измученных и грязных путников холодным, липким одеялом.

Оба воина нашли друг друга в этой сплошной мокрой пелене и обнялись, словно братья, радуясь уже тому, что смогли вернуться в мир, где атмосфера не состоит из химического супа ядовитых испарений и не смердит палеными костями, расплавленной сталью и войной.

Более крупный Астартес провел рукой по волосам и нахмурился, оценивая окружающий их печальный пейзаж.

— Хвала Императору, — произнес он. — Мы точно не на Медренгарде!

Его спутник улыбнулся и запрокинул голову назад, позволяя холодному дождю омыть его лицо, словно это было редкое и незабываемое удовольствие.

— Нет, Пазаний, — повторил космодесантник, — мы определенно не там.

— Но где же тогда?

— Думаю, друг мой, что уже почти дома, — сказал Уриил Вентрис.

Хотя уже смеркалось, но глаза Уриила с легкостью смогли проникнуть сквозь темноту, окутавшую город, когда погасли последние следы разрушения или отбытия Омфала Демониума. Не осталось ни малейшего намека на то, что локомотив вообще был здесь, и Уриил радовался избавлению от жуткого порождения демонов.

Когда-то оно служило личным транспортом могущественного воителя варпа, и тот использовал его, чтобы перемещаться между кошмарными реальностями Хаоса, бороздить пространство и время, неся скорбь смертным по всей галактике. Тот демон погиб, пав от руки своего же злобного собрата, что и позволило Пазанию с Уриилом бежать с Медренгарда на пропитавшемся кровью локомотиве.

— Как думаешь, куда он исчез? — спросил Пазаний, лаская ладонью рукоять трофейного болтера.

Пусть правая рука воина и отсутствовала ниже локтя, но Уриил знал, что его товарищ и левой убивает ничуть не хуже. Сам Уриил также не был безоружен, он сжимал пальцы на позолоченном эфесе меча, который некогда принадлежал капитану Идею, его наставнику и прежнему командиру четвертой роты Ультрамаринов.

— Понятия не имею и не особо интересуюсь, — ответил Уриил, вдыхая холодный ветерок и наслаждаясь свежими, первобытными ароматами, доносящимися из леса, кольцом окружающего высокие горы. На склонах он видел пасущиеся стада и радовался тому, что может наконец разглядывать что-то безопасное. — Я могу только порадоваться, что мы от него избавились.

— Да, с этим не поспоришь, — согласился Пазаний. — Теперь бы еще понять, где же нас высадили. Я, точно скажу, за рулем не стоял, а ты?

— И я. Но сомневаюсь, что Омфал Демониум вообще мог бы послушаться кого-нибудь вроде нас с тобой.

— Значит, он мог завезти нас куда угодно, — заметил Пазаний.

— Именно, — подтвердил Уриил, не меньше друга озабоченный вопросом того, где они очутились. Хотя он не имел ни малейшего представления, что за мир выбран демонической машиной в качестве конечной остановки, но потратил уйму времени в глубинах кошмарного локомотива, заставляя себя представлять, словно видеть воочию, Макрагге и родную планету — Калт, против всякой надежды надеясь вынудить локомотив изменить курс и направиться туда.

Попытка не удалась. Этот мир нисколько не походил на загаданные: небо имело свинцово-серый цвет; мрачные тучи кружили над высокими изломанными скалами, взиравшими на странный заброшенный город, раскинувшийся в их кольце.

Уриил отвернулся от гор, чтобы внимательнее рассмотреть более близкий пейзаж — широкую, вымощенную мрамором площадь, ныне заваленную мусором и затянутую бурьяном. Дома, расположившиеся вокруг, обратились в руины под властью времени и, без сомнения, ожесточенной войны. Каждый дюйм их поверхности был отмечен пулевым отверстием, лазерным шрамом или прометиевым ожогом, а в воздухе висела тягостная аура смерти.

— Вот мне и интересно, где же это мы? — произнес Пазаний, прокручиваясь на пятках. — Во всяком случае, в Империуме.

— С чего ты взял?

— Посмотри туда, — кивнул Пазаний в направлении постройки за спиной Уриила.

Проследив за взглядом товарища, тот увидел печально поникшего двуглавого бронзового орла, взирающего на них с высокого почерневшего здания. Стрельчатые табернакли и скульптуры, пусть разрушенные и разбросанные в полном беспорядке, выдавали в строении имперскую церковь. Бескожие собрались под орлом и задрали головы, взирая на этот символ Императора в восторженном обожании.

— Ну, во всяком случае это был имперский мир, — уточнил Пазаний. — Сейчас город мертв.

— Верно, — заметил Уриил. — Мертв этот город, но на планете есть и другие.

— Уверен? — спросил Пазаний. — Хотелось бы верить, что ты не заблуждаешься.

— Не беспокойся, — произнес Уриил. — Не понимаю как, но я точно знаю, что прав.

— Очередное из твоих предчувствий? — поинтересовался товарищ. — Да хранит нас Император, до сих пор они всегда предвещали неприятности.

— Так или иначе, где бы мы ни оказались, здесь все-таки лучше, чем на Медренгарде.

— Ну, это-то несложно, — ухмыльнулся Пазаний. — Я не много припомню мест, где не было бы на порядок приятнее, чем в мире, расположенном в Оке Ужаса.

Уриил был вынужден признать справедливость этого утверждения, поскольку никак не мог выдавить из своей головы воспоминания об огромных заводах, занимающих целые континенты Медренгарда, о невероятных крепостях, необъятных облаках горячего пепла, обжигающего легкие при каждом вдохе, и злобных мертвых тварях, паривших в тепловых потоках, поднимающихся над трубами адских фабрик.

Исполняя свою смертную клятву, они повидали на Медренгарде всевозможные ужасы, но, что бы ни пытался противопоставить им родной мир Железных Воинов, Ультрамарины одержали победу и спаслись.

Однако где же они оказались в результате?

Раздумья Уриила были прерваны, когда он увидел, как те из бескожих, кто был на это способен, опускаются на колени перед церковью Императора. Другие, чья анатомия оказалась слишком сильно изменена для такого действия, просто стояли, склонив головы. Из их изуродованных ртов раздавался тихий, скорбный стон. Уриил мог только гадать, что сейчас чувствуют эти несчастные, жалкие создания.

Словно ощутив спиной его любопытный взгляд, самый огромный из бескожих повернулся к Ультрамарину и шаркающей походкой направился к нему; при каждом тяжелом шаге на влажно поблескивающем теле вздувались чудовищные мышцы. От приближающегося предводителя бескожих, а это был он, исходил мускусный, животный запах, а с его багрового, сочащегося сукровицей тела, становясь алыми, скатывались капли дождя.

Как всегда при виде этого создания, Астартес овладели смешанные чувства: опасение, жалость, гнев и стремление защитить, не позволить, чтобы с ним обращались так, как заслуживала его внешность, ведь предводитель бескожих был монстром во всех смыслах этого слова.

Будучи выше даже Уриила, он обладал раздувшимся могучим телом и силой превосходил любого космического десантника. Когда-то, еще совсем недавно, он был простым ребенком, пленником, захваченным жестокими Железными Воинами и оказавшимся на Медренгарде, где посредством демонической магии и мерзкого мастерства Свирепых Мортициев превратился в чудовищного зверя.

В своих стремлениях взрастить новое поколение бойцов дьявольские хирурги, повиновавшиеся кузнецу войны Хонсю, помещали похищенных детей в безобразные демонические матки, в которых и откармливали их, и изменяли при помощи генетического материала, полученного от погибших Железных Воинов и геносемени плененных Астартес.

Весьма капризный и непредсказуемый алхимический процесс куда чаще приводил к неудачам, нежели к успеху, и те жалкие, изувеченные мутациями узники, что больше не годились в работу, просто смывались лабораториями, словно обычные экскременты.

Большинство из них вскоре погибало в кошмарных, зараженных пустошах Медренгарда, но кое-кому удавалось и уцелеть, превратившись в лишенного кожи монстра, погруженного в самые темные пучины безумия и отчаяния самим фактом своего существования.

Впервые Уриил и Пазаний познакомились с бескожими, как их окрестили другие обитатели Медренгарда, когда те уничтожали измученных узников в откормочном лагере Железных Воинов. Тогда Ультрамарины были потрясены жестокостью этих чудовищ, но впоследствии поняли, что они — такие же жертвы космодесантников Хаоса, как и все прочие потерянные души, над чьими телами издевались в множестве подобных лагерей смерти.

Когда Уриил узнал всю правду о бескожих, он был потрясен и преисполнился жалости к этим огромным существам, созданным из плоти и крови героев Космического Десанта.

Раздутые тела, всей своей уродливой анатомией наводящие на мысль о карнавальном гротеске, кутались в драные накидки из кожи мертвецов, словно это могло хоть как-то скрыть измененную варпом плоть. Рот одной из тварей навечно застыл в раскрытом положении, поскольку ему не давали закрыться огромные, похожие скорее на острые обломки костей клыки. Другой был проклят иссохшим, но все еще живым телом брата-близнеца, растущим из его груди. У третьего структура скелета изменилась настолько, что теперь он мог двигаться с проворством и скоростью, недоступными не только человеку, но даже зверю.

— Это мир Императора? — спросил предводитель бескожих; его негибкий язык с трудом формировал слова, двигаясь между плотными рядами острых как бритва клыков.

Уриил кивнул, видя боль в глаза существа, и произнес:

— Да. Точнее, один из них.

— И много таких?

— Миллионы.

Увидев смущение в глазах вожака, Астартес понял, что тот, скорее всего, просто не знает таких чисел.

— Существует очень много таких миров, — объяснил Ультрамарин, показывая на темнеющее небо, где уже зажглись сотни звезд. — Каждый из этих огоньков — один из них.

Честно сказать, это было не совсем правдой, но предводитель посмотрел наверх, и на его лице появилась слабая улыбка.

— Небо черное.

— Да, — усмехнулся Уриил, только сейчас осознав, насколько ему не хватало привычной смены дня и ночи обычного населенного мира. — Сейчас оно черное, но поутру вновь посветлеет.

— Станет таким, как у железных людей?

Уриил поежился, вспомнив мертвое, никогда не меняющееся небо Медренгарда и немигающий черный глаз солнца, царившего над всем миром.

— Нет, совсем не таким, как у железных людей. Здесь солнце золотое и теплое. Оно вам понравится.

— Хорошо. Мир железных людей плохой, — произнес предводитель бескожих. — Здесь тоже противно пахнет. Не так противно, как там, но тоже плохо.

— Здесь плохо пахнет? — слова мутанта пробудили у космического десантника любопытство. — Что ты хочешь этим сказать?

— Что-то нехорошее здесь произошло, — ответил предводитель, окидывая площадь оценивающим взглядом. — Кровь пролилась. Много крови. И не вся еще впиталась. Ее запах пробуждает у бескожих аппетит.

Уриил обменялся взглядами с Пазанием; оба воина прекрасно знали, насколько опасен может быть проголодавшийся бескожий.

Конечно, они сражались с ними плечом к плечу на Медренгарде, объединенные грубой необходимостью и отчаянными условиями, но Уриилу совсем не хотелось выяснять, как долго продержится этот вынужденный союз в противостоянии с чудовищными потребностями этих существ.

Он посмотрел в сторону гор, где еще можно было различить стада диких животных. Затем космодесантник показал на них и произнес:

— Можешь разглядеть зверей на горе?

Предводитель бескожих кивнул, и Уриил еще раз напомнил себе, что хотя бы отчасти эти создания обладают теми же способностями, что и космические десантники, и одна из них — как раз усовершенствованное зрение.

— Охотьтесь на них, — произнес Ультрамарин. — У них хорошее мясо. Но ни на кого больше, понятно?

— Да.

— Человеческое мясо — плохое, — добавил Ультрамарин. — Его есть нельзя. Император больше не разрешает вам есть людей.

— Мы понимаем, — проговорил вождь бескожих. — Мясо людей не есть.

— Если увидите незнакомых людей — прячьтесь. Не позволяйте им себя увидеть, — напомнил Пазаний.

Предводитель качнул массивной головой — с длинных клыков закапала слюна, и Уриил понял, что мутант уже предвкушает свежее мясо и горячую кровь. Не произнеся больше ни слова, существо отвернулось и проревело несколько рычащих команд своим товарищам, которые тут же прервали молитву под имперским орлом и следом за предводителем побежали в сторону гор.

— Как думаешь, сумеют они выжить своими силами? — спросил Пазаний.

— Не знаю, — ответил Уриил. — Да поможет мне Император, но я очень надеюсь на это.

Десантники наблюдали за бескожими, пока те не скрылись из виду, растворившись во тьме мертвого города.

— Что теперь? — поинтересовался Пазаний.

— А теперь, — произнес Уриил, поворачиваясь к своему сержанту, — настало время поговорить.

 

Глава вторая

Пока Ультрамарины искали защиты от вездесущего дождя и пронизывающего ветра, на город опустилась ночь. Пазаний все еще носил заляпанный грязью синий доспех, а вот Уриил теперь был практически обнажен. Основную часть брони с него содрали грубые руки хирургов Мортициев, и хотя большинство фрагментов нагрудника уцелело, но без всех прочих силовые доспехи были практически бесполезны.

Лишенная источника энергии, который питал искусственные мускулы, делавшие их обладателя сильнее, броня стала чрезмерно тяжелой и неудобной, затрудняя движения там, где должна была помогать.

Движимые одними инстинктами, оба космических десантника зашагали в направлении церкви Императора. В отличие от всех прочих строений, окружавших площадь, она казалась относительно целой и наиболее пригодной для удержания обороны.

На первый взгляд город казался мертвым и заброшенным, но они знали, что не следует доверять столь поверхностным впечатлениям. С рассветом надо было изучить эти места более внимательно, а пока первоочередной задачей для Уриила являлся поиск безопасного убежища, где можно будет как следует отдохнуть. Осмотрев лежащие на полу искореженные двери, Ультрамарин увидел характерные борозды, свидетельствовавшие о подрыве мелта-заряда.

— Кто-то здесь пытался забаррикадироваться, — произнес Пазаний, проследив взгляд друга.

— Похоже на то, — согласился Уриил.

— Но зачем и кому это понадобилось?

— Скажи, вот если бы ты был простым горожанином и твой город подвергся бы нападению, куда бы ты побежал?

— Я бы не побежал, — заметил Пазаний. — Я бы сражался, а не прятался, пока другие проливают за меня кровь.

Уриил ничего не сказал в ответ на это простое и столь очевидное утверждение, поскольку слышал в голосе друга точно то же самое непонимание страхов, подвластных обычным людям, какое было свойственно большинству боевых братьев. Настолько возвысившись над простыми смертными, они все подвергались риску стать высокомерными и самовлюбленными, но если эгоизм других Астартес был ему привычен, Уриил никогда прежде не видел, чтобы так себя вел Пазаний.

В холле церкви было холодно так, что даже у Уриила начало покалывать кожу.

Космодесантнику не раз доводилось бывать в церквях, от самых величественных и до самых скромных, но в стенах каждой из них всегда ощущалось присутствие божественного, чего-то могущественного. Это же здание было лишено его.

Оно казалось совершенно пустым.

Уриил распахнул изрешеченные остатки дверей, ведущих в неф, и эхо его шагов метнулось навстречу, словно к нему приближался призрачный двойник. В воздухе повисли лохмотья пыли, но глаза Ультрамарина легко пронзили мрак, царивший внутри церкви. Сводчатый потолок изгибался высоко над головой, а к перевернутому алтарю вели плотные ряды резных колонн.

На каменных плитах пола лежали поваленные, покрытые скверно пахнущей плесенью знамена, все пространство между входом и амвоном было завалено обломками деревянных скамей. Последние лучи дневного света озаряли тысячи бумажных листков, покрывавших, казалось, каждый дюйм выложенных облицовочным камнем стен.

Заинтригованный, Уриил подошел ближе, чтобы выяснить, в чем причина столь необычного зрелища. В этот момент слабый порыв ветра ворвался в пустое окно, и стена словно зашевелилась в нетерпении. Бумага была старой, выцветшей, и многие листки давно сгнили или осыпались на пол, образовав некое подобие снежных наносов. Но и того, что осталось, хватило, чтобы Уриил понял: все они содержали смешение написанных неразборчивым почерком молитв за упокой погибших, отрывков из поэм и простеньких литографий улыбающихся мужчин, женщин и детей.

— Что это? — тоже подойдя и уставившись на печальные изображения и слова, прошептал Пазаний, но голос его все равно прозвучал слишком громко в полнейшем безмолвии церкви.

— Стена памяти, — произнес Уриил. — Молитвы о потерянных родных и любимых.

— Но их так много… тысячи. Неужели они все погибли одновременно?

— Не знаю, — ответил капитан. — Похоже на то.

— Кровь Императора, — прошипел Пазаний. — Да что же здесь произошло?

Уриилу вдруг показалось, будто его шеи коснулось чье-то холодное дыхание.

«Ты был там».

Астартес мгновенно развернулся на пятках, потянувшись к мечу.

— Что? — спросил Пазаний, когда клинок его друга вспорол воздух.

— Ничего, — отозвался Уриил, увидев, что никакой опасности нет.

Они с Пазанием были единственными нарушителями покоя заброшенной церкви, но в какое-то мгновение капитан был готов поклясться, что кто-то стоял прямо у него за спиной. Сумрачные пределы зала были совершенно пусты, и все же…

Уриил обладал чутьем опытного воина, закаленным в тысячах сражений, и вряд ли прожил бы столь долгую жизнь, если бы не доверял ему, когда оно предупреждало об опасности. Хотя он ничего не видел и не слышал, но со всей определенностью мог сказать, что они в церкви не одни.

— Что-то увидел? — спросил Пазаний, зажимая коленями болтер и передергивая затвор, который издал резкий звук, словно выражая неприязнь к новому владельцу. Они добыли оружие на полях сражений в Медренгарде. Прежде болтер принадлежал одному из Железных Воинов. И хотя Пазаний держал его сейчас в руке, Уриил видел, что друг вовсе не горит желанием использовать оружие врага.

— Нет, — ответил капитан, — кое-что почувствовал.

— И на что это было похоже?

— Не уверен. Показалось, будто кто-то стоит прямо у меня за спиной.

Пазаний обвел внутренний зал церкви взглядом, но, не найдя целей, опустил болтер. Уриил заметил явное облегчение на его лице, а затем почему-то отступило и ощущение чужого присутствия.

— Нет здесь никого, кроме нас, — произнес Пазаний и зашагал вдоль стены к алтарю, однако рукоять болтера по-прежнему сжимал крепко. — Должно быть, тебя просто еще не отпустило после Медренгарда.

— Может, и так, — согласился Уриил, следуя за товарищем мимо улыбающихся лиц, оставленных жертвоприношений и шелестящих листков бумаги.

Слишком многие погибли и поминались здесь. Пазаний был прав, речь шла действительно о тысячах людей, и все это было невыносимо печально. Противоположная стена была украшена точно таким же скорбным образом, и кучи бумаг лежали у основания каждой колонны.

Космодесантники подошли к алтарю, и Уриил вложил меч в ножны.

— Стоит изучить эти бумаги, — произнес капитан, устанавливая на место поваленный алтарь, а затем принялся стаскивать с себя и укладывать на него остатки брони. — Они могут подсказать нам, где мы находимся.

— Очень надеюсь, — откликнулся Пазаний, опустив болтер на пол и отпихнув от себя ногой.

— Ты в порядке, дружище? — спросил Уриил, отстегивая жалкие остатки своего нагрудника. — Мы же возвращаемся домой.

— Знаю, но…

— Но?

— Что будет, когда мы туда доберемся?

— О чем это ты?

— Подумай сам, Уриил. Мы побывали прямо в Оке Ужаса. Никто еще не возвращался оттуда, не изменившись. Кто поручится, что на Макрагге нам будут рады? Скорее уж нас просто пристрелят, как только увидят.

— Нет, — сказал Уриил. — Ничего они нам не сделают. Мы сдержали смертельную клятву. Тигурий и Калгар сами отправили нас туда и будут горды тем, что мы справились.

— Думаешь? — покачал головой Пазаний. — Мы сражались, объединившись с космодесантниками-отступниками. Заключили союз с мутантами-каннибалами. Освободили демона. Тебе не кажется, что у Тигурия может быть весьма скептическое отношение к таким поступкам?

Уриил вздохнул. Он и сам не раз думал обо всем этом, но в сердце своем понимал, что каждое принятое ими решение было исполнено наилучших намерений и продиктовано чувством справедливости.

Руководство ордена должно было понять.

Или нет?

Именно добровольное и осознанное отступление от написанного рукой Робаута Жиллимана Кодекса Астартес и привело к тому, что их с Пазанием отправили в изгнание. Сочиненный примархом Ультрамаринов десять тысяч лет тому назад, кодекс содержал доскональные предписания, касавшиеся всей жизни орденов Космического Десанта, образованных из могущественных легионов времен Великого крестового похода.

Все, начиная от знаков различия, проведения парадов и до того, как воины должны действовать в бою, все это было изложено на священных страницах, и не было другого ордена, который бы следовал этим наставлениям с той же скрупулезностью, как Ультрамарины.

Быть верным принципам своего примарха — вот главный идеал каждого Ультрамарина, и то, что один из капитанов ордена пошел против них, было абсолютно неприемлемо. Уриил спокойно принял свое наказание, но вот то, что вместе с ним осудили и Пазания, ранило его сердце все то время, пока они нарезали километры по поверхности Медренгарда.

За те дни, что они провели в том адском мире, Уриил не раз сомневался, можно ли его все еще называть героем, но после разрушения цитадели Хонсю и уничтожения демонических тварей, породивших бескожих, он осознал, что они с другом все-таки по-прежнему оружие в руках Императора, служащее Его победе. Теперь же, исполнив смертельную клятву, они возвращались домой.

Что в этом могло быть плохого?

— Мы сделали все, что от нас требовали, — произнес Уриил, — и даже больше. Тигурий поймет, что в нас нет и следа влияния Губительных Сил.

— А как насчет этого? — Пазаний помахал в воздухе обрубком руки. — Что если во мне осталось что-то от Несущего Ночь?

— Не осталось, — ответил Уриил. — Хонсю же все забрал.

— Как ты можешь быть в этом уверен?

— Не могу, — согласился капитан, — но апотекарии все проверят, как только мы доберемся до крепости Геры.

— А потом меня казнят.

— Возможно, — допустил Уриил. — В конце концов, ты скрывал ксено-инфекцию от вышестоящих офицеров. Но, какое бы решение ни приняли старшие магистры ордена, ты очень скоро вернешься в четвертую роту.

— Интересно, как она там без нас, — произнес Пазаний.

— Леарх обещал присмотреть за парнями в наше отсутствие, — сказал Уриил. — И я уверен, что мы будем им гордиться.

— Это точно, — согласился Пазаний. — Если кого и можно считать образцовым сержантом, так это его. Тот еще сухарь, конечно, но знает, как командовать бойцами.

— Угу, теми немногими, кто вернулся с Тарсис Ультра, — произнес капитан, вспомнив кошмарную бойню, в которой полегло слишком много воинов четвертой роты, защищавших имперскую планету от нашествия тиранидов.

— Да, там было жарко, это точно, — сказал Пазаний, наблюдая, как Уриил укладывает последний кусок своих доспехов на алтарь. Капитан остался одет только в потрепанный и грязный облегающий нательник цвета хаки, чья прочная ткань сверкала отверстиями, благодаря которым системы брони подключались к внутренним механизмам, встроенным в тело Астартес.

— Уверен, что в ауксилии скаутов хватает талантливых кандидатов и что Леарх постарался вырастить из них достойную замену, — сказал Пазаний. — Сейчас четвертая наверняка уже снова в полной силе.

— Надеюсь, — согласился Уриил. — Мысль об Ультрамаринах без четвертой роты меня совершенно не вдохновляет.

— Как и меня, но если ты прав и мы скоро вернемся, думаешь, тебе позволят снова ее возглавить?

Уриил пожал плечами:

— Тут уж от меня ничего не зависит, пусть магистр Калгар решает.

— Если он действительно понимает, что необходимо ордену, то восстановит тебя в звании в тот же день, как мы вернемся.

— Уж поверь, он прекрасно понимает, что нужно ордену, — заверил Уриил.

— Знаю, просто меня почему-то не оставляет дурное предчувствие. Как бы объяснить… Ведь мы не можем сказать даже, сколько времени отсутствовали. Насколько мне известно, легко могли пройти и сотни, и даже тысячи лет. А эта планета…

— Что с ней?

— Предводитель бескожих… он прав, что-то очень плохое случилось с этим городом. Я тоже чувствую.

Уриил промолчал, поскольку и сам ощущал это слабое дуновение в воздухе, будто та ужасная трагедия, которая обрушилась на город и заставила обитателей покинуть его, оставила отпечаток на самой атмосфере этих мест.

— И, кстати, о нем еще одно, — добавил Пазаний. — Что, во имя примарха, ты собираешься делать с этими чудовищами?

— Они не чудовища, — возразил Уриил. — В их венах течет кровь Астартес.

— Может, и так, но выглядят они как самые настоящие монстры, и сдается мне, что каждый, у кого в руках окажется оружие, откроет пальбу тут же, как их увидит. Стоило оставить их на Медренгарде. Ты же и сам это понимаешь, верно?

— Я не смог, — сказал капитан, присаживаясь рядом с Пазанием. — Ты видел, как они жили. Быть может, они и выглядят страшно, но чтут Императора и хотят только его любви взамен. Я не мог их бросить. Я должен хотя бы попытаться… даже не знаю, может, показать, что существование — это не только боль и страдания.

— Ну-ну, удачи, — с кислым видом произнес Пазаний.

К тому времени, как вернулись бескожие, уже взошла луна и вокруг мрачной церкви расплескались призрачными лужами пятна бриллиантово-белого света. Уриилу претило использовать жертвоприношения и бумагу со стен поминовения, поэтому костер они развели из обломков деревянных скамей, которые сложили в большую железную жаровню, обнаружившуюся в задней части церкви.

Бескожие волокли за собой три окровавленные туши горных животных, истерзанных когтями и клыками. Убитые звери были покрыты грубым мехом, имели головы, похожие на коровьи, с вытянутыми, явно приспособленными для рытья земли мордами и толстой кожей. Ноги их были довольно тонкими и мускулистыми, так что Уриил позволил себе предположить, что скачут эти существа на своих копытах весьма резво.

— Что ж, они хотя бы уже поели, — произнес Пазаний, глядя на вымазанные в крови рты бескожих.

— Судя по всему, — согласился Уриил, наблюдая, как предводитель подтаскивает самую большую тушу к алтарю и бросает ее прямо ему и Пазанию под ноги.

— Мы поели в горах, — сказал монстр. — Это мясо для вас.

Не дожидаясь ответа, кошмарное создание отвернулось и повело вокруг взглядом тусклых, безжизненных глаз. Обеспокоенный таким поведением, Уриил протянул руку и коснулся предплечья вожака.

Едва он успел дотронуться, как бескожий отдернулся и, зашипев от боли, вновь повернулся к нему. Уриил вздрогнул от столь неожиданной реакции и той злобы, которую увидел в глазах командира мутантов.

— Не трогай, — прошипел вождь бескожих. — Боль. Этот мир ранит нас.

— Ранит? О чем это ты?

Существо помедлило, словно силясь найти подходящие слова, чтобы выразить свои мысли.

— Воздух другой. Мы чувствуем себя иначе. Слабее. Тело не работает, как раньше.

Уриил кивнул, хотя понятия не имел, почему бескожие чувствуют себя хуже именно на этой планете.

— Попытайтесь немного отдохнуть, — сказал капитан. — Когда солнце взойдет, мы сможем лучше все разглядеть и решим, что делать дальше. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, — кивнул предводитель. — Император доволен нами?

— Да, — ответил Уриил. — И вы сейчас находитесь в месте, посвященном ему.

— Посвященном?

— Оно принадлежит ему, — пояснил Уриил. — Как то место, где вы жили раньше.

— Дом Императора?

— Именно так.

— Тогда мы останемся здесь. Император позаботится о нас, — произнес предводитель бескожих, и капитан нашел это столь простое утверждение удивительно трогательным. Эти существа хоть и являлись отвратительной насмешкой над человеческим геномом, но веровали в Императора с детской наивностью и искренностью.

Прихрамывая, предводитель бескожих побрел прочь, чтобы воссоединиться со своими последователями, а Уриил отвернулся к алтарю, возле которого Пазаний уже начинал разделывать подаренную тушу, чтобы поджарить ее на огне. Конечно, космические десантники вполне могли есть и сырое мясо, получая даже больше питательных веществ, но после всех лишений, перенесенных на Медренгарде, оба воина просто мечтали о горячей пище.

Уриил посмотрел на бескожих, расположившихся возле стены и с удивлением разглядывающих бумажные листки на ней. Некоторое время спустя Пазаний протянул ему большой кусок мяса, одновременно располагая собственный над жаровней.

— Как просто это забыть, — пробормотал Уриил.

— Что именно?

— То, что на самом деле они самые обычные дети.

— Бескожие?

— Да. Подумай сам. Их схватили совсем крохами, и мортиции придали им чудовищное обличье, но ведь внутри-то они остались детьми. Я сам был помещен в одну из демонических маток и знаю, что она пыталась со мной сделать. Но поступить так с детьми… представь себе, что однажды ты проснешься и обнаружишь, что стал монстром.

— Думаешь, кто-то из них еще помнит прежнюю жизнь?

— Не знаю, — произнес Уриил. — Отчасти даже надеюсь, что нет; было бы слишком жестоко, если бы они понимали, что было ими потеряно. Но все-таки мне кажется, что именно фрагментарные воспоминания не позволили им окончательно превратиться в чудовищ.

— Тогда следует надеяться, что сейчас, выбравшись с Медренгарда, они вспомнят как можно больше.

— Возможно, — сказал Уриил, подвешивая ломоть мяса над огнем. — Понимаю, выглядят они жутко, но случившееся с ними — не их вина. Они не заслуживают, чтобы их загнали в угол и убили только за то, что выглядят не так, как мы. Может, тела их нам и не спасти, но в наших силах спасти их души.

— Как?

— Обращаясь с ними, как с людьми.

— Тогда, надеюсь, тебе удастся убедить в этом окружающих, пока они их не увидели.

— Со временем именно это я и собираюсь сделать, но давай разбираться с проблемами по мере их поступления.

— И раз уж ты об этом заговорил, — сказал Пазаний, снимая мясо с жаровни и пробуя его на вкус. — О! Вкуснотища. Так что мы намереваемся делать утром?

Уриил тоже снял кусок с огня и впился в мясо, наслаждаясь его ошеломительным запахом и благородным вкусом после долгих дней, проведенных на сухпайке и переработанной питательной пасте. Мясо было довольно жестким, но все равно восхитительным. Горячий сок побежал по подбородку космодесантника, и тот с трудом подавил в себе желание проглотить свою порцию не жуя.

— Завтра, — с набитым ртом проговорил Уриил, — мы осмотрим город, определимся с его географией, а потом подумаем, как бы нам выйти к жилому поселению.

— А дальше?

— Дальше мы представимся первому же попавшемуся на глаза имперскому чиновнику и свяжемся с орденом.

— Думаешь, все будет так просто?

— Может, да, а может, и нет, — сказал Уриил. — Думаю, мы выясним это уже завтра, но сейчас нам следует отдохнуть. В моем теле болит каждая кость, и мне нужна хотя бы одна ночь здорового сна, прежде чем разбираться с делами.

— По мне, так звучит просто замечательно, — согласился Пазаний. — Всякий раз, как я пытался закрыть глаза на этом чертовом паровозе, так начинал видеть реки крови и освежеванные трупы.

Уриил кивнул, ведь и сам прекрасно помнил кошмары, всплывавшие в его сознании, когда он пытался поспать в Омфале Демониуме. До встречи с Несущим Ночь он и вообразить себе не мог подобные ужасы, не говоря о том, чтобы поверить в возможность их существования в реальности.

В течение всего того не поддающегося исчислению времени, которое космодесантники и бескожие провели внутри безумных глубин адского локомотива, они непрестанно подвергались атакам этих безумных снов, и Уриил понимал, что его разум уже был готов сломаться, ведь кто может день за днем переживать кошмары и остаться в своем уме?

Из всех чудовищных видений о смерти и кровопролитии, посещавших Мезиру Бардгил, не было никого, кого бы она боялась так же, как Плакальщика. Она никогда не видела его лица, только слышала всхлипывания, но глубина боли и страданий, заключенная в этих звуках, была просто невыносимой.

Казалось немыслимым, что кто-то может испытывать подобные муки и скорбь и все-таки продолжать жить. И все же темные очертания Плакальщика, вырисовывающиеся на фоне белых, выложенных керамической плиткой стен пустой комнаты, определенно выдавали в нем живое существо.

При виде Плакальщика по ее щекам начинали катиться слезы, ей передавалась капелька его скорби, и тогда предательски подкашивающиеся ноги несли ее прямо к железной койке, на которой тот сидел. Кровать эта служила единственным предметом мебели в абсолютно пустом помещении.

Мезира понимала, что все это только сон, но от осознания ее страх нисколько не умалялся.

И хотя она смешала листья кхат с половиной бутылки раквира, прежде чем нехотя залезть в постель, видения о Плакальщике ее все-таки настигли.

Шаг за шагом она приближалась к стенающему существу, чьи плечи неистово тряслись от судорожных всхлипываний. Когда расстояние стало совсем незначительным, Мезира вдруг ощутила, как скорбь сменяется гневом, и как бы женщина ни старалась, но рука против ее воли поднялась и протянулась к Плакальщику.

Едва ее ладонь легла на его плечо, обоняние Мезиры наполнилось вонью паленого мяса, а перед глазами заплясали образы: горящие дома, кричащие люди и огненный шквал, раздувающийся и шевелящийся, точно живой.

— Нет, — прошептала она. — Только не снова.

Плакальщик прекратил рыдать, словно только сейчас заметил ее.

Без всякого предупреждения его тело внезапно окуталось пламенем, пожирающим и руки, и лицо.

— Ты была там, — произнес Плакальщик, совершенно не обращая внимания на уничтожающий его огонь.

— Нет, я!.. — закричала Мезира, отшатываясь прочь от смертоносного жара.

— Ты была там, — повторил Плакальщик, и в голосе его прозвучал приговор.

Еще несколько секунд, и тело его обуглилось до черноты, и женщина начала задыхаться от запаха горелой плоти.

— Мертвые наблюдают, и ты будешь наказана.

— Пожалуйста, скажите, — принялась умолять Мезира, — почему я?

— Ты была там, — произнес Плакальщик, словно эти слова все объясняли. — Ты была там.

— Но я же ничего не делала. Это была не я, — зарыдала женщина.

— Ты была там.

— Я…

— Ты была там, — сказал Плакальщик, глядя прямо на нее, — и заплатишь. Вы все заплатите.

Мезира Бардгил, вопя от страха, выпрыгнула из постели, сражаясь с простыней, из которой никак не могла высвободиться. Она с грохотом повалилась на пол, лягаясь и завывая, словно безумная. Затем, зарыдав, свернулась в позе эмбриона, прижимая ладони к вискам и вонзая в кожу изломанные ногти.

Спустя несколько секунд она впилась зубами в собственную ладонь, чтобы приглушить крики, и начала кататься по полу.

Ее глаза все это время были плотно закрыты, и ей пришлось приложить немало усилий, чтобы поднять веки.

В комнате господствовал полумрак; ее освещал только пробивающийся сквозь тонкие занавески свет тусклых люмосфер, беспорядочно разбросанных на улице. Тихо капала вода в нержавеющей раковине и унитазе, притаившихся за перегородкой, возле которой стоял стол с наваленной кипой бумаг.

Мезира не поднималась с пола, пока ее дыхание полностью не восстановилось, а сердечный ритм не пришел в норму. Затем она встала, но, чтобы удержать равновесие на трясущихся от страха ногах, ей пришлось опереться о кровать. Ее жилистое тело била дрожь; женщина наклонилась поднять простыню и закуталась в нее.

Сон все еще был свеж в ее памяти, и, утерев слезы, Мезира направилась к столу и доверху наполнила раквиром высокий бокал. По всей поверхности стола были разбросаны листы бумаги — наполовину законченный доклад Верене Каин, описывающий эмпатические слепки, сделанные во время встречи между губернатором Барбаденом и общественными лидерами. Конечно, это было нарушением мер безопасности — оставлять документы валяться вот так, но сегодня Мезира только ранним утром смогла покинуть имперский дворец, хотя вовсе не желала проводить в обществе Барбадена ни единой минуты больше, чем было необходимо.

В окно влетали звуки города: дребезжание ветхих автомобилей, сиплые голоса пьяниц, выбирающихся из окрестных баров, и время от времени — чья-то отчаянная брань. Мезира могла бы прочесть чувства и эмоции, стоявшие за всеми этими звуками, но предпочла отстраниться, приглушив свои способности очередной порцией раквира.

А потом налила себе еще, зная, что этой ночью ей поспать уже не удастся, и не желая вновь увидеть кошмары, показанные ей Плакальщиком.

Во сне он повернулся к ней лицом, чтобы она увидела, как плоть плавится и сползает с его почерневшего черепа, пока пламя вокруг него становится все более слепящим. Ей хотелось отвести взгляд. Она была уверена, что, увидев его лицо, обязательно сойдет с ума, но голова ее оказалась надежно зафиксирована на месте, и тогда Мезира посмотрела ему прямо в глаза — холодные и белые, словно сердце мертвой звезды; в них она увидела такие ужасы, каких не знала даже Зона Поражения.

Грязные, наполненные трупами вагоны катились за грохочущим и источающим кровь демоническим локомотивом, бегущим по рельсам из костей. Целые леса младенцев, нанизанных на раскачивающиеся мясницкие крючья. Планеты, погибшие под натиском визжащих демонических орд, и галактики, чьи звезды погасли после того, как их энергия была выкачана, чтобы снабжать тот мир с безумной геометрией, какой являл собой чудовищный поезд.

Погибшие души корчились в муках в его омерзительных демонических глубинах, и Мезира ощущала мощные излучения варпа, исходящие от локомотива, отравлявшего воздух и землю Салинаса самим своим присутствием. Чем бы ни была эта кошмарная машина, но она стала свидетельницей бесчисленных убийств и несла с собой внушающие ужас воспоминания о каждой капле крови, пролившейся в ее присутствии.

И псайкер увидела все: как каждую из этих душ вырывали из тела, как все мыслимые и немыслимые злодеяния вершились над безвинными, как невыносимый кошмар охватывал живых существ.

Так ясно, словно действительно присутствовала при этом, она видела, как могущественный демонический локомотив возникает на главной площади Хатуриана возле церкви, над которой красуется бронзовая позеленевшая аквила, накренившаяся после бомбардировок, — это самое строение «Клекочущие орлы» в свое время вначале обстреляли из мелтаганов, а затем штурмовали, обрушивая шквальный огонь винтовок и рубя мечами все живое.

Мезира прикрыла глаза, пытаясь защититься от воспоминаний о воплях, отрывистом лае автоматического оружия и жутком, не прекращающемся гуле огнеметов. Оттолкнувшись от стола, она подошла к окну и взглянула на мощеные улицы Барбадуса, рассматривая немногочисленных смельчаков, рисковавших проходить прямо под ее окнами. Все они шли, стараясь не поднимать глаз, ведь не было на планете такого человека, который не знал бы, что здесь живет ручной псайкер Барбадена, и никто не хотел навлечь на себя ее проклятие.

Гнев овладел Мезирой, и она выпустила свои силы, позволив им призраками пронестись над улицами и коснуться умов тех, кто населял грязные лачуги и бытовки, созданные из остовов бронемашин, некогда способных обеспечить техникой целый полк Ачаманских Фалькат.

Барбадус вырос на останках того, что оставила за собой Имперская Гвардия.

В завершение кампании по приведению к миру мятежной системы планета Салинас была подарена Фалькатам, и полку разрешили оставить себе всю бронетехнику, поскольку все равно не было никакой выгоды ее эвакуировать. Вот только без достаточного числа технопровидцев и техножрецов практически весь автопарк стремительно пришел в полную непригодность, и лишь отдельные роты все еще поддерживали на ходу свои танки и БТР.

Те, кому это не удавалось, просто бросали машины, и уже в скором времени оставленной техникой завладели предприимчивые граждане Барбадуса. Целыми семьями они поселялись внутри и вокруг этих машин, превращая в дома былые орудия войны.

Танк «Леман Русс» мог запросто стать пристанищем для семьи из пяти человек, стоило только извлечь из него все лишние детали, а «Химеры» оказались даже более вместительными. Множество других машин было растерзано на куски ради запчастей и листов металла. Так что целые кварталы Барбадуса отстроились благодаря боевой технике, либо проржавевшей насквозь, либо сломавшейся, либо еще по какой-либо причине оставленной солдатами.

Сознание Мезиры тут же уловило колеблющуюся трясину недовольства, зревшего сразу за дверьми каждого без исключения жилища, и псайкер прекрасно понимала его причину, ведь вторжение Ачаманских Фалькат было жестоким и кровопролитным.

Новый губернатор даже переименовал столицу мира в свою честь.

«Неудивительно, что нас ненавидят, — подумала Мезира. — Мы отвратительны даже мне».

Хотя обычно ее эмпатические способности были ограничены только чувствами людей, сегодня она ощущала и нечто совсем иное, словно ей вдруг удалось уловить неистовый гнев самой планеты. В воздухе повисла странная наэлектризованность, назревающее предчувствие важных событий и неизбежности — ничего подобного Мезира прежде не испытывала, и это напугало ее до полусмерти.

Что-то очень и очень значительное изменилось на Салинасе, но точное понимание ускользало от псайкера.

Были ли те образы, что она увидела в глазах Плакальщика, отражением реальности или простыми аллегориями?

Она не была обучена интерпретации видений и могла только надеяться, что личные астропатические предсказатели губернатора Барбадена сумеют хоть что-нибудь понять из ее описаний.

Едва она успела вспомнить о бывшем полковнике Фалькат, как ощутила на своей шее холодное дыхание.

Поежившись, Мезира резко развернулась, одновременно вскидывая руку к виску.

В дальнем углу комнаты стояла маленькая фигурка, окутанная светом, — девочка, протягивающая к ней руки.

«Ты была там».

Как бы ему ни хотелось отдохнуть, но Уриил так и не сумел уснуть, поскольку где-то на заднем плане непрестанно маячило ощущение, что они здесь не одни. Как следует набив желудки мясом, они с Пазанием обследовали пустующие помещения церкви: осыпающуюся ризницу, заброшенные кладовые и даже монашеские кельи в трансептах.

Так и не найдя ничего предосудительного, они решили пройтись патрулем вокруг, перебираясь через завалы и пересекая накренившиеся плиты дороги. Всего лишь вдвоем они, разумеется, не могли и надеяться по-настоящему контролировать окрестности, но все равно ничто вокруг не говорило о том, что в городе есть еще хоть одна живая душа помимо их самих.

Пазаний заснул сидя, прислонившись спиной к стене, и, слыша его тихое посапывание, Уриил не смог сдержать улыбки, ведь с лица друга впервые после Павониса сползло напряженное выражение. Но, хотя Пазаний и провалился в глубокий сон, капитан знал, что его спутник готов прервать свой отдых и тут же схватиться за оружие, едва это потребуется.

Бескожие жались друг к другу, точно дикие животные, образуя кольцо тел со своим предводителем в самом центре. Их дыхание казалось какофонией хрипов, влажного кашля и свиста, вырывавшихся из тех уродливых щелей, что заменяли им рты и ноздри.

Понимая, что сегодня ему уже не уснуть, Уриил поднялся и прошелся вдоль нефа, время от времени останавливаясь и изучая очередной трепещущий листок на стене, несущий на себе молитву или изображение. На Астартес смотрели многочисленные улыбающиеся лица — мужчины и женщины, старые и молодые.

Что же все-таки случилось со всеми этими людьми? И кто устроил поминальную стену?

На многих листочках была проставлена дата, и хотя ее формат оказался неизвестен Уриилу, оставалось совершенно очевидным, что в каждом случае она одна и та же. Какая бы беда ни постигла город, она промчалась над ним одним стремительным порывом.

Капитан продолжал свою прогулку по боковому приделу и никак не мог избавиться от ощущения не то чтобы чьего-то постороннего присутствия, но того, что за ним кто-то или что-то наблюдает. Уриил не убирал руки с золоченого эфеса меча, придававшего ему уверенности той аурой героизма, который олицетворяло это оружие. Капитан Идей выковал этот меч еще до Коринфской кампании и прославил его задолго до того, как вручил клинок Уриилу на Фракии перед своей смертью. Уриил поклялся быть достойным памяти своего наставника и его оружия, и клятва эта помогла ему пройти через долгие месяцы невзгод и испытаний.

Уриил вышел из церкви, и глаза его моментально адаптировались к рассеянному свету и настроились так, чтобы их обладатель мог видеть не хуже, чем ясным днем.

Если раньше город навевал меланхолию и казался полностью заброшенным, то теперь его руины прямо сочились угрозой, словно скрытую под ними ненависть выпустили свободно разгуливать во тьме. Все органы чувств заверяли космодесантника, что он здесь совершенно один, но чутье подсказывало, что далеко не все тайны этого города доступны глазу.

Пыль, покрывавшая площадь, шевелилась, словно потревоженная шагами невидимки, а в разбитых окнах и выломанных дверях стенал ветер. Лунный свет отражался от осколков стекла и металла. Где-то вдалеке перекатывались мелкие камушки, и звук их напоминал смех.

Постукивая пальцами по золотому навершию эфеса, Уриил зашагал в город, выбрав направление наугад.

Разрушающиеся здания окаймляли вымершие улицы, заваленные мусором, оставшимся от прежнего населения: коробками, сумками, цветочными горшками, памятными альбомами и тому подобным. Чем больше капитан вглядывался и запоминал, тем четче его разум, обученный подмечать последовательности и сходства, осознавал, что весь этот хлам расположен вовсе не в случайном порядке, но в соответствии с неким скрытым планом.

Это были не просто вещи, брошенные и позабытые своими владельцами. Они также служили тайным памятником. Расположенные в видимом беспорядке, предметы были уложены на свои места со всей тщательностью: монетки на земле образовывали идентичные узоры, на кусках торчащей арматуры красовались ленточки, а цветочные горшки стояли, точно дожидались, пока за ними возвратятся их хозяева.

Все выглядело так, словно те, кто расставил и разложил здесь все эти вещи, очень не хотели, чтобы кто-нибудь еще знал, что о погибших все еще помнят и скорбят.

Что ж, еще один фрагмент головоломки, но, не имея дополнительной информации, Уриил ничего не понимал. Стены домов по обе стороны от него были иссечены попаданиями из мелкокалиберного оружия, то тут, то там виднелись воронки от взрывов артиллерийских снарядов. Сквозь город явно прошла чья-то армия, паля во все стороны и истребляя все живое.

Ржаво-коричневые разводы на стенах могли быть только следами крови, и Уриил остановился, безошибочно определив в лунном свете блеск кости. За перевернутым ящиком он обнаружил кружок камней, в центре которого лежал маленький череп, размерами не больше детского.

Между камнями была закреплена потускневшая фотография, заключенная в полиэтиленовый пакетик, чтобы защитить ее от непогоды. Стерев росу и грязь с поверхности, Уриил увидел юную девочку с длинными светлыми волосами в простом белом платье до колен. Она стояла рядом с высоким мужчиной, предположительно — отцом, обнимавшим ее с родительской гордостью. Снимок был сделан на фоне здания из одноцветного камня с двумя окнами, закрытыми ставнями.

Астартес повернул фотографию. На обороте печатными буквами было выведено: «Амелия Тоуси».

— Как же ты умерла? — спросил Уриил, и его голос отразился от стен так, словно он не шептал, а кричал.

Ошеломленный громкостью звука, капитан огляделся и в дальнем конце улицы успел что-то заметить… ему показалось, будто там стоит девочка в белом платьице.

 

Глава третья

Уриил удивленно моргнул, и девочка исчезла, словно никогда и не существовала.

Тогда он вскочил на ноги и побежал к тому месту, где она недавно стояла.

Добежав до самого конца улицы, Уриил начал озираться по сторонам. Ничто не указывало на то, что девочка была здесь, и он даже подумал, что зрение обмануло его. Видение было столь мимолетным, что он просто не мог быть уверен, что его воображение не разыгралось после взгляда на фотографию. Но все-таки ребенок показался ему действительно реальным.

Уже начиная убеждать себя в том, что его чувства сыграли с ним шутку, Уриил услышал тихий вздох, едва слышное дыхание и вновь заметил мелькнувшую где-то впереди белую ткань. Осторожно, каждым органом чувств выискивая опасность, он обнажил меч и зашагал по улице в том направлении, откуда донесся звук. Дома вокруг были почерневшими и словно готовыми сложиться внутрь себя.

Он прошел мимо нескольких ящиков, но решил не останавливаться возле них, поскольку тональность вздыхающих звуков изменилась. Теперь он слышал вовсе не дыхание, но всхлипывания невыразимого детского горя.

Уриил сбавил шаг, поняв, что звук неожиданно прервался, и обнаружил, что стоит перед простым каменным зданием с двумя окнами. Ставни давно провисли на проржавевших петлях, а часть постройки оказалась изрешечена пулями и осколками, но не узнать дом с фотографии было невозможно.

Неужели его специально привели сюда?

Эта мысль несколько встревожила космодесантника, хотя страха эти места не внушали.

Все звуки умолкли, даже ветер утих, когда Уриил, держа меч наготове, шагнул в пролом в стене и оказался внутри здания. Отчасти он понимал, что следовало бы вернуться к церкви и позвать Пазания, но пока капитан не чувствовал никакой угрозы, только звенящее во тьме дома глубокое одиночество.

Глаза космодесантника вновь мгновенно адаптировались к изменившимся условиям освещения, и он увидел перед собой небольшую комнату с порушенной мебелью, лежащей на полу. Почерневшие, опаленные огнем стол и стулья были разбиты разве что не в щепки. В помещении стоял едкий запах застарелой гари, и, проведя пальцами по ближайшей стене, Уриил ощутил на них маслянистый осадок прометиевого топлива.

Осмотревшись, космодесантник увидел последнее печальное напоминание о жизнях, прервавшихся в одно мгновение, — два выжженных на дальней стене силуэта, вскинувших руки в ужасе или же в финальной бессмысленной попытке защититься от убивавшего их огня.

Уриилу не составило труда представить себе эту комнату, когда она была охвачена пожаром и наполнена страхом и болью. Он мог только надеяться, что смерть этих людей оказалась быстрой. Под его сапогами заскрипели осколки стекла и посуды, и капитан наклонился, чтобы подобрать небольшой металлический предмет, замеченный им среди прочего мусора, — пустую гильзу, судя по всему, от автоматического оружия, со штампом в виде имперского орла и серийным номером Департаменто Муниторум.

— Стреляли нападая или защищаясь? — пробормотал Уриил, разглядывая оплавленный и почерневший корпус автогана, лежащего в дальнем углу. Ствол его был прямым и поблескивал серебром, хотя и был уже тронут мелкими пятнышками ржавчины. Как же эта деталь оружия смогла избежать испепеляющего жара, уничтожившего все остальное в жилище?

Вспомнив о необычных памятных приношениях на улицах, Уриил решил, что в расположении автогана также есть потаенный смысл, посмотрел туда, куда указывал его ствол, и увидел проход в заднюю комнату.

Как и основное помещение, она тоже почернела от копоти. В тех местах, где пламя не достигало своей пиковой температуры, со стен оползала пузырящаяся краска. Здесь было не только темно, но еще и пусто, если не считать ржавого остова железной кровати в углу.

Уриил прошелся по комнате, пытаясь найти что-нибудь, на что мог указывать ствол автогана. Чувствуя себя несколько глупо, он уже собирался покинуть дом, когда увидел слова, выведенные на стене.

Отчасти скрытые под слоем пыли, они все равно были предельно разборчивы для его генетически улучшенного зрения. Слова, скрытые от посторонних глаз, но все же доступные тому, кто их ищет.

«Сыны Салинаса восстанут вновь!»

Уриил нахмурил брови, прочитав это и попытавшись понять, что же означает сей лозунг.

Кто такие Сыны Салинаса?

Какой-нибудь культ? Движение сопротивления? Проимперская фракция?

Кем бы они ни были, они постарались как следует скрыть свои мятежные настроения, и уже одно это вызывало у Уриила сомнения в их верности Императору.

Был ли Салинас человеком или же так называлась планета?

Заметив тень, неожиданно возникшую перед ним на стене, Уриил обернулся. Скрипучие тяжелые шаги и прелый животный запах тут же подсказали Астартес, кто преследует его, и космодесантник опустил меч.

Он вернулся в основное помещение дома и уже из прохода увидел предводителя бескожих, присевшего на корточки возле стены, на которой отпечатались два силуэта. Существо склонило огромную голову, чтобы принюхаться, и его зрачки расширились, когда оно уловило запах.

— Эти люди?.. — произнес предводитель.

— Что?

— Это место… много семей?

— Да, — подтвердил Уриил. — Это был город.

— А эти люди? — спросил вожак бескожих.

— Они жили здесь, — объяснил Астартес.

— Они умерли здесь.

Уриил кивнул, убирая меч в ножны:

— Так и есть, но я не понимаю почему.

— Этот мир пахнет неправильно, мерзко. Не думаю, что мы будем здесь счастливы, — прошептал огромный монстр. — Те, кто убили этих людей… они плохие… такие же, как железные.

— Почему ты так думаешь? — спросил капитан.

Предводитель только пожал плечами, словно ответ казался ему очевидным, а затем отвернулся от стены, переключив внимание на детские игрушки, разбросанные в одном из углов. Он присел рядом с ними и поднял с пола оплавленную куклу в обгоревшем платье, а потом коснулся кубиков, с которых прометий сжег изображения.

Слабый намек на то, что должно было олицетворять в его случае улыбку, проступил на лице существа, и Уриил почувствовал, как защемило сердце. Какая судьба была бы уготована тому ребенку, который превратился в вождя бескожих, не похить его подлые Железные Воины?

— Плохие люди захотят убить нас, — сказал бескожий, не оглядываясь.

— Почему ты так говоришь? — спросил Уриил, хотя и понимал, что его собеседник более чем прав.

— Я знаю, что мы — чудовища, — произнес мутант. — Плохие люди, убивавшие семьи, будут бояться нас.

— Нет, — сказал Уриил. — Я этого не допущу.

— Почему?

— Потому что вы заслуживаете шанса на жизнь.

— Думаешь, бескожие смогут здесь выжить?

— Не знаю. Но была ли у вас надежда на Медренгарде? Мне ничего не известно об этом мире, мне неведомо даже, как он называется и где расположен, но обещаю — я сделаю все возможное, чтобы здесь вы нашли лучшую жизнь. То, что с вами произошло… это чудовищно, но вы не заслужили того, чтобы вас обвиняли в этом. Сейчас вам надо потерпеть еще немножко и не высовываться, пока я не сумею выбрать подходящий момент, чтобы рассказать о вас другим людям. Выдержите?

— Бескожие хорошо прячутся. Не найдут, пока мы сами не захотим. Научились этому в мире железных людей.

— Тогда оставайтесь пока здесь, прячьтесь, а когда придет время, мы с Пазанием придем за вами. И тогда вы снова ощутите тепло солнца на своих лицах и больше не будете вспоминать о железных людях.

— Лучшая жизнь, — произнес вожак бескожих. — Обещаешь?

— Лучшая жизнь, — кивнул Уриил.

— И Император полюбит нас?

— Обязательно, — сказал капитан. — Он любит всех своих подданных.

Предводитель бескожих кивнул и повернул к Уриилу массивную голову. Лицо мутанта было просто не способно на лживые эмоции, и космодесантник почувствовал огромный груз ответственности, увидев, с каким доверием отнеслось существо к его словам. Да, он обещал им лучшую жизнь и был обязан сделать все возможное, чтобы сдержать слово.

Неожиданно мутант вскинул голову, и складки плоти над его челюстями запульсировали.

— Приближаются люди, — сказал бескожий. — Люди на машинах.

Полковник Верена Каин подавила зевок и потерла рукой, затянутой в кожаную перчатку, усталые глаза; ее откровенно убаюкивало ровное движение «Химеры». Сидя в командирском кресле, она имела возможность обозревать холмистый предутренний пейзаж, протянувшийся вдоль реки, убегающей к разрушенному Хатуриану.

Каин уже видела впереди неровные очертания города, четко вырисовывающиеся на фоне мрачных скалистых гор и угрюмого неба, чей цвет вполне соответствовал этому Императором проклятому часу. Двигаясь своей неповторимой широкой походкой, впереди шли шесть разведывательных «Часовых», время от времени выныривая из предрассветного сумрака; двуногие машины должны были удостовериться, что во время этого дурацкого путешествия, в которое их отправило предостережение Мезиры Бардгил, патруль не угодит в засаду Сынов Салинаса.

Похожая на тощую курицу псайкерша заявилась во дворец глухой ночью и потребовала, чтобы о ней доложили губернатору Барбадену, что только подтверждало отсутствие у нее мозгов. Бардгил уверяла, что прибыла с новостями первостепенной важности, а как только губернатор ее принял, принялась распускать сопли и пищать что-то про чудовищ и океаны крови, изливающиеся с Зоны Поражения.

Хорошая пощечина от Каин помогла прекратить эту истерику, и полковник даже улыбнулась, вспомнив ошарашенное выражение разбитого лица Мезиры. Когда-то та была санкционированным псайкером, приписанным к «Клекочущим орлам», но оказалась среди предателей, оставивших полк после частичной демобилизации Фалькат, последовавшей за Днем Восстановления. У Каин не было времени на подобных трусливых крыс, так что она не долго раздумывала, прежде чем поставить Бардгил на место.

Мезира была псайкером, и по правилам ее следовало передать Комиссариату сразу после демобилизации, но по причинам, ведомым лишь ему одному, Барбаден позволил ей покинуть полк без лишнего шума. Почему он так поступил, оставалось за гранью понимания Каин, но она не стала поднимать этот вопрос, потому что обладающий бритвенно острым умом Лито Барбаден мог покончить с ее карьерой с той же легкостью, с какой выдвинул ее на свою прежнюю должность.

Когда Бардгил успокоилась достаточно, чтобы выражаться без напыщенных гипербол, она поведала о мощном выбросе варп-энергии в разрушенном городе Хатуриан. Яницепсы подтвердили ее слова, и тогда Барбаден распорядился, чтобы одно отделение отправилось к Зоне Поражения и все разведало.

Позади Каин, двигаясь строем, напоминающим стрелу, ехали еще одиннадцать «Химер», несущих более сотни «Клекочущих орлов». Ветераны, прошедшие десятки битв, самые почитаемые и дисциплинированные солдаты Ачаманских Фалькат — на кого еще положиться, если порядок требуется навести со всей мыслимой быстротой и тщательностью?

Когда стала приближаться окраина мертвого города, Каин посетило дурное предчувствие, но полковник отмахнулась от него. Последний раз, когда она была здесь, все вокруг было охвачено пожарами, и теперь воспоминания об увиденном и услышанном тогда вновь всплывали в ее голове.

Она неожиданно для себя поняла, что не думала о той ночи долгие годы, но вернувшиеся картины прошлого не действовали на нее так же, как на кое-кого из ее полка. Тогда они сделали то, что были должны, и навели на планете порядок. Полковник не только не испытывала сожалений, но и бессознательно протянула руку к медали в виде орла, прицепленной слева на груди ее мундира.

«Химера» запрыгала по кочкам, и Каин поднесла к глазам побитые магнокуляры, изучая руины, пока «Часовые» осматривали ограждение из колючей проволоки, окружающее мертвый город.

Все поле зрения заполнили разрушающиеся здания, окрашенные в зеленый и молочно-белый цвета системами видоуловителя, но больше смотреть по существу было не на что. Дальше дорога уже не была такой ровной и пролегала по заросшим лесом холмам, так что Каин прижала руки к бокам и сползла внутрь «Химеры».

Следовало проявлять осторожность. Сыны Салинаса продолжали вести партизанскую войну, и хотя маловероятно было, что они осмелятся открыто атаковать столь хорошо вооруженную группу, на подобной местности вполне могли поджидать снайперы. К тому же выезд мог быть спровоцирован с одной лишь целью — выманить и уничтожить имперского офицера.

Внутри машины было душно и шумно. Сзади рычал двигатель, наполняя воздух запахами горящего топлива и священной смазки. Полковник в очередной раз порадовалась своей стройности, располагаясь в узком железном вместилище среди опасных подвижных частей.

— Есть что-нибудь, мэм? — спросил Баском, ее флигель-адъютант, оглянувшись от своей вокс-станции.

— Ничего там нет. — Полковнику пришлось закричать, чтобы ее голос можно было расслышать за рокотом мотора.

— А мысли насчет того, что нас может ожидать? — продолжил Баском.

Каин и сама не знала, чего ей ожидать после предельно расплывчатого и сбивающего с толку предсказания Бардгил, но полковник не имеет права демонстрировать свою неосведомленность перед младшими офицерами.

— Возможна небольшая активность Сынов Салинаса, — сказала она. — Также есть вероятность, что мы встретим очередных глупцов, рискнувших пробраться в зону и оставить свои подношения среди кучки камней.

Баском покачал головой:

— Помнится, вы полагали, что они вряд ли теперь сюда полезут, особенно после того, как мы прикончили тот последний сброд.

Каин не ответила, вспоминая троих мужчин, стоящих возле дворцовой стены перед расстрельным отрядом за то, что пролезли за заграждение, окружающее Хатуриан. Проникновение в город было строжайше запрещено и каралось смертью, что почему-то никак не доходило до некоторых тупоголовых, раз за разом рисковавших собственными жизнями, чтобы обновить поминальные знаки.

Если бы Барбаден прислушался к советам Каин, то приказал бы сровнять руины массированным огнем «Василисков» уже через час после Дня Восстановления. Вот только новый губернатор решил, что такой шаг лишь заново раскочегарит пламя недавно подавленного восстания.

Но последние десять лет очень хорошо показали, насколько оно «подавлено»: непрекращающиеся взрывы, мятежи и недовольство населения, обладающего непробиваемой тупостью и неспособного принять свое поражение. Власть Империума простерлась на этот мир, и Сыны Салинаса были бессильны что-либо изменить, сколь бы харизматичной персоной ни был Паскаль Блез.

Личность предводителя Сынов Салинаса обросла множеством слухов: поговаривали, что прежде он служил в Гвардии, и что он был главным инфорсером Барбадуса до того, как эту должность получил Дарон Нисато, и даже то, что он не кто иной, как мятежный инквизитор. Но кем бы он ни был в своей прошлой жизни, Каин уже прикончила достаточно его солдат, чтобы понимать — командир он никудышный.

— Надеюсь, это и в самом деле Сыны Салинаса, — произнес Баском. — Давненько мы не сталкивались в настоящем честном бою.

Каин не могла не согласиться со своим адъютантом. Со Дня Восстановления Фалькатам почти не представлялось возможности обновить свои боевые навыки. Ни напряженных перестрелок с ксеносами, ни стычек с воинами Губительных Сил, только толпы протестующих гражданских да неблагодарная работа по патрулированию районов, выросших на месте собственных же бронеколонн, где тебе могло оторвать руки и ноги импровизированным взрывпакетом и где поджидали снайперы, только и мечтающие прострелить котелок зазевавшемуся солдату.

Самой Каин все происходящее казалось полной бессмыслицей. Не они ли освободили эту систему от Губительных Сил? Конечно, на Салинасе не успел вспыхнуть открытый мятеж, но ведь, учитывая, что другие три мира этой системы погрузились в дремучую ересь, было только вопросом времени, когда и эта планета поддастся влиянию Великого Врага. Неужели эти люди не могли понять, что им несказанно повезло?

Фалькаты прибыли сюда со всей возможной помпой и церемониями, как того требовал командующий Крестовым походом генерал Шерми Виго (человек, ненавидевший Лито Барбадена и столь же презираемый в ответ), но их появление только разожгло пламя народного гнева и привело к трем годам жестокой, никому не нужной войны.

В результативности приведения к миру никто на самом деле и не сомневался, ведь Ачаманские Фалькаты уже прошли сквозь изменчивый ад сражений за еще два мира этой системы и вовсе не были настроены на проявление милосердия. Но сколь бы ожесточенными и неизбежными ни были привычные им бои, мало чести было в отстреле мирных жителей, полагавших, будто, взяв в руки оружие, они становятся настоящими солдатами.

— Не слишком-то надейся, Баском, — предупредила Каин. — Сомневаюсь, что мы сегодня увидим хоть что-то необычное.

— Что скажешь? — спросил Пазаний.

— Похоже на моторы «Химер» и «Часовых».

— Мне тоже так показалось, — согласился Пазаний. — Гвардия?

— Скорее всего.

— Надеюсь, что они окажутся дружелюбными.

Уриил кивнул и провел рукой по бритому затылку, прислушиваясь к приближающемуся гулу машин. Усовершенствованный слух позволял капитану различать технику по тому, как исходящий от нее звук отражался от холмов, и с точностью определять разделяющее их расстояние.

Судя по всему, боевые машины пехоты находились не более чем в двух километрах и должны были появиться в зоне видимости в самом скором времени.

Уриил побежал по улицам, ощущая, как в очередной раз изменяется окружающая атмосфера, — ветер завывал, словно каждым своим порывом пытался предупредить о приближающихся людях. Предводитель бескожих давно обогнал Астартес благодаря размашистой походке и длинным, гибким конечностям, позволявшим ему бежать по заваленным строительным мусором улицам с немыслимой быстротой и ловкостью.

Пазаний оставался на месте и ждал своего командира, пока тот не появился, и тогда они вдвоем принялись собирать скудные пожитки, прежде чем направиться к южной окраине города. Кем бы ни были люди на машинах, Уриил и Пазаний собирались встретиться с ними не таясь.

Когда все вещи были собраны, Уриил повернулся к вожаку бескожих и протянул руку, но остановился, вспомнив, какую боль прикосновение вызвало в прошлый раз.

— Вы понимаете, что надо сделать? — спросил Ультрамарин.

Огромное создание кивнуло, и все его уродливые последователи повторили тот же жест:

— Спрятаться.

— Именно, — сказал Уриил. — Вам необходимо спрятаться, но, обещаю, ненадолго. Нам просто нужно поговорить с этими людьми и разузнать побольше об этом мире.

— А потом вы вернетесь? Расскажете им, что не надо нас бояться?

Уриил помедлил с ответом, поскольку не знал, что сказать, и не хотел обещать что-то заведомо невозможное.

— Я вернусь и заберу вас, как только это будет безопасно, но до тех пор вам лучше не высовываться. Заберитесь повыше в горы. Судя по всему, там достаточно еды и воды, чтобы вы могли спокойно жить, если не станете приближаться к поселениям.

Предводителю бескожих потребовалось некоторое время, чтобы осознать все сказанное Уриилом, а затем мутант вдруг как-то съежился. Астартес понял, что существо боится, и каким бы забавным это ни казалось, но было вполне объяснимо. Все последние дни, проведенные на Медренгарде, вожак смотрел на Уриила, как ребенок на умудренного опытом отца.

Теперь он лишался этой поддержки, и Уриил видел страх одиночества в белесых с кровавыми прожилками глазах монстра.

— Вы будете в безопасности, — сказал космодесантник. — Даю слово. Я не позволю, чтобы с вами что-нибудь случилось. А теперь вам пора уходить, и быстро.

Предводитель бескожих развернулся и повел свое племя в глубины разрушенного города. Уриил же провожал их взглядом, очень надеясь, что мутанты сумеют выжить на этой планете.

Но, глядя на колючую проволоку, судя по всему, окружавшую кольцом весь город, он не был в этом слишком уверен. Во время прогулки прошлым вечером они не забредали настолько далеко к югу, и наличие кордона наводило на весьма тревожные мысли.

— Похоже, что едут все-таки свои, — заметил Уриил. — Техника, захваченная еретиками, обычно не работает настолько хорошо. За моторами ухаживают специалисты, это сразу слышно.

— Что ж, у тебя слух всегда был получше, чем у меня. — Пазаний старался изображать спокойствие, но Уриил понял, что товарищ чувствует себя не в своей тарелке. — Ну а что будем делать с колючей проволокой?

Капитан посмотрел налево и направо, проследив взглядом за цепью высоких деревянных столбов, глубоко вбитых в землю, и подвешенными между ними кольцами проволоки с опасно острыми шипами.

— Тут они не поскупились, — произнес Уриил. — Любой, кто попытается пробраться через изгородь, превратится в кровавые ошметки.

— Угу, — согласился Пазаний, непринужденно помахивая болтером. — Судя по лоскуткам ткани и следам крови, здесь нет недостатка в тех, кто пытается прорваться.

Они подошли к самой черте города и направились по дороге к широким воротам, увешанным разноцветными лентами и гирляндами увядших цветов. Еще больше ленточек украшало колючую проволоку, что придавало пейзажу почти праздничный вид.

— Так как будем действовать? — спросил Пазаний.

— Осторожно, — ответил Уриил. — Другого варианта просто нет. Хотелось бы быть откровенным с этими людьми, но я не стремлюсь стать жертвой ретивого гвардейца, у которого и без того палец на спусковом крючке дрожит.

— Мудрая мысль. И лучше не упоминать, где мы побывали.

— И в самом деле, — согласился Уриил. — Во всяком случае, не сейчас.

— А вот и они, — кивнул Пазаний, указывая в сторону горизонта.

Уриил смотрел, как три угловатые двуногие машины пересекают холмистую местность и приближаются к городу скрежещущей механической походкой. Все они были выкрашены в ржаво-красный цвет и, к великому облегчению космодесантников, несли на носу изображение золотого орла. Две машины были оборудованы смонтированными по бокам автопушками, в то время как третья демонстрировала миру лазерную пушку, гудевшую от накопленного электрического заряда.

— Их тут несколько больше, чем просто три, — заметил Пазаний, чуть наклонив голову набок.

— Знаю, — откликнулся Уриил. — Еще одна справа и две в лесу слева.

— Автопушки и лазерное орудие… от нас только мокрое место останется, если они откроют огонь.

— Значит, не будем давать им повода, верно?

— По мне, так звучит неплохо.

Уриил остановился и стал наблюдать, как три видимые ему машины сбавляют скорость и с преувеличенной осторожностью начинают приближаться к обнаруженным космодесантникам. Их оружие было приведено в готовность и нацелено. Гидравлические затворы шипели, а заслонки на стволах обнажали духов войны.

— Ведем себя тихо, — прошептал Уриил.

Все три «Часовых» замерли, нацелив на них орудия.

— А если они начнут стрелять… — произнес Пазаний, сильнее сжимая рукоять болтера.

— Спокойно, — сказал Уриил, заметив жест товарища. — А теперь очень и очень медленно положи пушку на землю.

Пазаний посмотрел на свое оружие так, словно совсем забыл, что держит его, а затем кивнул. Потом, подняв вверх обрубок руки, опустился на одно колено и положил болтер. «Часовой», вооруженный лазерной пушкой, внимательно следил за его движениями.

Две другие машины стояли неподвижно, вполне удовлетворенные тем, что космодесантники и без того будут накрыты их огнем.

— Почему они ничего не предпринимают?

— Полагаю, сейчас они советуются с командующим офицером.

— Будь я проклят, если все это мне нравится, — проворчал Пазаний.

— Я тоже не слишком рад, — отозвался Уриил, — но есть ли у нас выбор? Рано или поздно все равно пришлось бы встретиться с имперскими властями.

— Верно. Только я бы предпочел, чтобы мы при этом не стояли под прицелом пушек, которых и на целую роту хватит.

«Часовые», стоявшие перед Астартес, не двигались, но Уриил различал гул сервоприводов других, невидимых сейчас, машин, делавших круг и проверявших, что, кроме Ультрамаринов, здесь больше никого нет. Уриил очень надеялся, что вожаку бескожих хватило ума увести своих людей подальше от города, ведь если командир гвардейцев хотя бы наполовину разбирался в своей работе, то приказал бы сейчас обшарить все руины.

Наконец Уриил услышал рокот гусеничной техники, и в зону видимости вползла неровная колонна «Химер». Как только боевые машины пехоты приблизились, «Часовые» включили ослепительно яркие поисковые прожекторы. Уриил даже заморгал, стараясь избавиться от темных пятен перед не успевшими адаптироваться глазами.

Хотя рассвет уже позолотил восточный небосклон, но лучи прожекторов оказались настолько яркими, что даже Уриил с трудом мог различить хоть что-нибудь позади них. Простого смертного наверняка бы ослепило, но модифицированное зрение космодесантника позволяло подавить большую часть негативных воздействий.

Приглядевшись, Ультрамарин увидел, как «Химеры» рассредотачиваются вокруг них; прямо на Уриила и его сержанта были нацелены тяжелые орудия целого эскадрона бронемашин. С грохотом распахнулись люки, и по сходням сбежало несколько десятков солдат.

— Должен признать, свое дело они знают, — прошептал Пазаний, и Уриил вынужден был с ним согласиться.

Солдаты были облачены в броню, состоявшую из сверкающей красной стальной пластины на груди и отороченной мехом кольчуги, и в короткие алые плащи, наброшенные на левое плечо. Стволы винтовок неотрывно следили за двумя космодесантниками; каждый солдат двигался стремительной, текучей походкой, позволявшей не терять прицел.

На головах новоприбывших красовались конические шлемы цвета бронзы с наклонными нащечными пластинами и кольчужной бармицей. Кроме того, каждый воин имел при себе тяжелый изогнутый меч, и ничто в облике этих людей не позволяло Уриилу предположить, что это старинное оружие им нужно только для красоты.

— Не слишком ли много сил они тратят на нас двоих? — шепнул Пазаний.

— Это точно… и как они узнали о нашем появлении?

— Ну, это мы, видимо, скоро выясним, — отозвался Пазаний. — Похоже, они идут сюда.

Сержант с глазным имплантатами, встроенными в шлем, махнул рукой, отправляя вперед два отделения солдат. Они установили в воротах массивное квадратное устройство, и от головной «Химеры» с кабелем в руках к нему побежал облаченный в рясу техножрец, на спине которого располагалось нечто вроде тяжелого ранца, где виднелись посвистывающие поршни и выкрашенные в бронзовый цвет механизмы.

Вокруг устройства, которое подключили к воротам, возникла мерцающая аура, а затем раздался треск, и по колючей проволоке пробежал электрический разряд. Не успел свет от вспышки погаснуть, как солдаты устремились в проход, распахнув закрытые на магнитный замок ворота ударом ноги.

Одетые в красную форму бойцы рассредоточились, двигаясь парами, чтобы образовать перекрывающиеся секторы обстрела.

— Чисто! — крикнул один из солдат, и через секунду эхом откликнулся другой, стоявший на противоположном конце их строя.

Теперь, имея возможность рассмотреть их вблизи, Уриил уверился, что перед ним опытные ветераны. Они удерживали безопасную, точно выверенную дистанцию между собой и целью, которая в то же время была достаточно небольшой, чтобы с гарантией не промахнуться, если дело дойдет до драки. Никого из них, похоже, не смущал тот факт, что их оружие сейчас было нацелено на двух незнакомцев, чье телосложение определенно указывало на принадлежность к Астартес.

Сержант с глазными имплантатами выступил вперед, обнажая меч, и Уриил увидел, что оружие выполнено в виде фалькаты — изогнутый клинок односторонней заточки сужался к кончику. Такие мечи были довольно тяжелыми и позволяли наносить рубящие удары с силой топора, но в то же время ими можно было фехтовать с точностью и стремительностью сабли. Эфес имел форму крюка, а крестовина была сделана в виде распростертых орлиных крыльев.

Кончиком клинка сержант отбросил в сторону болтер Пазания и жестом приказал одному из солдат забрать его. Уриил проследил взглядом за тем, как боец сгибается под тяжестью оружия космического десантника и тащит его к явно заинтересовавшемуся техножрецу.

Затем сержант оглядел Уриила с головы до ног, но выражение лица командира красных солдат было неразличимо под маской вокса-ребрифера и бионическими имплантатами. Поскольку огнестрельного оружия у Ультрамаринов больше не было, обступившие их люди немного расслабились, что несколько опустило их в глазах Уриила, ведь меч-то все еще был при нем. К тому же опытный военный должен был знать, что космический десантник смертельно опасен, даже если сражается голыми руками.

Все замерли в неподвижности, пока не откинулся верхний люк одной из «Химер» и в нем не показалась стройная фигура, облаченная в офицерскую униформу. Насколько Уриил мог судить, это была женщина — высокая и длинноногая, она спрыгнула с брони с уверенным изяществом человека, привычного к боевым условиям.

Стащив с головы шлем, она провела рукой по темным, коротко остриженным волосам. Лицо ее имело острые, резко очерченные черты. Когда она строевым шагом направилась прочь от своей «Химеры», за ней тут же заспешил невысокого роста человек с переносным воксом на спине.

Как и каждый из ее солдат, офицер была вооружена покоящейся в ножнах фалькатой. На груди мундира ярко сияла медаль в виде золотого орла.

Женщина остановилась возле своего сержанта, и при виде двух огромных воинов на ее лице отразилось удивление. Но, к ее чести, женщина сумела восстановить самообладание буквально за долю секунды.

— Кто такие? — спросила офицер.

— Уриил Вентрис и Пазаний Лисан, — ответил капитан.

— Вы Адептус Астартес?

Вопрос показался ему риторическим, но Уриил все равно кивнул и сказал:

— Мы Ультрамарины.

Он снова увидел, как на какое-то мгновение на лице его собеседницы мелькнуло удивление, но она быстро его скрыла.

— Ультрамарины? Далеко же вы забрели от дома. И что вас сюда привело?

— При всем уважении, — произнес Уриил, — мы даже не знаем, где находимся. Что это за планета?

Словно пропустив этот вопрос мимо ушей, офицер сказала:

— Вы проникли в запретную зону, Уриил Вентрис. Нахождение в Хатуриане карается смертью.

Уриил обменялся с Пазанием изумленными взглядами. Огромной физической мощи и окутывавшего их ореола легендарной славы космических десантников, как правило, хватало, чтобы большинство простых смертных лишились дара речи от благоговейного трепета и почтительности, но эту женщину, похоже, нисколько не волновал тот факт, что она общается с элитными воинами Императора.

Начиная впадать в гнев, Уриил шагнул вперед.

В ту же секунду стволы винтовок вновь вскинулись, а с солдат слетела расслабленность.

— Мы — космические десантники Императора, — прорычал Уриил. Эмоции, накопившиеся за время изгнания, все-таки вырвались на поверхность. Он сжал рукоять меча и добавил: — Мы — воины четвертой роты ордена Ультрамаринов, и вам, черт возьми, следует проявить должное уважение!

Женщина, казалось, осталась совершенно безучастной к его разъяренной речи, но рука легла на эфес фалькаты.

— Попытаешься вытащить ее, обещаю, что прирежу тебя, пока твой клинок еще наполовину будет в ножнах, — предупредил Уриил.

— А ты сдохнешь секундой позже, — парировала женщина.

— Возможно, но твой нахальный язык укоротить успею, — отрезал капитан.

Неожиданно он ощутил ладонь на своей руке и, оглянувшись, увидел Пазания, в глазах которого читался сдерживаемый смех.

— Помнишь, я тебя спросил о том, как мы будем действовать? — спросил Пазаний. — Ты тогда ответил: «Осторожно». Мне кажется или твое поведение несколько не соответствует этому определению?

Гнев Уриила рассеялся, и капитан даже улыбнулся, осознав, насколько абсурдными были его действия, учитывая количество нацеленного на него оружия. Он убрал руку с эфеса меча и снова встретился глазами с офицером, сверлившей его яростным взглядом и все столь же судорожно сжимавшей эфес фалькаты.

Пазаний встал между ними и произнес:

— Послушайте, пока все это не вышло из-под контроля и никто не поранился, я предлагаю всем выдохнуть и начать беседу заново. Так вот, мы случайные гости на вашей планете и понятия не имели, что находиться в этих местах запрещено. Сейчас нас интересует только возможность связаться с орденом, и в этом нам бы не помешала ваша помощь. Не могли бы вы сказать хотя бы, что это за мир и кто здесь всем заправляет?

Женщина позволила себе немного расслабиться и убрать ладонь с оружия. Затем она сделала глубокий вдох, разгладила полы своего мундира и сложила руки за спиной.

— Что ж, — произнесла она. — Я полковник Верена Каин, командующий офицер Ачаманских Фалькат, а мир называется Салинас.

— И кто здесь главный?

— Губернатор Лито Барбаден является назначенным имперским командующим этой планеты, — сказала Каин.

— Вы можете проводить нас к нему? — спросил Уриил.

— Вам придется ехать в сопровождении вооруженного эскорта, поскольку ваши личности еще необходимо установить.

— Установить? — удивился Уриил. — Вы не верите, что мы — Адептус Астартес? Неужели ослепли?

— Вам следует знать, — отрезала Каин, — что я уже не первое десятилетие сражаюсь с врагами Императора и иные из них практически ничем от вас не отличались. Так что уж извините, что не спешу довериться одному только вашему внешнему облику.

Уриил уже собирался снова возмутиться, но Пазаний заговорил первым:

— В чем-то полковник Каин права, командир. Да и вообще, какая разница? Главное, что нас подбросят туда, куда надо.

— Очень на это надеюсь, — произнес Уриил.

— Поедете в заднем отсеке «Химеры», — сказала Каин, оценивая их габариты. — Будет тесновато, но втиснуться вы вроде бы должны.

— Не сомневайтесь, — отозвался Пазаний и под прицелами лазганов и пристальными взглядами гвардейцев потащил за собой Уриила к машинам, но напоследок оглянулся на полковника Каин. — Совсем забыл спросить, — произнес космодесантник. — Какой сейчас год?

 

Глава четвертая

Утренний свет, пробивающийся сквозь старые шторы, и звуки начинающего оживать города пробудили Паскаля Блеза задолго до того, как он услышал грохот распахнувшейся металлической двери его дома. Он тут же сел на кровати и выхватил из-под подушки пистолет, который никогда не держал дальше, чем на расстоянии вытянутой руки. Уже проверив боекомплект и сняв оружие с предохранителя, он услышал веселые голоса, доносящиеся с лестницы.

Судя по интонациям и отсутствию пальбы, это были вовсе не инфорсеры Дарона Нисато, обычно входящие в предварительно выбитые двери. Но все равно Блез не спешил убирать пистолет. Времена стояли неспокойные, а те смертельно опасные игры, в которые он играл вместе с остальными Сынами Салинаса, требовали предельной осторожности.

Он провел рукой по выбритому затылку и пробежался пальцами по расчесанной на две косы бороде, как всегда поступал, когда задумывался. Теперь он узнавал голоса, звучащие внизу; один принадлежал Коулену Харку, верной тени и телохранителю самого Блеза, а другой — Рикарду Устелю, сборщику информации.

Паскаль покачал головой от плеча к плечу, разминая затекшие за ночь мышцы шеи. Сегодня он спал один в комнате, пропахшей машинным маслом; запах этот было ничем не вывести, поскольку дом был обшит пластинами брони, снятыми с ржавеющего остова танка «Леман Русс».

Решив, что непосредственная опасность прямо сейчас ему не грозит, Паскаль выскользнул из постели и натянул на себя домашний комплект одежды, состоявший из потертой серой робы и широкого кожаного ремня. Затем он сунул ноги в ботинки и как раз шнуровал их, когда в его дверь дважды простучали.

— Заходи, Коулен, — произнес он уверенным, властным тоном. Обладателю такого голоса стоило бы раздавать приказы войскам, но куда чаще ему приходилось диктовать коды налоговых выплат, номера банковских счетов и проводить деловые встречи.

Коулен Харк отворил дверь и уважительно поклонился; движения телохранителя были четко выверенными, начисто лишенными суетности. Он был довольно крупным, широкоплечим мужчиной с угрожающе выглядящей мускулатурой. Сама природа постаралась, чтобы его облик не вязался ни с какой работой, если та не предполагала насилия. Как и Паскаль, Коулен носил простую робу, но, помимо этого, через его плечо был перекинут лазерный карабин, а в набедренных ножнах покоился кинжал.

— Прибыл Рикард Устель, — доложил телохранитель.

— Слышу, — отозвался Блез. — Что ему надо?

— Он собирается доложить о передвижении войск.

— И для этого он решил поднять меня в такую рань? — с некоторым раздражением спросил Паскаль.

— Речь идет о «Клекочущих орлах», — произнес Коулен. — Численностью в полную роту.

Раздражение слетело с Паскаля вместе с сонливостью. Никакие имперские войска не вызывали такой ненависти у граждан Салинаса, как «Клекочущие орлы». Они по праву заслужили славу жестоких и беспринципных убийц, и не было на планете никого, кто не мечтал бы отомстить им за произошедшее в Хатуриане.

— Дальше еще интереснее, — заметил Коулен.

— Чем же?

— Их ведет Каин.

Паскаль закончил шнуровать ботинки и выпрямился.

Верена Каин.

— Да, неплохо было бы отловить эту бессердечную суку.

— Мне тоже так показалось, — согласился Коулен, кровожадно усмехнувшись.

— И где они?

— Рикард сообщает, что они отправились на север, — сказал телохранитель. — По его словам, все выглядит так, словно они решили навестить Зону Поражения.

— У нас там кто-нибудь есть?

— Нет; во всяком случае, никого, о ком бы я знал.

— Тогда с чего она отправила туда свою роту?

— Кто знает? Но Рикард говорит, что они не брали с собой машин обеспечения, а стало быть, собираются скоро вернуться. Надо успеть выставить стрелков.

Паскаль кивнул:

— Отправьте гонцов к засадным группам. Потребуется шесть отрядов, вооруженных ракетами. Собираемся у Железной Ангелицы и выдвигаемся оттуда. Приступай.

Коулен кивнул и выбежал из комнаты, оставив Паскаля одного.

Лидер повстанцев почувствовал, как сильнее забилось его сердце при мысли о нанесении «Клекочущим орлам» ответного удара. Но он заставил себя сдержать ликование, понимая, что сейчас необходим холодный разум. Под властью эмоций люди склонны совершать глупые ошибки, и Паскаль не любил давать волю чувствам, считая это пустой тратой сил.

Он принялся мерить комнату шагами, обдумывая ситуацию и обращаясь к своему дару аналитика, столь хорошо служившему ему в те дни, когда он еще работал в Администратуме. Теперь казалось, будто это было в другой жизни.

Паскаль Блез был надзирающим за писарями при кабинете губернатора Шаары и по факту являлся простой шестеренкой в никогда не замирающей машине имперской бюрократии, пока на Салинас не явились Ачаманские Фалькаты. Хотя на всех прочих планетах системы было неспокойно и регулярно вспыхивали мятежи, но Шаара сумел удержать Салинас от беспорядков и вычистить всех подстрекателей, полагая, будто это поможет планете пережить без неприятностей тревожные времена.

Но, как в итоге оказалось, он серьезно ошибался.

Не делая различия между ними и другими мирами системы, молот Имперской Гвардии обрушился на Салинас с ничуть не меньшей яростью. Ачаманские Фалькаты казнили губернатора Шаару уже в день своей высадки, а всю его администрацию и офицеров согнали в концентрационные лагеря, чтобы дать время представителям Департаменто Муниторум решить их судьбу.

Паскаль Блез входил в делегацию, собранную из уцелевшего управляющего персонала и направившуюся, чтобы выразить свой протест и объяснить бесполезность столь жестких мер, на встречу с полковником Лито Барбаденом, возглавлявшим действовавшие на поверхности Салинаса имперские войска.

Воспоминания Блеза о том дне были все еще свежи. Не успели они пожаловаться на жестокость Фалькат и рассказать о лояльности прежнего губернатора, как делегацию окружило подразделение солдат, которых, как позднее узнал Паскаль, называли восьмой ротой, также именуемой «Клекочущими орлами».

Полковник Барбаден произнес речь о заразе предательства, поразившей всю систему, и о том, что точно такие же уверения в невиновности он слышал и от других вожаков мятежников на взбунтовавшихся мирах.

А потом началась пальба.

Паскаль провел пальцами по сморщенному шраму на груди — туда ударил первый лазерный импульс. Второе попадание прошло вскользь по виску, и будущий лидер сопротивления словно провалился в черную яму, полную боли и забвения. Придя же в себя, он обнаружил, что лежит в заваленной трупами глубокой траншее, свежевырытой под стенами дворца. Глядя в лица мертвецов, он узнавал тех, с кем отправился на встречу, и ужасная несправедливость их убийства придала Блезу таких сил и воли, каких он никогда в себе прежде не замечал.

Истекая кровью, едва живой, он выбрался из братской могилы, растворился в наполненной криками и звуками выстрелов темноте и шел, пока не добрался до ближайшей клиники, где силы его и оставили.

О нескольких последующих днях он не помнил ничего, кроме боли и галлюцинаций, вызванных подавляющими ее медикаментами. Неделю спустя после расстрела он сумел встать с кровати, чтобы услышать рокот танков Имперской Гвардии, катящихся по городским улицам, и грохот сапог облаченных в красные одеяния солдат Ачаманских Фалькат, выискивающих предполагаемых предателей.

В ту минуту ненависть наполнила его сердце, и тогда в его душе навсегда умер клерк Администратума и родился тот воин, каким он стал. Уже через месяц после прибытия Гвардии недавно организованные Сыны Салинаса впервые совершили акт неповиновения, взорвав бомбу, убившую нескольких старших офицеров Фалькат.

Под управлением харизматичного и пылкого Сильвана Тайера повстанцы добились первых успехов и изрядно усложнили Фалькатам работу по удержанию Салинаса.

Но долго так продолжаться не могло.

Сынам Салинаса нечего было противопоставить неистощимой мощи Имперской Гвардии и безжалостности Лито Барбадена. После кошмара Зоны Поражения Сильван Тайер повел своих одержимых жаждой мести людей в короткое и ожесточенное сражение… сражение, которое они не могли даже надеяться выиграть, и в тот день планета лишилась самого цвета своих граждан.

Паскаль умолял Сильвана не вступать с Фалькатами в открытый бой, объяснял, что Хатуриан специально уничтожили, чтобы заставить их действовать необдуманно, но охваченный яростью и ненавистью предводитель Сынов Салинаса не слышал его.

И все ушедшие с Тайером погибли, накрытые огнем артиллерии, перемолотые гусеницами танков и добитые пехотой.

Люди называли Сильвана Тайера героем, но Паскаль знал, что этот человек был глупцом. Ослепленный ненавистью и жаждой мести, прежний предводитель Сынов Салинаса не сумел разглядеть западни, устроенной Барбаденом. А если и сумел, то не придал этому должного значения.

Паскаль Блез собрал всех уцелевших и научил их действовать с осторожностью, тайно. Объяснил им, что они вовсе не всемогущая армия мстителей, как проповедовал Тайер, а тоненький и слабый ручеек, который медленно, но верно крошит камень.

Так Сыны Салинаса сумели продолжить свою войну.

Больше они не устраивали масштабных акций неповиновения, зато регулярно совершали небольшие вылазки, изматывавшие силы оккупировавших их города войск, чей бывший полковник теперь прятался в губернаторском дворце.

Стук в дверь выдернул Паскаля из его горьких дум, и, подняв взгляд, он увидел, что Коулен Харк опять стоит в проходе.

— Так ты идешь? — спросил телохранитель.

— Да, — ответил Блез, беря со стула свой пепельно-серый плащ.

Спустя мгновение он улыбнулся, отбросил этот плащ, подошел к металлическому ящику, стоявшему возле кровати, и, щелкнув удивительно хитроумным замком, открыл потайную нишу. Сняв фальшивое дно, он достал из-под него с особой тщательностью сложенное одеяние из зеленой и золотой ткани.

Развернув и расправив плащ Сынов Салинаса, он закрепил его застежками на плече и на груди.

Коулен оценивающе посмотрел и кивнул.

Паскаль же убрал пистолет в кобуру и улыбнулся своему телохранителю:

— Раз уж мы намереваемся прикончить Верену Каин, будет только лучше, если она узнает, кто стал ее палачом.

Высоко в горах над мертвым городом вожак бескожих сидел вместе с собратьями в чаще густого леса. К земле лип предутренний туман, и его влажные прикосновения к обнаженной мускулатуре казались странными и необычными. Мягкость почвы под ним доставляла радость, а прохладный ветерок казался сладчайшим эликсиром.

Никогда прежде он не знал о существовании подобных вещей, каждый его вдох раньше был отравлен токсичным дымом из чадящих заводских труб, усеивавших мертвые долины мира железных людей.

Бескожие поймали еще двух зверей, пасшихся на лугу под высоким утесом, и затащили их в лес. Сейчас их разорванные на окровавленные куски туши лежали в кругу мутантов. Предводитель поднял к лицу могучий кулак, в котором сжимал заднюю ногу животного, и зубами оторвал от кости основательный шмат мяса.

Он никогда не пробовал ничего настолько вкусного: свежее, пропитанное кровью, напоенное здоровьем. Прежде-то им доводилось питаться разве что гнилой мертвечиной да изуродованными химией жирными тушами тех, кого находили на человеческих фермах железных людей.

Мысль, что жизнь может быть совсем иной, никогда не посещала вожака, ведь разве он знал другую? Время от времени в его сознании всплывали разрозненные кусочки воспоминаний о том, что было до плена, но походили они на отражения в осколках разбитого зеркала, и он не обращал на них внимания.

Порой, когда боль и изнуряющая усталость, сопровождавшие его существование, становились невыносимыми, вождь бескожих уходил далеко в покрытые сажей горы и там, греясь на окутанных едкими, отравленными облаками пиках, погружался в глубокий сон, где его посещали странные прилипчивые образы.

Пока его тело отдыхало, он видел во сне картины другой жизни, другого способа ее вести.

Были ли это воспоминания? Он не знал, но ему нравилось думать, что были.

В тех снах он видел лицо женщины, доброе и полное ничем не обусловленной любви. Ему хотелось надеяться, что это его мать, но никаких других воспоминаний о ней, кроме этого, у него не осталось. Она что-то говорила, но он никогда не слышал ее слов. Вожак знал только то, что она прекрасна, и то, что она удивительно заботлива по отношению к нему.

Когда навевающие сон испарения уносили его дальше в мрачные глубины истерзанного сознания, предводитель бескожих видел высокие дома из белого камня, восхитительные разноцветные окна и пьедестал, на котором возвышалась окруженная сияющими ангелами статуя золотого воина с нимбом из звезд над головой.

Из всех лихорадочных видений, посещавших вожака, это обладало наибольшей властью над его разумом, к тому же он четко мог сказать, кому посвящен памятник.

Это был Император, и Император любил вождя бескожих.

Его любовь была вечной, но вот золотые видения вскоре разбивались, точно стекло, сменяясь отвратительными картинами, полными ужаса и крови, и они были настолько чудовищны, что вожак во сне начинал бить кулаками по земле, ломая камни.

Он видел огонь. Видел взрывы и частые вспышки выстрелов.

В их стробирующем свете он различал воинов в серой, как сталь, броне с шевронами, выкрашенными в черный и желтый цвета.

К нему протягивались тяжелые тисненые латные перчатки, отрывая от окровавленного тела той прекрасной женщины, и он кричал, но уши пленителей оставались глухи к его мольбам, и прежний мир рушился навсегда. Дальше были только разрозненные картинки последовавшего ужаса: темнота и страх, неистребимый привкус крови во рту, вооруженные пилами твари и гигантские слюнявые лица чудовищных «матерей».

Потом — только боль и ощущение пустоты внутри, пока он лежал в непроглядной темноте внутри влажных складок плоти.

А затем — долгожданный свет.

Но и тот оказался обманом, служившим лишь одной цели: показать пленнику его уродство.

Он стал чудовищем и душой, и телом и был смыт вместе с грудой гниющего мяса в не прощающую слабости пустыню под цитаделью железных людей.

Отвращение к собственному кошмарному существованию всякий раз помогало ему вырваться из объятий токсичных испарений, и тогда он спускался с гор, чтобы воссоединиться со своими жалкими друзьями — никому не нужными, отвергнутыми и не знающими любви.

Большинство тех завывающих мешков беспорядочно перекрученной плоти и костей, что падали сверху, были слишком бесформенны или же оказывались лишенными рассудка.

Таких племя просто съедало, но те, кто обладал достаточно подвижным и сильным телом, становились новыми воинами в растущей армии предводителя бескожих.

Да, такой была его жизнь, и другой он не знал, пока не появился тот воин.

Вожак наблюдал за тем, как свежие отбросы цитадели железных людей падают в водоем, и уже предвкушал вкус плоти тех, кто, силясь выбраться на берег, бултыхался в черной воде. Но голодное ожидание сменилось изумлением, поскольку те вовсе не были такими же чудовищами, как он сам. Главарь уже готов был приказать сожрать их, но в последнее мгновение почувствовал запах материнской плоти, исходящий от воина, руководящего новоприбывшими.

Тогда вожак отвел их в просторную пещеру под землей, где и обитало племя, и представил воина статуе могучего Императора, которую они изваяли из обломков, иногда падавших сверху. Император счел человека, именовавшего себя Уриилом, достойным, и новоприбывшие влились в племя, а затем помогли совершить нападение на железных людей, живших в крепости на вершине неприступной скалы.

Много крови тогда пролилось, много железных людей погибло, а крепость была разрушена. Конечно, бескожих тоже убили много, но воспоминание все равно было приятным и стало одним из тех якорей, за которые цеплялся вожак, пока они удирали с жуткого мира в омерзительном чреве демонической машины.

Предводителю бескожих совсем не нравилось вспоминать о времени, проведенном в зловонных, пропитавшихся кровью глубинах локомотива, поскольку ему стоило немыслимых усилий удержать свое племя, чтобы они не вцепились друг другу в глотки острыми клыками и когтями.

Но путешествие, к счастью, закончилось, и они вступили в этот мир. Воздух был чистым, а земля — мягкой, но что-то все-таки было не так. Вожак не мог точно сказать, что именно, и даже не сумел бы подобрать нужных слов, чтобы выразить эту «неправильность», но вся атмосфера искрила от присутствия великого гнева.

Он ощущал это столь же отчетливо, как кровь, что стекала по его лишенному кожи лицу.

Мяса на тушах животных почти не осталось. Один из воинов племени — существо с влажно поблескивающими внутренними органами, под которыми проступал скелет, и уродливой вытянутой мордой с мелкими острыми зубами — принялся колоть кости и высасывать из них мозг. Другой копался в кишках, выискивая последние съедобные кусочки.

— Нет, — прорычал предводитель бескожих. — Мы больше не должны так жить.

Все племя уставилось на него, на уродливых лицах проступило явное непонимание.

— В этом мире нам будет лучше, — сказал он. — Уриил обещал это. Нам незачем бояться, Император любит нас.

Вожак увидел надежду, затеплившуюся в глазах его воинов, когда первые лучи рассвета, просочившиеся сквозь листву древесных крон, позолотили траву. Он почувствовал их приятное покалывающее прикосновение к телу, и по подставленной солнцу влажной красной руке стало расплываться мягкое тепло.

Тогда вожак поднялся и направился прочь из лесной тени, пригибаясь под ветвями, а солнце взбиралось все выше над горами, разливая вокруг золотой свет. Племя последовало за предводителем, зачарованное этим теплом, распространяющимся по стремительно светлеющему небосклону.

Двигаясь так, словно только пробудились от долгого сна, бескожие вышли из-под защиты деревьев на открытое место. Их лица сияли в предвкушении чуда; слепящий шар в небе казался чем-то невероятным и новым, но в то же время удивительно знакомым.

Воспоминания о более счастливых днях стали пробиваться на поверхность сознания вожака, и он почувствовал, как в его груди зашевелилась нарождающаяся надежда. Возможно, здесь и в самом деле им будет лучше, и они сумеют начать новую жизнь в мире, где их не станут презирать и преследовать.

Солнечное тепло усиливалось, и мягкое покалывание стало чем-то совсем другим, чем-то болезненным. Все племя начало стонать, почесывая конечности, словно пытаясь избавиться от назойливого зуда.

Вожак ощутил, что все его мышцы начинают гореть от боли, как если бы он вдруг вздумал искупаться в зараженных водах мира железных людей.

Он зарычал, понимая, что жжение только усиливается, что его обнаженная плоть совсем не приспособлена к свету этого странного солнца. По телу стали расползаться черные пятна, растекающиеся, точно капли нефти в воде. Боль становилась невыносимой, и предводитель бескожих закричал, когда его пальцы случайно сковырнули одну из пузырящихся отметин и из ранки брызнула липкая сукровица.

В мире железных людей солнце излучало отчаяние и безнадежность, но это… это светило причиняло боль.

Бескожие завыли, вонзая когти в собственные тела, силясь понять, что же с ними происходит. Их крики становились все более жалобными, пока палящий свет сжигал их, и вожак зарычал в гневе и ранящем осознании того, что его предали.

Этот мир вовсе не был хорошим. Он должен был сразу понять это, но позволил себе забыть, что вся вселенная ненавидит их.

Даже солнце мечтало убить его людей.

— Племя! — взревел вожак. — Назад! Возвращаемся в тень!

Он повернулся спиной к смертоносному солнцу и бросился бежать, чтобы укрыться под защитой деревьев, но даже там обжигающий свет находил их, пробиваясь сквозь кроны острыми лучами, словно пытающимися разрезать незащищенную плоть их тел. Бескожие смотрели на своего вождя в надежде на спасительный совет, которого он не мог дать.

Это вовсе не была лучшая жизнь… не для таких, как они.

Несчастные орали от боли и били себя кулаками в грудь, и сам вожак выкрикивал в небеса проклятия. Через листву он увидел высокий скальный выступ — почти отвесную темную каменную плиту, с которой обрушивались многочисленные водопады.

На фоне общей ее черноты предводитель бескожих заметил заплату еще более черную — выемку в поверхности плиты — пещеру.

— Племя должно бежать! — закричал он. — Убежище в скале! За мной!

Не оглядываясь и не пытаясь проверить, следуют ли за ним остальные, вожак вырвался из жалкого укрытия, которое даровал лес, и побежал вверх по холмистому склону, направляясь к скале. Могучие ноги легко несли его вперед, позволяя перепрыгивать через огромные валуны; он даже сумел на время отвлечься от обжигающей боли, грозившей одолеть его.

Позади раздавались мучительные вопли, но предводитель слышал влажные, шлепающие шаги и скрежет деформированных костей, трущихся друг об друга, — племя бежало следом.

Черные волдыри продолжали вздуваться на теле, пока он бежал, но вожак заставил себя не обращать внимания на боль, всецело сосредоточившись на том, чтобы добраться до спасительной прохлады в темноте пещеры. Наконец он перелез через последний валун и, сбавив скорость, скользнул в тень. Жжение прекратилось, но все его тело по-прежнему было пронизано всепроникающей болью.

Он оглянулся, чтобы увидеть, как самые быстрые из его соратников завершают безумный марш-бросок к пещере, завывая и скрежеща зубами. Вождь бескожих остановился, чтобы проследить за тем, как остальные проделают тот же полный страданий путь через открытое пространство под золотым солнцем, с каждой секундой все сильнее обжигающим и заставляющим чернеть их плоть.

Один из бескожих, создание с не сгибающимися в коленях ногами и чрезмерно массивным телом, поскользнулся на округлом камне. С агонизирующим криком монстр упал на землю, и из многочисленных ожогов, вскрывшихся при падении, потек гной. Воспаленная, покрытая волдырями мускулатура начала лопаться, когда бедняга попытался подняться. Ему не хватало ловкости, и потому встать он так и не сумел. Могучие руки судорожно искали точку опоры, но овладевшая им паника и агония оказались сильней.

Наконец он испустил последний вой и рухнул наземь под взглядом своего вождя, наблюдавшего за тем, как чернота распространяется по телу товарища и безжалостное солнце выжигает последние остатки его жизни.

— Он умер, — провозгласил предводитель, и остальные столпились вокруг него, глядя на обугливающийся труп. Бескожие обоняли аромат мяса, и вожак ощущал их смущение и голод, но никто не рискнул вновь подвергнуть себя пытке палящими лучами.

Тогда вождь бескожих отвернулся от света и начал спускаться в пещеру. Темная, сырая, со стенами, исчезающими вдалеке, она была удивительно уютной после жестокого солнца. Вожак, не останавливаясь, уходил все глубже во мрак, погрузившись в тревожные размышления об этом новом испытании.

Они опять оказались чудовищами, рыщущими во тьме пещер, где чудовищам и было самое место.

В душе предводителя бескожих взрастал гнев.

Задний отсек боевой машины пехоты класса «Химера», если верить заявленным характеристикам, должен был вмещать до двенадцати человек вместе с боевой экипировкой. Конечно же, что типично для армейских стандартов, эти бойцы, набившись внутрь, не должны были, с точки зрения разработчиков, иметь возможности даже почесаться. А когда в отсек загрузились два космических десантника, пространства стало настолько мало, что пятерым бойцам пришлось возвращаться на броне.

— А я-то еще жаловался, что в «Носорогах» места мало, — сказал Пазаний. — Напомни мне, чтобы я больше никогда не спорил на этот счет с Гарком.

Уриил предпочел промолчать, внимательно изучая пейзаж, проносящийся за крохотными смотровыми блоками, проделанными в бортах машины и позволяющими хоть какому-то естественному свету проникать внутрь. Конечно, на потолочной части были размещены лампы, но они могли создать только тошнотворный красноватый полумрак.

Внутри «Химеры» расположились еще четверо бойцов из Ачаманских Фалькат — троица не снимавших шлемов солдат, держащих на коленях свои лазганы, и сержант, присвоивший оружие Пазания. Сержант оказался единственным, кто решился избавиться от бронированного головного убора, и только теперь Уриил понял, что глазные «имплантаты» крепились именно к шлему, но не были хирургически встроены в череп этого человека.

Сержант был мужчиной средних лет, но на его обветренном лице под копной рыжеватых волос пролегли глубокие морщины. Взгляд его был жестким, но не лишенным тепла, и смотрел он на Уриила и Пазания со смесью благоговения и несколько нервозного восторга.

— Так вы Ультрамарины? — спросил он.

— Они самые, — кивнул Уриил.

— А я — сержант Иона Тремейн, — сказал мужчина, протягивая ладонь для рукопожатия. Судя по тому, что та, обтянутая перчаткой, оказалась твердой и негибкой, Уриил предположил, что это аугметический протез.

Его подозрения подтвердились, когда Тремейн поднял руку и произнес:

— Потерял в схватке с эльдарскими пиратами. Поймал рикошет, и какой-то странный осколок вошел под шкуру. В итоге — заражение крови. Так что медики отхватили мне лапу от сих и до сих.

— Мне тоже доводилось встречаться с эльдарами, — заметил Уриил. — Быстрые и беспощадные убийцы.

— Что есть, того не отнять, — согласился сержант. — Такова их натура. Да только полковника тоже размазней не назовешь. Он провел обманный маневр, и уже никакое трюкачество не могло спасти тварей, когда им в спину ударили его «Клекочущие орлы».

— Его? Боюсь, я несколько запутался.

— Ах да. Полковник Каин теперь вместо него возглавляет только тех, кто остался в полку после Дня Восстановления, — пояснил Тремейн. — До нее Фалькатами руководил Барбаден.

— Это тот самый Барбаден, который теперь губернатор?

— Он, — подтвердил сержант. — Мы заполучили эту планетку по всем правилам. Отбарабанили свои десять лет службы, прошли через ад на Лосгате и Штейнхолде и заработали право поселиться здесь, как только вернем этот мир Императору.

Уриил оценивающе посмотрел на молчаливых солдат, сидевших возле тяжелого стального люка в задней части машины, — все они были суровыми и неразговорчивыми, поэтому словоохотливость сержанта показалась ему несколько противоестественной.

— Ну а вы сами-то как сюда попали? — поинтересовался Тремейн.

— В город или на планету?

— А и то, и то, — с улыбкой произнес сержант, но Уриил прекрасно слышал, что благожелательность в голосе этого человека — фальшивая. — Уверен, получится увлекательная история. Сами понимаете, гостей-то у нас мало бывает, не говоря уже о визите Ультрамаринов. Ну, давайте, расскажите же, что там с вами приключилось?

Космодесантник почувствовал не высказанное вслух предупреждение Пазания, что не следует открывать слишком многое, и задумался, а не шпионит ли сейчас за ними полковник Каин? Не подсадила ли она к ним Тремейна специально, чтобы они разговорились с дружелюбным сержантом?

— Это долгая и… содержащая военную тайну история, сержант, — ответил Уриил.

— Вы же где-то там бросили свой корабль. Ну, в смысле, вы же не могли попасть сюда без него?

— Нет, корабля у нас не имеется, — сказал Уриил.

— То есть вы телепортировались вниз? — надавил Тремейн. — Ну, с корабля на орбите? Или высадились на одной из десантных капсул? Ультрамарины же используют их, да?

— Используем, — согласился капитан, — но сюда спустились не в ней.

— Тогда как?

— Как уже говорилось, история долгая, и я предпочту поведать ее непосредственно губернатору Барбадену. Пока же могу сказать только то, что мы не менее преданные служители Императора, нежели вы сами. Мы находимся здесь по особому поручению нашего ордена и сейчас мечтаем только о том, чтобы вернуться домой и воссоединиться с остальным боевым братством.

— Просто странно, что из всех мест на планете вы выбрали именно это, — заметил Тремейн.

— Это вы о Хатуриане? Ведь так называется город, верно?

— Да, именно так и называется, — подтвердил сержант, и Уриил заметил, что собеседник явно не горит желанием продолжать.

— А что с ним приключилось? — спросил капитан. — Почему за его посещение полагается смертная казнь?

— Просто полагается — и все, — отрезал сержант. — И больше я не намерен говорить о Зоне Поражения.

— Зоне Поражения?

— Я же сказал, что не стану о ней говорить, — предупреждающим тоном сказал Тремейн, явно нимало не заботясь, что сидящий напротив него воин может убить его раньше, чем сержант успеет что-либо сообразить. Какова бы ни была правда о Хатуриане, или же, как его назвал этот человек, Зоне Поражения, но рассказывать ее Фалькатам было крайне неприятно.

Как только Тремейн осознал, что ничего значимого он от космодесантников не услышит, его говорливость тут же иссякла, и последующие несколько часов поездки они провели в напряженном молчании. Сержант больше ничего не собирался рассказывать ни о планете, ни о людях, ее населяющих. Впрочем, Уриил и не пытался втянуть его в разговор, а просто переключил все свое внимание на те картины пейзажа, какие мог разглядеть за выставленными в амбразуры стволами стационарных лазганов.

То малое, что ему удалось увидеть, говорило о пышных полях, высоких горах, густых лесах и чистых небесах. Смотреть на все это после кошмарных пейзажей демонического мира из Ока Ужаса было настоящим наслаждением, и Уриилу не терпелось осмотреть здесь как можно больше, прежде чем вернуться на Макрагге.

Мысль о том, что он снова ступит на родную землю его ордена, согревала душу, и капитан ощутил, как отступает тень, лежавшая в последнее время на его жизни.

Ультрамарины выполнили смертельную клятву и возвратились на территорию Империума. Правда, сейчас они оказались кем-то вроде добровольных пленников, но вряд ли могли оставаться в этом положении слишком долго, так что Уриил был готов немного потерпеть и простить неуважительное отношение. Он не мог винить Фалькат за подозрительность, ведь разве космодесантники не оказались на их планете нежданно-негаданно, да еще и не понятно как и откуда? Случись кому так заявиться на Макрагге, незваного гостя вначале бы скрутили и бросили в самое глубокое подземелье крепости Геры, прежде чем подвергнуть безжалостному допросу.

Ах… крепость Геры: огромные, ломящиеся от знаний библиотеки, Храм Исправления, где в стазисе покоится тело Робаута Жиллимана, Зал Героев, ущелье Лапонис… столь много там чудесных мест.

Уриил решил, что, если ему все же выпадет шанс вернуться домой, посетит их все.

Его мечтательное настроение было разрушено скрипучим голосом, раздавшимся из старенького громкоговорителя.

— Всем занять боевые позиции, — приказала Верена Каин. — Хватайте оружие, мы подъезжаем к Барбадусу.

Уриил снова переключил внимание на Тремейна.

— Барбадус? — спросил космодесантник. — Это город?

Тремейн кивнул, одновременно подгоняя остальных солдат, устраивающихся возле лазганов.

— Ага, столица, — произнес сержант поднимая над металлической крышей трубу перископа, заканчивающуюся испещренным царапинами пикт-планшетом. Устройство замерцало, включаясь, и на экранчике возникло полное статических помех изображение приближающегося города.

Хотя оно было довольно размытым, очертания домов на окраине показались Уриилу весьма странными, хотя малое разрешение картинки и не позволило ему определенно сказать почему.

Над городскими окраинами возвышалась огромная конструкция или даже статуя, которая, несмотря на помехи, показалась капитану похожей на крылатого ангела.

— А это что такое? — спросил Уриил, когда колонна машин подъехала ближе.

— Это-то? — отозвался Тремейн. — Железная Ангелица.

Паскаль Блез пригнулся за низким парапетом на крыше глинобитной развалюхи, наблюдая за приближавшимися «Химерами». Он уже отчаялся понять, в какой машине едет полковник Каин, поскольку ни на одной из них не было ни антенны вокса дальнего действия, ни других отличительных признаков, указывавших, что на борту находится высокопоставленный офицер.

Увы, Фалькаты научились не допускать столь элементарных ошибок.

Три «Часовых» вышагивали впереди колонны, еще три замыкали строй, и Паскаль испытывал тревожные чувства, думая о том, какой огневой мощью обладает это войско.

Позади него баюкал видавшую виды пусковую трубу Коулен Харк; ракета была уже заряжена и подготовлена. Вдоль улицы, по обе ее стороны, укрываясь на крышах и за обгоревшими танковыми остовами, залегли еще пять ракетных групп и тридцать стрелков, вооруженных кто старинным лазганом, а кто и вовсе примитивной винтовкой с поворотным, продольно-скользящим затвором.

Людей собирали на скорую руку, но, хотя подобная поспешность и отсутствие четкого плана действий противоречили всему, чему Блез учил своих сторонников, возможность разделаться с Каин была слишком привлекательной, чтобы ее упускать.

«Химеры» на полной скорости въезжали в грязный пригород, где многие дома давно разваливались и отчасти ушли под землю. Прямо в эти минуты те, кто поддерживал Сынов Салинаса, уводили отсюда мирных жителей. Паскаль Блез был очень щепетилен в том, чтобы не подвергать население своего мира ненужной опасности, а вот Фалькаты вряд ли станут осторожничать, когда откроют ответный огонь.

Сам лидер повстанцев надеялся, что к тому моменту, когда это случится, и он, и его бойцы уже успеют раствориться в лабиринте руин и брошенных машин.

— Готов? — прошептал он.

Рокот гусеничной техники с каждой проходящей секундой становился все громче.

— Как никогда, — отозвался Коулен.

— Пусть шагающие машины пройдут мимо, а потом вышибай головную «Химеру», — сказал Паскаль. — Остальные отряды будут ждать твоего выстрела.

— Помню, — прошипел Коулен. — Верь не верь, но опыт в таких делах имеется.

— Да, конечно. Прости, — извинился Блез, борясь с привычкой контролировать каждый шаг подчиненных.

Будучи уверенным в том, что Коулен Харк заставит западню захлопнуться в нужный момент, Паскаль позволил себе посмотреть на Железную Ангелицу — хранительницу и счастливый талисман Сынов Салинаса.

Она возвышалась над городом — огромная конструкция, сваренная из снятых с брошенной техники деталей. Крылья ей достались от разбившегося «Грома», основу тела составляли куски фюзеляжа, а черты лица были изваяны при помощи моторных частей.

Она была довольно примитивной и еще не до конца завершенной, но все равно — прекрасной.

— Присмотри за нами сегодня, наша прекрасная леди, — прошептал Паскаль.

«Химеры» вкатились в зону поражения.

Коулен Харк встал на колени и уложил пусковую трубу на парапет, нацеливая ее на катящиеся по улице машины.

— За Сынов Салинаса! — закричал он и нажал на кнопку пуска.

 

Глава пятая

Взрыв, услышанный Уриилом, был приглушен бронированной шкурой «Химеры» до глухого хлопка, и взрывная волна заставила машину откатиться на гусеницах назад. В смотровых блоках мелькнула вспышка, а потом раздался быстрый стук пылающих осколков, посыпавшихся сверху на корпус.

Прогремел второй взрыв; на сей раз откуда-то сзади. Внутренние динамики неожиданно ожили, разразившись криками и отрывистыми командами.

— Засада! — крикнул космодесантник еще до того, как затихло эхо первых ударов.

В бок их «Химеры» вдруг словно ударили огромным молотом, и машина встала на одну гусеницу. Солдаты закричали, а Уриил поспешил схватиться за поручни, когда она вновь начала падать на землю. В месте попадания броня «Химеры» прогнулась внутрь. Пассажирский отсек наполнился дымом и искрами, и капитан почувствовал запах крови.

Один из бойцов был мертв — определенно сломал шею. Еще один, чье лицо превратилось в жуткую красную маску после удара о стенку корпуса, кричал от боли. Два других получили массу ссадин и лежали на полу, но в целом остались невредимы.

Уриил вскочил со своего места и метнулся через весь отсек, чтобы ударить кулаком по рычагу, отпирающему десантный люк. Лишившись подвижности, «Химера» стала смертельной западней.

В машину ворвался жаркий ветер, и капитан уловил в нем едкую вонь горящего топлива и обугливающейся плоти. Снаружи утреннее солнце подсвечивало пылающую машину; языки огня вырывались из пробитых бортов, и к небу столбом поднимался густой, черный как смоль дым.

— Подъем! — закричал космодесантник. — На выход!

Пазаний подхватил раненого солдата, пока Тремейн помогал подняться двум другим и подгонял их к люку подбитой «Химеры». На земле вокруг нее валялись изувеченные тела и куски человеческого мяса — останки тех, кому пришлось ехать на броне и кто в итоге погиб в огне взрыва.

Опять услышав гулкий рев, Уриил успел оглянуться, чтобы увидеть, как очередная ракета врезается в крышу еще одной «Химеры» полковника Каин. Этот выстрел угодил в менее защищенную верхнюю часть, и снаряд разорвался внутри, заставив бронемашину заходить ходуном. Над затянутым дымом полем боя раздался треск ружейных выстрелов — прежде прятавшиеся на крышах мятежники наконец показались.

Уриил оттащил еще одного раненого солдата подальше от огня, распространяющегося по оставленной ими машине. Мотор уже горел, и оставалось только вопросом времени, когда детонируют боезапас и энергоустановка.

Пули и лазерные импульсы вгрызались в землю вокруг них, пока Уриил и раненый гвардеец пытались найти укрытие. В стену рядом с Астартес ударило разом несколько выстрелов, осыпав его каменным крошевом, и капитану пришлось активно заморгать, чтобы избавиться от попавшей в глаза пыли.

Вскоре к ним присоединился и Пазаний, укрывший своего солдата за грубой каменной стеной развалин. Огонь вели с обеих сторон улицы, дома на которой, как теперь мог видеть Уриил, представляли собой либо примитивные постройки из необожженного кирпича, либо остовы брошенных танков.

Брезентовые навесы и покосившиеся веранды со стенками из гофрированного железа были пристроены к ржавеющей бронетехнике, и таких удивительных жилищ было гораздо больше, нежели тех, при строительстве которых были использованы более традиционные материалы.

— Мы не должны отсиживаться, — сказал Уриил.

— И чем мы будем вести бой? — призывая к разуму отозвался Пазаний. — К тому же ребята Каин, похоже, знают свое дело.

Это и в самом деле было так. Уцелевшие «Химеры» закрыли собой поврежденные машины, а на дома вдоль улицы обрушился плотный град ярких лазерных импульсов.

Солдаты вели огонь из машин, чья броня прекрасно защищала от мелкокалиберного оружия и чьи башенные мультилазеры посылали в противника шипящие, мощные лучи. Мимо, расшвыривая комья грязи и чадя двигателем, прокатилась одна из «Химер», спешащая на помощь подбитой товарке.

Раздался громкий, разносящийся эхом лай установленного на машине тяжелого болтера, и выпущенные им заряды начали перемалывать каменный парапет на крыше одного из домов. Уриил увидел, как там взорвалось алое облачко, и даже сквозь неутихающий грохот выстрелов расслышал чей-то крик. Мятежники умело спланировали засаду, но укрепления, за которыми они были вынуждены укрываться, могли быть с тем же успехом сделаны из бумаги, раз уж речь зашла о болтерном огне.

На глазах Уриила один из движущихся подпрыгивающим шагом «Часовых» дал очередь из автопушки, накрыв группу людей, бегущих среди развалин. Крупнокалиберные снаряды взорвались прямо в ее центре, и все мятежники до единого рухнули на землю, изуродованные до неузнаваемости, а их кровь окрасила бледные каменные стены алыми дугами.

Раздался одиночный выстрел — отчетливый и звонкий — и голова пилота, управлявшего «Часовым», откинулась назад с образовавшейся в затылке неровной дырой. Снайпер.

Уриил проследил направление выстрела и сквозь дым сумел различить размытый силуэт убийцы. Уцелевшие «Химеры» уже почти полностью окружили подбитые, и теперь солдаты помогали своим пострадавшим товарищам выбираться из горящих обломков; на первый взгляд нападение начинало казаться сорвавшимся.

Астартес рискнул высунуться из-за иссеченного пулями угла, за которым укрывался. Стоять вот так и спокойно наблюдать за сражением для него было просто немыслимо, и он знал, что не сможет отсиживаться, пока остальные умирают за него.

Капитан повернулся к Пазанию, но не успел даже открыть рот, как друг произнес:

— Я все понял, ты все-таки встрянешь. Действуй. Я прикрою.

Уриил кивнул и выскользнул из проулка, устремившись к поврежденной «Химере», опасно завалившейся набок. Ее корпус был покрыт потеками крови и машинного масла, а изнутри вырывался дым. Главное орудие машины оказалось поврежденным, но космодесантник видел, что турельное оружие все еще цело.

Воздух рассекали выстрелы — Уриил слышал их близкий свист и отчетливое шипение. От брони «Химеры» срикошетила пуля, и Астартес ощутил, как что-то горячее и острое прочертило полосу на его лодыжке.

Он прыжком ушел под защиту накренившейся машины, перекатился и поднялся на ноги уже в ее тени. Затем схватился за верх кузова «Химеры», перебросил себя на ее крышу, подполз к турели и, выбив предохранитель, развернул оружие к цели; положение не слишком годилось для ведения огня, но Уриил обладал достаточной силой, чтобы выдержать тяжесть отдачи.

Снайпер высунулся, чтобы прицелиться по следующему «Часовому», и тогда космодесантник надавил ладонью на гашетку. Оружие стреляло с оглушительным, беспощадным лязгом, который, казалось, наносил урона не меньше, чем выпущенные им снаряды. Тяжелые тупоносые пули покидали ствол в ослепительном снопе искр. Мишень Уриила разлетелась в клочья мяса, во все стороны фонтаном брызнула кровь.

Тогда капитан вновь повернул тяжелый стаббер, осыпая градом пуль парапеты зданий на противоположной стороне улицы. Под ударами сверхзвуковых снарядов глиняные кирпичи рассыпались в пыль. Орудие обладало невероятной отдачей, но сила космического десантника легко позволяла с ней справиться.

Лазерный импульс опалил плечо Уриила, и воин поморщился от неожиданной боли, но смог удержать оружие нацеленным на боевые позиции на крышах. Из окна затвора сыпались, прочерчивая в полете бронзовые дуги, дымящиеся гильзы.

— Уриил! — закричал Пазаний снизу. — Слева!

Капитан посмотрел в ту сторону, куда указывал обрубком руки товарищ, и заметил движение между двумя почерневшими остовами танков, превращенных в дома. Группа из трех человек намеревалась выпустить по нему ракету, и Уриил, стремительно развернув оружие, дал по ним очередь.

Пули прочертили дугу и, забарабанив по металлу остовов, зазвенели, словно тысяча колокольчиков. Один из противников отлетел назад и упал с зияющей дырой во всю грудь.

К их чести, ни один из двух оставшихся не испугался ужасной гибели своего товарища; более того, они уже нацелили пусковую установку прямо на ту «Химеру», на крыше которой стоял Уриил. Космодесантник попытался дать по ним еще одну очередь, но оружие в его руках только сухо закашлялось, когда боек застучал по опустевшему патроннику.

Уриил увидел триумф на лице прищурившего один глаз мятежника.

А затем голова ракетчика взорвалась.

До капитана донесся отчетливый звук болтерного выстрела, и, оглянувшись, он увидел Пазания, бегущего к нему по проулку и, что радовало, сжимающего в руке свой пистолет. Сержант Ультрамаринов выстрелил снова, и последнего противника сбило с ног. А затем над тем местом, где он стоял, взметнулся грибок взрыва — это заряд, выпущенный Пазанием, заставил детонировать запасные ракеты, лежавшие в джутовом мешке на спине мятежника.

Вылетевшая из рук повстанцев пусковая установка бешено закружилась на земле, прежде чем взорваться. К небу взмыли тонкие усики черного дыма.

Услышав приближающийся рокот гусениц и гулкий равномерный ритм коротких очередей, Уриил выпустил из рук захваты тяжелого стаббера. Солдаты полковника Каин полностью овладели ситуацией, и для космодесантников работы уже почти и не осталось.

Затем капитан заметил, как на крыше мелькнуло что-то зеленое, и, подняв взгляд, увидел облаченного в плащ мужчину с выбритой головой и разделенной на две косы бородой, смотревшего на него через пробоину в парапете. Человек что-то прокричал, но его слова были неразличимы за грохотом выстрелов и бешеным ревом моторов, и даже усиленный слух Уриила не позволил ничего разобрать, но смысл сказанного стал очевиден, когда с крыш стали исчезать стволы винтовок. Плотность выстрелов стремительно снижалась; мятежники отступали, чтобы скрыться среди беспорядочного нагромождения руин.

Человек в зелено-желтом плаще рискнул в последний раз оглянуться и встретился глазами с Уриилом.

Ненависть в чужом взгляде капитан узнавал безошибочно. Он на всю жизнь насмотрелся ее на Медренгарде.

И человек, смотревший на него с крыши, ненавидел его и желал ему смерти, и не только ему, но всем и каждому на этой залитой кровью, задымленной улице: Фалькатам, Уриилу, Пазанию, любому солдату, который отстреливался и пытался помочь своим раненым товарищам.

Затем мужчина исчез, и Уриил спрыгнул с «Химеры».

Он приземлился в грязи рядом с Пазанием.

— Спасибо, что предупредил, — сказал капитан. — Та ракета могла здорово подпортить мне день.

— Не за что, — отозвался Пазаний. — Все равно бы он, скорее всего, промахнулся. Эти глупцы даже не способны понять, что проигрывают, пока не становится слишком поздно.

Уриил был вынужден согласиться с этим утверждением друга. Фалькаты понесли серьезный урон, когда угодили в засаду, но ответили на удар с завидной скоростью и спокойствием. Солдаты действовали, словно на тренировке, приняв бой без всякой суеты или паники, которые вполне могли бы даровать нападавшим победу.

Мятежники же, вместо того чтобы своевременно отступить после начального успеха, задержались на месте дольше разумного и потому понесли в столкновении тяжелые потери, поскольку не обладали ни дисциплиной, ни огневой мощью хорошо обученной Имперской Гвардии.

— Заметил того парня в желто-зеленом плаще? — спросил Уриил.

— Да, — ответил Пазаний, не оставляя неуклюжих попыток перезарядить свое оружие. — Вожак, как понимаю. Глупо с его стороны носить столь приметный наряд.

— Мне тоже так показалось, — согласился капитан, забирая из руки товарища болт-пистолет и вставляя свежий магазин. — Ты где эту штуку раздобыл?

— У него взял, — кивнул Пазаний в сторону мертвого сержанта Фалькат, лежащего на краю улицы с торчащим посреди лба осколком металла размерами с хороший наплечник. — Мне показалось, что оружие ему уже не понадобится и что будет неплохо позаимствовать пистолет и отомстить за бедолагу.

— Весьма неплохо, — согласился Уриил.

— К тому же так мне не придется снова пользоваться тем проклятым болтером…

— Кстати, где он сейчас?

— Там, — указал Пазаний на обломки «Химеры», из которой они выбрались не более пяти минут назад. — Пускай сгорит.

Уриил понимал, что чувствовал его друг: в использовании оружия, затронутого Губительными Силами, не было никакой чести, зато сплошной риск. Лучше уж бросить его в огне, чем дожидаться, пока оно обратится против тебя самого.

Рядом с ними остановилась еще одна «Химера», и из люка возле турели штурмболтера, ухватившись за держатели, высунулась Верена Каин. Стволы орудия все еще дымились, и лицо полковника было черным от грязи, с отдельными розовыми росчерками там, где с ее лба скатывались струйки пота.

— Забирайтесь, — рявкнула она. — Они могут вернуться.

— Это навряд ли, — заметил Уриил, но все равно поднялся с земли и помог сделать то же самое Пазанию. Кормовой люк «Химеры» распахнулся, и вниз спрыгнули сержант Тремейн и два сопровождающих его солдата. Все они разглядывали крыши через прицелы лазганов.

Тремейн поманил космодесантников, и Уриил с Пазанием подбежали к грохочущей «Химере».

Улица была затянута дымом, на ней догорали пять уничтоженных боевых машин пехоты, брошенных прямо на месте. Тел видно не было: уцелевшие экипажи забрали с собой и раненых, и мертвых. «Часовой», пилот которого погиб на глазах Уриила, повалился на землю, когда его ногу сломала неуклюжая «Химера».

— И куда теперь? — спросил Уриил, ладонью защищая глаза от солнца.

— К казармам, — ответила Каин. — До них ближе всего, а у нас много раненых.

У капитана накопилось множество вопросов, но раненые — превыше всего, а сейчас даже секундное промедление могло стоить жизни некоторым из них. Тремейн забрался внутрь машины, но Уриил, уже схватившись за края люка, увидел, что отсек полон стенающих пострадавших, лежащих на грязном полу. Капитан знал, что остальные машины выглядят сейчас точно так же и пропахли страхом, болью и кровью.

Солдаты сидели, прижимаясь плечом к плечу, набившись во внутренний короб куда плотнее, чем могли рассчитывать самонадеянные военные инженеры, и теперь в их глазах Уриил видел уважение к космодесантникам и восхищение, чего прежде не было, — известие о том, как Ультрамарины повели себя в бою, достигло ушей даже тех, кто не видел этого собственными глазами.

Гвардейцы зашевелились, стараясь освободить для них место.

Здоровые бойцы, разместившиеся в освещенном тусклыми красными лампами отсеке, старались оказать своим раненым товарищам всю возможную в этих условиях помощь, и Уриил чувствовал исходящую от каждого, кто находился на борту, усталую, готовую вырваться наружу злобу.

— Мы поедем на броне, — сказал Уриил. — У вас тут и без нас тесно.

«Химеры» помчались по Барбадусу, и Уриил получил возможность впервые как следует рассмотреть местную столицу Империума. Выглядело все так, словно город вырос на останках давнего масштабного сражения. Повсюду, насколько хватало глаз, космодесантник видел лишь руины да обломки военной техники. Целые кладбища бронемашин, брошенных разрушаться под властью стихии или же превратившихся в жилища обитателей планеты.

Дома из неотесанного камня, кирпича и металлических пластин опасно кренились, удерживаемые только железными опорами, некогда представлявшими собой главные танковые орудия. Но чем дальше колонна «Химер» углублялась в город, тем чаще начинали встречаться более надежные и пригодные для жизни постройки, появлялись окруженные высокими стенами башни из розового камня и выбеленного дерева.

Здания из темного металла и закаленного стекла, определенно имевшие имперское происхождение, пребывали в сомнительном соседстве с глинобитными и кирпичными хижинами, и все более-менее старые постройки, какие попадались на глаза Уриилу, носили следы, оставленные войной за этот мир: лазерные опалины, пулевые выбоины. Но стихия уже начинала стирать их.

То там то сям Уриил замечал зелено-золотые вымпелы, развевающиеся на высоких столбах и провисших бельевых веревках, — в те же цвета был одет человек с раздвоенной бородой. Более того, многие памятные ленты в мертвом городе имели ту же расцветку, и космодесантник задумался, что бы это могло означать.

— Кровь Императора! — прошипел Пазаний, воззрившись на вершину холма, вздымающегося к западу от столицы.

— Что там? — насторожился Уриил, опасаясь очередной засады.

— Может, сам посмотришь? — отозвался Пазаний. — Я никогда такого не видел.

Проследив за взглядом товарища, капитан обнаружил, что на гладкой вершине холма возвышается постройка удивительной формы. В ее очертаниях было нечто знакомое, но Уриилу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что именно.

Жители города были весьма изобретательны в том, что касалось использования брошенной техники, и многие машины даже превращали в дома, но то, что видел сейчас капитан, казалось просто верхом дизайнерского искусства местных сборщиков военного мусора.

Три высоченных «Капитоль Империалис», могучие левиафаны в мире военных технологий, применявшиеся, чтобы размещать командование и контролировать протяженные линии фронта, были выставлены борт к борту и превращены в нечто совсем новое. Когда-то внутри каждой из этих невероятных боевых машин располагались сотни операторов и офицеров, направляющих в бой целые полки артиллерии, многие десятки тысяч солдат и роты бронетехники. Даже один такой колосс нечасто можно было встретить на поле боя, а уж чтобы увидеть сразу три, да еще и брошенных на произвол судьбы? Это было просто неслыханно.

Да, они определенно были брошены — ржавчина и коррозия на их броне свидетельствовали, что эти гиганты уже давно не в строю. Крайние машины оказались лишены имперских орлов, хотя и сложно было сказать, произошло это по вине стихии или же так и было задумано. Между гигантами кто-то перебросил шаткие мостки, а на нижних этажах были возведены соединительные тоннели.

— Как думаешь, что это? — спросил Пазаний.

Уриил и сам уже гадал. Изучив странное сооружение повнимательнее, он заметил над командной палубой центральной машины некий истершийся рисунок, который вполне мог изображать крылатый посох, обвитый двумя переплетшимися змеями.

Кадуцей?

— Может, учреждение медикае? — предположил Уриил.

— Мне кажется излишней роскошью использование в таких целях «Капитоль Империалист».

— Согласен, но вполне возможно, что больше они уже ни на что и не годятся.

— О чем это ты?

— Оглядись вокруг, — сказал Уриил. — Да всей этой брошенной техникой можно было бы целую армию вооружить. Половина города живет в ржавых остовах, оставшихся от танков Имперской Гвардии. Похоже, что, когда Фалькаты решили здесь остаться, командование сил Крестового похода, в котором они участвовали, не выделило им достаточных средств, чтобы поддерживать все это в порядке.

— А значит, техника превратилась в бесполезные железяки?

— Да. Со временем.

— Какой позор, — произнес Пазаний. — Нехорошо это — проявлять подобное неуважение к тому, что не раз в бою спасало твою жизнь.

— Да, нехорошо, — согласился Уриил, вспоминая, сколь грубо обошлись с его собственной броней на Медренгарде.

Капитан мечтал вновь оказаться заключенным в боевые доспехи Астартес, вновь ощутить себя полноценным и верным слугой Императора, облаченным в мощнейшую броню и вооруженным самым смертоносным оружием. Экипировка Космического Десанта была не просто средством ведения войны, но и инструментом, через который воплощалась воля самого Императора.

У подножия холма, на котором расположилось удивительное медицинское учреждение, сиял купол многоярусного, украшенного колоннадами здания, определенно являвшегося не чем иным, как храмом Экклезиархии. Величественное в своем великолепии, оно явно возводилось с расчетом на то, чтобы возвышаться над всеми окрестными домами и демонстрировать могущество Империума. Но и тут война не прошла стороной — два из четырех шпилей, расположенных по сторонам света, были разрушены и торчали каменными пеньками.

Затмевая даже этот храм в олицетворении имперского могущества, над нищим городом, раскинувшимся у его подножия, подобно холмам вокруг огромной скалы, вздымался высокий дворец, увенчанный мрачными шпилями. Резко вырисовывающийся на фоне неба, он казался удивительно аскетичным, лишенным богатых украшении, какие Уриил привык видеть на подобных зданиях.

— Имперский дворец? — уточнил капитан.

Пазаний кивнул и добавил:

— Своей мрачностью он вполне соответствует этим местам.

Уриил так же ответил кивком на высказывание друга. Дворец обладал весьма суровым видом: грозные цилиндры башен, наверху которых под навесами прятались тяжелые орудия; сверкающие электрическими разрядами антенны; приземистые закрытые ангары — все это более чем подчеркивало безрадостный пейзаж, но, кроме того, строение, казалось, излучало ауру грубой силы, лишенной всякого сострадания.

Губернатор Барбаден определенно не был человеком, склонным к показной роскоши. Это обязательно следовало учесть в будущем, и Уриил задумался, пытаясь представить себе бывшего имперского командующего.

Барбаден совершенно точно не пользовался популярностью, о чем недвусмысленно свидетельствовало поведение местных обитателей на улицах.

Коренные жители планеты оказались статными, высокими людьми, носящими, словно общую униформу, пепельно-серые комбинезоны и длинные плащи.

Когда «Химеры» проносились мимо, горожане спешили прижаться к стенам, и в глазах этих людей Уриил видел всю ту же с трудом сдерживаемую враждебность, какую недавно заметил на лицах гвардейцев.

Победа Фалькат в борьбе за владение Салинасом явно оставила раны… раны, которые так и не удалось заживить.

Куда бы ни посмотрел Уриил, повсюду он видел свидетельства того, что местное население активно использует технику, брошенную Гвардией: лотки городского рынка были сварены из помятой листовой стали, содранной с танков; телеги и фургоны оказывались переделанными прицепами от грузовиков снабжения; на ручки для хозяйственных тачек пошли выхлопные трубы.

Колонна машин полковника Каин стремительно мчалась по улицам, совершая резкие, неожиданные повороты.

— Не хочет давать мятежникам второго шанса, — заметил Пазаний, озвучив собственные мысли Уриила, и вцепился в борт «Химеры», когда броневик вильнул за очередной угол.

Капитан посмотрел на прохожих и увидел на лице каждого из них неприкрытую ненависть.

— Не могу ее за это винить, — сказал он.

Путешествие с «Клекочущими орлами» по удивительным улицам Барбадуса продолжалось еще десять минут — десять долгих минут, во время которых Уриил ежесекундно ожидал услышать выстрел или рев выпущенной по ним ракеты. Но ничего подобного так и не произошло, и с каждым новым поворотом колонна уходила все глубже в город и все дальше от имперского дворца.

Вскоре «Химеры» прибавили ходу, устремляясь к возникшим впереди высоким стенам, отстоящим от ближайших домов на весьма приличном расстоянии. Уриил отметил, что постройки здесь расположены более свободно и куда менее населены, но лишь по прошествии нескольких секунд, когда их машина выкатила на открытое пространство, стал понимать причины этих отличий.

Вокруг стен раскинувшихся перед ним казарм лежала свернутая кольцами колючая проволока, а мощные железные ворота базы охраняли приземистые укрытия из мешков с песком и древесных стволов. По обе стороны от них красовались бронзовые орлы.

Колонне пришлось сбавить скорость, чтобы проехать мимо огромных бетонных плит, препятствующих быстрому приближению техники.

— Должен признать, они весьма осторожны, — произнес Пазаний, отмечая тот факт, что за колонной неотрывно следят орудия, установленные на углах крепостных стен.

— Они напуганы, — сказал Уриил, не прекращая думать обо всех тех враждебных лицах, мимо которых они проехали по пути сюда. — А еще — вынуждены прятаться за этими стенами. Что-то я не заметил на улицах ни единого патруля, а ты?

— Я тоже, но ведь не обязательно же в городе должно быть военное присутствие, — ответил Пазаний. — Наверняка за порядком следят какие-нибудь местные силы, а не Гвардия.

— Таковых тоже не наблюдается, — заметил Уриил.

— И то правда. Странно, да?

— Более чем.

Беседу пришлось прервать, поскольку ворота загрохотали, открываясь и уходя вглубь стен, а затем колонна вкатилась на пыльный внутренний плац. За укреплениями обнаружилось несколько строений барачного типа и стандартной для Империума конструкции: изогнувшиеся аркой стены из рифленого металла и покрытые рубероидом крыши. Одинаково унылые, эти здания расположились через равные промежутки вдоль всего двора. Различалось только назначение: столовая, ремонтный цех, топливный склад, хранилище экипировки, лазарет.

Высоко над крепостью взметнулось знамя, изображающее выпустившего когти золотого орла, и со всех сторон к потрепанным в бою «Химерам» устремились встревоженные солдаты. Начали перекрикиваться выбирающиеся из машин бойцы, на них в ответ заорали медики, требовавшие освободить место для раненых.

Уриил спрыгнул с крыши «Химеры», ловя обращенные на него и Пазания удивленные взгляды. Затем он увидел полковника Каин, чьи отрывистые приказания легко пробивались сквозь всю эту суету и гомон голосов, возмущенных недавним нападением. С уверенным спокойствием она подгоняла врачей, совершенно не обращая внимания на их недовольство вмешательством в их работу.

Уриил кивнул Пазанию, и вдвоем они направились к полковнику.

— Мы можем чем-нибудь помочь? — спросил капитан Ультрамаринов.

Каин оглянулась, отвлеченная от раздачи приказов. Ее лицо уже было начисто вытерто.

— Нет, — ответила она, — и буду крайне признательна, если вы не станете отходить от сержанта Тремейна. Вы все еще находитесь под стражей.

— Даже после всего того, что произошло? — удивился Уриил, одновременно наблюдая за тем, как со спины к ним заходят Тремейн и еще трое гвардейцев, облаченных в свежую форменную одежду и сжимающих в руках нацеленные на космодесантников лазганы.

— Особенно после этого, — подтвердила Каин. — Учитывая, что нападение Сынов Салинаса состоялось сразу после вашего прибытия… мне одной кажется, что не заподозрить тут некоторую взаимосвязь с моей стороны было бы преступной глупостью?

— Сынов Салинаса? — спросил Уриил. — Кто они? Это название было нацарапано на стене одного из домов в Хатуриане.

— Еще одна проблема, добавляющая мне хлопот, — произнесла полковник.

— Но кто они такие? — продолжил настаивать Уриил.

— Ничтожества, — отрезала Каин, и в глазах ее засверкала ярость. — Предатели, пытающиеся убедить людей в том, что вооруженные силы Империума — захватчики, каждому решению которых следует сопротивляться. Эти «сыны» просто террористы, убийцы и еретики, не заслуживающие ничего, кроме полного уничтожения.

Уриил не был удивлен пылкости полковника, в конце концов, слишком многие из ее людей буквально только что либо погибли, либо оказались ранены. Но тем не менее в ее обычно стальном голосе прозвучала ненависть куда более глубокая, нежели простой гнев.

Верена Каин ненавидела Сынов Салинаса со всей страстностью религиозного фанатика.

— У вас есть мысли о том, как им удалось организовать это нападение? — спросил Пазаний.

Полковник пронзила его ядовитым взглядом, даже не пытаясь сдерживать глубину своего раздражения.

— Весь этот треклятый город снабжает их информацией, — процедила она. — Стоит нам сделать хотя бы шаг, как обязательно найдется кто-нибудь с переносным воксом, чтобы сообщить об этом мятежникам.

Еще примерно тридцать минут ушло на то, чтобы позаботиться о раненых, отправить в цех поврежденные машины и перевооружить солдат, каждый из которых за время сражения успел израсходовать большую часть боекомплекта. Несколько нервозный комиссар случайным образом — насколько показалось Уриилу — выхватывал вернувшихся из общей толчеи и выслушивал их доклады. Каин вновь принялась выкрикивать распоряжения с такой яростью, словно боялась, что если прервется хотя бы на мгновение, то уже не сможет справиться с грузом недавних событий.

Каждое ее приказание исполнялось с поразительным рвением, свидетельствовавшим о том, что непослушание влекло за собой весьма серьезные последствия, и Уриил понял, что видит перед собой офицера, который не только отменно разбирается в своем ремесле, но и не позволяет забыть об этом подчиненным.

Тем временем оба космодесантника расположились на земле, прислонившись спинами к одной из «Химер»; металл ее брони тихо потрескивал и постанывал, остывая. Солнце уже проделало половину своего пути к зениту, и Уриил прикрыл глаза, наслаждаясь игрой теплых лучей на своей обнаженной коже.

Поскольку им все равно теперь нечем было заняться, кроме как ждать, пока полковник Каин прикажет выдвигаться, Уриил решил воспользоваться неожиданно представившейся возможностью и отдохнуть. Космический десантник в течение всей своей службы практически не имеет времени ни на что, кроме подготовки к грядущим сражениям. Боевой тренинг, укрепление мускулатуры, биохимический контроль и всевозможная армейская муштра — вот с чего начиналась и чем заканчивалась для него жизнь.

Жизнь во имя служения, жизнь, принесенная в жертву, жизнь ради битвы.

Какой слуга Императора мог просить о большем?

Ответ на этот вопрос явился сам собой в виде воспоминания об Ардарике Ваанесе.

За время, проведенное на Медренгарде, Уриил успел усомниться в своем праве называться космическим десантником, но сумел пройти через все испытания и даже стать сильнее. Но не все побывавшие на проклятой планете проявили ту же стойкость характера, и капитан с горечью вспоминал об Ардарике Ваанесе, повернувшемся спиной к Императору и своему долгу перед Ним.

Некогда Ваанес был воином из Гвардии Ворона, но по так и не понятым Уриилом причинам отрекся от своего ордена и вступил на путь вероотступничества. Капитан предлагал ему возможность вернуться на стезю праведности и найти искупление, но Ардарик предпочел позор и бесчестие.

Уриилу оставалось только гадать, что случилось с ним дальше. Скорее всего, тот уже был мертв, и его побелевшие кости валялись где-нибудь на усыпанных пеплом пустошах демонического мира.

Понимая, что начинает проявлять излишнюю сентиментальность, капитан заставил себя выбросить воспоминания об Ардарике из головы и повернулся к Пазанию.

Им не требовалось даже говорить друг с другом, достаточно было просто молчаливого присутствия товарища, познавшего вместе с тобой жизнь, смерть и все такое прочее. Они могли просто наслаждаться тишиной…

Тишиной, которую вскоре нарушило приближение полковника Каин.

Уриил посмотрел на нее.

— Губернатор Барбаден готов вас принять, — сказала женщина.

— Хорошо, — ответил Уриил. — Полагаю, что я тоже готов встретиться с ним.

«Из маленькой искры должно разгореться большое пламя».

 

Часть вторая

КОЖА

 

Глава шестая

Посещение имперского дворца на Салинасе? Подобных экспериментов над собой Дарон Нисато старался лишний раз не ставить. Это место было слишком равнодушным и слишком вульгарным символом имперской власти, чтобы вызывать хоть сколь-нибудь теплые чувства. Более того, оно стало фокальной точкой для ненависти граждан; видя его резкие, непримиримые очертания на фоне голубого неба, ты начинал ощущать всю свою ничтожность перед лицом Империума и, что куда важнее, свою ничтожность перед лицом губернатора Лито Барбадена.

Приблизившись к пропускному пункту, Нисато позволил дежурному офицеру забрать оружие, хотя, конечно, его и раздражал тот факт, что даже главе сил правопорядка боятся оставить пистолет при встрече с губернатором.

Это был уже третий пост охраны, через который пришлось пройти за утро. Очередное серое железобетонное строение, от которого за версту несло унынием и равнодушием. Вначале БТР «Рино» Нисато остановили на КПП возле главных ворот. Затем, едва он успел сделать пару десятков шагов, пришлось подтверждать свою личность при помощи весьма болезненных проб на генетическое соответствие. Дарон мрачно усмехнулся, подумав о том, не является ли именно регулярный забор крови на анализ причиной бледности и худобы охранников, служащих во дворце.

— Чему ухмыляемся? — спросил дежурный офицер, заперев пистолет Нисато в сейф.

— Просто мне радостно видеть, сколь ревностно вы относитесь к своим обязанностям, — ответил Дарон, прекрасно осведомленный о том, что эти люди начисто лишены всякого чувства юмора.

Охранник вопросительно покосился, пытаясь понять, не издеваются ли над ним, но Нисато был непревзойденным мастером в умении скрывать свои мысли. Решив, что его священный труд все-таки не стал мишенью для насмешек, офицер угрюмо кивнул и махнул рукой в сторону прохода, ведущего во внутренние пределы дворца.

Нисато уже собирался направиться туда, когда за его спиной хлопнули двери, и помещение наполнилось весьма характерным запахом благовоний, пота и подлости. Можно было не глядя сказать, кто вошел на пропускной пункт.

— Кардинал Тогандис, — произнес Нисато.

Услышав вздох, он обернулся, чтобы увидеть перед собой во всей красе тучную фигуру понтифекса максимуса Барбадуса.

— Инфорсер Нисато, — откликнулся Тогандис, чей лоб был покрыт бисеринками пота. — Я нахожу восхитительным тот факт, что судьба свела нас в этом месте и в сей час.

Шейво Тогандис не вызывал уважительного к себе отношения даже в те времена, когда служил в качестве штатного исповедника при Фалькатах. Он никогда не отличался хорошими манерами, был неумерен в еде и обожал разговаривать вычурными фразами. По правде говоря, сам Нисато так ни разу и не ощутил в себе потребности обратиться к услугам этого человека, предпочитая исповедоваться непосредственно Императору.

Те десять лет, что прошли со Дня Восстановления, не слишком хорошо обошлись с Шейво Тогандисом; его и без того полное тело успело изрядно раздуться во всех направлениях разом.

— Вас тоже вызвали? — спросил Нисато.

— Да-да, — ответил Тогандис, промокнув бровь платком. — Мы все — верные слуги нашего господина и благодетеля. Барбаден приказывает, и нам остается лишь ревностно исполнять. И мы же не будем вынуждать нашего добродетельного губернатора ждать?

— Нет, — согласился Нисато, отходя в сторону, чтобы пропустить кардинала к неулыбчивому офицеру.

Пока Тогандис проходил через все надлежащие формальности, необходимые для того, чтобы миновать дворцовую охрану, Нисато воспользовался случаем внимательно рассмотреть верховного священнослужителя Салинаса.

Впечатления тот не произвел.

Если не принимать во внимание роскошных одеяний, Шейво Тогандис оказывался всего лишь нервозным человечком, чье поведение, иди речь о ком-либо другом, должно было повлечь за собой арест, заточение в тюремную камеру и обработку дознавателями до тех пор, пока толстяк не исповедуется во всех своих грехах.

Исповедующийся исповедник. Эта мысль вызвала у Нисато улыбку.

Помимо алой ризы, вышитой серебром, Тогандис носил высокую, искусно украшенную митру с длинными золотыми лентами. Кроме того, в руке священник сжимал длинный посох, насчет которого у него и случился спор с дежурным офицером.

— Видите ли, любезнейший, — начал Тогандис, — вызов во дворец в сей послеобеденный час застал меня в самый неожиданный момент, а посох этот суть самый сакральный инструмент, являющий собой символ той важной и ответственной роли, каковую я играю на этой планете. Я бы крайне не советовал вам пытаться забрать его у меня.

— Никакое оружие или предмет, способный использоваться в данном качестве, не допускаются к ношению во дворце, — отчеканил дежурный офицер слова, которые, видимо, заучивал наизусть. — Это позволяется исключительно Фалькатам, состоящим на действительной службе.

— А теперь слушай сюда, ничтожный, жалкий клеврет! Пора бы уже тебе было усвоить, что из всех правил существуют исключения, так что я отказываюсь раболепствовать и выслушивать твои глупейшие попытки выслужиться. Ты меня понимаешь?

— По правде сказать — нет, — произнес офицер, протягивая руку, — но это ничего не меняет. Вам придется сдать свой посох.

— На вашем месте, Шейво, я бы не стал тратить драгоценное время на бесполезные споры, — сказал Нисато, изъясняясь так же напыщенно и самовлюбленно, как кардинал. — Даже я, надежда и опора имперского правопорядка, вынужден был сдать символы своей власти, столкнувшись с упорством сей важной персоны.

Тогандис окинул взглядом пустую кобуру на поясе Нисато и улыбнулся в знак солидарности, определенно оставшись глух к сарказму в голосе инфорсера.

— Что ж, как говорится, нельзя встречать невзгоды в одиночестве, верно? — с этими словами кардинал повернулся обратно к дежурному и неохотно протянул тому посох. — Вот только если я по возвращении замечу на нем хоть малейшую царапинку, на вас, сударь, будет возложена суровейшая из всех мыслимых епитимий!

Дежурный офицер принял посох и устало махнул рукой, разрешая проходить.

Улыбаясь, Нисато следом за кардиналом вышел во внутренний двор, залитый ярким светом солнца, уже приблизившегося к той точке, когда утро переходит в день.

Перед ними возвышался дворец — темный и угрожающий. Его оборонительные орудия хотя и смотрели сейчас в небо, но все равно являли собой доходчивый символ той власти, какой обладал владеющий ими человек. Сложенный из невероятно огромных блоков темного камня, дворец напоминал Нисато о расположенных на высоких утесах величественных замках его родного мира — несколько печальных родовых гнездах, построенных из камней, добытых на морском берегу.

Нижние уровни дворца патрулировали солдаты, облаченные в багряные одеяния и носящие на боку обнаженные фалькаты. Их красные кирасы поблескивали на солнце, а начищенные бронзовые шлемы сияли, точно золотые, вот только ни один из охранников, ясное дело, не имел права носить стрелковое оружие.

В отличие от большинства солдат в церемониальных нарядах, Ачаманские Фалькаты некогда были серьезными воинами, и Нисато гордился тем, что в прежние времена сражался с ними в одном строю. В этих людях не было слабины, и сражались они с таким огнем в сердце, о каком остальным полкам оставалось только мечтать. Конечно, после Дня Восстановления огонь угас, но угли все еще продолжали тлеть.

Перед дворцом припарковались три «Химеры», на бортах которых красовались гербы «Клекочущих орлов», и увиденное показалось Нисато настолько необычным, что он принялся гадать, кто же удостоился редкой чести приехать сюда на этих машинах.

Тогандис очередной раз промокнул лоб платком.

— Скажите, любезнейший, а когда вызывали вас, хотя бы намекнули, в чем заключена причина столь неожиданной аудиенции? — спросил он.

Нисато покачал головой, сбавляя привычный широкий шаг настолько, чтобы идти в ногу с переваливающимся с боку на бок кардиналом.

— Ничего такого, но разве Лито не славился всегда своим немногословием?

— Уж такой он, да, — согласился Тогандис. — В самом деле такой. Никаких тебе проникновенных речей перед битвой, одни только приказы — точные, требующие безоговорочного подчинения.

Насколько помнил Нисато, так оно и было. Когда Лито Барбаден возглавил Ачаманских Фалькат, Дарон — тогда еще кадет-комиссар — был вынужден расстрелять несколько молодых офицеров, осмелившихся проявить личную инициативу и по-своему интерпретировать приказания нового командира.

Лито терпеть не мог повторять дважды и не ожидал от своих подчиненных ничего, кроме полного повиновения. И, насколько знал Нисато, годы, проведенные в отставке, вовсе не смягчили характера Барбадена, так что, получив вызов, он тут же отложил все дела, связанные с расследованием деятельности Сынов Салинаса, и поспешил во дворец.

До встречи с Тогандисом Нисато полагал, что все это как-то связано с утренним нападением на возвращавшийся в город конвой полковника Каин. Теперь же, видя, что, помимо кардинала, сюда прибыли еще и «Химеры», главный инфорсер понял: речь пойдет о совсем других делах.

— Какая жалость, что столь скверная история приключилась с бывшим адъютантом губернатора Барбадена, да?

— Простите? — отозвался Нисато, услышав столь неожиданный и неприятный вопрос.

— Ганнон Мербал, помните? — произнес Тогандис. — Мне довелось слышать, что он застрелился прямо у вас на глазах.

— Да, — ответил Нисато, насторожившись. — Именно так.

— Кажется, он был вашим другом? Или я заблуждаюсь? — спросил кардинал, и Нисато чуть не рассмеялся над этими жалкими потугами изобразить непринужденную беседу.

— Был, — подтвердил инфорсер, а про себя подумал: «Надо отвечать как можно более односложно. Пусть кардинал сам поболтает языком».

— Кхм, значит, был, — протянул Тогандис. — Не знаете, с чего бы это ему могла прийти в голову подобная затея?

— Это вы мне скажите, Шейво, — сказал Нисато. — Ведь вы были его исповедником, верно?

— И в самом деле, Дарон, — ответил кардинал, явно уязвленный тем, что к нему обратились просто по имени, — но существует нерушимое правило, и вы не можете о нем не знать, запрещающее мне раскрывать сокровенную тайну исповеди.

— Даже если человек уже мертв?

— Особенно если он мертв, — подчеркнул Тогандис. — Грехи исповедовавшихся пребывают в руках Императора. Впрочем, пожалуй, я могу вам сказать, что Мербал испытывал в некотором роде чувство вины.

— Из-за этого? — поинтересовался Нисато, демонстрируя священнику золотую медаль Мербала, которую тот бросил на барную стойку, прежде чем разметать свои мозги по всему бару.

Кардинал тут же отвел взгляд, и Дарон не был бы инфорсером, если бы не заметил чувства вины в глазах собеседника. Тогандис вновь принялся утирать пот.

— Я… я уже давно не вспоминал о Хатуриане, — произнес толстяк, но Нисато понимал, что тот врет.

— Вы были там? — спросил инфорсер, и Тогандис вздрогнул.

Нисато уже знал ответ; кардинал носил точно такую же медаль прямо на своей ризе.

— Я там был, да, — затараторил Тогандис, — но в сражении участия не принимал.

— Насколько мне известно, сражением это назвать затруднительно.

Кардинал поначалу не ответил, и Нисато уже было решил, что тот предпочел проигнорировать сказанное, но затем толстяк прошептал:

— Да, весьма затруднительно, но…

— Но? — попытался надавить Нисато, надеясь все-таки узнать побольше о самой таинственной из известных ему операций.

Но прежде, чем Тогандис успел хоть что-нибудь сказать, раздался полный официоза голос:

— Инфорсер Нисато, кардинал Тогандис, губернатор Барбаден готов принять вас. Прошу следовать за мной.

Нисато молчаливо выругался, но заставил себя выдавить улыбку, когда отвел взгляд от кардинала и посмотрел в излучающее любезность лицо Мерска Эвершема.

Лицо это, может, и было довольно тонким и несколько угловатым, зато под элегантным сюртуком скрывалось крепкое, могучее тело. Нисато не раз видел этого человека в бою и знал его как беспощадного убийцу. Оставалось только гадать, каким образом Барбадену удалось убедить Эвершема оставить действительную службу. Среди Фалькат Мерск считался своего рода аномалией — хорошо воспитанный, голубых кровей, он мог запросто претендовать на офицерское звание, но по непонятным причинам предпочитал остаться рядовым.

Теперь же он стал советником, личным слугой, секретарем и телохранителем Лито Барбадена, уже довольно давно сменив на этом посту ныне покойного Ганнона Мербала. Нисато нисколько не сомневался, что Эвершем до зубов вооружен искусно скрытыми пистолетами и ножами.

— Мерск, — кивнул инфорсер. — Как поживаешь?

— Неплохо, — ответил тот. — А теперь, если позволите…

— Конечно, конечно, — взволновано пропыхтел Тогандис. — Пойдемте, Дарон. Не можем же мы заставлять ждать нашего любезнейшего губернатора?

— Не можем, — отозвался Нисато, — и уж точно не хотим.

Он увидел, как на лице Эвершема проступает самодовольная ухмылка, и с трудом подавил желание стереть ее кулаком. Вместо этого инфорсер зашагал следом за личным головорезом Барбадена и кардиналом, сопровождаемый целым отделением одетых в красную униформу солдат, окруживших их со всех сторон и поблескивавших на ярком солнце своими фалькатами.

Намек был слишком грубым и выходил за рамки приличия, но Нисато решил не уделять этому внимания и спокойно позволил отконвоировать себя по петляющим коридорам, узким винтовым лестницам и гулким, холодным палатам дворца, где никогда не звучал смех и не горели камины.

Эвершем больше не выказывал желания общаться, да и Тогандис в этих угрюмых чертогах утратил свою привычную экстравагантную словоохотливость. Они шли в полном молчании, пока солдаты неожиданно не замерли в самом начале длинного коридора, украшенного портретами. На другой его стороне Нисато увидел тощий сутулый силуэт Мезиры Бардгил, к которой, как ни странно, по-прежнему испытывал почти отцовские чувства.

Она всегда была довольно нервной особой и часто подвергалась издевательствам, пока служила Барбадену в качестве ручного псайкера.

Нисато видел, что время, прошедшее со Дня Восстановления, к ней тоже не было добрым.

— Сюда, — произнес Эвершем, хотя и Нисато, и Тогандис прекрасно знали дорогу.

Они проследовали за телохранителем Барбадена по длинному коридору, и кардинал даже попытался изобразить нечто вроде восхищения при виде портретов полковников, в давние времена возглавлявших Фалькат. Нисато же на протяжении всего пути продолжал гадать, что именно толстяк собирался рассказать перед тем, как вмешался Эвершем.

Мезира поприветствовала их робкой улыбкой и кивком, и инфорсер увидел темные мешки у нее под глазами, а заодно отметил, насколько обвисла кожа на ее и прежде худощавом теле. Тогандис старательно делал вид, что не замечает псайкера, пока Эвершем стучался в широкие деревянные двери. Едва услышав дозволение войти, Мерск распахнул их и скользнул внутрь.

Нисато, Тогандис и Мезира последовали за ним в помещение, оказавшееся просторной и богатой библиотекой с рядами упирающихся в потолок книжных стеллажей и длинными столами.

Губернатор сидел прямо на столешнице того из них, что стоял в центре.

Высокий, поджарый и темноволосый, Лито Барбаден выглядел почти аскетично; костюм, безукоризненно подогнанный по фигуре, хоть и был пошит в соответствии с гражданскими нормами, все же напоминал об армейской форме своими бронзовыми пуговицами, лампасами на брюках, дополняли картину начищенные до блеска сапоги. Слева на груди бывшего полковника была прикреплена орденская колодка, весьма элегантно вписывавшаяся в общий стиль.

Барбаден обладал привлекательной внешностью; его темные волосы и ухоженную бороду пронизала обильная седина, однако глаза губернатора по-прежнему сверкали хищным огнем.

Но, какое бы чарующее впечатление он ни производил, вниманием Дарона Нисато всецело завладели двое других, стоявших рядом с Барбаденом. Впрочем, изумление Шейво Тогандиса вырвалось наружу быстрее.

— Астартес, — на выдохе произнес кардинал.

Оба воина были облачены в простые серые рясы с откинутыми за спину капюшонами, хотя эти одеяния и казались до смешного тесными для столь огромных созданий. Ни Верена Каин и никто из солдат, дежуривших у стен библиотеки, не то что не могли тягаться с космодесантниками в росте, но даже не доставали тем до плеча. Один из них обладал стройным телосложением, если, конечно, такое описание уместно, когда речь заходит о двух с половиной метровом гиганте, в то время как второй, у которого правая рука ниже локтя отсутствовала, был более приземистым и широкоплечим.

Сказать, что Дарона Нисато потрясло столь неожиданное зрелище, было бы просто колоссальным преуменьшением.

— А, Дарон, Шейво! — воскликнул губернатор. — Весьма польщен тем, что вы составили нам компанию.

«Как будто у нас был выбор», — подумал Нисато.

— К нам прибыли гости, — продолжал Барбаден, — утверждающие, что могут поведать поистине фантастическую историю.

С каждой минутой солнце вползало все глубже и глубже в пещеру, заставляя бескожих отступать все дальше в поисках тени. Ни громогласный рев, ни угрожающая демонстрация физической мощи не могли остановить его… равно не помогали молитвы и испуганные стоны.

Вожак, наблюдая за тем, как ненавистный свет пытается достать племя в этом последнем пристанище, почувствовал, что гнев в его душе перерастает в ярость. Некуда было больше бежать, негде было прятаться от несущего смерть солнца.

Предательство приближалось к своей развязке.

Остальные воины, несчастные и запуганные, сгрудились в кучу за спиной своего вождя; ни пугающий вид, ни могучие мышцы не могли защитить их от лучей, сжигающих лишенные кожи тела. Даже незначительное соприкосновение со светом приводило к травмам, ожоги стремительно распространялись по рукам и ногам, становившимся все бледнее.

Свет продолжал усиливаться, и вожак зажмурился, чувствуя, как поверхность его мускулов начинает стягиваться, словно ее туго обматывают невидимой пленкой.

Тело жгло с головы и до ног, и когда он поднял перед собой руку, то увидел, что там, где ее коснулось солнце, появились странные пятна молочного цвета. Его обнаженная плоть меняла свой цвет с красно-серого на блестящий маслянисто-белый.

Хотя сам предводитель и не знал подобных слов, но его метаболизм отреагировал на неожиданное шоковое воздействие ультрафиолета активацией генетической памяти, закодированной в одном из дополнительных органов. Космические десантники называли этот орган меланохромом — это было биологическое устройство, помогавшее коже Астартес при необходимости становиться темнее, чтобы защитить ее от вредоносного излучения.

Усиленные и измененные до полной неузнаваемости за время, проведенное предводителем в одной из чудовищных демонических маток, разбросанные по его телу фрагменты меланохрома сейчас неустанно трудились, создавая единственную защиту, информация о которой была закодирована в их никак не связанной с мозгом памяти, — кожу.

Вождь бескожих наблюдал, как молочно-белая пленка волнами растекается по его плоти, полностью покрывает собой руку, охватывает пальцы, стягивает вместе мясо и кости.

Потрясенный увиденным, он шагнул вперед, подставляя руку под прямые лучи света, что, подобно вору, вползал в пещеру. Молодую кожу обожгло, ее нежный белый оттенок сменился воспаленным розовым. Тогда вожак убрал руку и обернулся, чтобы увидеть, как та же пленка расползается и по телам остальных воинов племени.

Неужели они вновь становятся целыми?

Природа случившегося чуда оставалась неведома вождю бескожих, поэтому он упал на колени и вознес благодарственную молитву Императору, ведь кто еще мог сотворить такое доброе волшебство?

Приободренное изменениями, произошедшими с вожаком, все племя подалось вперед, и их сочащиеся влагой тела начали претерпевать те же метаморфозы.

Воины стонали и выли, когда их касалось солнце, поскольку деградация затронула их куда сильнее, нежели предводителя, и ультрафиолет еще продолжал жечь их плоть. Все племя смотрело на вождя в ожидании наставлений, но сейчас он ничем не мог им помочь.

Его тело изменялось, приспосабливалось, мутировало. Он не знал ни как, ни почему и понимал лишь то, что Император предоставил ему шанс стать чем-то новым, перестать быть просто чудовищем. Гнев, ярость и злоба отступали… не исчезали совсем, но становились управляемыми.

Вождь бескожих посмотрел на свое племя:

— Ожидайте. Изменения придут. То, что происходит сейчас со мной, случится и с вами. Не сразу, но скоро.

Чтобы его слова прозвучали более убедительно, вожак, сопровождаемый испуганными и отчаянными воплями, полностью вышел на свет. Шаг за шагом он приблизился к выходу из пещеры и окинул взглядом горный склон.

Солнечные лучи слегка обжигали его, но теперь это ощущение уже не пугало и даже доставляло удовольствие. Забытые воспоминания о том, что такое обладать кожей, нахлынули на него со всей яркостью: быть цельным и здоровым, стоять под жарким солнцем и наслаждаться его теплом!

Где-то далеко внизу простерлись руины мертвого города, по заброшенным улицам которого блуждали лишь тени.

Хотя, задумался предводитель, так ли уж заброшены они были?

Уриил стоял перед губернатором Салинаса и понимал, что разговаривает сейчас с одним из самых опасных собеседников в своей жизни. Лито Барбаден, человек, о котором он имел лишь разрозненные сведения, до этой минуты оставался загадкой.

Поскольку некогда Лито командовал полком, а теперь заправлял целой планетой, недооценивать его определенно не следовало, но только встретив холодный, безжалостный взгляд губернатора, Уриил осознал всю правду.

За время своей службы капитану не раз доводилось общаться с командирами Гвардии. Кто-то оказывался достойным человеком, кто-то — скверным, но в основном все это были люди, стремившиеся исполнить свой долг и уберечь от гибели вверенных им солдат. И если еще можно было предположить, что в первом Барбаден был хоть сколько-нибудь заинтересован, то последнее ему явно было чуждо.

Едва раненых разместили в казармах «Клекочущих орлов», как Уриилу и Пазанию вновь пришлось грузиться в «Химеру» и на всех парах мчаться по городу. Помимо них выехали еще несколько обманных конвоев, но на сей раз все эти предосторожности не пригодились.

За время пути космодесантники почти не видели города, только кирпичные и металлические стены, мелькающие в смотровых блоках. Уриил пытался составить хоть какое-нибудь представление о маршруте, но очень скоро устал отслеживать непредсказуемые повороты и сдался. Впрочем, прежде чем их высадили посреди просторного двора перед имперским дворцом, он успел насчитать несколько кратковременных остановок — конвой явно проезжал через какие-то пропускные пункты.

Вблизи дворец оказался еще более внушительным, нежели представлялось издалека; его оборонительные системы и боевые орудия вполне могли потягаться с многими из удаленных крепостей Ультрамара. Полковник Каин тут же повела космодесантников в казарменного типа пристройку у основания дворца; как всегда, за ними поспешил отряд одетых в красную форму солдат.

Навстречу вышел мужчина в длинном черном сюртуке, и Уриил тут же обратил внимание, что двигается незнакомец в непринужденной и плавной манере прирожденного убийцы. Человек представился Эвершемом, личным слугой губернатора Барбадена. Уриил бросил взгляд на Пазания и, к своему облегчению, увидел, что от глаз его друга также не укрылась замаскированная за учтивой улыбкой подлинная суть этого «слуги».

Вскоре принесли чистую одежду, и Уриил с радостью избавился от последних остатков своей сломанной брони. Пазаний, впрочем, не разделял его восторгов и вовсе не стремился скрыть недовольство, когда его вынудили расстаться с доспехами. Да и сам Уриил испытал схожие чувства, увидев солдата, подошедшего, чтобы забрать меч с золотой рукоятью.

— Этот меч хранит в себе память и честь капитана Ультрамаринов, — предупредил Уриил.

— Вам не следует тревожиться о своем вооружении, — пообещал Эвершем. — Его доставят в Галерею древностей. Поверьте, куратор Урбикан неплохо разбирается в подобной броне и оружии.

Интонации его свидетельствовали, что спорить бессмысленно, поэтому все личные вещи оказались изъяты и унесены в неизвестном направлении отрядом обливающихся потом солдат. Все еще находясь под вооруженной охраной, космодесантники воспользовались душевой, чтобы смыть с себя накопившуюся за время путешествия грязь Медренгарда, хотя Уриил сильно сомневался, что просто потока горячей воды для этого достаточно.

Наконец они привели себя в порядок и переоделись в подаренные им облачения: простые балахоны, на скорую руку подогнанные так, чтобы их можно было натянуть на огромные тела. Теперь, когда их внешний вид стал достаточно приличным, чтобы предстать перед губернатором, Эвершем и полковник Каин (она, к слову сказать, тоже успела переодеться в чистую форму) повели их по сумрачным, спартански простым коридорам, обшитым деревянными панелями; по пути им так и не встретилось ни украшений, ни чего бы то ни было еще, подчеркивавшего бы высокий статус владельца замка.

Это само по себе уже было весьма занятным, поскольку, как свидетельствовал личный опыт Уриила, подавляющее большинство людей стремится оставить на всем окружающем их, свой след, изменить мир и показать, что они существуют, что чего-то стоят в этой жизни.

Но ничего подобного капитан не находил в безликих палатах дворца и потому гадал, кем же должен быть человек, способный назвать это строение домом.

И вот наконец они миновали увешанный портретами коридор и вошли в огромную, заставленную книжными стеллажами библиотеку, по периметру которой нес свою вахту десяток солдат. У потрескивающего, завывающего камина расположился высокий мужчина, чьи темные волосы были пронизаны сединой. Он носил довольно строгий, без лишних изысков костюм и попивал какую-то желтовато-коричневую жидкость из высокого бокала.

Эвершем удалился, чтобы, как он заявил, встретить других гостей, оставив Уриила с Пазанием на попечение Лито Барбадена и Верены Каин.

Полковник, не произнося ни слова, заняла место среди солдат, стоявших у стены, а губернатор несколько долгих секунд удерживал на космодесантниках ледяной взгляд, прежде чем наконец подняться с кресла и поставить бокал на стоявший рядом столик.

— Я Лито Барбаден, имперский командующий Салинаса, — произнес он. — Теперь мне бы хотелось узнать, кто вы.

— Я капитан Уриил Вентрис. А это — сержант Пазаний Лисан.

— А сам он что, представиться не способен? — спросил Барбаден. — Дар речи утратил?

— С ней у меня все в порядке, — ответил Пазаний.

— Так почему бы тебе ею не воспользоваться? — предложил губернатор. — Никогда, сержант, не позволяй другим людям говорить за тебя.

Уриил был не только удивлен, но и в значительной степени взбешен повадками Барбадена. Тот, как и Каин, совершенно не выказывал благоговейного трепета, какой обычно возникал у простых людей при появлении Адептус Астартес. Более того, манера держаться и язык тела этого человека свидетельствовали о враждебности.

— Так, значит, ты, Уриил Вентрис, утверждаешь, что капитан, — продолжал Барбаден, присаживаясь на край стола. — И капитан какого же ты ордена?

— Мы полноправные воины Ультрамарины, — сказал Уриил. — Четвертая рота: «Защитники Ультрамара».

— Пожалуйста, в следующий раз, когда я задаю вопрос, отвечай кратко и точно. Терпеть не могу болтунов, — произнес Барбаден.

Гнев овладел Уриилом, но капитан почувствовал успокаивающее прикосновение Пазания и постарался совладать со своим темпераментом.

— Как скажете, губернатор.

— Отлично, — улыбнулся Барбаден. — Салинас — простой мирок, и мне бы хотелось, чтобы таким он и оставался. Мне нравится, когда все просто, ведь если начинаешь усложнять, есть шанс, что все полетит кувырком. Понимаешь меня?

Поскольку вопрос показался Уриилу риторическим, он решил промолчать.

— Да, и еще одно, капитан, если я задаю вопрос, это означает, что я жду ответа. Не в моей натуре сотрясать воздух вопросами, ответ на которые мне заранее известен.

— Да, — процедил сквозь зубы Уриил. — Я вас понимаю.

— Вот и славно, — продолжил Барбаден как ни в чем не бывало, словно не замечая растущую ярость Уриила. — Конечно, Салинас не лишен определенных проблем, но ни одна из них не обладает должным весом, чтобы лишить меня покоя. И тут вдруг, откуда ни возьмись, на моей планете объявляются два воина Астартес, не удосужившись даже известить о своем прибытии… и, боюсь, все это вносит лишние сложности в общую систему, что грозит нарушить слаженную работу моего мира.

— Смею заверить, губернатор Барбаден, мы вовсе не желаем доставлять вам неприятности, — сказал Уриил. — Единственное, чего мы хотим, так это вернуться на Макрагге.

— Понимаю, — кивнул губернатор. — Должно быть, вы говорите о своей родной планете?

— Да.

— Капитан Вентрис, как я уже упоминал, мне очень не нравятся усложнения. Они вносят в систему непредсказуемые переменные и крайне мешают жить. Достойное бытие можно обеспечить себе лишь в том случае, если можешь гарантированно предугадать исход своих действий. Проверенные факты и предсказуемость — вот краеугольный камень всего и вся, и стоит забыть хоть об одном, как миром начинает овладевать хаос.

— Конечно, губернатор… — начал было Уриил.

— Я еще не договорил, — отрезал Барбаден. — Так вот, сдается мне, что ваше пребывание на моей планете настолько случайная величина, что будет лучше просто избавиться от вас.

Барбаден щелкнул пальцами, и солдаты, расположившиеся вдоль стен библиотеки, разом вскинули винтовки, нацелив их на Уриила и Пазания.

Капитан просто не мог поверить тому, что слышит и видит. Неужели этот человек собирается вот так запросто расстрелять их? Уриил быстро подсчитал количество и оценил огневую мощь нацеленного на него оружия, пытаясь прикинуть шансы на выживание. К сожалению, даже легендарная стойкость космического десантника не могла бы их спасти, дай все эти солдаты прицельный залп.

— Вы без предупреждения и разрешения явились на мою планету, — прорычал Барбаден. — Вломились в запретную зону и еще смеете рассчитывать, что я встречу вас будто дорогих гостей? Вы за дурака меня принимаете?

— Губернатор Барбаден, — произнес Уриил. — Клянусь честью своего ордена, что мы — верные слуги Императора. И если дозволите, я могу объяснить вам причины, приведшие нас сюда.

— Надеюсь, эти причины хоть сколько-нибудь вас оправдывают, — сказал Барбаден. — А теперь я рассчитываю услышать правду. И немедленно.

В глазах собеседника Уриил видел ярость, но также видел и то, что эта эмоция никак не передается телу губернатора. Гнев этого человека был ледяным, полностью сдерживаемым и подчиненным логике, что делало его еще более опасным, поскольку эту ненависть не сковывали какие-либо другие эмоции.

Барбадену было достаточно одного жеста, чтобы уничтожить космодесантников без всякого сожаления, и Уриилу показалось, что это будет иронией судьбы — если его, пережившего все мыслимые и немыслимые опасности Ока Ужаса, прикончит верный слуга Императора.

— Разумеется, — после нахальных угроз в голосе Уриила зазвучали жесткие нотки. — Я расскажу правду, и, надеюсь, тогда мы сумеем прийти к соглашению о времени нашего отбытия.

— Не исключено, — процедил Барбаден, — но это уже буду решать я, после того как выслушаю вашу историю.

Уриил кивнул, не собираясь даже притворяться, будто благодарен губернатору за разрешение говорить.

— Должен предупредить вас, что мой рассказ покажется вам фантастичным. И наверняка в отдельные факты будет сложно поверить, но клянусь честью, что все это правда.

Однако не успел Уриил продолжить, как в дверь постучали, и Барбаден крикнул:

— Войдите!

Створки распахнулись, и на пороге снова возник Эвершем, сопровождаемый сразу тремя людьми.

Двое новоприбывших оказались мужчинами и один — женщиной. Первый был высоким и обладал грубой красотой, а кожа его была почти столь же темной, как и его доспехи. Его внешний вид позволил Уриилу предположить, что этот человек является кем-то вроде представителя местных сил правопорядка.

За ним поспешал толстяк, разжиревший просто до неприличия, его тучные телеса были скрыты под богато расшитыми серебром пурпурными одеяниями. Этого незнакомца Уриил с ходу отнес к высшим чинам Экклезиархии… возможно, тот был даже кардиналом. Толстяк непрерывно вытирал блестящий влагой лоб, и даже с расстояния капитан уловил запах прогорклого пота.

Третьей шла худощавая, имеющая изможденный вид женщина с несколько печальными чертами лица и нервными повадками. Исходивший от нее запах страха перебивал даже вонь, источаемую кардиналом.

Никто из этой троицы не смог сдержать изумления при виде космодесантников.

— Астартес, — удивленно выдохнул толстяк.

— А, Дарон, Шейво! — воскликнул губернатор. — Весьма польщен тем, что вы составили нам компанию. К нам прибыли гости, утверждающие, что могут поведать нам поистине фантастическую историю.

 

Глава седьмая

Знакомились они без лишней помпы, быстро: Дарон Нисато, главный инфорсер Барбада; Шейво Тогандис, кардинал Барбада и понтифекс максимус Салинаса; и наконец, Мезира Бардгил, ранее санкционированный псайкер Ачаманских Фалькат, а ныне — простой гражданин. Уриил не мог не заметить по лицу Верены Каин, какое презрение она испытывает ко всем троим.

Лито Барбаден вновь подхватил свой бокал и опустился в кресло. Надо заметить, что губернатор занял единственное сидячее место во всей библиотеке, вынуждая всех прочих стоять, пока он наслаждался уютом, закинув ногу на ногу.

— Можете начинать рассказывать, капитан, — произнес Барбаден, качнув бокалом в сторону Уриила.

Тот в очередной раз заставил себя проглотить гнев и кивнуть.

Начал он с операции, проведенной четвертой ротой на Тарсис Ультра, и войны против тиранидов, внегалактической расы хищников, пожирающих миры. В голосе Уриила звенела гордость, когда он повествовал о многочисленных битвах под стенами Эреба и отваге, проявленной подразделениями Имперской Гвардии во время обороны этого города.

Капитан видел, какую гордость за своих товарищей по оружию испытывают солдаты Фалькат, слушая об отчаянной борьбе за Тарсис Ультра.

Орды Великого Пожирателя были разбиты в той войне, но победа досталась слишком большой ценой.

Многие из воинов Уриила пали, и магистры Ультрамаринов не собирались проявлять снисхождение к его необдуманному руководству ротой. Не успели уцелевшие космодесантники возвратиться на Макрагге, как Уриила и Пазания уже обвинили в нарушении Кодекса Астартес — увесистого труда, который был написан в стародавние времена примархом Ультрамаринов и которым они руководствовались во всех областях своей жизни.

— И какому же наказанию вас подвергли? — поинтересовался Барбаден.

— Временному изгнанию из ордена, — ответил Уриил.

— И какой в нем смысл?

— Лорду Тигурию, верховному библиарию Ультрамаринов, было ниспослано видение великого зла, и нас отправили уничтожить его. Это смертельная клятва.

— Смертельная? — переспросил Барбаден. — Стало быть, на ваше возвращение не рассчитывают?

— Мало кто возвращался с таких заданий, — согласился Уриил.

— И как, сдержали вы эту свою смертельную клятву?

— Так точно. Мы прибыли на планету, захваченную Губительными Силами, пробили дорогу к крепости вражеского полководца и разнесли ее до основания.

— Неужели вы это сделали вот так, вдвоем? — задала вопрос Верена Каин.

— Нет, — произнес Уриил, стараясь как можно осторожнее подбирать слова, — во всяком случае, не совсем. Нам удалось объединить усилия кое с кем из местных обитателей. При их поддержке мы сумели выполнить задание и теперь мечтаем только о том, чтобы возвратиться в орден.

Барбаден какое-то время размышлял над словами Уриила, прежде чем сказать:

— Весьма интригующая история, капитан Вентрис, вот только с той самой секунды, как мне впервые донесли о вашем прибытии, меня мучает один вопрос. Как же вы добрались сюда?

— По правде сказать, губернатор Барбаден, я не слишком-то понимаю механику этого процесса, — начал объяснять Уриил, понимая, что необходимо раскрыть хотя бы часть правды. — Многое из того, что с нами случилось в последнее время, осталось за гранью моего разумения. Нас доставила сюда какая-то машина, способная перемещаться между вашим миром и эмпиреями. Она остановилась на этой планете, и мы были вынуждены высадиться в Хатуриане. Где она находится сейчас и почему именно Салинас? Не знаю.

Барбаден покосился на Мезиру Баргил, которая судорожно, нервно кивнула, и Уриил понял, что губернатор использует псайкера в качестве живого детектора лжи. Капитану оставалось только радоваться, что он решил не врать губернатору, поскольку тот наверняка приказал бы своим людям открыть огонь при первом же намеке на обман.

— Итак, вы двое, значит, — протянул Барбаден, — герои Космического Десанта, начинающие долгий путь домой. Должен признать, капитан Вентрис, есть в этом что-то эпичное. Но чего же вы хотите от меня?

Уриил позволил себе облегченный вздох. Конечно, до извинений или хотя бы дружелюбия этой фразе было весьма далеко, но им все-таки удалось немножко продвинуться в нужном направлении.

— Мы нуждаемся в возможности отправить астропатическое послание на Макрагге, — сказал капитан. — Разумеется, оно вначале должно быть одобрено вами. Мы исполнили смертельную клятву, а теперь настало время возвращаться.

Барбаден осушил остатки желтовато-коричневой жидкости и отставил бокал в сторону.

— И что я получу, если соглашусь помочь?

— Мы будем находиться в вашем подчинении до тех пор, пока наши боевые братья не прилетят.

Сколь бы ни было это предложение отвратительным для самого Уриила, Барбадену мысль о двух космодесантниках у него на побегушках определенно понравилась, и губернатор улыбнулся.

— Не так уж и часто нам выпадает шанс обратиться за помощью к воинам Адептус Астартес.

Он вновь щелкнул пальцами, и солдаты, стоящие по периметру комнаты, с явным облегчением опустили оружие.

— Да, вполне возможно, что именно вашего вмешательства сейчас как раз и не хватает, чтобы помочь нам справиться с недавними недоразумениями, — произнес Барбаден. — Теми самыми, невольными свидетелями которых, если верить докладу полковника Каин, вы недавно стали.

— Верно, — сказал Уриил, хотя понимал, что губернатор и без него знает все подробности утреннего столкновения с Сынами Салинаса.

— Мы не нуждаемся в помощи, — встряла Верена Каин, и Барбаден усмехнулся, услышав ее слова. — Паскаль Блез — весьма посредственный военачальник, и командует он просто кучкой любителей.

— И все же, Верена, он сумел заманить тебя в западню, да еще и лишить нескольких боевых машин пехоты, — заметил Барбаден. — Тех самых машин, которые мы уже не можем себе позволить терять.

Полковнику Каин хватило ума промолчать, и тогда губернатор продолжил:

— Да, думаю, нам будет полезно заручиться поддержкой Адептус Астартес. Людям нашего мира пора понять, что они являются частью Империума и что сопротивление приказам законных властей недопустимо. — Барбаден поднялся и сцепил руки за спиной. — Я сведу вас со своим личным астропатом, и мы посмотрим, что можно сделать, чтобы помочь вам вернуться домой. Тем временем я должен попросить вас гостить в моем дворце. Вас обеспечат всем необходимым, но ради вашей же безопасности я вынужден запретить покидать наши стены без соответствующего эскорта. Видите ли, улицы Барбадуса далеко не столь безмятежны, как нам бы хотелось.

Хотя Уриил и был несколько удивлен неожиданной переменой в поведении Барбадена, он не спешил отвергать это предложение только потому, что губернатор ему не нравился. Поэтому капитан благодарно кивнул:

— Да, губернатор, этот вариант нам вполне подходит.

— Разумеется, — произнес Барбаден, обводя рукой всех прочих, кто собрался в библиотеке до того, как Уриил начал свой рассказ. — А теперь, раз уж эта проблема решена, мне, капитан Вентрис, пора возвращаться к насущным делам и поговорить с советниками. Эвершем же подберет для вас подходящее жилье в моем дворце, а когда появится возможность связаться с вашей родиной, я обязательно пришлю слугу.

— Благодарю, губернатор Барбаден, — сказал Уриил, хотя и понимал, что тот уже практически забыл о них.

Рядом с капитаном возник Эвершем:

— Пожалуйста, прошу следовать за мной.

Уриил кивнул и еще раз окинул библиотеку взглядом.

За все то время, что он говорил, ни Тогандис, ни Нисато не произнесли ни слова, и капитану оставалось только гадать, зачем их вызвали послушать этот рассказ. Ради чего Барбаден собрал их здесь?

Но обдумать этот вопрос можно было и потом, пока же возле него в ожидании стоял Эвершем.

Уриил и Пазаний поклонились имперскому командующему Салинаса и следом за своим сопровождающим покинули зал.

— Ну? — спросил Барбаден. Маска благолепия слетела с его лица, едва космодесантники успели выйти. — Что думаете?

Никто не решался заговорить первым, и губернатор вздохнул. Он обладал такой репутацией, что никто не осмеливался озвучить собственное мнение, пока не поймет, к чему клонит Барбаден. Поскольку играть в кошки-мышки ему сегодня уже надоело, губернатор произнес:

— Мне сдается, что за личностями Уриила Вентриса и Пазания Лисана кроется нечто большее, чем кажется на первый взгляд. А вам?

К его удивлению, первым слово взял Шейво Тогандис.

— Они все-таки Адептус Астартес, мой господин, — произнес толстяк. — Что может в них быть подозрительного?

— Это я у тебя, Шейво, и спрашиваю, — сказал Барбаден. — И мне вовсе не нравится, когда мои собственные вопросы задают мне же, только сформулировав иначе.

— Прошу прощения, губернатор, — пробормотал Тогандис, определенно раскаиваясь в своей поспешности.

Барбаден же принялся неторопливо прохаживаться рядом со своими подчиненными, четко проговаривая каждое слово так, чтобы места недопониманию просто не осталось. Годы, проведенные им в войсках снабжения, до того как он возглавил Ачаманских Фалькат, приучили его выражаться как можно более доходчиво.

— Итак, капитан Вентрис утверждает, что прибыл с планеты, отдавшейся во власть Губительных Сил. Скажите, кардинал, не будет ли с моей стороны излишней предосторожностью украсить выделенные ему помещения священными цитатами, знаками и тому подобным? Сдается мне, что должна существовать какая-нибудь литания, способная развеять мои сомнения в их чистоте.

— Ах да, конечно, я уверен, что кое-какие молитвы способны помочь разрешить этот вопрос, — сказал Тогандис. — Быть может, «Поучения Себастиана Тора» или же «Благодарения и благословения»…

— Избавь меня от подробностей, — отрезал Барбаден. — Просто найди нужные строки и проследи, чтобы все было сделано как надо. Если они притащили с собой скверну, я не должен допустить, чтобы она вырвалась в мой мир.

Закончив с Тогандисом, Барбаден перенацелил взгляд на Дарона Нисато, верного и непоколебимого Нисато. Губернатор не мог не ощущать, что инфорсер не испытывает к нему теплых чувств, но смирился с этим как с неизбежным, поскольку Дарон отменно справлялся со своей работой и отдавал ей всю душу.

Именно это и стало причиной, по которой нынешний глава службы правопорядка покинул ряды «Клекочущих орлов».

Заставив себя отбросить посторонние мысли, губернатор спросил:

— А что скажешь ты, Дарон? Как тебе этот капитан Вентрис?

— Не думаю, что он лжет. — Нисато выпрямил спину чуточку сильнее, чем обычно.

— Неужели? — произнес Барбаден. — Боюсь, тогда нынче тебя подводит чутье.

Нисато покачал головой:

— Сомневаюсь, господин. Но, хотя я и не думаю, что Вентрис лжет, определенно многое из произошедшего с ними он не рассказал. Он весьма смутно описал свое прибытие на Салинас, как и тот мир, откуда они явились, а когда кто-то начинает так юлить, это заставляет заподозрить, что он прекрасно осознаёт — узнав подробности, мы, скорее всего, захотим их прикончить прямо на месте.

— Стало быть, ты предлагаешь надавить на них и заставить признаться во всем?

— А вот это уже зависит от того, собираетесь ли вы устраивать шумиху.

— Нет, — заверил Барбаден, — вот уж чего-чего, Дарон, а шумихи мне бы хотелось избежать. Ладно, разберись пока с утренним нападением, арестуй кого-нибудь. Короче говоря, потряси дерево и проверь, какие плоды с него упадут. Мне бы хотелось уже к вечеру увидеть парочку голов, нанизанных на пики. И плевать, чьи они будут, понял?

Нисато кивнул и отвернулся. Уже уходя, главный инфорсер что-то шепнул Шейво Тогандису, но Барбаден не смог разобрать ни слова. Губернатор улыбнулся. Бедный старый Нисато вечно пытается связать воедино разорванные концы, но все никак не может понять, что это не всегда возможно, что некоторые нити просто не желают связываться.

Когда инфорсер вышел, Барбаден повернулся к Мезире Бардгил, отметив про себя ее измученный вид и затравленное выражение в глазах. Какая досада. Могла бы уж хотя бы попытаться привести себя в порядок, прежде чем являться во дворец.

Барбаден не раз видел то же несчастное выражение побитой собаки на лицах многих астропатов и теперь гадал, не является ли оно визитной карточкой всех легальных псайкеров Империума. Впрочем, он тут же отбросил эти мысли как не несущие практической пользы.

— А что скажет госпожа Бардгил? — спросил он. — Прольет ли она побольше света на все сказанное сегодня?

Мезира покачала головой, упорно продолжая сверлить взглядом пол у себя под ногами. Барбаден протянул руку и взял женщину за подбородок, заставляя посмотреть прямо себе в глаза.

— Мезира, когда я задаю вопрос, то ожидаю услышать ответ, — сказал губернатор. — Поверь, будет очень обидно, если выяснится, что твой ментальный дар позволил толике варпа свить гнездышко в твоей прелестной головке, и Дарону придется продырявить ее из болтера.

Глаза псайкера наполнились слезами, и Барбаден скривил в губы в гримасе отвращения. Слезы всегда выводили его из себя, особенно женские, поэтому он наклонился к Бардгил поближе и что-то тихонько прошептал ей на ухо.

А затем отвесил тяжелую пощечину.

— Начинай говорить, Мезира, — сказал Барбаден. — Мне казалось, тебе должно было хватить ума еще после этих твоих утренних истерик понять, насколько они меня раздражают и что в своем присутствии устраивать подобный театр я не позволю.

— Да, губернатор, — ответила Бардгил. — Извините, губернатор.

— Вот и славно, — произнес Барбаден, вытирая слезы с ее впалых щек. — А теперь, когда ты успокоилась, могу я услышать что-нибудь важное? И прошу, избавь меня от гипербол, какими столь активно сыпала в прошлый раз.

Мезира Бардгил с видимым трудом заставила себя успокоиться, потом потерла глаза и глубоко вздохнула.

— Это… это довольно сложно описать, — сказала она.

— Прошу, постарайся, — произнес губернатор таким тоном, что становилось очевидно — это вовсе не просьба.

— Инфорсер Нисато прав, — сообщила Мезира. — Капитан Вентрис не врет, но и не рассказывает всей правды. Он сам верит своим словам, это я могу утверждать с уверенностью, и за ними я не ощутила никакой скверны, но на чем бы он и его друг ни прибыли…

— Можешь об этом что-нибудь рассказать? — спросил Барбаден.

— Не совсем уверена, что именно оно собой представляет, но оно могущественное, очень могущественное, — сказала Мезира. — Вначале разорвало пространство, чтобы прибыть на нашу планету, а затем сбежало, проделав дыру в эмпиреях, и выпустило тем самым в мир огромное количество энергии.

— И что это означает? В практическом смысле?

— Не знаю, — ответила псайкер, буквально сжимаясь оттого, что оказалась вынужденной сказать именно эти слова. — Но мне кажется, что они неспроста появились именно на Зоне… в Хатуриане.

— Объясни?

Мезира обвела взглядом стоящих вокруг людей, словно надеялась найти в их лицах поддержку, не найдя, затараторила, и Барбаден по ее глазам понял, что псайкер вновь готова сорваться.

— Мы все прекрасно знаем, что случилось в Хатуриане, что мы натворили… вещи такого размаха… они не забываются никогда — ни в нашем мире, ни в каком другом. Когда человек умирает, — продолжала она, — его… за отсутствием иного термина, скажем, душа улетает в варп и в большинстве случаев разрушается в водовороте его энергий. Но иногда души покойников накапливают в себе такую ярость, страх, гнев или еще какую-либо сильную эмоцию, что сохраняют сознание даже в варпе, и это напрямую связано с нашим случаем.

— Каким еще случаем?

— То, как они умерли, — пояснила Мезира. — Что бы ни доставило сюда капитана Вентриса, оно было ужасным, чем-то, питающимся смертью и насилием. Хатуриан стал для него чем-то вроде магнита.

— Но ты же только что говорила, будто эта штуковина, на которой прилетел Вентрис, сбежала?

Мезира кивнула:

— Да, оно не стало здесь задерживаться, но его мощь настолько велика, что стены, отделяющие нас от варпа, серьезно истончились… а они и до того были слишком тонки.

— Нонсенс и абсурд, — вскипел Шейво Тогандис. — Это набожный мир, Мезира. Да, у нас есть определенные неурядицы, но мы со всем подобающим благочестием относимся к подавлению всяких там псайкерских штучек.

Барбаден усмехнулся, услышав это недосказанное обвинение.

— Наша вера сдерживает варп, — заявил кардинал. — Так всегда было и так пребудет вовек.

— Ты правда так думаешь, Шейво?! — закричала Мезира. — Тогда ты просто болван. Неужели не замечал, насколько все неспокойно в этой солнечной системе? Как по-твоему, почему нам вообще пришлось сюда лететь? Варп всегда просачивался в ночные кошмары всех местных обитателей, вносил тревогу и страх в их сны, наполняя их видениями смерти и войны! А теперь то же самое происходит и с нами.

Мезира царапала руки, словно пытаясь содрать с них кожу или же очиститься от некой невидимой грязи. По щекам женщины вновь покатились слезы, и Барбаден увидел в ее глазах отпечаток безумия.

— Вы все это чувствуете! — голосила она. — Мы были там! О Боже-Император, защити нас, ибо мы были там!

Губернатор встал перед Мезирой и крепко сжал ее плечи.

Она умолкла и посмотрела ему в глаза.

— Простите… простите меня, пожалуйста, — прошептала она. — Я больше не могу так жить, пожалуйста… не могу.

— Ну-ну-ну, — произнес Барбаден. — Успокойся.

Она судорожно кивнула, крепко обхватив себя, и губернатор покачал головой, видя столь отчетливое и жалкое свидетельство слабости. Затем он вновь опустился в кресло, скользнув в его мягкий кожаный уют, явственно тем самым давая понять — аудиенция окончена.

Верена Каин протянула ему бокал винтажного раквира, единственного, что действительно нравилось Барбадену на Салинасе; ее стремление угодить ему было так же велико, как и желание однажды занять его место. Губернатор улыбнулся и пригубил напиток, наслаждаясь обжигающей горечью, прокатившейся по горлу.

— Все свободны, — сказал он.

Главный медикае Серж Касуабан так много лет провел в Палатах Провидения, что уже давно не замечал запаха крови. Каждая стена, сколь тщательно бы их ни отмывали скрипучие ржавые сервиторы, так пропитались этой жизнетворной жидкостью, что никаким трудом ее уже нельзя было вывести до конца.

«Как много жизней здесь оборвалось?» — гадал он.

Его подсознание тут же дало ответ: слишком много.

Шаги Касуабана громко отзывались от решетчатого пола, пока врач шел мимо палат, тянущихся рядами вдоль центрального нефа клиники. Он ежедневно думал над тем, какая ирония заключена в том, что три «Капитоль Империалис», образчика самых могущественных боевых машин, когда-либо созданных Империумом, теперь были скованы и превращены в медицинское учреждение.

Впрочем, последние слова вызывали у него раздражение. Конечно, довольно многие из тех, кто попадал в Палаты Провидения, выходили отсюда живыми, вот только они казались лишь тенями себя прежних — лишенные конечностей, навсегда обезображенные шрамами или другим образом изуродованные адской изобретательностью человеческой расы в деле причинения страданий ближнему своему.

Десятилетнее противостояние между правительством Лито Барбадена и Сынами Салинаса слишком дорого обходилось гражданам планеты.

Касуабан был высоким мужчиной и при перемещении по коридорам, где раздавались стоны умирающих, ему регулярно приходилось пригибаться. Волосы его давно приобрели цвет металлических стен, а лицо пробороздили глубокие морщины, и теперь оно выглядело похожим на кусок недавно выделанной кожи, забытый на жарком солнце. Медикае обладал телосложением отслужившего свое солдата, хотя возраст и десять лет, проведенных без еженедельной сдачи зачетов по физической подготовке, успели прибавить ему лишнего жирка.

Санитары и медсестры бегали от палаты к палате, обслуживая сотни страдальцев, заполнивших клинику. Сотрудники кивали, когда Серж проходил мимо. В глазах одних он видел завистливое уважение, в других — безмолвное смирение. Видел — и понимал, что меньшего и недостоин.

Он прошел в боковое помещение, некогда служившее вместилищем для пульта управления оборонительными орудиями боевой машины. Теперь здесь стояли, почти прижимаясь друг к другу, железные пружинные койки, и на каждой из них лежало изувеченное уродливое тело, лишь отдаленно напоминающее человеческое.

Касуабан кивнул санитару, готовившему капельницу для ближайшего к двери пациента. От разбивающей сердце фигурки, лежащей на кровати, тянулись провода, подключенные к потрескавшемуся дисплею и нервно попискивающей коробке.

— Как она? — спросил Серж.

— А вы как думаете? — раздалось в ответ. — Умирает.

Касуабан кивнул и встал у края кровати, стараясь сохранять безучастный вид, пока открывал личную карту девочки и сверялся с тем, как изменилось ее состояние за минувшую ночь.

Ее звали Аник… до того, как то, что от нее осталось, оказалось на этой койке. Ему пришлось ампутировать ей обе ноги выше колена и левую руку у плеча. Сейчас все тело Аник было залито синтеплотью и покрыто бинтами — отчаянная попытка остановить смерть… попытка, которая, как прекрасно понимал Касуабан, обречена на провал.

Аник и ее семья оказались зажаты под перекрестным огнем во время перестрелки Сынов Салинаса с патрулем Ачаманских Фалькат, проверявшим южные окраины Барбадуса. Пули и лазерные импульсы пробили корпус «Химеры», который Аник называла своим домом; рикошет лишил девочку родителей, обеих ног и руки. А затем полыхнул бак с производящимся в домашних условиях топливом, облив ребенка пылающей химией.

Девочка умрет этой ночью. Впрочем, это должно было случиться еще несколько дней назад, но она проявила волю к жизни, и Касуабан знал: его долг, его епитимья состоит именно в том, чтобы изо всех сил сражаться за нее, пока ребенок продолжает бороться сам.

— Увеличьте дозу обезболивающих, — распорядился медикае.

— Не поможет, — отозвался санитар. — Девочка не выживет.

Охваченный внезапным порывом гнева, Серж прокричал:

— У нее есть имя! Ее зовут Аник!

— Она просто очередная капля бальзама на вашу больную совесть, медикае, — отозвался санитар, выходя из палаты.

Касуабан предпочел проигнорировать эти слова и подошел к регулятору капельницы, чтобы самостоятельно настроить подачу морфия. Пускай спасти девочку было и не в его силах, но зато он мог хотя бы облегчить ее страдания.

За время службы с Ачаманскими Фалькатами он насмотрелся войны на несколько жизней вперед и крайне надеялся, что, когда срок его службы в полку выйдет, сумеет подыскать себе теплое местечко, чтобы скоротать остаток дней в покое и забыть наконец о том, как здорово умеет человек творить насилие. Медикае даже не снилось, что Фалькаты когда-нибудь получат право на свой собственный мир. Да и вообще, разве существовали на свете полки, которые когда-либо расформировывались?

Все, конечно, слышали легенды о планетах, заселенных героическими армиями Имперской Гвардии, но ведь на самом деле такого не бывает, верно?

И все-таки с Фалькатами это случилось.

Самоотверженная завоевательная армия, возглавляемая генералом Шерми Виго, захватила Салинас и объявила его своим, вот только почему-то вместо того, чтобы стать последней точкой в войне и привести к основанию династии Фалькат, победа эта обратилась отравленной чашей.

Все грезы Касуабана о безмятежной жизни в отставке развеялись, как утренний туман.

И он помнил тот день, когда его мечты пошли прахом.

Это случилось на Зоне Поражения, посреди засыпанного пеплом мертвого Хатуриана.

Когда бойня завершилась, он брел по сотворенному войной адскому пейзажу, пустым взглядом окидывая улицы и развалины домов, где одно на другом лежали тела… свернувшиеся в позе эмбриона, потрескивающие, остывая от того немыслимого жара, которым еще недавно был охвачен город.

Это был тот самый день, когда мир для Касуабана перевернулся с ног на голову, когда разрушилось все, во что он верил, когда начался его путь в поисках искупления. Врач снова посмотрел на девочку, стараясь никак не выразить ту скорбь, какую испытывал всякий раз, когда приближался к ней.

Разве могла она сделать что-то настолько плохое, чтобы навлечь на себя гнев Лито Барбадена и Ачаманских Фалькат?

Не могла. Она ничего им не сделала. Просто оказалась не в том месте и не в то время, как и большинство людей, лежавших в Палатах Провидения.

— Ты этого не заслужила, — прошептал он.

Услышав его голос, девочка заморгала и, умоляюще посмотрев на медикае, беззвучно зашевелила губами.

Он присел на край койки и наклонился поближе; голос ребенка был почти не слышен, щеки Касуабана коснулось ее слабое дыхание.

— Ты был там, — прошептала она, и медикае скривился, словно от внезапной боли.

Он поднялся на вдруг ставшие ватными ноги, сердце бешено заколотилось в груди. Касуабан попятился от койки; лежащая на ней изуродованная девочка вдруг стала вызывать у него ужас. Он развернулся и чуть ли не бегом вылетел из палаты, двигаясь, словно в бреду.

Серж Касуабан переходил от палаты к палате, проверяя капельницы, делая пометки в медицинских картах и нагружая себя сотней других дел, только бы не позволить себе вспоминать о том, что услышал.

К тому моменту, как он закончил обход, начинало смеркаться, и усталость уже почти валила Сержа с ног. Свет, проникавший сквозь крошечные окошки, стал по-вечернему серым, а он даже и не заметил. Зажглись обнаженные люминесцентные полосы, примотанные к энергетическим кабелям под потолком коридора, и от их болезненного свечения медикае стало слегка подташнивать.

Тогда он возвратился в центральную секцию Палат Провидения и по лестнице поднялся на командирский мостик, где когда-то лорды-генералы и магистры войны планировали мероприятия по причинению разрушений немыслимых масштабов. Сейчас помещение было практически пустым, если не считать небольшого письменного стола, пары стульев и низенькой раскладушки, на которой Касуабан проводил свои беспокойные ночи, да нескольких запертых сейфов с медикаментами у стены.

Медикае бросил на стол заметки, сделанные им за время обхода, и опустился на жесткий железный стул. В стенки его черепа колотились воспоминания о частых ночных кошмарах и словах, слетевших с губ Аник, но Серж знал один надежный способ заглушить приносимые ими вину и боль. Он открыл ящик и извлек из него бутылку с тонким горлышком и без этикетки, а затем — два стаканчика; оба поставил на стол и наполнил.

— Нет смысла прятаться, — произнес медикае. — Так что иди сюда, выпей со мной.

От стены отделилась тень, и Паскаль Блез занял стул напротив Касуабана.

— Здравствуй, Серж, — сказал лидер Сынов Салинаса. — Как ты догадался, что я здесь?

— В отличие от всего остального, что здесь есть, ты не воняешь смертью, — ответил медикае.

— Какая ирония, да?

— Может, и так, — отозвался Касуабан, — если подумать. Так что тебе нужно?

— Ты и сам знаешь, — произнес Паскаль, пододвигая к себе стаканчик и отхлебывая раквир.

— Я больше не могу снабжать тебя лекарствами, нам и самим начинает уже не хватать.

— Так попроси у Барбадена еще.

— Он ответит: нет.

— Тебе? Сомневаюсь.

— Тебя это забавляет, правда?

— Что именно?

— То, что лекарства для твоих людей поставляет сам Лито Барбаден.

— Ну, по мне так это просто образец справедливости, — признал Паскаль, — но давай к делу. Сегодня мы понесли определенные потери.

— Наслышан, — сказал Касуабан. — Вы напали на «Клекочущих орлов» Верены Каин.

— Ага, вот такие мы, — усмехнулся Блез. — Ей удалось уйти, но кровь засранцам мы попортили.

— Сколько у вас потерь? — спросил Касуабан.

— Слишком много. Десять погибли, и еще шестнадцать получили ранения. Моим людям плохо, они нуждаются в свежих бинтах, морфии и антисептиках.

— Я не могу делать поставки так часто, — возразил Касуабан. — Приводи своих раненых сюда.

— Не будь дураком, — предупредил Паскаль. — Неужели ты думаешь, что Барбаден не приказал Нисато и его держимордам присматривать за этим местом?

Касуабан рассмеялся:

— Но ты-то пришел? И еще меня дураком называешь.

— Я знаю, как проходить незамеченным, — заверил Блез. — К тому же я тут один. Сомневаюсь, что они не заметят, как в клинику затаскивают шестнадцать раненых бойцов.

— Я больше не могу просить Барбадена, — повторил Касуабан, хотя и сам слышал по собственному голосу, что проиграл спор. Он знал, что отдаст Паскалю все, в чем тот нуждается. Более того, он знал это уже в ту секунду, когда только почувствовал присутствие этого человека в своем кабинете.

— Я понимаю, что тебе все это не нравится, Серж, — сказал Паскаль, увидев по лицу собеседника, что тот сдался, и решив проявить по этому поводу сочувствие. — Но ты же знаешь, мы поступаем правильно, ведь так?

— Правильно? — переспросил Касуабан. — Я больше не знаю, что означает это слово. Когда-то, когда я служил в Фалькатах, то полагал, что знаю. Я видел слишком много молодых мужчин и женщин, разорванных на куски твоими бомбами, слышал их крики и плач их матерей, и это не оставляло в моем сердце места ни для чего, кроме ненависти. Я ненавидел Сынов Салинаса за все то, что они олицетворяли. И чувства эти, поверь, были более чем сильны.

— А потом была Зона Поражения, — заметил Паскаль.

— А потом была Зона Поражения, — эхом отозвался Касуабан. — И вот тогда я потерялся. Я смотрел, как Лито Барбаден отдает приказ о нападении, и понимал, что это неправильно, но не говорил ни слова, пока не стало слишком поздно.

Паскаль допил раквир и поставил стаканчик обратно на стол.

— А потом вы с кардиналом Тогандисом принялись помогать нуждающимся из Мусорограда, давая надежду на завтра и оставляя припасы в помеченном нами «Лемане Руссе». Вы все поняли.

В разговоре возникла неловкая пауза.

— Ты не спросил… про него, — произнес наконец Касуабан.

Паскаль облизнул губы и сказал:

— Он еще жив?

— Да, — подтвердил медикае. — А ты сомневался?

— Сильван Тайер всегда был крепким засранцем, — пробормотал Блез, несколько нервозно покосившись на лестницу, сбегающую вниз, к врачебным палатам.

— Хочешь с ним повидаться?

— Нет, — ответил Паскаль, — ни капельки.

Касуабан увидел, как Блез складывает ладони в знак аквилы на своей груди.

— А вот это действительно забавно, — с горьким смехом произнес врач.

Уриил окинул взглядом погружающийся во мглу город. С высоты тот казался мирным, но воспоминания об утренней засаде указывали на ложность этого ощущения. Барбадус пребывал в войне с самим собой, удерживаемый войсками Империума, но расколотый еретиками и мятежниками, готовыми препятствовать каждому шагу законного правительства.

Хотя капитану и не нравился Лито Барбаден, но тот по праву властвовал над Салинасом, и никакие протесты не могли этого изменить. Салинас достался имперским завоевателям в результате победы, и теперь этот мир по законам Императора принадлежал гвардейцам.

И все-таки дурное предчувствие шевелилось где-то в глубине сознания Уриила, заподозрившего, что он видит далеко не все, что есть некие тайны, кроющиеся под поверхностью, что его отношение к происходящему может радикально измениться, когда он лучше разберется в процессах, происходящих в этом мире.

Он отвернулся от поблескивающего окна, прикрытого щитами, и направился обратно в отведенные им с другом комнаты. Ему было не привыкать сидеть под арестом, но в этом случае клетка оказалась куда более удобной, нежели те, где он оказывался раньше: две кровати, большие по меркам обычных людей, хотя и тесноватых для космического десантника, стоящие возле стен, и еще два пустых ящика для вещей, хотя ни Уриилу, ни Пазанию класть туда было нечего.

— Ну как, увидел что-нибудь интересное? — спросил Пазаний.

Сержант сидел на полу, рассеянно почесывая культю и наблюдая за тем, как друг пересекает комнату. Пазаний казался удивительно спокойным, и Уриил даже позавидовал его способности сохранять самообладание в любых обстоятельствах.

— Нет, — сказал капитан, ощущая, как само присутствие Пазания успокаивает его нервы. — Пока все выглядит мирно.

— Тогда, во имя Императора, сядь уже, пока не протоптал дыру в ковре, — предложил Пазаний, поднимая перед собой бронзовый кувшин. — Мне тут удалось винца добыть. Конечно, не такое хорошее, как тот купаж, что подают на Калте, но пить, несомненно, можно.

Уриил взял кубок, стоявший на столике возле кровати, и опустился на пол рядом с другом. А затем протянул бокал, чтобы Пазаний наполнил его до краев. Несмотря на предупреждение, вкус у напитка показался волшебным.

— Недурственно, — произнес Уриил.

— Сойдет, — откликнулся Пазаний. — Эх, а помнишь вина Калта?

— Некоторые, — сказал капитан. — А с чего вдруг такой интерес к винам моей родной планеты?

— А тот замечательный диалект, на котором они разговаривали в этих своих пещерах? — продолжал Пазаний. — Помню, как мы с тобой заговорили в первый раз. Я вряд ли хоть слово понял.

— Да, язык своеобразный, — согласился Уриил, начиная понимать, к чему клонит его товарищ.

— Кажется, тебе несколько лет понадобилось, чтобы избавиться от чудовищного акцента, — заметил Пазаний. — Ты еще хоть что-нибудь помнишь из того?

— Кое-что, — ответил Уриил, переходя на неразборчивый диалект обитателей глубоких пещер Калта. — Это уж такая штука — раз усвоив, уже не забудешь.

Последний раз на этом языке он говорил, когда ему было примерно шесть лет, но генетически усиленная память позволила вернуться к родной речи с такой легкостью, словно он оставил свой мир только вчера.

— Вот-вот, — расхохотался Пазаний, тоже переключаясь на калтианский диалект, который гарантированно не мог быть понят никем за пределами Ультрамара. Можно было рассчитывать, что ни один шпион не сумеет разобрать ни слова и даже самые мощные когитаторы рискуют перегореть, обрабатывая их речь.

— Умно, — похвалил Уриил, поднимая кубок и словно произнося тост в честь Пазания.

— Порой нисходят озарения, — ответил тот.

— Я еще помню тот случай, когда мы вот так последний раз выпивали.

Пазаний кивнул:

— Ага, это было на «Vae victis» в системе Тарсис Ультра. Большая победа.

— Возможно, и так, — отозвался Уриил, — только обошлась она нам дорого, да и сам видишь, куда завела.

— Вот в этом ты весь — вечно смотришь на тучи и никогда не ищешь светлую сторону, — сказал Пазаний. — Давай смотреть куда? Мы спасли Тарсис Ультра. На наших глазах передохли все демоны Хонсю, а теперь мы направляемся домой. Вспомни обо всем хорошем, что нам удалось сделать, и подумай о том, что еще только предстоит.

Уриил улыбнулся:

— Пожалуй, друг мой, ты, как всегда, прав. У тебя редкий дар прозревать самую суть вещей.

— Так это же неоспоримый факт, что в любой армии мозги есть только у сержантов, — сказал Пазаний.

— Но с чего ты вздумал перейти на калтианский диалект?

— Надо кое о чем переговорить, — сказал Пазаний, неожиданно становясь серьезным. — И другим лучше не слышать, поскольку все сказанное должно остаться между нами.

— Хорошо, — согласился Уриил. — Так в чем дело?

— Например, в бескожих. Когда ты собираешься рассказать о них Барбадену?

— Не знаю, — признался Уриил. — Вначале я планировал объяснить все при первой же встрече, но, увидев этого человека, оказался уже не столь уверен, что это хорошая мысль.

— Я понимаю, о чем ты, — кивнул Пазаний. — Не думаю, что Лито Барбаден сможет легко это принять.

— Да он просто расправится с ними, едва увидит.

— И что предлагаешь нам с ними делать? — спросил Пазаний. — Ты же не можешь просто бросить их там. Кроме того, я знаю, ты веришь и надеешься, что кровь героев в их венах пересилит животное начало. Но если и так, это вряд ли будет длиться вечно. Рано или поздно они снова станут теми, кем были на Медренгарде.

— Может, и так, — согласился Уриил. — Но я все равно не могу их бросить. Они отдали все, что имели, ради борьбы с Хонсю. Большинство погибло в боях. Мы обязаны им.

— Верно, — опять кивнул Пазаний. — Обязаны, но давай все-таки постараемся сделать так, чтобы их не перестреляли, пока мы думаем, как с ними расплатиться.

— Возможно, имеет смысл попытаться подействовать через кардинала?

— Через этот кусок сала? — во взгляде Пазания читался скепсис. — Сомневаюсь, что Барбаден его вообще замечает. Точнее сказать, этому губернатору вообще на всех плевать, если ты понимаешь, о чем я.

— Понимаю, — подтвердил Уриил, вновь прикладываясь к кубку. — Мне уже доводилось встречать людей его типа — командиров, заставляющих себя забыть тот печальный факт, что руководят они простыми людьми из плоти и крови. Для таких, как Барбаден, понятия чести и долга не более чем забавные слова, нечто эфемерное. Война для них состоит из чисел, логистики, причин и следствий.

— Да, — согласился Пазаний, — опасный типаж.

— Самый опасный из всех. Таким командующим безразлично, сколько они положат людей ради достижения цели, если в конечном итоге победят.

— Остается вопрос: как такой человек оказался у руля целой планеты?

— Фалькаты входили в состав завоевательной армии, — начал объяснять Уриил. — Право поселиться на одном из покоренных миров является высочайшей наградой, какую Империум может предложить полку Гвардии, сражавшемуся десятки лет. Барбаден дослужился до полковника, так что с полным правом стал и губернатором, и я бы удивился, если бы вся правящая верхушка планеты не оказалась выходцами из Гвардии.

— Солдатами, не вылезавшими из самых раскаленных горячих точек галактики и теперь распоряжающимися целой планетой?

— Именно, — ответил Уриил. — Долгие годы кровопролития — и вдруг все закончилось.

— И тут приходит время убивать в себе те инстинкты, которые позволяли выжить все это время.

— Вот только не получается, — заметил капитан.

Пазаний вздохнул и покачал головой:

— Неудивительно, что на этой планете творится такой бардак.

 

Глава восьмая

Обычно, запершись в одиночестве в своей частной библиотеке, Шейво Тогандис обретал покой и умиротворение, но этой ночью он лишь все сильнее раздражался с каждой перевернутой страницей. Книги всегда помогали ему пережить тяжелые времена, но сегодня они не предлагали ничего, кроме расплывчатых уверений в необходимости закалять свой дух при помощи некого странного, до отвращения абстрактного понятия, именуемого в тексте «броней отрицания».

Как и чем такая броня могла помочь человеку в жизни, так и осталось недосказанным, поэтому Тогандис оттолкнул от себя манускрипт. Тени на стенах танцевали в неровном свете электрических свечей, в спертом воздухе все еще стояло благоухание, оставшееся после роскошной трапезы, с которой кардинал разделался менее часа назад: жареная дичь с пряным соусом и тарелка ароматных свежих овощей, выращенных в церковном саду.

Летающий череп с мерцающими зеленым светом линзами в глазницах вздрогнул и взлетел чуть выше, когда священник откинулся на спинку дорогостоящего и очень мягкого кресла. Покосившись на парящее возле него устройство, Тогандис произнес:

— «Поучения Себастиана Тора», том тридцать седьмой.

Череп устремился к провисающим под грузом книг полкам, высвечивая зелеными глазами золотые и серебряные корешки, а затем замер и выдвинул вперед суставчатый захват, чтобы достать увесистый том в богато украшенном переплете из красной кожи.

Отчаянно сражаясь с тяжестью книги, череп спустился и водрузил том на стол перед кардиналом, прежде чем вновь занять свое место за его правым плечом.

Тогандис потер уставшие глаза и склонился над текстом, силясь прочесть плотный витиеватый шрифт, заполнявший страницы. Рядом лежал требник, в котором кардинал делал заметки для своих будущих проповедей, и сейчас священник положил возле него ладонь, не отрываясь взглядом от тома, принесенного ему черепом.

На предплечье кардинала была закреплена переплетенная проводами сложная металлическая конструкция, из которой выдвинулся легкий бронзовый щуп, завершающийся мнемопером, кончик нетерпеливо подрагивал в ожидании приказа.

От устройства отходили тонкие серебряные проводки, убегавшие к чему-то, внешне напоминающему переносной вокс-приемник, стоявшему на столе перед кардиналом. Тогандис кивнул и принялся вслух декламировать строчки из книги.

— Сила Императора кроется в человечестве, а силы человечества — в Императоре. Отвернись одно от другого, и мы окажемся потерянными и проклятыми.

Как только эти слова слетели с его губ, мнемоперо задергалось и начало переносить их на чистый лист требника. Кардинал заполнял одну страницу за другой подобными цитатами… цитатами, которые всегда звучали в его сердце, но которые, как догадывался сам священник, вряд ли могли оградить дворец от проникновения злых сил.

Он страшился возвращаться к губернатору без чего-либо конкретного, что могло бы продемонстрировать его старания. Конечно, можно было бы просто один за другим процитировать стихи из этого писания, но Лито Барбаден моментально распознает обман. Тогандис промокнул брови платком — при одной мысли об этом человеке его бросало в пот.

В роли полковника Ачаманских Фалькат Барбаден был тираном.

Став имперским управляющим Салинаса, он превратился в чудовище.

Перед глазами кардинала как наяву предстал образ Лито Барбадена, высунувшегося во весь рост из люка «Адской гончей», катящейся по пылающим улицам Хатуриана. «Мародеры» более чем основательно подошли к своей работе, и их бомбы разрушили город почти до основания.

А то немногое, с чем не успели справиться они, доделали «Клекочущие орлы».

Тогандис прикрыл глаза, вспоминая тяжесть пистолета в своей руке и то, как он шел позади машины Барбадена. Он слышал шипение лазганов и рев огнеметов, казавшиеся в эту минуту невероятно громкими, но сам так ни разу и не выстрелил. Кардинал помнил, как смотрел на свой пистолет — матово-черный, лежащий в его пухлой розовой ладони, — и размышлял о том, насколько абсурдно, что именно он держит оружие в такой час.

Но звуком, всегда выходившим на передний план его воспоминаний, был крик — чудовищный, невыносимый вопль человеческих существ, бьющихся в агонии. Казалось немыслимым, что кто-то вообще способен испытывать такую боль, но для Хатуриана эти звуки в тот день стали нормой.

Пока «Орлы» заканчивали бойню, Тогандис шел, ошарашенный происходящим вокруг него и изливая содержимое своего желудка на запекшуюся, иссушенную землю. В последовавшие затем часы гвардейцы разгуливали среди руин и победоносно кричали, но их голоса казались исповеднику глухими, доносящимися словно откуда-то издалека.

Потом потекли недели, месяцы и годы; кардинал часто видел, как те самые солдаты приходят в его кафедральную церковь, притянутые туда чувством, которое никто из них не осмеливался выразить вслух за ее пределами, — памятью о том, что они натворили на Зоне Поражения.

Ганнон Мербал был одним из этих солдат, и перед Тогандисом как наяву проходили сейчас все те ужасные вещи, о которых они с ним разговаривали во мраке исповедальни: отвратительные грехи, обжигающее чувство вины и невыносимые муки совести.

Теперь Ганнон Мербал был мертв, его мозги украсили потолок грязной забегаловки в Мусорограде. Следом за воспоминаниями о солдате явился и образ Дарона Нисато, бывшего комиссара Фалькат… человека чести и тихого благородства.

Неудивительно, что Лито Барбаден уволил того из «Клекочущих орлов» незадолго до операции в Хатуриане.

Щеки священника окрасил румянец стыда, когда он вспомнил, что еще утром подумывал пойти и рассказать Нисато обо всем, что случилось в Хатуриане: и о том, в чем исповедался Ганнон Мербал, и о том, что видел собственными глазами.

Тогандис винил себя в трусости, но мысль о том, чтобы бросить вызов Лито Барбадену, лишала его сил, и он никак не мог осмелиться избавиться от груза вины и помочь Нисато открыть миру правду о Зоне Поражения.

Он раздумывал над словами, которые Дарон прошептал ему на ухо, прежде чем уйти из библиотеки Барбадена:

— Кому исповедуется исповедник?

Такие простые, так искренне произнесенные слова, но последствия… ох, последствия.

Тогандис плотно закрыл глаза, борясь со слезами раскаяния, едва не пролившимися незамеченно по его щекам. Он понимал, что если позволит себе заплакать сейчас, то уже не сможет остановиться, так и будет рыдать о погибших и, как это ни эгоистично, о самом себе.

Кардинал сделал глубокий вдох и вновь устремил взгляд на раскрытые перед ним страницы, попытавшись сосредоточиться на начертанных тысячи лет назад словах Себастиана Тора, человека, о котором Тогандис ничего толком не знал, но чьи наставления всегда вызывали его восхищение и вдохновляли его.

Простой человек Себастиан Тор восстал против тирании безумного верховного лорда Администратума Гога Вандира и сверг его в яростных войнах, вошедших в историю как Эпоха Отступничества. Тор стал экклезиархом, и Тогандис очень любил обращаться к его проповедям, когда выступал перед своей паствой.

Кардинал попытался представить, как поступил бы великий экклезиарх в той ситуации, в которой оказался Салинас, и поежился, когда перед его внутренним взором предстала картина того, как его вышвыривают из церкви, словно диммамарского священника, которого Тор выгнал из-за кафедры прямо посреди проповеди.

Заставив себя отогнать от себя этот образ, Тогандис провел несколько следующих часов, зачитывая вслух пассажи из книги, записывая их при помощи мнемопера, ритмично заполнявшего чистые страницы его требника проникновенными виршами и поучениями о необходимости бдительности в противостоянии демонам и скверне.

Электросвечи разгорались все ярче, пока свет, льющийся сквозь высокие окна, тускнел. Затем Тогандис услышал какой-то шум за дверью у себя за спиной и удивленно заморгал, когда оторвал взгляд от книги и увидел, что за витражными стеклами стало уже совсем темно.

Был куда более поздний час, нежели ему думалось, а работы предстояло еще много. Другие священнослужители сейчас, должно быть, как раз собирались на вечерю, и с его стороны было бы неподобающим не присоединиться к ним. Библиотека кардинала была расположена как раз в основной части церкви, и сейчас он мог слышать доносящиеся из-за двери настойчивые голоса.

Они, похоже, звали его по имени, но тяжелая деревянная створка приглушала их, и потому голоса казались просто слабым шепотом.

Кардинал поднялся с кресла и провел пальцами по губам, осознав, что зовут его с подозрительной настойчивостью. Шейво Тогандис, каким бы мастером самолюбования ни являлся во многих других вопросах, был достаточно честен с собой, чтобы понимать: его проповеди, пусть и весьма интересные и остроумные, никогда не приводили верующих в экстаз и не могли заставить людей умолять его выступить.

Охваченный любопытством, Тогандис отстегнул от руки крепления мнемопера и взял со стола требник. Затем подошел к двери и уже собирался открыть ее, когда кое-что в зовущих голосах вступило в резонанс с той частью его мозга, которая отвечала за страх.

Ты был там.

С неожиданной, пугающей ясностью Шейво Тогандис вдруг понял, что ждет его по ту сторону двери.

Мезира Бардгил ощущала, как какая-то сила набирает мощь по всему городу; отвратительная вибрация, словно раздражающий нервы скрип мела по школьной доске, отзывалась в самых ее костях. Комната была погружена во тьму, но серебряные нити, незримые для того, кто не обладает псайкерскими способностями, вползали внутрь, змеясь по трещинам в кирпичах, просачиваясь сквозь известку и пролезая в щели у косяков.

Призрачный налет изморози очертил дверной проем, и изо рта женщины начали вырываться облачка пара.

— Прошу, уходи! — Она зажмурилась. — Что я вам сделала? Я же ничего не делала.

Но, произнося эти слова, она уже понимала, что в том-то и заключается ее преступление.

Просто стоять в стороне, пока идет бойня, и ничего не предпринимать было ничуть не лучше, чем самостоятельно нажимать на спусковой крючок или размахивать фалькатой. Мертвые объединились, и что бы ни принесло сюда двух космических десантников, оно навсегда разрушило баланс сил на Салинасе.

Некогда бесплотные энергии стали частью материального мира, проникнув в каждую его складочку и узелок, и их порождения, прежде неспособные ни на что, кроме появления в кошмарных снах, вдруг обрели власть над реальностью и были теперь более чем опасными, питаясь из неожиданно открывшегося бесконечного источника.

Мезира ощущала ту ужасную силу, что проникла в ее комнату, то уплотнение в воздухе, которое может говорить только о чужом присутствии.

— Пожалуйста. — Она заплакала. — Нет.

Открой глаза.

Женщина замотала головой:

— Нет, не открою!

Открой глаза!

Мезира закричала, чувствуя, как против ее воли открываются глаза, а затем она увидела его — Плакальщика, чей черный силуэт резко вырисовывался на фоне мягкого лунного света, проникающего через окно.

Мерцающие призрачным светом, его глаза пригвоздили ее к кровати, словно булавка энтомолога — мотылька. Смрадный запах дыма и опаленной кожи забил ноздри, повсюду вокруг вспыхнули серебряные огни, холодные и беспощадные.

В этом ледяном свете Мезира увидела обгоревшую плоть Плакальщика, мышцы и жир, стекающие желтыми ручейками с костей.

Ты была там.

Мезира Бардгил закричала — и кричала до тех пор, пока сознание ее не отрешилось от всех органов чувств и не нырнуло во тьму.

Шейво Тогандис почувствовал холод, исходящий от дверной ручки, прежде чем успел прикоснуться к ней. Дыхание облачками вырывалось из его рта, а неожиданно пробравшийся в комнату ледяной сквозняк проникал даже сквозь плотную материю одеяний.

Кардинал ощущал их там, за дверью, их желание, чтобы он вышел и встретился с ними лицом к лицу, чтобы они могли предъявить ему старые счета.

Страх овладел им, колени ослабли и были готовы подломиться.

Тогандис зашептал молитву Богу-Императору и закрыл глаза, повторяя стихи, которым его еще в детстве, когда он боялся темноты, научила мама, уверявшая, что Император обязательно защитит.

В это мгновение Шейво Тогандис вновь почувствовал себя четырехлетним мальчишкой, прячущимся от тьмы под одеялом и в ужасе шепчущим простейшие псалмы, чтобы отогнать чудовищ.

Стихи молитвы приходили к нему легко; страх протянулся через десятилетия к его юным годам и извлек нужные воспоминания из самых дальних, пыльных уголков сознания. С каждым произнесенным словом паника отступала, и вскоре рука кардинала сжала ручку двери.

Он повернул ее и толкнул, заставляя непослушные ноги вынести его в коридор. Волна холодного воздуха, морозного, точно дыхание зимы, вырвалась следом за ним, ударила в спину, словно нетерпеливые руки, подталкивающие его к тому, что ждало впереди.

Тогандис ощущал, как сквозняки ощупывают его, изучают… но слова детской молитвы заставляли их слабеть и становиться менее настойчивыми. Выставив перед собой требник с проповедями, кардинал вышел из библиотеки в холл церкви.

Он сбился на полуслове, когда понял, что церковь полна народу, вот только никто из собравшихся перед величественной золотой статуей Императора в конце нефа не то что не относится к числу его прихожан, но даже не может быть назван живым.

Чуть более явственные, чем пятна серебряного света, подобные огонькам свечей за матовым стеклом, они лишь отдаленно напоминали людей.

— Император меня храни, — прошептал кардинал, с неохотой двигаясь по трансепту к алтарю возле высокой статуи Императора. Та хрупкая отвага, что расцвела в его душе несколько минут назад, окончательно улетучилась, и холодный липкий страх вновь завладел его сердцем. Его стал подводить мочевой пузырь, и Тогандис испытал почти непреодолимое желание облегчиться.

Ему пришлось постараться, чтобы одержать верх над собственным телом, но он все равно заставил себя посмотреть сквозь мерцающие силуэты незваных гостей, чтобы увидеть столпившихся у алтаря священников, чтецов, младших исповедников и служек.

Лица людей сияли в благоговейном восторге от развернувшегося перед ними зрелища.

Неужели никто из них не понимал, что все это чудовищно, до ужаса неправильно?

Неужели они не видели, какая невероятная опасность им угрожает?

Что-то в душе Шейво Тогандиса, оставшееся от того человека, каким он был до кошмарных событий Зоны Поражения, заставило его собрать волю в кулак и подойти к живым, собравшимся возле огромной статуи.

В конце концов, это были его люди, и он за них отвечал.

На ходу он отметил, что призрачные силуэты поворачивают головы, бросая на него обвиняющие взгляды, и что в их глазах начинает разгораться злоба.

— Вы тоже их видите? — воскликнул один из священников, оглянувшись на подошедшего кардинала. — Ангелы, ваше преосвященство! Ангелы Императора!

Тогандис посмотрел на призрачные фигуры, и его передернуло от одной мысли о том, что столь мерзостных созданий кто-то ошибочно принимает за нечто столь чистое и чудесное, как ангелы. Пускай плоть и очертания лиц этих существ и были замаскированы серебряным светом, лившимся откуда-то из самой их глубины, только кардинал видел достаточно, чтобы понять: не ангелы это, но демоны в человеческом обличье, бесы, выбравшиеся из самой черной ямы адовой бездны.

— Не приближайтесь к ним! — закричал Тогандис, ускоряя шаг.

Пот на его бровях застыл и промораживал теперь до самых костей, а дыхание вырывалось из груди отрывистыми болезненными хрипами. Священники недоуменно посмотрели на своего главу, не видя того, что видел он, и тогда кардинал встал между ними и светящимися силуэтами.

Тогандис едва дышал от страха. Он чувствовал исходящие от тварей голод и ненависть и понимал теперь, что перед ним даже не демоны, но мстительные мертвецы, чьи алчущие крови, ненасытные души пришли взыскать с него то, что принадлежало им по праву.

Теперь его попытки спастись от столь могущественного зла при помощи детской молитвы казались до смешного глупыми, и какой-то частью своего сознания Тогандис понимал, что ему остается только отложить в сторону молитвенник и принять наказание за свои ошибки. Кардинал почувствовал, как требник начинает выскальзывать из его рук.

Прежний исповедник Фалькат, желчный старик по имени Тоурн, подарил ему этот требник в тот день, когда его и убили, и теперь, обратив на книжицу свое внимание, Тогандис увидел строки, начертанные мнемопером считаные минуты назад.

В этих словах он вдруг узрел силу, силу, сумевшую раздуть последние, едва тлеющие угли в его сердце.

— О Император, милосердный отец, надзирающий над нами, ниспошли же нам свет свой, дабы нам было с чем войти во тьму, — заговорил он. — В нужде нашей одари нас отвагой, что наполняет огнем сердца всех служителей праведности. Стань защитой нам и мечом нашим, дабы и мы исполнили то же для тебя!

Тогандис чувствовал, как его братия собирается у него за спиной, и их близость придала ему уверенности. Он перелистнул страницу, продолжая декламировать с такой энергетикой и такой отчетливостью, каких никогда не замечал за собой во время проповедей.

И пусть слова, которые он читал, были всего лишь обычными молитвами и благословениями, но сейчас они подпитывались его верой и потому обретали силу. Простой богословский текст, но богословский же, а такие вещи всегда обладают кое-какой властью.

Холодный ветер, втолкнувший кардинала в церковь, подул снова, на этот раз сильнее и уже без той осторожности и любопытства, какие проявлял прежде. Теперь это был настоящий шквал, проносящийся по нефу из конца в конец, завывающий и яростный, заставляющий развеваться одеяния Тогандиса, перелистывающий страницы требника и пытающийся их вырвать.

Священники закричали, увидев, как призрачная «паства» сливается в единый вихрь промораживающего до костей света. Словно подхваченный ветром туман, привидения утрачивали всякую индивидуальность, сливаясь в общую завывающую массу бесформенных лиц.

— Император хранит нас! — закричал Тогандис, силясь перебороть вопли и стенания разъяренных фантомов. Дующий из ниоткуда ветер принялся гонять мерцающее полупрозрачное облако по всей церкви, со свистом рассекая воздух и закручивая в спирали разводы серебристого света.

Призраки собрались у окна-розы в дальнем конце нефа перед мощными бронзовыми порталами, ведущими во внешний мир: клубящееся, бесформенное, пребывающее в постоянном движении облако света и дымки. Серебряные языки холодного огня вдруг взметнулись вдоль стен церкви, перекидываясь с одной колонны на другую, и в глазах Тогандиса защипало от неожиданно ударившего в его ноздри смрада горелой плоти.

Скамьи перед ним покрылись изморозью, а купель за спиной затянуло коркой льда. Священники и чтецы попадали на колени, сложив ладони в молитве. И все же их глаза по-прежнему были полны восхищения, и Тогандис понял, что ужас, несомый этими видениями, предназначен одному лишь ему.

Никто, кроме него, не мог видеть подлинную суть призраков, ибо те явились за ним и только за ним.

Слившись воедино, они спикировали вдоль нефа прямо к алтарю, и в каждом их агонизирующем крике кардинал слышал жажду его крови. Сотни ртов стали плавиться, превращаясь в одну общую пасть, и складки света распахнулись по бокам бесформенной массы, придавая ей подобие некого ужасного мстительного ангела.

— Мы лишь только скромные слуги Твои, — продолжал декламировать Тогандис, и его слова тут уже уносил прочь ледяной ветер, — обрати же к нам лик Свой, изгони тени, охрани верных и защити их от беззакония варпа!

Призраки вдруг начали утрачивать свою целостность, и за ангелом воздаяния застелился длинный светящийся шлейф расползающейся призрачной кожи. Тогандис зажмурился. Он крепко сжал свисающую с его шеи освященную аквилу и высоко поднял молитвенник.

Стена серебряного пламени врезалась в кардинала, и тот ощутил, как его словно сковывает вечной мерзлотой, приносимой проходящими сквозь него мертвецами. Муки их боли и ужаса перед таким существованием наполнили каждую клеточку его тела, от чрезмерно пухлых ног и до покрытого испариной лба, но, так и не найдя поживы, призраки с отчаянным криком уносились прочь.

Сердце Тогандиса сбивалось с ритма и грозило разорваться от неожиданной нагрузки, его клапаны и желудочки работали на износ, силясь удержать хозяина в мире живых. Перекрученные кровеносные сосуды едва не лопались. Какими бы запасами прочности ни обладало тело кардинала, вряд ли их могло хватить надолго.

Тогандис не отваживался открыть глаза, зная, что, поступив так, увидит нечто настолько ужасное, что это закончится для него смертью. И вдруг на церковь опустилась неожиданная, пугающая тишина, в которой он слышал одно лишь свое дыхание да затихающее эхо последнего стона.

На его плечо опустилась чья-то рука, и он вскрикнул, почувствовав резкий укол боли где-то в груди и последовавшее за этим покалывание в кончиках пальцев.

— Кардинал? — произнес осторожный, полный духовного экстаза голос у его уха. Тогандис узнал говорившего. Это был один из вечерних чтецов, хотя имени этого человека он не запомнил.

Сделав глубокий вдох, чтобы привести в порядок нервы, Тогандис открыл глаза.

Церковь вновь была точно такой, какой ей и полагалось быть в ночной час, — спокойным, темным местом, озаряемым только тусклым неровным светом свечей. От серебряных призрачных огней не осталось и следа, только по краям купели осталась корочка льда, да и та быстро таяла.

Тогандис немного помолчал, дожидаясь того момента, когда будет уверен, что его голос ничем не выдаст пережитого ужаса.

— Что тебе? — поинтересовался наконец кардинал.

— Это был ангел? — произнес чтец.

Тогандис посмотрел за спину и увидел полные восторга лица священников. Что он должен был им сказать? Правду? Вряд ли.

В их глазах горел свет веры, и он не имел права отнимать ее у них.

— Да, — кивнул Тогандис. — Это бы ангел Императора. Но молись, чтобы больше ты его не увидел.

Ночь в горах к северу от Барбадуса была непроницаемо черна.

Когда солнце опустилось за горизонт, бескожие стали неуверенно выползать из пещеры. Двигались они нерешительно и осторожно, будто боясь, что палящее светило может неожиданно вернуться. В течение всего долгого дня племя страдало, чувствуя себя обманутым из-за того, что солнечный свет едва не уничтожил их всех.

Пещера пропахла страхом, и только с полным наступлением темноты его начало сменять чувство облегчения. Теперь бескожие были в безопасности, во всяком случае на какое-то время.

Вожак обонял страх, испытываемый его племенем; сырой, выдающий тебя за версту запах, который прежде так нравился ему, когда исходил от других существ, теперь вызывал только гнев.

Он устал бояться, устал от того, что страх стал его извечным спутником.

Сколь бы силен и опасен ни был предводитель, но это чувство гнездилось в его сердце столько, сколько он себя помнил: вначале его пугали железные люди, потом — черное солнце, собственный чудовищный облик и мысли о том, что сделает с ним Император, когда вождь бескожих наконец предстанет перед Ним.

Вождь племени поднял перед собой руку и стал разглядывать чуть влажную и еще розовую молодую кожу. В течение дня она становилась все менее гладкой и блестящей, и когда предводитель осторожно потрогал ее, то почувствовал, как она отзывается на его прикосновения.

Вместо боли он ощутил рельеф своих пальцев, шероховатость ладоней.

Вероятно, это место еще могло стать новым домом для него и для его племени.

Он посмотрел туда, где его воины пировали над еще несколькими тушами мясистых существ, что паслись на горных склонах. Плоть этих животных была сочной и питательной, а их ноги не позволяли им передвигаться с ошеломительной скоростью бескожих.

Вожаку хотелось покинуть эти места, но пока что он не рисковал уводить племя слишком далеко от пещеры, опасаясь, что солнце снова застанет их в пути. Большинство воинов уже отращивало новую кожу, но процесс шел с очень разной скоростью, а те, у кого эта естественная броня не окажется достаточно прочной, несомненно погибнут, если не успеют найти укрытие до наступления дня.

Когда-нибудь они все обретут такую же кожу, как и сам предводитель, но могло пройти достаточно много времени, прежде чем их уродливые тела сумеют вспомнить то же, что уже вспомнило его собственное. Там, где плоть нависала складками, они обрастали защитным покровом куда медленнее, чем на выступающих перекрученных костях или мышцах бесформенных лиц — последние сейчас, пока их обладатели утоляли свой голод, активно работали, растягивались и сжимались, и каждый раз, когда воин начинал пережевывать очередной кусок мяса, его кожа рвалась, но тут же снова срасталась.

Вожак кинул взгляд через плечо.

Сколь ни темна была ночь, мертвый город купался в свете.

Глазам простого смертного Хатуриан показался бы таким же заброшенным и молчаливым, как прежде, но тот, чье зрение было создано колдунами на одном из самых мрачных миров, а мозг созревал и взрослел в матке существа, насквозь пропитанного чистым Хаосом, видел, что по улицам блуждают толпы силуэтов. Только принадлежали эти силуэты вовсе не живым людям, а… кому-то другому.

До этого вожак бескожих замечал их просто как мимолетное шевеление на краю поля зрения, но теперь мог наблюдать, что они собираются вместе, привлеченные в эти владения смерти прибытием машины железных людей.

Уриил и его товарищ не видели этих созданий и даже не догадывались об их существовании. Грозные энергии, омывавшие чудовищный локомотив, сумели разбудить заброшенные улицы мертвого города, возвратив сюда тех, кто когда-то именовал его домом, и одолжив призракам свои силы.

Вожак старался держать свое племя как можно дальше от собирающихся вместе, полных неутолимой ненависти существ, на уровне костного мозга осознавая, что если потревожить это море злобы и боли, то все может закончиться катастрофой.

Словно бы почувствовав его взгляд и обнаружив его присутствие, светящиеся силуэты пришли в движение и поплыли по улицам, направляясь к металлическому ограждению вокруг города. Хотя этот барьер и не позволил бы существам из плоти и крови покинуть Хатуриан, но удержать порождения света и ненависти было не в его силах.

Призраки устремились к горам и пирующему у входа в пещеру племени.

Бескожие почувствовали их приближение и потому оскалили клыки и выпустили когти.

Сам вожак тем временем стоял и наблюдал за направляющимися к нему огнями. Он не боялся их, поскольку мир черного солнца рождал в своем дымном чреве существ и пострашнее.

Племя скрылось в пещере, а предводитель встал у входа, защищая своих людей, великолепный и величественный в новой коже. Он ощущал ту кипящую ненависть, что бурлила внутри удивительных сияющих созданий, но, кроме того, чувствовал еще и их голод и желание причинять вред тем, кто когда-то лишил их жизни.

Пока он наблюдал за их приближением, его окутал запах паленого мяса, пробуждая начинавшие забываться воспоминания о вкусе человеческой плоти. Вожак испустил стон, и в складках его пасти начала скапливаться густая слюна.

Он потряс головой.

Уриил запретил им питаться вкусным мясом людей и пить их теплую кровь.

Император не желал, чтобы племя пожирало Его подданных.

Воины за спиной вожака заворчали и задвигали клыкастыми ртами, тоже почувствовав смрад горелого мяса и вспомнив о вкусе человечины. Запах был слишком силен, и предводителю пришлось постараться, чтобы его мысли не убежали от уже приблизившихся созданий.

Без всякого видимого движения они застыли, собравшись вокруг зева пещеры, — теснящаяся орда призрачных силуэтов, озаряемых льющимся из их сердец светом. Их тела в общем и целом напоминали человеческие… мужчины, женщины, дети — все они смотрели на него, и в их взглядах читались всевозможные вариации эмоций, от жалости и до предвкушения.

Лица их были черны и покрыты ожогами, оплавившаяся плоть сползала с их тел, и вождь бескожих ощущал их боль, бесконечные муки, прекратить которые могло лишь одно. Он знал, что перед ним вовсе не живые люди, а мертвецы, не имевшие права на существование.

Они устремились в пещеру к бескожим, ища не упокоения, но новой жизни.

Предводитель чувствовал, как мертвецы обтекают его, подобно водному потоку, — толкающаяся толпа, собравшаяся из многих тысяч созданий. Пещера наполнилась светом, ослепляющим, всепожирающим светом. Призраки прижимались к вожаку, совершенно непонятным ему способом проникали в его тело.

Миллион сознаний, подобно рою разъяренных насекомых, гудел в его голове, и он вскинул руки к ушам, силясь заглушить этот шум. Тысячи голосов отзывались эхом внутри его черепа, и каждый силился перекричать остальных, каждый умолял, упрашивал, требовал, чтобы ему предоставили право высказаться.

Тело предводителя наполнилось болью; чувство было такое, словно его вдруг охватил огонь, от жара которого вскипала кровь в венах, трещали кости и плавились мышцы. Стены пещеры, казалось, вдруг начали искажаться и расплываться, исчезая и уступая место новым, созданным из кирпича человеческими руками и разрушенным хитроумными боевыми машинами.

Вместо каменного свода над головой он видел небо… ясное небо, в котором кружили похожие на кресты силуэты, сбрасывающие вниз металлические канистры, оставлявшие за собой дымные следы, а потом падавшие на землю и взрывавшиеся жарким белым огнем. Пламя обступало со всех сторон, танцуя и прыгая, будто живое, пожирая все вокруг в остервенелом ликовании.

Вожак знал, что наблюдает за гибелью этих людей, этих существ, состоящих из света и гнева, и никак не мог изгнать видения из своего сознания. Он слышал крики — оглушительные, рвущие сердце на части.

— Нет! — взревел вождь бескожих. — Убирайтесь прочь из моей головы!

Теперь он мог расслышать испуганное рычание и стоны остального племени и заставил себя подняться, вжимая пальцы в молодую кожу на лице. Желтые когти разорвали ее, оставляя глубокие борозды на щеках, и боль от ран стала желанным гостем, поскольку это была боль. Срезанная кожа повисла лохмотьями, и свежая кровь окропила пол пещеры.

Руки предводителя исполняли какой-то совершенно противоестественный танец, содрогаясь и выкручиваясь под влиянием набившихся в его тело созданий. Каждый его мускул, каждая жилка и клеточка были наполнены энергией и яростью мертвецов.

Только боль по-прежнему оставалась его собственной, и вожак вцепился в свою грудь над сердцем и размашистым движением провел по ней когтями, пробороздив кровавые полосы и создав на своей коже рисунок, чем-то похожий на бьющегося в муках, кричащего орла.

Вождь бескожих рухнул на колени, вскидывая руки к небу… мертвые жители Хатуриана заполняли его, выдавливая его личную боль и страхи в последний сопротивляющийся уголок разума.

Теперь вместо своей боли он ощущал всю бесконечность страданий призраков.

Их гнев и ярость теперь стали его собственными.

И только одно могло положить им конец. Смерть.

 

Глава девятая

Уриил вынырнул из глубокого забытья, удивленный тем, что сумел с такой легкостью заснуть и что в этот раз его не посещали видения крови и смерти. Он так долго пробыл вдали от реального мира, что уже начал забывать, каково это — ложиться спать, не испытывая страха.

Пазаний звучно похрапывал на кровати у противоположной стены, и глаза его быстро двигались под сомкнутыми веками. Уриил нахмурился, когда в его памяти вдруг всплыл обрывок того, что ему снилось.

Он видел перед собой пещеру и что-то очень яркое и злобное, выползающее из нее. Уриил не мог в точности разглядеть его очертания и природу, но был абсолютно уверен, что это нечто неописуемо жуткое. Он потряс головой, прогоняя последние остатки сна, и свесил ноги с кровати.

Стараясь двигаться как можно тише, он налил в кубок воды и прополоскал рот. При этом капитан ощутил привкус пепла и еще чего-то металлического, напомнившего о крови. В воздухе витал слабый запах чего-то подгоревшего, и Уриил решил, что, должно быть, где-нибудь рядом с их комнатой находится кухня или столовая.

Он потер ладонями глаза, смущенный той вялостью, которая одолела его мышцы и мысли. В нормальных обстоятельствах космический десантник был способен перейти из сна в полную боевую готовность буквально за один вдох, но с самого первого дня на Салинасе всем его существом овладела странная апатия.

Возможно, была какая-то причина, которая могла объяснить и это его состояние, и то, что повсюду на улицах и среди самих Фалькат он видел только удрученные лица. Это была грустная планета, и меланхолия, захватившая в плен самого капитана, вполне могла быть составной ее частью, пропитавшей саму материю этого мира и населявших его людей.

Пазаний потянулся на кровати и сел, а затем поднял руки, чтобы почесать затылок… затылок, изрядно обросший за последнее время. Поднял сержант обе руки, но вот прикоснулась к волосам только левая.

— Черт, никак не привыкну, — произнес Пазаний, глядя на покрасневшую культю правой руки. — Пока она была заражена ксеноинфекцией, я ненавидел ее, а теперь мне ее не хватает. Тебе не кажется это странным?

— По мне, так вполне естественно, — отозвался Уриил. — Я слыхал, что некоторые люди, потеряв конечность, утверждали, будто чувствуют, как та чешется, словно она все еще на месте.

— И от кого же ты это слышал?

— Это было на Тарсис Ультра, — объяснил Уриил. — Магос Локард рассказывал мне о древнем адепте Марса. Звали его Симеоном, и он ввел в обиход целую серию новых разновидностей аугметических имплантатов. Что-то там было такое про то, что этому самому Симеону удалось сделать электрографические снимки пациентов, на которых все конечности оказывались видны даже после того, как их уже ампутировали.

— И как он их делал? — спросил Пазаний, почесывая культю, которая, как видел Уриил, была ярко-красной от воспаления и покрытой коричневатой коркой там, где еще не наросла кожа.

— Локард этого не знал, — ответил капитан, поднимаясь с постели и начиная серию упражнений, чтобы размять затекшие мышцы, — но рассказал мне, что Симеон был членом некого Драконьего культа и что никто точно не знает, существовал ли этот человек на самом деле. Рассказы о его трудах — на Марсе нечто вроде сказок. Говорят, он умер во время Марсианской схизмы в конце Древней Ночи.

— Зубы Императора, это же такая седая древность, что кто тут разберется, правда это или ложь! — сказал Пазаний, присоединяясь к зарядке Уриила.

— Примерно то же самое сказал и Локард, — ответил капитан. — Кроме того, он тогда еще добавил, что Марс забыл столько всего, что все что угодно из истории этой планеты может оказаться просто легендой.

— Легенды рождает время и пустая болтовня, — кивнул Пазаний, — разве не так говорят на Марсе?

— Дай достаточно времени, и все что угодно станет легендой, — согласился Уриил. — Однажды настанет момент, когда и мы с тобой в нее превратимся. Быть может, нам даже посвятят фрески в Храме Исправления.

— Или поставят статуи на Аллее Героев, — улыбнулся Пазаний.

Два друга провели первые утренние часы, вспоминая жизнь на Макрагге и красоты этого мира, который оба надеялись скоро увидеть. Спустя некоторое время они вдруг пришли к осознанию того, что уже слишком давно не проходили подобающие Астартес тесты на силу и выносливость. Оказавшись вдали от своих боевых братьев, они не имели возможности состязаться с ними и пытаться их превзойти, что не могло не сказаться на навыках. Этот факт был весьма неприятным.

Когда они как раз заканчивали с зарядкой, в дверь вежливо постучали, и в комнату вошел Эвершем, двигавшейся все с той же угрожающей кошачьей грацией. Его лицо не выдавало никаких эмоций; впрочем, Уриил всегда испытывал некоторые затруднения, когда пытался разобраться в чувствах простых смертных.

— Доброе утро, — сказал капитан.

— И в самом деле доброе, — отозвался Эвершем. — Надеюсь, вам хорошо спалось?

— Вполне, — заверил Пазаний.

— Чем можем быть вам полезны, мистер Эвершем? — спросил Уриил.

— Губернатор Барбаден посылает вам свой привет, — начал Эвершем, — и просит меня уведомить, что распорядился назначить для вас встречу с Яницепсами.

Ощущение солнечных лучей на коже стало для Сержа Касуабана приятным разнообразием после тесных, провоцирующих клаустрофобию Палат Провидения. И хотя воздух Мусорограда вряд ли можно было назвать свежим, он все равно был куда приятнее, нежели затхлая атмосфера смерти и отчаяния в металлических коридорах и больничных палатах.

Мусороград — именно такое «говорящее» название заслужил крупнейший район Барбадуса, и оно, как полагал Касуабан, как нельзя лучше ему подходило. Многие из изначальных построек, некогда возведенных здесь, были разрушены еще во время первой войны при усмирении планеты и так и не отстраивались заново. Те же, что сохранились, стояли впритирку к домам, созданным из оставленного гвардией наследства.

Это место стало кладбищем брошенных боевых машин полка. Дюжина бронированных рот оставила здесь свою технику, чьи экипажи уволились из Фалькат, или же просто поломанную и не поддающуюся ремонту. Находчивым гражданам не понадобилось много времени, чтобы, проявив смекалку, поселиться прямо в этих машинах, некогда несших в бой их врагов, и теперь бывшие танковые эскадры служили пристанищем для многих семей. Моторы были отремонтированы и переделаны в обогреватели, а отсеки боеприпасов превратились в спальни.

Тысячи людей жили в этих стесненных условиях, с первым заводским гудком отправляясь на работу в оружейные цеха или на фабрики по переработке прометия. На всем Мусорограде лежал налет усталости и меланхолии, и Касуабан понимал, что его собственное присутствие здесь терпят постольку, поскольку нуждаются в его лекарствах и врачебных способностях.

Касуабан сидел за металлическим столиком, установленным на козлы, и ставил успокаивающий бацитрациновый компресс рабочему, обварившему руку, когда подготавливал к отправке в другие миры топливный гель. Этот человек в некотором роде был счастливчиком — опытный санитар оказался неподалеку и обработал его рану прямо на месте, что, впрочем, не избавляло впоследствии от ужасных шрамов.

Закончив с компрессом, Касуабан отпустил мужчину со строгим наказом следить за чистотой раны, хотя и понимал, что исполнить это указание в таком месте, как Мусороград, весьма проблематично.

Позади медикае стоял грузовик, в кабине которого скучал санитар, а кузов был набит упаковками ампул с вакцинами, стерильных игл, марли, синтобинтов, витаминов, таблеток для очистки воды и прочими жизненно необходимыми медицинскими припасами.

Касуабан потер виски и тяжело вздохнул. Затем поднялся из-за столика и помахал людям, стоявшим к нему в очереди на осмотр.

— Вернусь через пару минут, — сказал он, прежде чем отойти к своему грузовику и принять из рук санитара кружку чуть теплого кофе. Напиток был мерзким на вкус и почти остывшим, но это все-таки было лучше, чем ничего.

Серж прикрыл веки и присел на подножку, опоясывавшую корпус двигателя. Он решил дать отдых своим усталым глазам — несколько часов прерванного сна, проведенные на раскладушке в кабинете, не смогли восстановить его силы.

Касуабан с самого рассвета работал в Мусорограде, и скоро ему предстояло ехать к очередному импровизированному медицинскому пункту. Серж покосился на кабину грузовика, раздумывая, как бы ему отвлечь санитара, когда увидит «Леман Русс», помеченный Паскалем Блезом, и суметь тайком выгрузить припасы.

— Легче не становится, как я погляжу, — раздался рядом чей-то голос.

Касуабан подскочил на месте — испуг и вызванный им скачок адреналина стали серьезным испытанием для его организма. Кофе расплескался, забрызгав одежду.

Рассерженный, медикае оглянулся и увидел Шейво Тогандиса, с трудом выбирающегося из комфортного паланкина Экклезиархии — словно огромная бабочка из слишком плотного кокона.

— Чего тебе? — прорычал Касуабан, радуясь тому, что кофе был таким холодным. — Что не легче?

— Не становится легче помогать страждущим, — пояснил кардинал. — Сдается мне, что кое-кто тут поставил перед собой цель, которую в принципе невозможно достигнуть.

— Ты прав, Шейво, — согласился Касуабан, откидываясь на борт грузовика. — Легче не становится. Да и не может стать.

— В точку, — произнес кардинал.

Тогандис просто обливался потом, что неудивительно при его комплекции, и Касуабан улыбнулся, наблюдая, как прислуга силится помочь толстяку выбраться из паланкина.

Оказавшись наконец на воле, Тогандис подошел к грузовику и обменялся рукопожатием с медикае, который с трудом подавил в себе желание сразу же вытереть о штаны ставшую липкой от чужого пота ладонь.

— Доброе утро, дружище, — произнес кардинал. — Еще один день в служении Императору и его народу.

— И еще один день для исправления ошибок прошлого, верно? — отозвался Касуабан.

Тогандис одарил его странным взглядом и кивнул, жестом приказывая своей свите, состоящей из священников и сервиторов, поставить его переносной алтарь у останков сгоревшей самоходной артиллерийской установки «Грифон».

Серж Касуабан и Шейво Тогандис составляли весьма странный дуэт и тем не менее за годы, прошедшие со Дня Восстановления, стали если и не друзьями, то во всяком случае — товарищами, связанными общим делом. Они никогда открыто не обсуждали то, чему стали свидетелями на Зоне Поражения, но оба каким-то образом поняли, насколько нуждаются друг в друге, и, почти не сговариваясь, принялись выплачивать свой долг Салинасу и всем его гражданам поочередно.

Раз в неделю они наведывались в самые нищие трущобы Барбадуса. Касуабан предлагал нуждающимся свои врачебные услуги и советы, а Тогандис проповедовал всем желающим слово Императора. Поначалу в этих вылазках трудиться приходилось почти лишь одному Касуабану, но время шло, дела у людей за годы, прошедшие со Дня Восстановления, становились все хуже, и все больше и больше граждан города приходили искать защиты и благословений Императора.

Касуабана никогда не сопровождали солдаты, только водитель да несколько сервиторов, чтобы помогать разгружать медикаменты и обеспечивать самую минимальную охрану, в которой, спасибо Паскалю Блезу, почти не было необходимости. Тогандис путешествовал несколько менее скромно, разъезжая в паланкине из инкрустированного дерева с серебряной оковкой, сопровождаемый небольшой компанией распевающих псалмы священников и лоботомированных кадильщиков.

— Поздновато ты сегодня, — заметил Касуабан, но без упрека в голосе.

— Да, — отозвался Тогандис, — мое сомнамбулическое состояние было отравлено фантасмагориями.

С трудом отыскав смысл в словах кардинала, Касуабан кивнул:

— Что-то плохое приснилось?

— О, это лишь отчасти описывает произошедшее, мой гиппократствующий друг.

— Ночной кошмар? — спросил медикае настолько непринужденно, насколько мог.

— Не то слово. Видения столь отвратительного свойства, что, уверившись в их реальности, человек и с ума сойти может.

— И что же тебе приснилось?

— Мой милый Серж, известно то, я думаю, тебе.

— Шейво, откуда же мне знать?

Тогандис наклонился поближе, так, чтобы его больше никто не мог услышать.

— Мне снилась Зона Поражения.

— Ох.

— Вот, слог один, а все уж сказано, — сказал Тогандис. — Что ж, вполне точное описание.

— А ты что ожидал услышать? — прошипел Касуабан, хватая кардинала за руку и оттаскивая его подальше от кабины грузовика. — Держал бы ты лучше свой проклятый рот на замке. Это не та тема, о которой стоит рассуждать вслух, а в этом месте и подавно.

— Хочешь сказать, тебе не снится Хатуриан? — произнес Тогандис. — Боюсь, я буду склонен назвать тебя лжецом, если ты заявишь нечто подобное.

— Ты не мой исповедник, Шейво, — сказал Касуабан, вытаскивая из кармана помятую серебряную фляжку и отхлебывая из нее.

— Ага, теперь я вижу, почему ты снов своих не запоминаешь, — заметил кардинал.

— Не смей меня судить, — отрезал Касуабан, делая еще один глоток. — Уж кому это и делать, так точно не тебе.

— Коль человек в церковном облачении не смеет обличить тебя в пороке, то кому еще это сделать?

— Не тебе, — повторил Касуабан. — Нет у тебя такого права. Ты и сам был там.

Тогандис кивнул и пододвинулся к товарищу настолько близко, что тот почувствовал аромат сегодняшнего завтрака кардинала и затхлый запах пота.

— Я был там, это точно, и мир скорее перевернется, чем перестану жалеть о том.

— Неужели? — язвительно усмехнулся Касуабан, тыкая пальцем в грудь священнослужителя. — Тогда чего же ты все еще носишь медаль? Гордишься?

Тогандису хватило приличия как минимум на то, чтобы смутиться.

— Нет, не горжусь. Ношу же потому лишь, что, если я ее сниму, подаст то Лито Барбадену недобрый знак. Или, может, ты думаешь, что, хотя бы заподозрив, что мы злоумышляем против него, он не пошлет Эвершема по наши головы?

Касуабан вцепился в одеяния кардинала.

— Говори, мать твою, потише! — прошептал медикае. — Или ты смерти нам ищешь?

Тогандис покачал головой и с недовольной гримасой высвободил свою ризу из рук товарища.

— Пойми, Серж, я ведь не ссориться с тобой пришел, — произнес кардинал.

— Тогда зачем?

— Хочу предупредить.

— Предупредить меня? О чем?

— Я видел их прошлой ночью, — сказал Тогандис. — Мертвецов Хатуриана.

— В кошмарном сне?

— Нет, в церкви.

— Что ты несешь?

— Они пришли за мной, — объяснил Тогандис. — Да, пришли за мной, но так и не забрали, чему причин, скажу как на исповеди, сам я не нахожу. Они обрели силу, Серж, настоящую силу. И лишь вопрос времени, когда они явятся за нами всеми.

Касуабан покачал своей фляжкой перед лицом кардинала.

— Сдается, Шейво, что это не о моем здоровье тебе следует тревожиться. Взглянул бы ты лучше сначала в зеркало.

— Я не шучу, Серж, — настаивал Тогандис. — Неужели сам не видишь? Что-то изменилось и далеко не к лучшему. Мир стал совсем другим. Я чувствую это в каждом глотке воздуха.

Серж Касуабан хотел бы поспорить с кардиналом, но перед его внутренним взором вновь предстала девочка, лежащая на больничной койке и произнесшая до сих пор преследовавшие его слова. И не он ли сам проснулся посреди ночи с раскалывающейся от боли головой, вынырнув из ужасного сна, в котором из пещеры выбралось чудовище с пылающими глазами, намеревающееся его сожрать?

Но восставшие мертвецы?

— Ты чувствуешь! — сказал Тогандис, заметив выражение лица товарища.

— А если даже и так? Что я могу тут поделать? Мы с тобой оба прекрасно знаем, что натворили и чему позволили случиться. Если мертвецы придут за нами, то почему бы и не позволить им войти?

— Так хочется сдохнуть? — спросил кардинал.

— Нет, — ответил Касуабан, опуская плечи и переводя взгляд на озлобленные лица тех, кто называл Мусороград своим домом. — Смерть была бы слишком простым выходом для нас. Куда большее наказание жить с осознанием того, что мы сделали.

— Сомневаюсь, что мертвецы смотрят на проблему с той же позиции, — заметил Тогандис.

Уриил и Пазаний проследовали за Эвершемом по дворцовым коридорам, аскетичное убранство которых стало более понятным после знакомства с Лито Барбаденом. В проходах дежурили облаченные в красную униформу Фалькаты в блестящих кирасах и со сверкающими серебром кривыми мечами, но, как отметил про себя капитан, ни один из этих людей не имел при себе ни лазгана, ни даже пистолета.

По пути Эвершем был не слишком общителен, он исключительно вежливо и лаконично отвечал на обращенные к нему вопросы, но не предоставлял никакой информации сверх самого необходимого. О Яницепсах он сказал Уриилу лишь одно: «Когда увидите, сами все поймете».

Наконец они вышли из дворца, причем с противоположной стороны от той, с которой заходили в него. В разные стороны от основного корпуса разбегались высокие здания с похожими на зубья пилы парапетами, образуя треугольник внутреннего двора. Если сам дворец был построен из темного, внушающего страх камня, то эти крылья выложили гладкими розовыми плитами, поблескивавшими, точно полированный гранит. Внешние стены западной пристройки пестрели узкими оконцами, но не было видно ведущих внутрь дверей. Крыша ее обросла лесом антенн.

Восточное крыло выглядело совсем иначе и явно было древнее остальных территорий дворца. Каменные стены оказались богато украшены орнаментом и претендовали на звание произведения искусства — это здание определенно должно было прославить талант своего создателя.

Если все прочие постройки в пристанище Барбадена были чистыми и довольно новыми, то это крыло давно состарилось и имело несколько неухоженный вид — каменные стены растрескались и выглядели обветренными, точно лицо пожилого политика, а окна потускнели от пыли и груза воспоминаний. Несмотря на то что здание это давно не ремонтировалось — а может, и именно поэтому, — оно сразу же полюбилось Уриилу, почувствовавшему некую общность с ним или же с чем-то, что оно олицетворяло.

Между двумя крыльями дворца раскинулся голый бетонный пустырь, такой же просторный, как и строевой плац перед крепостью Геры, и вполне способный вместить сразу весь орден. Ничто не нарушало суровой армейской строгости этого места: ни статуи, ни технические пристройки. И глазу среди всей явной утилитарности площадки не за что было зацепиться, кроме как за возвышавшуюся на дальнем конце бетонного поля круглую башенку — приземистую, уродливую, грозную.

— Строевой плац? — спросил Уриил, когда Эвершем уверенно зашагал прямо через безлюдный двор.

— Так точно, — отозвался тот. — Именно на этой площадке и был провозглашен День Восстановления.

— День Восстановления? — переспросил Пазаний.

— Официальная дата полного возвращения Салинаса под управление Империума, — пояснил Эвершем. — Великий день для всего полка.

— И все же вы по какой-то причине предпочли скрыть это место здесь, за стенами, — заметил Пазаний.

Эвершем опалил его взглядом:

— Наш полк умер здесь.

Уриил тщательно взвесил про себя столь неожиданно проявленные этим человеком эмоции и рискнул уточнить:

— Умер?

— Мы вышли из состава завоевательной армии, — пояснил Эвершем с явственной горечью в голосе. — Мы были официально расформированы, перестав считаться действительным полком, и из тех, кто не желал расставаться с оружием, сформировали Силы Планетарной Обороны.

— Да, пожалуй, вам и в самом деле было тяжело это принять, — произнес Уриил, зная не понаслышке, какое раздражение вызывает у большинства солдат Имперской Гвардии тот факт, что их ошибочно принимают за бойцов СПО. Гвардейцы называли их игрушечными солдатиками, хотя те зачастую и становились первой линией обороны против восстаний или инопланетных вторжений. Уриил знавал многих отважных воинов из СПО и иногда вспоминал Павла Лефорто, служившего в оборонительном легионе Эреба и спасшего ему жизнь на Тарсис Ультра.

Тот незначительный факт, что солдат не путешествует среди звезд и не несет к ним войну, нисколько не умаляет его в глазах Императора.

— Во всяком случае, нелегко, — сказал Эвершем, и его шаги ускорились, когда он вспомнил об испытанном в тот день гневе. — Быть частью чего-то великого и вдруг стать никем — можете себе такое представить?

— По правде сказать, могу, — ответил Уриил.

Эвершем оглянулся через плечо и, сообразив, что слишком дал волю своему языку, просто кивнул, его лицо приняло привычное настороженное выражение.

Решив сменить тему, Уриил указал на разрушающееся восточное крыло.

— А это здание? Что там?

— Галерея древностей, — ответил сопровождающий.

— Музей?

— В некотором роде, — сказал Эвершем. — Нечто среднее между полковым музеем и хранилищем тех вещей, которые, как показалось куратору Урбикану, должны быть начищены и убраны под стекло. Пустая трата времени. Все равно никто не придет на них посмотреть.

— Это туда унесли наши доспехи? — спросил Пазаний.

— Полагаю, что так, — ответил Эвершем.

— Думаю, мне стоит взглянуть на эту вашу Галерею древностей, — произнес Уриил, но их проводник только пожал плечами, словно его это нисколько не интересовало, хотя, как подозревал капитан, жест был фальшивым.

На том разговор и завершился, а потом на них вдруг словно опустилось почти осязаемое облако тревоги. И с каждым шагом, сделанным по направлению к погруженной в задумчивость серой башне на краю плаца, чувство это становилось только сильнее.

Теперь, когда они подошли ближе, Уриил смог различить несколько зарывшихся в землю бункеров вокруг башни. Ее собственные стены были начисто лишены даже намека на окна, но у основания было видно похабно распахнутое лоно входной арки.

Космодесантников определенно вели именно туда, и именно там располагалось логово Яницепсов, кем бы они ни были.

Уриилу башня сразу же не понравилась, и, оглянувшись на Пазания, он убедился, что его товарищ испытывает сходные чувства.

В воздухе отчетливо пахло угрозой; мотки колючей проволоки, окружавшей мрачную постройку, казались кустами терновника, обступившими гниющий ствол погибшего дерева.

— Что это за место? — спросил Уриил, и ему показалось, что каждое сказанное им слово мертвой птицей повисает в воздухе. — Псайкерское логово?

— Это Аргилет, — ответил Эвершем так, словно это все объясняло, — дом Яницепсов.

— Миленько, — без особого энтузиазма произнес Пазаний, разглядывая угрюмое строение.

Когда они подошли ближе, из переднего бункера показались несколько гвардейцев и побежали к ограждению из колючей проволоки. Присмотревшись внимательнее, Уриил увидел, что каждый из них тащит на себе по тяжелому металлическому листу. Уложив их поверх проволоки, гвардейцы создали безопасный проход.

Когда Эвершем зашагал по импровизированному мосту, Пазаний наклонился к уху Уриила и прошептал:

— Не могу не отметить, что эти Фалькаты вооружены не только мечами.

Капитан кивнул. Он тоже обратил внимание на стволы лазганов, следившие за ними из амбразур бункеров. Да и солдаты, обеспечившие для них путь через колючую проволоку, имели при себе стрелковое оружие. Неужели то, что скрывалось за стенами угрюмой башни, было настолько опасным, что губернатор Барбаден решил не распространять свои ограничения по боевой экипировке на охранников плаца?

Уриил сошел с последнего металлического листа, и едва он успел оказаться за ограждением, как гвардейцы бросились разбирать мост, запирая посетителей у подножия башни.

Насколько мог видеть Уриил, она была сложена из темных каменных блоков, плотно исписанных какими-то руническими письменами, опоясывавшими здание и покрывавшими его от фундамента и до самой крыши. Арочный проход, ведущий внутрь, казался разинутым зевом портала в преисподнюю, и на секунду капитану почудилось, будто он ощутил доносящееся оттуда дыхание чего-то древнего и зловещего.

— Это они на всех так влияют, — объяснил Эвершем, заметив, что Уриил почувствовал себя неуютно.

— Кто?

— Яницепсы, — сказал Эвершем, входя под арку. — Пойдем, губернатор Барбаден уже ждет вас.

Внутри башня оказалась ничуть не более гостеприимной, чем снаружи, — пустой, уходящей наверх, в темноту. Единственный лучик света падал точно в центр пола, озаряя покрытую изморозью чугунную винтовую лестницу.

Воздух был холодным, словно в мясохранилище, и все поверхности блестели от конденсата. Уриил испытывал здесь странное чувство дезориентации; изгибающиеся стены смыкались настолько далеко, что это, казалось, противоречило внешним размерам башни.

Кроме того, капитан ощущал горьковатый металлический привкус психических энергий, витавших в этом помещении, — ни с чем не сравнимое, пронизывающее насквозь чувство, наполняющее тревогой все его существо. Ультрамарин не мог не отметить всю иронию ситуации: чем большим потенциалом обладает псайкер, тем хуже в его присутствии нормальным людям, но в то же время без его способностей весь Империум бы рухнул, столкнувшись лицом к лицу со всей необъятностью галактических пространств.

Эвершем вновь зашагал вперед, хотя у него значительно поубавилось самоуверенности, когда он ступил на гладкую отражающую поверхность каменных плит, отделявших их от лестницы. Стараясь не касаться перил, проводник начал восхождение, и Уриил последовал за ним. Ступеньки оказались узкими и со скрипом прогибались под весом Астартес, но сейчас все мысли капитана были настолько заняты вопросом о том, что ждет его впереди, что он совершенно не задумывался об опасности свалиться.

Винтовая лестница изгибалась и убегала далеко вверх, и Уриил был более чем уверен, что она поднимается значительно выше, чем может, учитывая размеры башни, какой та представлялась снаружи. Теперь он слышал смех… тоненький, похожий на детский, но в то же время принадлежащий чему-то безмерно древнему.

Меж стен эхом разносился тихий шепот, но Уриил заставил себя всецело сосредоточиться на том, чтобы аккуратно переставлять одну ногу за другой, пока ступеньки не закончатся.

Наконец он обнаружил, что стоит в окутанном сумраком зале, освещаемом только слабым светом, просачивающимся сквозь затемненные окна, которых капитан не заметил снаружи. Стены помещения окутывали тени, но Уриил сумел различить стоящие по периметру силуэты облаченных в рясы людей, бормочущих какую-то совершенно непонятную чушь.

Дыхание вырывалось облачками пара, холод пронизывал до самых костей. Уриил в очередной раз подумал о том, как хорошо было бы снова оказаться внутри доспехов седьмой модификации, а не в этой тоненькой накидке, весьма слабо защищавшей от противоестественного мороза.

Эвершем повел их в самый центр зала, к губернатору Лито Барбадену, стоявшему возле наклонной кушетки, где лежало нечто, чего Уриил пока еще не мог разглядеть.

Барбаден что-то говорил тихим, больше похожим на шепот голосом. Когда Эвершем приблизился, губернатор оглянулся и нетерпеливым жестом подозвал к себе космодесантников.

Уриил снова заставил себя сдержать гнев и направился туда, где стояли Барбаден и Эвершем. Он чувствовал, что источник невероятного псайкерского потенциала находится там, в центре зала. Губернатор сместился в сторону, а его слуга встал позади кушетки, и Уриил впервые увидел Яницепсов.

Первой мыслью было, что все это какая-то дурная шутка, что его просто привели посмотреть на одного из самых уродливых мутантов в его жизни. Рука капитана сжалась, пытаясь схватить рукоять отсутствующего оружия. С трудом подавив отвращение перед… тварью, что лежала на кушетке, он заставил себя присмотреться внимательнее и увидел на одном из двух ее лиц слабую улыбку.

Она… точнее, они расположились под странным углом — бесформенная, узловатая масса плоти, сплавившейся вместе так, как не могла позволить человеческая анатомия. Это был не просто мутант, но нечто зачатое и рожденное вне материнского чрева — две девушки, над которыми зло пошутила свихнувшаяся природа.

Их головы срослись так, что они никогда не смогли бы посмотреть друг на друга — несчастные уродливые девушки с двумя ртами и двумя носами, с одним глазом для каждого лица, размещавшимся сразу над носом, и третьим — затянутым поволокой, выпученным, расположенным в центре общего для них лба.

Уриил мог видеть мозг одной из девушек, просвечивающий сквозь тонкую мембрану покрытой шрамами кожи, натягивавшейся и вновь расслаблявшейся при каждом ее вдохе. На правой стороне ее головы виднелось рудиментарное ухо с вдетой в него золотой сережкой. Крохотные сухие тела лежали в вечных объятиях, в которые их сплавила трагедия зачатия.

Они были одеты в темно-зеленые облачения из мягкого бархата, и Уриил обратил внимание на прицепленный к ним значок в виде головы орла — символ Адептус Астра Телепатика. Быть может, это и был тот астропат, которому предстояло уведомить Ультрамаринов о возвращении двух изгоев?

Уриила ужасало это жалкое зрелище, к тому же в глазах девушек он видел сияние разума.

В мутном глазу на их общем лбу началось какое-то шевеление, по нему пошли разводы, словно кто-то капнул чернил в белую краску.

Эти узоры капитану доводилось видеть и раньше, пока он всматривался в глубины варпа сквозь хрустальный свод в тот день, когда Омфал Демониум захватил «Гордость Калта».

— Добро пожаловать, Уриил Вентрис, — произнес левый рот. — Меня зовут Кулла.

— А меня — Лалла, — добавил правый.

— Мы — Яницепсы, — сообщили они хором.

 

Глава десятая

Лалла обладала мягким голосом и вела себя словно беспечная девочка-подросток, еще ничего не знающая о жестокости окружающего мира. В хрипловатом голосе Куллы звучала такая горечь, словно именно она понимала, какие превратности судьбы бездумная природа выделила на их долю.

Уриил же смотрел на спаянных девушек с неловким любопытством, не зная, что и сказать.

Астропаты зачастую оказывались весьма эксцентричными созданиями, несущими по жизни проклятие способности пронзать сознанием безбрежные пространства галактики и связываться с другими представителями своей профессии, без чего Империум был бы немыслим.

Уриил не раз встречался с астропатами, но никогда не видел среди них никого, чьи тела были бы столь же обезображены, как у Яницепсов, никого, кому лучше было бы умереть при рождении, чем влачить подобное существование. На девяносто девяти мирах из ста девочек бы сразу убили, но, где бы они ни появились на свет, та планета определенно была куда более терпимым к уродствам местом.

Но, какую бы жалость он к ним ни испытывал, капитан не мог отделаться от чувства, что перед ним крайне опасные мутанты, и заставить себя относиться к ним иначе.

— Не стоит нас жалеть, Уриил, — сказала Лалла. — Нам нравится приносить пользу.

— Умолкни, — перебила ее Кулла. — Что ты можешь знать о пользе? Всю работу одна я делаю!

— Не ссорьтесь, девочки, — сказал Барбаден, и в голосе его прозвучали неожиданные мягкость и ласка. — Не надо спорить. Вы же знаете, что бывает, когда это случается.

— Да, — проворчала Кулла. — Ты заставляешь своих треклятых заклинателей затянуть потуже петлю на нашей шее.

— И нам больно! — пропищала Лалла.

— Это ваш астропат? — спросил Уриил у губернатора.

— Можешь спросить у них самих, — отозвался Барбаден, — они же вот, прямо перед тобой.

— Кулла, он считает нас мутантами, — веселым голоском произнесла Лалла.

— А разве это не так? — спросил капитан.

— Да уж не больше тебя, Астартес, — осклабилась Кулла. — Ты-то сам кто, как не урод? Если начистоту, то твоя генетическая структура куда сильнее отличается от человеческой, нежели наша.

Уриил сделал глубокий вдох. Какие бы предосторожности ни принял Барбаден, когда строил тюрьму для этих созданий, Кулла и Лалла, очевидно, являлись весьма могущественными псайкерами, и было бы глупостью злить их без лишней необходимости.

— И в самом деле, глупостью, — улыбнулась Кулла.

Капитан вздрогнул, и Лалла прыснула со смеху:

— Она вечно так себя ведет, но не волнуйся, прочесть ей удастся только поверхностные мысли, если только ты сам не захочешь впустить ее глубже, чтобы мы смогли узнать все твои грешки.

— Я — космический десантник Императора. У меня нет грехов, — отрезал Уриил.

— Ой, да брось ты, — смеясь, произнесла Лалла, — у всех есть свои тайны.

— Нет, — сказал капитан. — У нас их не бывает.

— Есть, есть у него секреты, — заявила Кулла, заходясь хриплым визгливым хохотом, от которого задергалась кожистая мембрана над ее мозгом.

— Может, перейдем к делу? — попросил Уриил, чувствуя себя неуютно в присутствии Яницепсов, поскольку теперь знал, что те способны не только общаться с другими астропатами, но и читать мысли.

— Конечно, — отозвался Барбаден, откровенно потешаясь над смущением капитана. — Просто встань перед близнецами на колени и делай то, что они скажут. И будет куда проще и быстрее, если ты не станешь при этом задавать лишних вопросов.

— Мы оба должны это сделать? — спросил Пазаний.

— На ваше усмотрение, — сказала Лалла. — Разница невелика.

— Тогда я, пожалуй, пока просто посижу в сторонке, — сказал Пазаний и сделал Уриилу приглашающий жест.

— И тебя еще награждали за доблесть, — пожурил капитан.

— Такова уж командирская ноша — порой приходится все делать самому, — парировал Пазаний. — К тому же она сама сказала, что разницы никакой.

— Умеешь ты убеждать, — усмехнулся Уриил, опускаясь на колени.

— Дай нам руки, — сказала Лалла, — и потерпи.

Капитан кивнул, гадая, что именно хотела она сказать этим последним словом, и подчинился, осторожно прикоснувшись к их ладоням и почувствовав стремительную пульсацию крови в их крошечных тонких пальцах.

— Мы, знаешь ли, не из фарфора сделаны, — заметила Кулла. — Мне казалось, что Астартес полагается быть сильными. Сожми наши руки.

Лалла захихикала, и Уриил, покраснев, сжал ладони сильнее.

— Так-то лучше, — сказала Кулла. — Теперь мы можем управлять твоим разумом.

Зрачки Уриила расширились от неожиданности, но Лалла улыбнулась:

— Шутит. Мы на такое не способны, разве что ты сам попросишь.

Его пальцы начали мерзнуть, и капитан почувствовал, как холод распространяется по его рукам, перетекает в тело. Он не мог знать, что из ехидных реплик близнецов было правдой, а что нет, но со всей уверенностью подозревал, что задумай они причинить ему вред, то он ничего не сумеет сделать, чтобы помешать им расправиться с ним одной только силой мысли.

— И что я должен делать? — спросил Уриил, стараясь ничем не выказывать своего беспокойства.

— Куда ты хочешь отправить сообщение? — спросила Лалла, плавно закрывая глаз.

— Кому ты его посылаешь? — требовательно произнесла Кулла.

— Ультрамаринам, — сказал Уриил. — Мир Макрагге.

— Открой свой разум, Астартес, — приказала Кулла, и голос ее стал еще более хриплым и грубым.

Капитан кивнул, хотя это указание и показалось ему довольно неопределенным, закрыл глаза, замедлил дыхание и стал ждать прикосновения сознания близнецов. Но ничего не почувствовал и начал испытывать нетерпение.

— Твой разум закрыт для нас, — сказала Лалла, — словно крепость, готовящаяся отразить вторжение захватчиков.

— Не понимаю, — произнес Уриил.

— Ты же Астартес, а ваши мозги жесткие и неуступчивые, словно адамантий, — сказала Кулла, хотя капитан видел, что губы ее не шевелятся. Ее голос звучал прямо в его мозгу и не нуждался в сотрясениях воздуха. — Вас тренируют, закаляют и улучшают таким количеством способов, что ваши сознания становятся подобны дверям за семью печатями, охраняющими чудесный, сказочный мир. Вас учат очень многому: как использовать память, анализировать языки, боевую обстановку, но все-таки наставники при этом вынуждают вас запереть от самих себя одну частичку вашего разума, ту частичку, которая могла бы помочь вам по-настоящему воспарить. Ваши чувства не похожи на чувства простых смертных, но если ты впустишь нас, мы могли бы отпереть эту дверь для тебя.

— Кулла, прекрати, — сказала Лалла. — Ты же знаешь, что это не разрешено. Оставь его в неведении.

— Эх, ну и ладно, — проворчала Кулла, и Уриил услышал ее вздох в своем сознании. — Что ж, Астартес, представь свой родной мир: его людей, горы и моря. Почувствуй запах земли и свежесть воздуха. Ощути траву под ногами и ветер на лице. Вспомни все, что делает твою планету не похожей ни на одну другую.

Радуясь тому, что наконец-то получил понятные инструкции, Уриил представил себе Макрагге таким, каким видел его в последний раз — прекрасным голубым шаром, медленно вращающимся в глубинах космоса. Сверкающие лазурным блеском обширные моря, покрывающие большую часть его поверхности, кружащие в небе спирали грозовых туч, напоминающие миниатюрные галактики.

Проникнув внутренним взором за тучи, Уриил нарисовал потрясающую воображение колоссальную мраморную громаду крепости Геры, возвышающейся на длинном мысу. Увидел перед собой высокие желобчатые колонны ее величественной крытой галереи, где размещались изваяния проявивших героизм воинов. Затем сознание капитана воспарило выше, над золотым сводом, серебряными куполами и пронзающими небеса сияющими шпилями: великолепные библиотеки, залы боевой славы, золоченые чертоги Храма Исправления, куда стекались пилигримы и верующие и где лежало в стазисе тело Робаута Жиллимана.

Потом Уриил представил себе простирающиеся позади крепости дикие, не тронутые человеком просторы долины Лапонис, белоснежные скальные вершины над ослепительно синей рекой, прокладывающей себе путь по горам к лежащим внизу полям. Словно птица, промчался капитан над долиной, устремившись к грохочущему водопаду, низвергающемуся в огромной высоты.

Гремящие облака брызг поднимались над озером, наполняя воздух холодной мокрой дымкой, и Уриил засмеялся, попробовав на вкус кристально чистую воду родной планеты своего ордена. Он вылетел из долины, вспоминая горы и леса Макрагге, его крутые каменистые берега и безбрежные бездонные океаны.

— Пазаний, — выдохнул он, — я там.

— Сосредоточься на мыслях о родине, — сказала Кулла. — Озвучь свое желание.

— Мое желание? — переспросил Уриил.

— Вернуться домой.

Уриил кивнул, давая знак, что понял.

— Мы исполнили смертельную клятву, — сказал он. — Пришло время возвращаться к боевым братьям.

— Покажи нам, — произнесла Кулла. — Покажи нам все.

Как ни была ему ненавистна сама идея о возвращении туда даже в мыслях, Уриил вызвал в памяти картины Медренгарда: покрытые пеплом поля, чадящие континенты фабрик и адских, проклятых тварей, населяющих этот мир. Он нарисовал перед собой кошмарную цитадель Халан-Гол, жуткие демонические матки Демонкулабы и, наконец, финальную победу, одержанную над Хонсю.

Уриил почувствовал, как руки близнецов вдруг затряслись, и открыл глаза, когда в его ноздри ударил отвратительный смрад горелого мяса. Повсюду вокруг плясало и ревело призрачное пламя, но все остальные, казалось, ничего не замечали.

Помещение купалось в свете огня, и Уриила охватило смутное ощущение того, что за ним из темноты наблюдает чей-то голодный взгляд.

Холодное бесплотное пламя отбрасывало от каждого из присутствующих странные тени, и у капитана перехватило дыхание, когда он понял, что видит мир таким, каким тот представляется близнецам.

Клубящаяся тьма окутывала Эвершема, а тело Барбадена озаряло холодное гало серебряного сияния, подобного блеску луны на поверхности неподвижного озера. Мерцающие дуги золотых молний потрескивали над головами Яницепсов, в то время как силуэт Пазания был очерчен текучей алой аурой, похожей на кровь, пролившуюся в воду. Кроме того, Уриил видел, что эта аура не заканчивается культей друга, но продолжается, образуя размытые контуры руки.

Посмотрев вниз, на собственное тело, капитан понял, что его торс и руки тоже излучают красное сияние, напоминающее о раскаленных углях.

— Вы воины, — сказала Кулла, и голос ее долетел словно откуда-то издалека. — Какого еще, на твой взгляд, могут быть цвета ваши ауры, как не цвета крови?

Пазаний что-то говорил, но Уриил не понимал ни слова — друг обращался к нему из какой-то невообразимой дали. Голос Пазания звучал все тише и тише, и капитан понял, что его взгляд начинает притягивать к заплывшему глазу в центре сросшегося лба Яницепсов.

В его глубине кружились звезды и планеты, были видны все разделяющие их бескрайние нехоженые просторы космоса. Уриил вскрикнул, когда его начало засасывать туда, в этот глаз. Он ощущал себя ничтожной пылинкой в безграничной пустоте галактики. Расстояния здесь были столь велики, что ни одно человеческое сознание не было способно полностью оценить их масштабы, но все же он преодолевал их со скоростью мысли. Он и был частью этой мысли — все, что он представил, становилось маяком идей и образов, позволявшим при помощи могущества близнецов переноситься через любые расстояния.

Тошнотворное чувство головокружения стало почти невыносимым, и теперь капитан мог разве что цепляться за руки Яницепсов, пока те несли его через бесконечность.

А потом все закончилось.

Уриил судорожно вздохнул, когда близнецы вдруг выпустили его ладони. Он быстро заморгал, нормальное зрение вернулось к нему, и все немыслимые краски и ауры, которые он видел до того, канули в небытие и теперь казались просто частичкой странного сна.

— Это все? — спросил он, тяжело дыша.

— Твое послание услышат, — сказала Лалла.

— Услышат все, кому на это силенок хватит, — добавила Кулла.

Когда Эвершем вывел Уриила и Пазания из Аргилета, небо было уже темным, украшенным россыпями звезд. Облегчение, которое испытал капитан, покинув Яницепсов, было просто всепоглощающим. Он сделал глубокий вдох, очищая легкие, и воздух снаружи башни показался ему таким же сладким и чистым, как и в горах Макрагге.

— Долго мы там были? — спросил Уриил, разглядывая звезды.

— Слишком долго, — отозвался Пазаний, наблюдая за тем, как солдаты вновь придавливают колючую проволоку, чтобы дать им пройти. — Ты сидел, скорчившись, возле этих… девчонок несколько часов.

— Неужели? — поразился Уриил. — А мне показалось, что прошло в лучшем случае несколько минут.

— Уж поверь мне, — сказал Пазаний, почесывая воспаленную кожу культи, — ты заблуждаешься. Кстати, Барбаден ушел сразу же, как вы начали.

— Рука болит? — спросил капитан, шагая следом за Эвершемом по мосту из металлических листов.

— Есть немного, — признался Пазаний. — Надо заметить, резали ее мне вовсе не с хирургической аккуратностью.

Уриил слышал раздражение в голосе друга и знал, чего тот опасается. Пазаний потерял руку в подземельях Павониса, сражаясь против бога древних звезд, и микроскопические осколки живого металла, из которого был выкован вражеский клинок, вначале проникли в его кровь, а затем внедрились в структуру аугметических протезов, подаренных ему адептами планеты.

После этого аугметика обрела способность к самовосстановлению, и Пазаний терзал себя чувством вины из-за того, что ничего не рассказывал в течение долгих месяцев, пока не был вынужден наконец покаяться Уриилу. Мортиции, внушающие ужас палачи-хирурги Железных Воинов, впоследствии ампутировали эту конечность и подарили ее кузнецу войны Хонсю, но муки совести от этого не прекратились.

— Ты избавлен от скверны ксеносов, — сказал Уриил, стараясь говорить как можно тише. — Я в этом уверен.

— А что если взамен в меня забралось что-нибудь медренгардское?

— Ты бы знал, если бы это произошло, — заверил капитан. — Если бы Губительные Силы испортили твою плоть, ты бы не говорил сейчас со мной вот так. А точнее сказать, ты обратил бы против меня болтер во вчерашнем сражении.

— Уверен, что все происходит так быстро? Может, я только делаю первые шаги по дороге зла.

— Не могу дать гарантий, — ответил Уриил, услышав страх в голосе друга, — но я уверен, сам факт, что ты задаешься этим вопросом, говорит о том, что все с тобой нормально. Те, кого совратило зло, никогда не задумываются, никогда не сомневаются в своей правоте и не видят подлинной сути своих действий. Если бы ты и в самом деле пошел по этому пути, я бы заметил.

— Надеюсь, ты прав, — протянул Пазаний.

— Если хочешь знать наверняка, я могу попросить губернатора Барбадена организовать тебе визит к медикае.

— И ты полагаешь, они что-нибудь заметят?

— Во всяком случае, они смогут проверить, не занес ли ты себе инфекцию, — сказал капитан.

Пазаний благодарно улыбнулся:

— Спасибо, Уриил. Твоя дружба многое для меня значит.

— В такие времена, друг мой, ничем другим дорожить и не приходится, — улыбнулся в ответ Уриил.

Рикард Устель умирал — это было так же верно, как то, что день всегда сменяется ночью. Паскаль Блез видел это в глазах парня, чей взгляд свидетельствовал: тело уже выбросило белый флаг в схватке за жизнь, и теперь остановка всех биологических процессов оставалась только вопросом времени. Для Рикарда сделали все возможное, но среди повстанцев не было настоящих врачей, и все их ничтожные познания о том, как лечить боевые раны, добывались именно вот так, в наблюдении за тем, как люди умирают.

Серж Касуабан привез медикаменты, как и обещал, и многие из пострадавших в нападении на «Клекочущих орлов» должны были выжить — многие, но не все.

И, к прискорбию, Рикард Устель был одним из тех, кому не повезло.

Коулен Харк сидел у кровати паренька, сжимая его руку и что-то тихо говоря. Свет двух масляных светильников играл на бледном лице умирающего, окрашивая его в теплые, здоровые краски, словно пытался скрыть зловещий прогноз.

Паскаль потер след от лазерного ожога на виске и сделал еще один глоток раквира, неожиданно подумав о том, как здорово было бы сейчас осушить всю бутылку до дна и погрузиться в лишенное снов забытье. Но он знал, что не имеет на это права; от его поступков зависели жизни многих людей, и Блез понимал, что Сыны Салинаса не могут продолжать жить так же, как сейчас.

Этот печальный факт был известен ему уже очень давно, но ненависть к Лито Барбадену ослепляла его, мешая принимать реальность такой, какой есть. Насилие не могло привести их к победе в этой войне, и теперь лидера повстанцев тошнило от осознания того, сколько раз он принимал участие в сражениях и убийствах. Неужели все это было впустую?

Услышав, как Харк тихо выругался, Паскаль поднял взгляд.

— Отошел, — сказал Коулен. Когда он устало рухнул на стул напротив командира, лицо его превратилось в маску гнева. — Рикард… умер.

Паскаль кивнул и по столу пододвинул к товарищу бутылку. Тот сделал долгий, глубокий глоток обжигающей выпивки.

— Скажи мне, Коулен, за что он умер? — спросил Паскаль. — Скажи, почему он должен был умереть?

— Он погиб за Салинас, — ответил Харк, — чтобы победить Империум.

Паскаль покачал головой:

— Нет, он умер ни за что.

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Коулен. — Он погиб, сражаясь с притеснителями. Разве это ничего не значит?

— Просто надежда победить Империум смехотворна, — печально произнес Паскаль. — Полагаю, я знал это с самого начала, только не хотел признаваться даже себе. Я хочу сказать: а что мы можем сделать? На самом деле? Мы сражаемся украденным оружием, уже настолько старым, что порой оно представляет больше опасности для нас самих, чем для тех, на кого нацелено. У них же — танки, авиация, а теперь еще и космические десантники.

— Всего двое, — парировал Коулен, — и один из них к тому же без руки.

— Разве это ни о чем тебе не говорит? Тот факт, что мы удостоились внимания всего-то двух космических десантников? А вот мне — многое.

— Стало быть, мы не можем победить? Это ты мне хочешь сказать? — с нажимом спросил Коулен.

— Нет. Или да… возможно. Я больше ничего не знаю, — ответил Паскаль.

— Сильван Тайер ни за что бы не сдался!

— Сильван Тайер повел Сынов Салинаса в самоубийственную атаку, не имея ни малейшего шанса на победу. Я ни за что так не поступлю, Коулен. Просто не смогу.

— Зато он умер как герой, — не терпящим возражений тоном произнес Харк.

На мгновение Паскалю захотелось рассказать Коулену правду о том, что на самом деле Сильван Тайер, обгоревший и изуродованный до неузнаваемости, лежит в Палатах Провидения, но прежний лидер Сынов Салинаса обрел в глазах людей ореол мученика, и было бы излишне жестоким срывать с него венец славы.

— Да, — сказал Паскаль, — да, в этом ты прав, но с меня хватит мучеников. Я хочу, чтобы люди могли жить своей жизнью. Я хочу мира.

— Так ведь за это мы и сражаемся!

Паскаль засмеялся, но смех вышел горьким и сдавленным.

— Бороться за мир, устраивая войну?

— Если это необходимо.

— Вот как раз такие мысли нас однажды и погубят, — пообещал Паскаль.

Трое расположились треугольником в тесной комнатушке, выложенной термостойкой плиткой, и каждый смотрел в самый центр помещения.

Первым из них был юноша, привязанный ремнями к поставленной вертикально койке; его руки и ноги сковывали серебряные цепи, а голова была зажата в тиски, не позволявшие сдвинуть ее ни на миллиметр.

Шипящие распылители увлажняли зияющие провалы пустых глазниц, веки которых были постоянно раскрыты с помощью офтальмологических расширителей. Одни плавно покачивающиеся трубочки подавали в его вены питательные вещества, пока другие выводили отходы жизнедеятельности. За спиной юноши расположились гудящие, пощелкивающие машины, следящие за состоянием его здоровья, и только их ритмичное пульсирование и попискивание показывало, что этот человек вообще жив, настолько слабо и незаметно вздымалась и опадала его грудь.

Поверх его рта крепился зарешеченный корпус вокс-уловителя, от которого отходили золотистые провода, а те в свою очередь змеились и сворачивались кольцами на полу, пока не достигали второго из обитателей комнаты.

Этот был точно так же прикован, хотя большой роли это и не играло, поскольку все его конечности, за исключением правой руки, были удалены хирургами. Он сидел в механической колыбели, сваренной из бронзовой арматуры и опутанной пульсирующими кабелями, и так же, как и в случае с его соседом, всю необходимую пищу получал при помощи побулькивающих трубок. Золотистые провода, тянувшиеся от первого обитателя через всю комнату, уходили ему за спину, где разделялись на пучки, подключенные к металлическим разъемам, которые располагались там, где у него раньше находились уши. Веки этого постояльца были зашиты над впадинами глазниц, и на них мелкими буквами был вытатуирован какой-то текст.

Сбоку от этого человека располагался деревянный аналой с закрепленным на нем желтеющим пергаментом, разматывающимся с валика под мерцающим пикт-рекордером. Единственная рука узника неподвижно лежала возле пергамента, крепко сжимая длинное перо между большим и указательным пальцами тщедушной кисти.

Последний из обитателей комнатушки также являл собой единение плоти и машины, но если его соседи были привязаны к своим рабочим местам ремнями и заклинаниями, то он просто подчинялся приказаниям, прошитым в его мозгу при помощи лоботомии, и карточкам с программами, которые вносили в его память хозяева.

У него, стрелкового сервитора, больше не осталось собственного разума и желаний, он был обычным живым оружием, у которого нет иных интересов и целей, кроме тех, которые перечислялись в приказах. Хотя он больше напоминал нормального человека, нежели двое других, но его тело было усилено бионикой, мышечными стимуляторами, компенсаторами равновесия и прицельными системами, что и позволяло этому существу управляться с увесистым массивным инсинератором, заменявшим ему левую руку.

Оружие непредсказуемым образом двигалось, следя за двумя другими обитателями комнаты. Мозг сервитора был запрограммирован так, чтобы при малейшем признаке угрозы переключиться в боевой режим и залить помещение благословенным огнем, испепелив здесь всех, включая самого себя.

Инсинератор мгновенно уставился на пленника, прикованного к койке, едва грудь юноши начала двигаться с непривычной силой. Попискивание машины за его спиной участилось, сливаясь в пронзительный тревожный визг.

На выходе из невероятно огромного сопла инсинератора ожил шипящий язычок голубого пламени.

Тело первого пленника, хотя и было заковано так, чтобы он не мог и шелохнуться, задергалось, словно через него пропустили электрический ток. Заходили ходуном челюсти, но вокс-уловитель не позволил ни единому звуку вырваться наружу.

Едва этот узник начал говорить, как обладатель писчего пера тут же задвигался, словно машина, которую неожиданно включили в сеть. Перо заскрипело по пергаменту, покрывая тот паутиной текста, тощая рука заметалась по поверхности листа. Мерцающий экран пикта защелкал, делая снимки пробегающих под ним строчек и отправляя их в еще одну тщательно охраняемую комнату этого здания.

Помещение с узниками наполнилось жарким шипением проходящего последнюю проверку инсинератора, но условия, приводящие стрелкового сервитора в действие, так и не были соблюдены, поэтому он пока что неподвижно наблюдал за разворачивающимся перед ним действом.

Наконец скованный юноша с выжженными глазницами успокоился, расслабились сведенные судорогой мышцы тела, и он испустил пусть беззвучный, но вполне осязаемый вздох. Его напарник тоже замер, и сухая рука вернулась на свое место возле исписанного каракулями листа.

Затем голубое пламя инсинератора угасло, стрелковый сервитор возвратился на свое место, и в комнатушке снова воцарилась тишина.

В стене открылась потайная дверца, до той поры неразличимая изнутри помещения, и в образовавшемся проходе возникла вереница облаченных в рясы кадильщиков. Каждый нес дымящую курильницу, пряча лицо под капюшоном и словно не видя обитателей комнаты. Они описали несколько кругов вдоль стен, нащупывая свой путь ищущими руками и одновременно помахивая кадилами с благословленными ароматизированными маслами.

Помещение затянуло дымкой, напоминающей утренний туман, но это нисколько не беспокоило огромного, закованного в броню человека, вошедшего в комнату. Массивный почти до гигантизма, заключенный в начищенные до блеска серебристые доспехи, он, казалось, заполнил собой сразу все свободное пространство. Дым кадильниц ослепил бы любого нормального человека, но этот воин без особых затруднений нашел дорогу к аналою.

Тяжелая рука, закованная в перчатку, протянулась и выдрала лист пергамента из раздатчика, потом подняла страницу к скрытому под шлемом лицу, и великан погрузился в чтение.

Конечно, он уже слышал эти слова из уст искусственно выращенного херувима, но ему захотелось увидеть все лично, чтобы своими глазами убедиться в правдивости информации.

Все признаки были налицо.

Великое Око открылось, и предвестники зла уже проникли в мир.

За спиной он услышал тяжелые шаги и, оглянувшись, увидел, как в комнату входит еще один человек, облаченный в точно такие же огромные доспехи, как и у него самого. В руках тот сжимал массивную алебарду.

— Это правда? — спросил новоприбывший. — Новое возмущение энергий на Салинасе?

— Правда, — подтвердил первый воин. — Командуй готовиться к бою, Шейрон.

— Уже сделано.

Воин кивнул, меньшего от своих людей он и не ожидал.

— Ориентировочное подлетное время до Салинаса?

— Орбита планеты пересекается с нашей. Пять дней в худшем случае.

— Хорошо, — произнес воин. — Мне бы хотелось поспеть туда, пока еще есть что спасать.

— Это может оказаться невозможным, — заметил Шейрон.

— Так значит, сделаем его таковым, — сказал воин. — Я уже устал от войны на уничтожение.

«За ошибки ждет быстрая расплата».

 

Часть третья

НЕМЕЗИДА

 

Глава одиннадцатая

Толстый слой пыли покрывал сотни стеклянных шкафов, и самый воздух Галереи древностей, казалось, пропитался затхлостью, запустением и забытой историей. Из всех мест на Салинасе, где успел побывать Уриил, только это по-настоящему говорило с ним. Здесь особенно сильно ощущались наследие прошлого и сопричастность к великим событиям, и капитану вспомнились многочисленные залы в крепости Геры, украшенные древними знаменами и почетными трофеями.

Миновал уже целый день с момента встречи с Яницепсами, но чувство вины из-за контакта с сознанием псайкера так до конца и не выветрилось. Сегодня же, едва рассвет бросил свои первые лучи на Салинас, Уриил подозвал Эвершема, всюду тенью следовавшего за космодесантниками, и отправил к губернатору Барбадену с просьбой выделить опытного медикае для осмотра Пазания.

Поскольку незамедлительного ответа не последовало, Уриил решил, что чем просто сидеть и ждать, пока с ними свяжутся боевые братья, лучше будет побольше узнать о том мире, где они оказались.

И самый верный способ, подумал капитан, — ознакомиться с прошлым.

Они нырнули в дворцовые коридоры и скоро снова оказались посреди плаца, благо маршрут надежно отпечатался в памяти Уриила и проблем найти выход не составило.

Голая бетонная эспланада и серая башня вдалеке выглядели ничуть не веселее, нежели днем ранее, и пока они с товарищем шли к Галерее древностей, Уриил не мог отделаться от мысли, что их что-то притянуло сюда, словно эта их вылазка была кому-то очень нужна.

— Выглядит не слишком-то обещающе, — произнес Пазаний, разглядывая заброшенное крыло дворца. И хотя Уриил рассчитывал, что найдет внутри что-нибудь действительно интересное, в эту минуту он не мог не согласиться с другом.

Но боязнь разочароваться развеялась в то же мгновение, как только они вошли внутрь и увидели длинные ряды шкафов, упаковочных ящиков и стоек с антиквариатом. Большая часть помещений тонула во мраке, и кто знает, какие сокровища ожидали Астартес впереди, ведь Галерея древностей хранила память о боевой славе и истории всей планеты.

Ответственным за всю эту, казалось бы, беспорядочную коллекцию являлся куратор Лукас Урбикан, придирчивый и горделивый человек, которого Уриил заранее предупредил о своем визите.

— Ах, — произнес Урбикан, посмотрев поверх очков на гостей, едва те успели распахнуть двери его владений. — Я надеялся, что вы сочтете необходимым посетить мою скромную выставку, хотя заранее вынужден извиниться за некоторую… беспорядочность в расположении экспонатов.

Урбикан оказался мужчиной среднего роста, чья осанка выдавала его солдатское прошлое. Пускай теперь он носил темную рясу вместо мундира, но было видно, что он по-прежнему поддерживает свое тело в хорошей физической форме и заботится о здоровье. Капитан был склонен предположить, что куратору уже перевалило за шестьдесят, поскольку его строгое лицо избороздили морщины, а остатки волос, остриженных почти вплотную к черепу, были белы, точно свежий снег.

Хранитель галереи поклонился гостям и маршевым шагом направился навстречу, одновременно протягивая в приветствии испещренную старческими пятнами руку. Уриил принял предложенное ему дружелюбное пожатие и обнаружил, что ладонь старика и сильна, и покрыта трудовыми мозолями.

— Куратор Урбикан, как я понимаю? — поинтересовался Уриил.

— Никто иной, мой друг, никто иной, — с обезоруживающей улыбкой ответил ему Урбикан, — но можете звать меня просто Лукас. Я же должен предположить, что передо мной капитан Уриил Вентрис, что, если не ошибаюсь, идентифицирует вашего однорукого товарища как сержанта Пазания.

— Вы не ошиблись, — сказал Пазаний. — Рука меня и в самом деле в некотором смысле выдает.

— Значит, вы о нас слышали? — спросил Уриил.

— Полагаю, не так уж и много найдется на Салинасе людей, до которых еще не долетели слухи, — ответил старик. — Вести о прибытии Адептус Астартес разносятся быстро, хотя должен признаться, что наш Лито, скорее всего, надеялся сберечь вас для себя и себя одного. Достопочтеннейшему губернатору вечно не хватает времени ни на меня, ни на пыльные и ветхие реликвии прошлого. «Пустая трата времени», — говорит он.

— По правде сказать, губернатор Барбаден, похоже, вовсе не рад нашему появлению, — заметил Уриил и сам изумился собственной откровенности.

— Ну, полагаю, у него и так забот полон рот, — признал Урбикан, — со всеми этими хлопотами-то из-за Сынов Салинаса.

— Тоже верно, — произнес Уриил, неожиданно осознавая, что куратор может помочь разузнать очень многое. — Так что у нас, похоже, полно свободного времени.

— И вы решили употребить его на то, чтобы посетить мою нищую Галерею древностей? Весьма польщен, — заявил Урбикан, лучась радостью. — Мне-то известно, сколь редко солдатам вроде вас выпадает свободная минутка, как, впрочем, и любому человеку войны. Я все помню, хотя и немало утекло воды с тех пор, как я имел право называть себя солдатом Императора.

— Вы служили в Фалькатах? — спросил Пазаний.

— Расплачивался за свои грехи, — все так же улыбаясь, отозвался Урбикан, хотя на долю секунды улыбка эта и подувяла. Впрочем, он почти тут же непринужденно взмахнул рукой. — Конечно, с той поры прошло много лет. Я оставил службу сразу же после Дня Восстановления, хотя, подозреваю, полковник Каин все равно отправила бы меня в отставку, хотел я этого или нет. В войнушку должна играть молодежь, верно?

Урбикан на секунду задумался, а потом вскинул кулак с выставленным средним пальцем.

— Ах да! Ну где же мои манеры? Я-то ведь знаю, зачем вы пришли, какой же я глупец!

Уриил позволил себе улыбнуться, наблюдая, как пожилой куратор засеменил к помещению, отходящему от основного коридора.

Внутренняя отделка этого дворцового крыла знавала и лучшие дни. Со стен облезала краска, по полу и сводчатому потолку расползались сырые пятна. То там, то сям космодесантники видели свисающие знамена, красно-золотые флаги и квадратные штандарты, украшенные золотым изображением орлиноголового воина с двумя фалькатами.

Вдоль коридора бежал ряд накрытых стеклом музейных стоек, а у стен громоздились высокие колонны ящиков. Некоторые из них были раскрыты и подписаны неразборчивым почерком, в большинстве обнаружились армейские мундиры или же еще что из солдатской экипировки. Между пирамидами упаковочных коробок стояли шкафы с треснутыми стеклянными дверцами и безжизненные манекены, облаченные в, по всей видимости, не соответствующие друг другу элементы униформы, бронежилеты и сжимающие в руках заржавленные лазганы, которые, судя по всему, грозили в любую минуту рассыпаться от старости.

Во всей этой коллекции не было ни единого признака упорядоченности, и все равно Уриил получил неимоверный прилив сил, узнав, что хотя бы один человек на Салинасе еще заботится о сохранении памяти о тех, кто служил в полку, и при этом не забывает и о прошлом людей, населявших планету еще до завоевания.

— Сколько же лет службы помнят собранные здесь вещи? — спросил Уриил, посмотрев на Пазания, как раз разглядывавшего шкаф с выставленными там медалями и разными моделями штыков.

— Десятки, — произнес его друг, поднимая фалькату с заржавленным клинком, — если не сотни.

Пока Урбикан отсутствовал, пытаясь найти то, что искал, чем бы оно ни было, Уриил бесцельно бродил среди стендов. Первый шкаф, привлекший его внимание, был наполнен видавшими виды книжицами в кожаных переплетах с рассыпающимися страницами. Многие из них истлели до полной нечитабельности, но одна, отличающаяся от остальных, горделиво стояла прямо посреди полки.

Тиснение в виде золотого листа почти стерлось, но Уриил даже по остаткам надписи на обложке смог понять, что перед ним «Тактика Империалис», великий трактат, на основании которого планировали свои войны имперские армии. Проставленная на корешке дата уже не читалась, но поскольку номер редакции не дотягивал даже до пятисотого, то книге этой давно перевалило за тысячу лет.

— Ага, вижу, вы нашли копию «Тактики», принадлежавшую некогда Старому Герцогу.

— А кто такой Старый Герцог? — спросил Пазаний.

— Полковник, командовавший Фалькатами перед Лито Барбаденом, — крикнул ему Урбикан, — величественный старикан был, настоящий джентльмен. Никогда не терял самообладания в битве, даже если дела шли ну совсем вразнос. Помню, как нас в ущелье Кореда прижали превосходящие силы противника. Так старикан повернулся к адъютанту и произнес: «Я никогда и ни за что не отдам приказ об отступлении. Передайте остальным, что любая попытка бежать будет расцениваться как переход на сторону врага». Ничего так, да?

— В самом деле, так и сказал?

— Понятия не имею, — отозвался Урбикан. — Старого Герцога же убили час спустя после начала сражения, но звучит-то все равно неплохо. Ага! Вот ты где.

Урбикан снова возник из боковой комнаты, неся в руках длинный, завернутый в холстину предмет, который с крайней почтительностью положил на стол возле Уриила. Тому не требовалось его разворачивать, чтобы понять, что перед ним меч капитана Идея, и сердце капитана забилось чаще.

— Эвершем принес меч сюда, капитан Вентрис, — произнес куратор, — и я позаботился о вашем оружии.

Уриил сжал золотую рукоять и извлек клинок из ножен. Пальцы капитана начали поглаживать витиеватое плетение эфеса, крестовина приятно прижалась к кулаку. Вновь держать этот меч в руках и ощущать свою причастность к наследию Космического Десанта было просто восхитительно — и это чувство было еще одним признаком того, что изгнание из ордена почти подошло к концу.

Он повернул клинок в руках, и начищенная, без единого пятнышка поверхность отразила слабый свет галереи.

— Благодарю, — произнес Уриил. — Этот меч многое для меня значит.

— Великолепное оружие, — похвалил Урбикан, — хотя мне показалось, что изначальный клинок мог быть заменен.

— А у вас острый глаз, Лукас, — сказал Уриил. — Прежний клинок сломался в бою на Павонисе. И я выковал новый, когда вернулся на Макрагге.

— Что ж, это все объясняет. И все равно — замечательное оружие, — произнес Урбикан. — Быть может, у вас когда-нибудь найдется время рассказать мне его наверняка великую историю?

— Почту за честь, — кивнул Уриил и попытался закрепить ножны на боку, но потом сообразил, что ремень слишком велик, чтобы его можно было застегнуть без громоздких доспехов Адептус Астартес.

Заметив проблемы, возникшие у товарища, Пазаний произнес:

— Скажите, куратор, а моя броня тоже здесь?

— Конечно же, сержант, — улыбнулся Урбикан. — Седьмая модель, подтип «Аквила», если не ошибаюсь?

— Совершенно верно, — подтвердил Пазаний. — Разбираетесь в доспехах Астартес?

— Совсем чуточку, — признался Урбикан. — Это моя страсть — изучать боевую экипировку наших доблестнейших защитников, хотя скажу как на духу, лишь однажды мне представился шанс потрогать доспехи и оружие, которые были бы древнее ваших.

— Вы прикасались к доспехам Космического Десанта? — спросил Уриил. — Где?

— Как где? Здесь, конечно же, — ответил куратор, и на лице его возникло озадаченное выражение, которое тут же неожиданно сменилось неподдельным весельем. — Ах, ну да! Вам обязательно надо пойти со мной.

Сказав это, Урбикан тут же засеменил по проходу, ведущему вглубь галереи.

— Друзья мои, — произнес он на ходу, — вы вовсе не первые Астартес на Салинасе.

Для человека, верой и правдой служившего Лито Барбадену в те времена, когда тот командовал Ачаманскими Фалькатами, в годы после Дня Восстановления Мезира Бардгил вела удивительно нищенское существование. Во всяком случае, так полагал Дарон Нисато. Очень часто, когда полк сражался в самых суровых войнах, он видел ее трясущуюся фигурку возле полковника; ее сутулое тельце просто тонуло в гвардейской шинели, и Дарон ничего не мог поделать с чувством умиления, возникавшем при взгляде на эту женщину.

Он знал, что неправильно было испытывать к ней симпатию, ведь у него, ротного комиссара, однажды вполне могла возникнуть необходимость всадить ей пулю в голову, если бы ментальные силы Мезиры стали представлять опасность.

При всей ее очевидной тщедушности Бардгил верно служила полку и ни разу не сделала даже попытки уклониться от своих обязанностей.

И вот какую награду она получила, выйдя в отставку, — коряво сложенный домик из необожженного кирпича и досок на окраине Мусорограда; стены ее жилища были исписаны антиимперскими лозунгами, а на двери красовалось грубоватое граффити, изображающее рогатых чудищ. Улица, куда ни глянь, казалась совершенно безлюдной, что, впрочем, и неудивительно, ведь появление черных «Химер» правоохранительных сил Барбадуса как ничто другое распугивало местную публику.

Нисато выбрался через командирский люк и, скатившись по наклонной броне, спрыгнул на плотную песчаную землю. Броня тяжко давила на плечи, но было бы глупо показываться без нее столь близко к Мусорограду. Инфорсер еще раз оглядел улицу, всматриваясь в крыши, окна и открытые двери, где его мог поджидать вооруженный мятежник.

Затем Дарон обернулся к рокочущей машине и сказал:

— Я захожу внутрь.

— Прикрытие нужно? — спросил раздавшийся в его шлеме голос — говорил лейтенант Паульсен.

— Нет, жди здесь. Я всего на пару минут.

— Мы будем наготове, если вдруг понадобимся, — заявил Паульсен, и Нисато услышал рвение в его голосе. Когда начиналась кампания на Салинасе, Паульсен находился в ранге младшего комиссара и следовал примеру Нисато во всех своих делах, а после Дня Восстановления вместе с ним перешел в службу правопорядка.

Особых карьерных перспектив эта работа не предоставляла, зато их хотя бы куда меньше ненавидели, нежели тех, кто решил остаться в Фалькатах. И как минимум, став хранителями спокойствия и служителями закона, они могли сделать хоть что-то хорошее.

Во всяком случае, именно это говорил себе Дарон Нисато всякий раз, перед тем как лечь спать.

— Будьте начеку, — приказал главный инфорсер, — если не выйду через десять минут, входите следом и вытаскивайте меня.

— Вас понял, сэр.

В жарком чреве «Химеры» сидели пятеро вооруженных, облаченных в броню и готовых к бою инфорсеров, но Нисато не думал, что их помощь ему понадобится. Мезира была всего лишь одинокой, всеми забытой женщиной и вряд ли могла представлять опасность. Встретившись с ней во дворце, он видел отчаяние, наложившее глубокий отпечаток на черты ее лица, и потому, хотя это вообще-то и не должно было входить в его обязанности по поддержанию закона и порядка, Дарон решил навестить ее и проявить заботу.

Ведь если не он, то кто?

Нисато постучал в дверь своей бронированной перчаткой и услышал гулкое эхо, унесшее звук вглубь дома. Судя по всему, заперто не было. Тогда инфорсер толкнул дверь, и в ноздри ему ударил неприятный затхлый запах запустения. В таком жилье вполне хватило бы места для пары десятков человек, но страх перед способностями Мезиры обрекал ее на одиночество, ибо кто захочет спать под одной крышей с ведьмой?

Опустив ладонь на рукоять болт-пистолета, инфорсер скользнул в дверной проем, стараясь двигаться как можно более бесшумно. Внутри обнаружился узкий коридор с дверьми по обе стороны и лестницей, поднимающейся на второй этаж. Оттуда, просачиваясь через небольшое оконце, проникал слабый свет, озарявший парящие в воздухе облачка потревоженной пыли.

— Мезира? — позвал Нисато, решив, что после того, как он уже постучался в дверь, смысла прятаться все равно никакого. — Ты здесь?

Ответа не было. Дарон вытащил пистолет из кобуры; чутье на неприятности подсказывало, что в доме что-то не так. Осторожно, зная, что Мезира живет на верхнем этаже, Нисато стал подниматься по лестнице, удерживая ствол нацеленным в пространство четко перед собой. Стараясь дышать как можно более ровно, он вышел на второй этаж и увидел открытую дверь в конце коридора, пол которого представлял собой выложенные странной мозаикой листы фанеры. Явственно чувствовался резкий запах листьев кхат, что лишний раз подтверждало: Мезира живет здесь; многие псайкеры обращались к подобным наркотическим препаратам, лишь бы не видеть снов.

Оглядевшись по сторонам, Нисато снова позвал Мезиру и опять не получил ответа. Тогда инфорсер плавным шагом миновал коридор и, оказавшись возле открытой двери, прижался к стене возле нее. Взмахом руки Дарон опустил забрало шлема, а потом подкрутил настройки авточувств, повышая звуковую чувствительность.

Некоторое время он стоял, пытаясь услышать шорох шагов, испуганное дыхание или металлический лязг взводимого курка. Нисато сохранял полную неподвижность несколько минут, пока не убедился в отсутствии непосредственной угрозы.

Сделав глубокий вдох, он метнулся вперед, вышибая дверь внутрь, и стремительно влетел в комнату, проверяя все слепые зоны и темные углы, где мог притаиться неприятель.

Перемещаясь быстрыми профессиональными движениями, он переходил из одной комнаты в другую, но нигде не находил ни признаков борьбы, ни следов Мезиры.

Впрочем, в то же самое время он обнаружил достаточно доказательств, что здесь обитала потерянная, отчаявшаяся душа, нуждавшаяся в дружеской поддержке. Потертый матрас, лежащий в углу одного из помещений, был застлан смятыми грязными простынями. Повсюду валялись пустые бутылки из-под раквира, а стены просто пропитались запахом кхата. Видя разбросанные упаковки из-под готовых обедов, Дарон Нисато пожалел, что не решился наведаться раньше.

И где-то внутри него голос совести напомнил, что подобные чувства обычно посещают человека только тогда, когда исправлять ошибки становится слишком поздно.

В доме было тихо, и инфорсер опустил пистолет, погружаясь в печальные раздумья о представших его глазам свидетельствах бесцельного существования.

Нисато возвратился в гостиную и подошел к давно не мытому окну, смотревшему на Барбадус. Развязно раскинувшийся, уродливый город был окутан жарким маревом; далекие фабричные трубы выбрасывали в небо облака пара и дыма. Стать олицетворением имперского закона в подобном местечке? Не так представлял себе Дарон Нисато завершение своего карьерного пути в Ачаманских Фалькатах, впрочем, жизнь редко изъявляет желание соответствовать тому идеалу, который представляешь себе в молодости.

Он помнил тот день, когда покинул Схола Прогениум на Офелии VII, размышляя о восхитительных перспективах и тех великих деяниях, которые ему предстоит свершить во имя Императора. Какое-то время все шло именно так, как он и мечтал; служба в рядах Фалькат была весьма почетной, и если его и не любили (ну а кто вообще может любить комиссара?), то точно уважали.

Вот только потом полковник Ландон, или как его еще называли солдаты — Старый Герцог, погиб в ущелье Кореда вместе со всем старшим офицерским составом, и командование принял Лито Барбаден. До того новый командир попадался Нисато на глаза всего-то один раз, и комиссар не сказать чтобы был впечатлен. До того Лито был не более чем квартирмейстером и полковым снабженцем, человеком, имеющим дело лишь с абсолютными числами и видящим в людях не что иное, как простые цифры в учетной книге.

Нисато заставил себя отбросить эти мысли, поскольку ему и самому не нравилось, куда они ведут, а потом принялся внимательно изучать комнату, рассматривая бумажные листки, разбросанные по наклонной поверхности письменного стола, темную груду грязной одежды и протертую до дыр армейскую шинель.

Хотя он и был занят изучением этих мелких подробностей, его внимание неожиданно привлекла стена напротив окна, где были выведены всего пять слов… и инфорсер сразу же понял, что написаны они кровью.

«Помогите… ибо я была там».

Под надписью лежала сверкающая медаль, на поверхности которой был изображен клекочущий орел.

Они были прекрасны.

Уриилу в последнее время редко доводилось увидеть что-нибудь, что наполняло бы его сердце ощущением близости дома. Космодесантники стояли в окутанном тусклым светом помещении, скрытом в глубине Галереи древностей, и рассматривали ряды стоек, видя перед собой удлиненные исцарапанные шлемы, раскрашенные в синие и белые цвета, и огромное количество элементов силовой брони, испещренной вмятинами и трещинами от давних попаданий.

В других обстоятельствах Уриил счел бы их ужасно поврежденными или же как минимум совершенно не ухоженными, но сейчас ему эти доспехи казались чудом из чудес.

Всего здесь находилось девятнадцать комплектов брони, выкрашенных в одни и те же синие и белые цвета, с выгравированной на правом наплечнике золотой буквой «U» в обрамлении белых крыльев. К каждому комплекту прилагался болтер, зажатый в тяжелой перчатке; у одних он носил следы повреждений, в то время как у других сверкал так, словно был только извлечен из оружейной.

— Узнаёшь герб? — спросил Уриил.

Пазаний кивнул и прошептал:

— Сыны Жиллимана. Основаны в тридцать третьем тысячелетии. Поверить не могу.

— Я тоже, — произнес капитан, касаясь пальцами украшенного орлом нагрудника ближайшей брони. — Модель VI, силовая броня «Корвус».

Уриил развернулся к Лукасу Урбикану, и куратор подался назад, увидев гнев на лице космодесантника.

— Как сюда попала эта броня? Каким образом Фалькаты заполучили силовые доспехи Астартес? Их было необходимо вернуть ордену!

— О, вы не подумайте! — торопливо забормотал Урбикан. — Это же не боевые трофеи и не реликвии войны. Прошу, поверьте, вся эта экипировка, хранящаяся в моей галерее, уже была здесь, когда я приступил к работе.

Уриил увидел искренность в глазах куратора и в извиняющемся жесте поднял руки:

— Прошу простить, следовало подумать, прежде чем кричать. Просто видеть, что доспехи Астартес выставлены на обозрение смертным… несколько непривычно. Ни один орден не оставил бы столь ценную часть своей истории.

— Я понимаю, — произнес Урбикан, хотя капитан видел, что это совсем не так, но старый куратор еще не успел отойти от неожиданного всплеска эмоций, проявленного космодесантником.

— Лукас, позвольте мне объяснить, — сказал Уриил, вздохнув. — Дело в том, что для космического десантника его броня — это нечто большее, нежели сочетание керамитовых пластин и искусственной мускулатуры. Для него она вовсе не только щит, спасающий от пуль и вражеских ударов. Доспехи впитывают в себя частичку личности того воина, который их носит. В каждом из этих комплектов в бой некогда шли герои, сражающиеся против врагов человечества, и после смерти броню необходимо починить и передать по наследству новому воину, поднимающему меч во имя Императора. Таким образом, каждый из нас стремится быть достойным своего предшественника и вплести в память доспехов собственную легенду.

— Вот теперь я и в самом деле начинаю понимать, — сказал Урбикан, подходя ближе и опуская ладонь на иссеченную поверхность наручей доспеха. — Вы пытаетесь донести до меня, что это не просто мощная и функциональная боевая экипировка, но то, что она хранит живую историю в каждой своей пластине. Каждая щербинка на ее поверхности рассказывает легенду, и сама броня становится воплощением преданий о многочисленных битвах. Да, теперь я понял.

— Так как все-таки они попали сюда? — вновь спросил Уриил.

— Ну, как я уже упоминал, вы не первые Астартес, решившие посетить наш мир, — ответил куратор, — хотя мне и кажется, что между временем, когда здесь сражались эти воины, и прибытием Фалькат прошло много веков.

— И против кого же они воевали?

— Боюсь, тут все становится несколько непонятным. Архивариусы Салинаса, прямо скажем, оказались склонны к довольно размытым и уклончивым формулировкам, хотя мне и удалось найти скрытые упоминания об огромных зверях, лишенных кожи, красных, словно ободранных, хищниках, способных проглотить человека целиком, и закованных в броню воинах, могущих уродовать саму суть реальности. Жуть полнейшая, уж будьте уверены, да еще и, без всяких сомнений, авторы постарались нагнать дополнительного страху, но можно сказать точно: дела обстояли достаточно скверно, чтобы привлечь внимание космических десантников.

По описанию куратора Уриил узнал воителей Губительных Сил, а услышав про огромных, лишенных кожи зверей, обменялся с Пазанием тревожными взглядами. Капитан вовсе не забыл о том, что бескожие все еще блуждают где-то в холмах у Хатуриана, и понимал — их нельзя слишком долго оставлять предоставленными самим себе.

— Повествуют о великой битве, случившейся возле заброшенного города, что лежит у подножия холмов возле северных гор, — продолжал свой рассказ куратор.

— Кажется, мы знаем, о каком городе вы говорите, — перебил Пазаний. — Кажется, он называется Хатуриан?

— Да-да, полагаю, что именно так, — ответил Урбикан. — Как бы то ни было, эти Сыны Жиллимана, как вы их назвали, вступили в противостояние с врагом, но, к прискорбию, были уничтожены.

— Тогда где находятся остальные доспехи? — спросил Уриил.

— Вы видите перед собой все, что у меня есть. Летописи тех времен рассказывают, что другие Астартес прибыли на Салинас в скором времени после первой битвы и что им хватило сил расправиться со зверьми.

— А эти летописи не говорят, кем были те воины?

— Нет, хотя и изображают их «великанами в серебряной броне, разящими злобного недруга молниями и верой». Судя по всему, они разделались с противником и отбыли прочь сразу же после победы. Я всегда был склонен полагать, что они забрали с собой доспехи, оставшиеся после Сынов Жиллимана.

— Но почему тогда они не взяли эти?

— Если верить архивным записям, данные комплекты были обнаружены погребенными в руинах разрушенного здания в Хатуриане спустя много десятилетий после тех событий. Находку обнаружили сервиторы, собиравшие строительный материал для возведения новой церкви. Полагаю, те серебряные гиганты просто не нашли эти доспехи, когда покидали планету.

— А что насчет костей? — спросил Пазаний. — Кто-то же должен был носить эту броню.

— Мне очень жаль, но тут помочь не могу. Никакого упоминания о костях, только о доспехах.

Уриил вновь повернулся к молчаливо застывшим манекенам, а затем пошел вдоль ряда, разглядывая комплекты доспехов шестой модификации, теперь уже зная, что смотрит на наследие, оставленное собратьями по Космическому Десанту, погибшими в давние годы на этой планете в противостоянии с величайшим из врагов человечества. Тусклый свет ламп отражался в глубине глазных линз шлемов, словно где-то внутри брони все еще тлели угольки душ прежних обладателей.

— Они ждут, — произнес Уриил, и эхо его слов еще не успело затихнуть, как он сам на каком-то глубинном, подсознательном уровне ощутил всю правоту сказанного.

— Чего ждут? — спросил Пазаний.

— Того, кто отыщет их и возвратит им былую славу, — объяснил Уриил, слова одно за другим словно по своей воле спрыгивали с его языка, — чтобы вновь встретиться с врагом, а потом возвратиться домой.

Капитан остановился возле брони, чей латный воротник был пробит неким неведомым оружием, и принялся разглядывать вмятые внутрь защитные пластины, печати, письмена. Внутренние поверхности доспехов были покрыты темным налетом, и, хотя миновало столько веков, Уриил уловил запах крови безымянного героя древности.

Глядя на эти потеки, капитан чувствовал, что между ним и погибшим воином есть нечто родственное, но это чувство было из тех, какие весьма затруднительно выразить словами. Доспехи хранили героическое наследие нескольких тысячелетий, и, невзирая на невероятные промежутки времени и расстояния, Уриил понимал, что броня ждет не просто кого-то… она ждет его.

Поскольку Лито Барбаден все никак не отвечал на запрос об осмотре руки Пазания у медикае, Уриил провел два последующих дня в попытках вернуть функциональность выбранному комплекту брони, работая над ней вместе с мастеровым из дворцовых кузниц.

Пазаний тем временем успел вновь переодеться в собственную броню, но Уриил уже не воспринимал лежащие перед ним доспехи как принадлежащие какому-то другому воину.

Теперь они были его, хотя капитан и понимал, что это ненадолго.

Доспехи являлись собственностью Сынов Жиллимана, чья честь могла быть оскорблена, если бы он решил носить эту броню сверх необходимого периода времени. После тщательного осмотра стало очевидным, что повреждения по большей части носят поверхностный характер, и, заменив поврежденные механизмы деталями, снятыми с других комплектов, Уриил вскоре уже смог примерить полностью восстановленные доспехи шестой модификации.

Мастеровые уже вовсю трудились над подгонкой кабельных разъемов своих генераторов, чтобы подзарядить внутренние источники питания брони, и их начальники со всей уверенностью заявляли, что та будет готова не позднее чем к вечеру.

Тем временем Уриил с Пазанием продолжали исследовать Галерею древностей, сопровождаемые куратором Урбиканом. Музей хранил множество изумительных сокровищ, хотя, конечно, ни одно из них и не могло сравниться с найденными в первый день девятнадцатью комплектами силовой брони модели «Корвус».

Урбикан оказался радушным и словоохотливым хозяином, радующимся тому факту, что хоть кто-то заинтересовался историей Фалькат и завоеванного ими мира.

Расположенная на восточной границе субсектора Парагон, являющегося важным пунктом обороны Империума на подходах к сегментуму Солар, система Салинас вошла в число дюжины тех, что испытали на себе всю гневную мощь имперского Крестового похода примерно тридцать пять лет тому назад. Важнейшие миры субсектора пали жертвами агентов Архиврага, и войска полководца Кроза Регавра начали поглощать все близлежащие системы одну за другой.

Но прежде чем враг успел действительно как следует окопаться в субсекторе, Империум нанес ответный удар, подняв на войну с нежданной угрозой все базировавшиеся неподалеку полки. Эти меры позволили остановить дальнейшее продвижение врага, но вот полностью выбить его из субсектора сил все же не хватало, и тогда в бой были введены армии из районов, непосредственно не связанных с зоной конфликта.

Вот так сюда и прибыли Фалькаты, в чью задачу входила очистка от ереси внешних систем. Первые встреченные ими планеты спасать было уже поздно — местное население угодило в рабство к врагу, а губернаторы были низвергнуты.

Сражаясь в едином строю с дюжиной других полков и полулегионом титанов из Легио Деструктор, Фалькаты в течение двух десятков лет воевали на опаленной поверхности этих планет, пытаясь выставить оттуда войска Регавра.

Когда Урбикан рассказывал об этих событиях, голос его звучал приглушенно, и Уриилу оставалось только гадать, какие же ужасы и кровопролитие повидал старик за время освободительных войн.

Салинас был третьим обитаемым миром в этой системе, и Ачаманские Фалькаты, высаживаясь на его поверхности, действовали как армия покорителей. Пускай местные обитатели и клялись в своей верности Богу-Императору, закаленные в боях ветераны Гвардии, видевшие на протяжении всей своей взрослой жизни лишь кровь и смерть, не были настроены на полумеры.

Губернатора планеты казнили, и едва верные ему войска попытались взяться за оружие, чтобы ответить, как Барбаден спустил на них весь ужас того, чему Фалькаты научились за последние двадцать лет.

Что мужчины, что женщины, пытавшиеся в первые месяцы своей службы минимизировать потери среди гражданских, очень скоро переставали уделять хоть какое-то внимание тем смертям, что сопутствовали их атакам, так что местные СПО были уничтожены весьма быстро.

Хотя организованные войска и потерпели поражение, сопротивление сохраняло нерушимый стержень, и еще много лет Фалькаты были вынуждены бороться с самоотверженной и до изумления непреклонной армией мятежников, именовавших себя Сынами Салинаса, убивавших имперских солдат и устраивавших взрывы прямо на их базах.

Но все закончилось после резни в Хатуриане.

Уриил видел, что Урбикану не очень хочется об этом говорить, но все же осторожно подтолкнул своего собеседника в нужном направлении на второй день их блужданий по галерее.

— Прошло уже почти четыре года с того дня, как мы прибыли, — поведал куратор. — Меня-то самого там, понятно дело, не было, так что знаю все только из вторых рук. Короче, мятежники совсем вышли из-под контроля, и уже и дня не проходило, чтобы где-нибудь не рванула бомба или патруль не угодил в засаду и не был перебит. Мы не могли обеспечить мир — нас было слишком мало, а вооружение уже начинало приходить в негодность. Без своевременных поставок и бригад квалифицированных технопровидцев танки однажды просто замирали. Мы становились слабее, а они с каждым днем набирали силу.

— И что же предпринял Барбаден? — спросил Пазаний. — Он ведь был тогда полковником, верно?

— Был, — согласился Урбикан. — Он заявил, что Хатуриан служит базой для всех операций Сынов Салинаса, и приказал «Клекочущими орлам» окружить город. Насколько мне известно, Барбаден дал старейшинам два часа на выдачу лидера мятежников — человека по имени Сильван Тайер. В противном случае должна была начаться зачистка.

— Что-то мне сдается, что лидера не выдали, — произнес Уриил.

— Старейшины заявили, что просто не могут, — пояснил Урбикан. — Они сказали, что его нет и что он вообще никогда там не появлялся. Люди умоляли Барбадена отозвать войска, но если уж Лито на чем-то зациклился, переубедить его не сможет уже никто и ничто.

— Так чем все закончилось?

Урбикан покачал головой:

— Вы должны понять, Уриил, мне тяжело об этом говорить. Бойня на Зоне Поражения… я не могу гордиться тем, что это название связано с моим полком. Все хорошее, что мы когда-либо совершили, вся наша честь и слава… они были похоронены в тот день.

— Я понимаю, что вам не просто, — сказал капитан. — И если не хотите, можете больше ничего не рассказывать.

— Нет, — отрезал Урбикан, — иногда просто необходимо исповедаться в своем позоре.

Куратор сделал передышку и старательно разгладил полы своей рясы, прежде чем продолжить.

— Значит так, крайний срок по выдаче Тайера для жителей Хатуриана уже давно вышел, и они даже успели подумать, что все эти барбаденские угрозы были блефом.

— Но, если я правильно понимаю, они ошибались?

Урбикан покачал головой.

— Ошибались, — подтвердил он. — И еще как. Из-за гор вылетели «Мародеры», обрушившие на их головы чудовищное количество бомб. Они просто в клочья разнесли тот город. Пламя пожаров аж из Барбадуса можно было увидеть. Словно все небо вспыхнуло огнем… кошмарное зрелище, просто кошмарное, да еще к тому же отчеты, поступавшие с передовой, были… путаными.

— Путаными? — переспросил Пазаний, почесывая культю.

— Ни один из тех, с кем я говорил, ни за что бы не согласился участвовать в том, что произошло, и уж тем более — как оно произошло. И все-таки полковник Барбаден приказал Фалькатам войти в разбомбленный Хатуриан, а когда шестью часами позже они оттуда вышли, в городе не осталось ни единой живой души.

— Он вырезал целый город?

— Да, — кивнул Урбикан. — Семнадцать тысяч человек за шесть часов.

— А что произошло после этой бойни? — спросил Уриил. Количество погибших просто потрясало воображение.

— Сыны Салинаса — те, что уцелели, — спустились с гор, — произнес Урбикан, покачав головой. — Предположительно, в Хатуриане проживали семьи и самого Сильвана Тайера, и многих его последователей. Вот так и вышло, что, обезумев от горя и ненависти, лидер мятежников повел свою армию в последний славный бой.

— Закончившийся для них уничтожением, — вставил Уриил, заранее просчитав исход такого нападения.

— Разумеется, но это была великолепная смерть, пусть и бессмысленная, — они набросились на врага в развевающихся за спинами зелено-золотых плащах, — продолжал Урбикан. — Но разве был у них шанс? Простые партизаны, вовсе не армия. Артиллерия вынудила Тайера и его людей укрыться в руинах, а потом разнесла их всех в клочья, закончив свою работу еще до полудня. Вот так и завершилась история сопротивления Салинаса. В конце той же недели мы получили День Восстановления и все к нему причитающееся.

— Вот только это не стало подлинным концом сопротивления, верно? — спросил Уриил, вспоминая граффити, утверждавшее, что Сыны Салинаса снова воспрянут.

— Нет, хотя и должно было стать, — подтвердил Урбикан. — Жестокость, проявленная Фалькатами при покорении Салинаса, стала позором для многих наших бывших солдат, и раны, оставленные войной, зарастут еще очень не скоро. Заместитель Тайера, человек, известный под именем Паскаль Блез, принял командование из рук своего товарища, хотя теперь у него не было уже ни оружия, ни подготовленных бойцов, чтобы представлять такую же опасность.

— Паскаль Блез? — поинтересовался Уриил. — А как он выглядит?

Урбикан только пожал плечами:

— Понятия не имею. Я же его никогда не встречал, но ходят слухи, что это человек с гладко выбритым затылком и расчесанной на две косы бородой. А почему вы спрашиваете?

— Полагаю, мы видели его во время нападения на колонну полковника Каин в тот день, когда прибыли.

— Что ж, это меня не удивляет. У Сынов Салинаса особые счеты к Верене Каин.

— Почему?

— Все дело в том, что именно она вела Фалькат в Хатуриан, — объяснил Урбикан. — Приказ отдал Барбаден, но, насколько мне известно, Верена командовала полком, когда тот входил в ад и когда выходил.

 

Глава двенадцатая

Этим вечером в баре было людно. Коулен Харк постарался сделать для этого все возможное. Зал наполнился гулом разговоров, а еще — сильным запахом пота и алкогольного перегара. Почти сотня человек, набившихся в небольшое заведение, создавали такой шум, что их голоса сливались в общий неразборчивый гул. Среди завсегдатаев рассредоточились шесть вооруженных парней, подчинявшихся Коулену, и если хоть какое-то место в Барбадусе и можно было назвать безопасным, так именно это. Паскаль Блез сидел в отдельной кабинке, баюкая в ладони стакан с раквиром, и гадал, как же ему удалось самого себя-то убедить, что явиться сюда было хорошей мыслью?

— Он не придет, — сказал Коулен, — если ему только напрочь не отбило чувство самосохранения.

— Придет, — возразил Паскаль. — У нас есть кое-что, что ему нужно.

— И с чего ты взял, что она его хоть сколько-нибудь интересует?

— Он был в ее доме, — произнес Паскаль, отхлебывая из стакана. — Искал ее.

— И что с того? Это же ни о чем не говорит.

Паскаль понимал, что Коулен прав. Не существовало никаких разумных доводов, которые позволили бы надеяться, что Дарон Нисато придет на встречу, но все-таки Блез знал — он появится. Из всех тех мужчин и женщин, что покинули ряды Фалькат, главный инфорсер был чуть ли не единственным человеком, вызывавшим хоть какое-то уважение у лидера повстанцев. Кроме того, Паскалю было известно, что Нисато не только не участвовал в бойне на Зоне Поражения, но еще и пытался разузнать о тех событиях всю правду.

Паскаль пробежался взглядом по лицам присутствующих, и ему вспомнился тот день, когда прямо на его глазах один из солдат Ачаманских Фалькат решил попробовать на вкус ствол своего пистолета. Потолок очистили от кровавых разводов, но балке был прекрасно виден след от ударившей в нее пули.

— Чувство вины порой отлично мотивирует, — прошептал Паскаль.

— Что? — спросил Коулен. — Ты что-то сказал?

— Нет, просто мысли вслух, — ответил Блез.

Коулен тоже оглядел присутствующих, и за версту было видно, как он нервничает.

— Не нравится мне все это. Что если Нисато заявится сюда сразу с парой десятков инфорсеров? Все, что мы сумели сделать за эти годы, пойдет прахом.

— Он так не поступит.

— Ты не можешь быть в этом уверен, — сказал Коулен. — Риск слишком велик.

Да, Харк был прав, ситуация и в самом деле рискованная. Они просто подставлялись под удар. В заведении явственно ощущалась с трудом подавляемая тревога; Паскаль слышал это в чрезмерно шумных разговорах и даже в вымученном смехе людей. Он чувствовал их страх и понимал, что отчасти сам же и является его причиной.

Все они боялись того, что может случиться здесь из-за его присутствия.

В былые дни эти люди сделали бы для него все что угодно: они помогали его борцам за свободу, снабжали повстанцев едой, делились кровом и сведениями — но времена изменились… десять лет нищеты и тягот заставили многие сердца очерстветь и перестать доверять так, как вначале доверяли Сильвану Тайеру.

Люди устали от войны, и Паскаль не мог их винить.

Он и сам устал.

Самое смешное — он вовсе не испытывал ненависти к Империуму. Большую часть своей половозрелой жизни Блез служил Золотому Трону, стремясь внести свой крохотный вклад в благополучие всего человечества. А потом появились Фалькаты… с безумием в сердцах и кровью на клинках, вспоровших саму плоть мира.

Минуло уже десять лет, и Паскаль потратил лучшие годы своей жизни на борьбу с солдатами Императора, которому клялся служить… хотя, конечно, он воевал против них самих, но не того, что они олицетворяли.

Паскаль не был настолько наивен, чтобы полагать, что может победить. К тому же он пришел к выводу, что все это противостояние не имеет ничего общего с такими понятиями, как победа, зато вполне соотносится со словом «правосудие». Грехи следовало искупать. Все просто. Когда расплачиваешься за свои ошибки, восстанавливается нормальный порядок вещей. И теперь Паскаль понимал, что никакие убийства не могли решить этой проблемы.

Да, Коулен был прав: они сильно рисковали, но Блез устал проливать кровь, и если эта затея могла заложить основу для прекращения войны, то риск был вполне оправдан.

— А вот и он, — произнес Коулен, вжимаясь в спинку кресла и начиная вытягивать пистолет, скрытый под подолом плаща.

— Полегче, солдат, — предупредил Паскаль. — Мы сюда не драться пришли, да и он, судя по всему, тоже.

Дарон Нисато с настороженным и напряженным выражением лица как раз входил в бар. Шум голосов немного поутих, когда он пригнулся, открывая двери, и направился прямо к стойке бара. Паскаль видел, что главный инфорсер на ходу шарит по посетителям взглядом профессионального служителя закона, отделяя простых выпивох от тех, кто может представлять опасность.

Нисато неоткуда было знать, как выглядит Паскаль, но очень скоро взгляд инфорсера остановился на лидере повстанцев и больше уже никуда не уходил.

— А он хорош, — заметил Паскаль, наблюдая за тем, как Нисато проталкивается к его кабинке. — Этого у него не отнять.

Когда инфорсер приблизился, Коулен зарычал и поднялся со стула.

— Полагаю, это вы послали мне сообщение, — произнес Дарон, остановившись у входа.

— Мы, — подтвердил Паскаль. — Присаживайтесь.

Нисато покосился на Коулена.

— Может, и присяду, если изволите отослать своего громилу. Он заставляет меня нервничать, и если его рука еще хоть на миллиметр приблизится к оружию, которое он прячет под плащом, обещаю — вырву ее на хрен.

— Любопытно будет посмотреть, — прорычал Коулен.

— Дашь повод — увидишь, — отозвался Нисато, становясь лицом к лицу с огромным телохранителем.

Паскаль постучал краешком стакана о стоящую на столике бутылку.

— Не могу ли я предложить миновать стадию бессмысленных угроз и перейти к делу? Коулен, остынь. Мистер Нисато, сядьте.

Коулен Харк неохотно покинул кабинку, и главный инфорсер протиснулся внутрь и расположился на скамье напротив Паскаля. Разглядывая этого человека, Блез никак не мог решить, какие чувства тот вызывает у него в первую очередь. Нисато был привлекательным загорелым мужчиной с довольно крупным носом. «Но его глаза — глаза старика, — подумал Паскаль, — впрочем, у кого на Салинасе иначе?»

— Ну что, досмотр закончен? — спросил Нисато, и Блез улыбнулся.

— Прошу прощения, — сказал лидер повстанцев. — Не так уж часто доводится спокойно посидеть рядышком с человеком, который только и думает, как бы вогнать в меня пулю.

— Вы и правда считаете меня таким?

— А разве я ошибаюсь?

— На данный момент таких желаний у меня нет, хотя, конечно, ночь еще только начинается.

Паскаль наполнил раквиром пустой стакан и толкнул по исцарапанной металлической поверхности столика к собеседнику.

— По правде сказать, я не был уверен, что вы придете, — произнес Блез.

— А я не думаю, что мне следовало.

— Так почему же вы здесь?

— Потому… — начал Нисато, и Паскаль понял, что тот силится найти хоть какое-нибудь рациональное объяснение. — Потому что кто-то должен был. У Мезиры больше никого не осталось.

— У Мезиры? Значит, так ее зовут?

— Да. Разве вы не знали?

— Нет, — признался Паскаль. — Она вообще почти не говорила с того момента, как мы ее нашли.

— Нашли? Разве вы не похитили ее из дома?

— Нет… она блуждала по улицам Мусорограда, постоянно крича и царапая собственное тело.

Нисато нахмурился, ведь до этой минуты он даже и не рассматривал версию самостоятельного побега женщины — сразу заподозрил похищение.

— Она совсем свихнулась, если вам это интересно, — произнес Паскаль.

— Если вы причинили ей вред…

Блез успокаивающе помахал рукой:

— Разумеется, мы ничего с ней не сделали. Все повреждения она нанесла себе сама.

— Что вы имеете в виду?

— Только то, что сказал, — ответил Блез. — Она была в прескверном состоянии, когда мы ее нашли.

Нисато откинулся назад и отхлебнул раквира.

— И откуда же вы узнали, что я ее ищу? Ваша записка просто сквозила уверенностью.

— Да ладно вам. В конце концов, я стал называть этот город своим куда раньше, чем вы. Люди быстро доносят до меня информацию. И тот факт, что глава сил правопорядка решил проведать ведьму, не мог остаться незамеченным. Так зачем же вы ее ищете?

— Не ваше дело.

— Она твоя женщина? — спросил Паскаль. — Неужели главный инфорсер получает удовольствие от охов-вздохов опасной любовницы?

Нисато ощерился:

— Сказал же — не ваше дело.

— Ладно, ладно, — вскинул ладони, словно сдаваясь, Паскаль.

Инфорсер явно с трудом заставлял себя сохранять спокойствие, так что лидер повстанцев решил, что пора заканчивать словесную пикировку. Поэтому он набрал воздуха в легкие и выпалил:

— Хотите правду? Женщина ничего для меня не значит. В другой день я, быть может, так и бросил бы ее умирать на улице, но мне стало известно, что она имеет цену для вас.

— Значит, вы хотите что-то взамен? Это шантаж?

— Нет, даже и мыслей не было, — возразил Паскаль.

— Тогда что?

Блез подался вперед, облокачиваясь на столик, и положил ладонь на предплечье Нисато. Инфорсер посмотрел на его руку так, словно она была ядовитой змеей.

— Я хочу, чтобы убийства прекратились, — произнес Паскаль. — Хочу с честью выйти из этой бессмысленной, грязной войны, и если моя помощь позволит купить хотя бы капельку доверия, буду только рад.

Как ни старался Нисато, но изумления скрыть не сумел.

— Жест доброй воли?

— Именно, — подтвердил Паскаль, откидываясь на спинку кресла.

Нисато задумался над услышанным, и Блез видел, что тот действительно заинтересовался. Лидер Сынов Салинаса хранил молчание, поскольку понимал, что будет большой ошибкой вмешиваться в размышления инфорсера.

Наконец Нисато подался вперед и произнес:

— Отведи меня к ней.

— Не нравится мне все это, — заявила Верена Каин. — Ни капельки.

— Губернатор Барбаден не разделяет ваших опасений, — сказал Уриил.

— Губернатор Барбаден, — произнесла она, чрезмерно подчеркивая титул, — больше не командует Ачаманскими Фалькатами. Полк передан в мое подчинение, и только я могу решать, что для него приемлемо, а что — нет.

— Лично мне казалось, что Ачаманские Фалькаты больше не являются полком, состоящим на действительной службе, и имеют статус Сил Планетарной Обороны, — не удержался от колкости Уриил. — Следовательно, распоряжается ими губернатор Барбаден.

Каин бросила на него испепеляющий взгляд, и капитан даже немного устыдился того, какое наслаждение испытал, заставив ее разгневаться. Сидевшего рядом Пазания злость полковника Каин тоже откровенно веселила.

— А лично мне казалось, что вас двоих вообще изгнали из ордена.

— Ага. Вот только мы-то возвращаемся домой, — заметил Пазаний. — Фалькаты же так навеки и останутся в СПО.

Уриил безуспешно попытался скрыть улыбку, когда разъяренная Каин развернулась на пятках и зашагала к своему адъютанту, выглядящему затюканным человеку по имени Баском. С той самой поры, как они познакомились с Каин, Уриил ни разу не видел на ее лице ничего, кроме раздражительности и презрения, словно сам факт его существования оскорблял ее тонкую натуру. Но, узнав о бойне в Хатуриане, или, как его еще называли, Зоне Поражения, он перестал обращать внимание на полковника и ее буйный темперамент.

Уриил выбросил мысли о Каин из головы и перевел взгляд на нескольких сервиторов, под управлением парочки оставшихся на планете технопровидцев подсоединявших кабели генераторов.

Холодный воздух инженерного ангара «Клекочущих орлов» пропах металлом и электричеством. Сейчас здесь стояли два боевых танка «Леман Русс», сверкавших свежей смазкой и окутанных топливными парами. Из-под их днищ к покашливающему генератору тянулись гофрированные кабели.

Уриила не слишком интересовали могучие боевые машины, его вниманием полностью завладел комплект брони, помещенной в самом центре ангара. Мастеровые Лито Барбадена начистили ее поверхности, возвратив им былой вид, и теперь, словно последний воин, оставшийся стоять на поле битвы, доспехи замерли в неподвижности. Все их сочленения были сейчас заклинены, и они ничем не могли проявить скрытую в них силу.

Заплечная силовая установка брони оказалась полностью разряжена, и никакие старания дворцовых адептов не помогли исправить эту ситуацию. Тогда Пазаний предположил, что армейские генераторы и подключения имеют больше шансов, и после того, как космодесантники подали прошение губернатору Барбадену, конвой бронемашин пересек город и вкатился во владения «Клекочущих орлов».

Местные технопровидцы чуть ли не запрыгали от радости, получив возможность поработать над этой проблемой, и предложенное ими решение обладало утонченной изобретательностью. Системы, использовавшиеся для подзарядки внутренней электроники «Леманов Руссов», были переделаны так, чтобы генерировать большее количество энергии, подавая ее через вручную настроенный трансформатор, что позволяло технопровидцам вывести мощность устройства на необходимый для зарядки ранца уровень.

Во всяком случае, в теории. Будет ли все это работать — совсем другой вопрос.

Уриил заставил себя успокоиться, наблюдая за действиями технопровидцев, откровенно наслаждавшихся представившейся возможностью заняться столь увлекательным делом. Оставалось только надеяться, что их профессионализм был так же велик, как их энтузиазм.

Пазаний стоял рядом, величественный и огромный в своей начищенной и отполированной броне, и, точно какой-нибудь талисман, прочно сжимал в руках болтер. Мастеровые дворца проделали отличную работу по устранению повреждений, оставленных Медренгардом, и Уриил даже испытал прилив зависти, разглядывая сияющие доспехи товарища.

Они даже восстановили окраску наплечника, нанеся на него символ Ультрамаринов, заключенный в лавровый венок. Теперь сержант выглядел как настоящий герой Космического Десанта, каковым, впрочем, и являлся.

Доспехи, стоявшие в центре ангара, тоже были перекрашены в цвета Ультрамаринов, хотя Уриил настоял, чтобы шлем сохранил оригинальные краски Сынов Жиллимана. Поступить иначе значило бы оскорбить память воинов, носивших эту броню в прошлом, а капитану вовсе не хотелось, чтобы доспехи подвели его в бою только потому, что он проявил к ним недостаточное уважение.

— Думаешь, сработает? — спросил Пазаний.

Уриил немного поразмышлял над этим вопросом, прежде чем ответить:

— Сработает.

— Знаешь, ты что-то подозрительно уверен.

— Понимаю, но я не верю, что эти доспехи приманили бы нас к себе, если бы их нельзя было исправить.

Пазаний только кивнул. Уриил видел, что друг испытал ту же тягу к доспехам, хранящимся в Галерее древностей. Некоторые вещи просто ощущаешь спинным мозгом, и хотя Уриила учили не верить ничему, кроме того, что можешь лично увидеть и пощупать, он был убежден: ему судьбой предназначено носить эти доспехи.

— Мы готовы начать, — крикнул ему Имериан, один из технопровидцев, чье тело являло собой союз плоти и металла. Он кутался в красные облачения, из рукавов которых высовывались частично аугментированные руки.

Уриил подошел к комплекту брони и, чувствуя, как от волнения напрягаются мышцы, положил ладонь на золотого орла, выгравированного на нагруднике.

— Ты будешь жить снова, — произнес космодесантник.

— Капитан Вентрис, — сказал Имериан, — думаю, вам следовало бы отойти от доспехов. Если у нас не вышло правильно откалибровать энергетические потоки, было бы разумным держаться от ранца подальше. Из керамита получается очень опасная шрапнель.

Уриил кивнул и отошел от брони, возвратившись к персоналу, укрывшемуся позади наспех возведенного барьера из набитых песком мешков. Имериан вытянул длинный кабель из деревянной, окованной бронзой коробки, которую держал в руках угрюмый сервитор, и приступил к последним, довольно запутанным приготовлениям.

Наконец на лице технопровидца возникло удовлетворенное выражение, и его палец застыл над большой черной кнопкой, расположенной в середине наборного диска на поверхности трансформатора.

— Полковник Каин? — окликнул Имериан. — Мы готовы.

Каин бросила на Уриила мрачный взгляд, в котором читалось, что она умывает руки, и отрывисто кивнула:

— Приступайте.

Технопровидец махнул рукой солдату, сидевшему на броне одного из «Леманов Руссов», и вскоре двигатели танков взревели, и от их басовитого говора с потолка ангара посыпалась пыль.

Воздух наполнился электрическим потрескиванием и нарастающим гулом, словно в деревянной коробке в руках сервитора забилось сердце, питающее энергией звездолет.

Имериан в исступлении волхвовал над датчиками, по циферблатам которых метались стрелки, постоянно вылетавшие в красную зону у правого края.

Из трансформатора вырвалось несколько электрических дуг, и Имериан поморщился. Гул, доносившийся из коробки, превратился в визг, и Уриил на мгновение ощутил прилив страха, решив, что что-то пошло не так.

Затем он рискнул выглянуть из-за мешков и увидел, что красные линзы шлема начинают ярко сиять от наполняющей их энергии.

— Сработало! — закричал он.

Броня сотрясалась от легкой вибрации, и сердце Уриила запело при виде этого волшебного пробуждения. Он вышел из-за мешков с песком и направился к доспехам, не реагируя на тревожные крики Имериана.

Капитан знал, что ему незачем опасаться воскрешения брони, ибо оно было всего лишь отражением его собственного возвращения.

Весь срок, проведенный вне ордена Ультрамаринов, он был собой лишь отчасти, был тенью былого себя, но теперь, наблюдая за тем, как доспехи возвращают себе священное предназначение, он и сам обретал целостность.

Уриил улыбнулся, и в его глазах отразилось сияние линз шлема.

Дарон Нисато поднялся следом за Паскалем Блезом по лестнице, ведущей к жилым комнатам над баром. Шаги инфорсера гулко отзывались на металлических ступенях, и он не переставал удивляться тому факту, что находится так близко от лидера мятежников и все-таки не тащит его в участок.

Если Блез и в самом деле говорил серьезно, предлагая диалог между Сынами Салинаса и имперскими властями, это могло послужить сигналом к прекращению кровопролития, в котором утопали улицы Барбадуса, и стать началом новой жизни для всей планеты.

Блез толкнул ржавую железную дверь и поманил Нисато за собой, входя в вытянутое помещение, где вдоль одной стены располагалось несколько коек, а у другой стоял небольшой стол. Единственное окно выходило на улицы Барбадуса. Мезира Бардгил сидела на одной из кроватей, поджав колени к груди и обхватив их руками. На ней была надета бесформенная белая сорочка, а запястья оказались стянуты ремнями.

Нисато присел возле нее и приподнял ее голову за подбородок. Взгляд женщины был остекленелым и отрешенным.

— Кровь Императора, что с ней случилось? — спросил инфорсер.

— Если честно, то такой мы ее и нашли, — ответил Паскаль Блез. — Ну, разве что тогда она была не одета.

— Не одета?

— Как я уже упоминал, мне кажется, что она лишилась рассудка.

Нисато так часто видел то же самое пустое выражение в глазах солдат, чей разум более не мог совладать с нанесенной ему травмой, что был вынужден признать правоту мятежника.

— Мезира? — позвал он. — Ты меня слышишь? Это я — Дарон Нисато. Я заберу тебя домой.

Женщина закачалась на кровати взад и вперед.

— Нет, — произнесла она. — Нельзя домой. Нет больше дома. Мы его сожгли. Спалили все дотла. Он придет за нами. Не отпустит. Он должен наказать нас за все, что мы сделали.

— Мезира, о чем ты говоришь?

— Плакальщик… Он придет за нами, — захныкала псайкер, и по ее щекам покатились слезы. — За всеми, кто был там.

Нисато перевел беспомощный взгляд на Паскаля Блеза. Тот был бледен и смотрел на женщину расширившимися глазами.

— Вы понимаете, о чем она говорит? — требовательно спросил Нисато. — Что еще за Плакальщик?

— Плакальщик, — повторила Мезира. — Я постоянно его вижу… Обожженный, почерневший, мертвый. Его глаза… его глаза что пламя, и он пылает… Нет! Не огнем, нет-нет, он пылает ненавистью!

— Будьте вы прокляты, Блез! — прорычал Нисато, вскакивая с койки и бросаясь к лидеру Сынов Салинаса. — Скажите уже, что вам известно? Кто этот Плакальщик?

Паскаль Блез тяжело сглотнул, посмотрев на застывшего в дверях Коулена Харка.

— Так мы обычно называли нашего лидера, — объяснил он. — Сильвана Тайера.

— Того, кто руководил Сынами Салинаса до тебя?

— Да, — кивнул Паскаль.

— Но ведь он же мертв, верно? Его убили вскоре после резни в Хатуриане.

Блез так долго не отвечал, что инфорсер добавил:

— Или нет?

— Нет, — сказал Паскаль, — не убили.

Сержант Тремейн производил обход укреплений «Клекочущих орлов», приветственно кивая и перебрасываясь парой слов с дежурными охранниками. С плеча непринужденно свисала винтовка, а фальката ободряюще похлопывала по бедру при каждом размашистом шаге. Приятно было чувствовать себя вооруженным, точно рядовой солдат, ощущать вес боевой экипировки, бывший таким привычным во время тренировок на родном мире Ачаманского полка.

Былая родина…

Тремейн уже с трудом мог вспомнить планету, на которой родился… ну разве что то, что она была куда более оживленным, красивым и привлекательным местом, нежели этот уродливый кусок камня. Конечно, сержант понимал, что его представления о родине несколько радужны. Как, впрочем, и вообще воспоминания любого солдата о доме. И все же он, невзирая на это понимание, скучал по пряным ароматам в воздухе и золотистым закатам, озаряющим темнеющее небо.

Он улыбнулся неожиданно нахлынувшему поэтическому настроению и остановился у одной из угловых орудийных вышек, представлявшей собой угловатую конструкцию из армированного бетона, дополнительно защищенную стальной сеткой, призванной помочь при попадании кумулятивного снаряда. Установленная на ней автоматическая пушка смотрела на пустырь перед крепостью; два ствола, высовывавшиеся из амбразуры, приглядывали за дорогой, ведущей от промышленных районов Барбадуса.

Ночь стояла тихая, если не считать рокота моторов и отзывающегося в зубах электрического гула, доносившихся из ремонтного цеха и непривычно тревожащих. Там сейчас находились два космодесантника, которых Фалькаты недавно обнаружили — Тремейну очень не хотелось использовать понятие «арестовали», — а с ними и полковник Каин. Речь шла о какой-то подзарядке брони, хотя сержант не очень-то понимал, что там происходит.

Важно было только то, что ему все это совсем не нравилось. Тремейн вообще не приходил в восторг, когда что-нибудь нарушало статус-кво, а эти двое показались ему источником неприятностей в тот самый миг, когда он впервые увидел их за ограждением вокруг Зоны Поражения.

Кроме того, он был более чем уверен, что Уриил Вентрис солгал ему тогда, в «Химере».

Тремейн поправил ремень винтовки и облокотился на парапет, разглядывая задымленные очертания Барбадуса, выросшего, подобно злокачественной опухоли, посреди пустыни. Вот почему из всех завоеванных миров им должен был достаться именно этот?

Глупо было вот так высовываться, но, с другой стороны, подобное поведение создавало ему в глазах солдат репутацию человека, не слишком обеспокоенного угрозой, какую представляли Сыны Салинаса.

— Вы бы поосторожнее, сержант, — обратился к нему один из караульных. — Не хотите же вы, чтобы какой-нибудь снайпер отстрелил вам башку.

Тремейн покачал головой:

— Не стоит беспокоиться обо мне, приятель. Пусть Сыны Салинаса и любят подраться, но солдаты из них никакие… У них просто нет достаточно метких стрелков, чтобы имело смысл волноваться.

Караульный улыбнулся и продолжил свой обход, а Тремейн выждал еще несколько секунд и отступил назад. Конечно, Сыны Салинаса вполне оправдывали его скепсис касательно их боевых способностей, но судьба не любит гордецов, так что, торча на виду и далее, он вполне мог схлопотать пулю от снайпера.

Тремейн отправился дальше и вдруг осознал, что его взгляд раз за разом возвращается к горам, кажущимся отсюда не более чем неровным темным выступом на горизонте. Он вспомнил тот день, когда эти скалы были залиты огнем, и поежился. Он уже много лет не думал о Зоне Поражения и старался как можно дальше держаться от воспоминаний о том дне, но сегодня вечером воздух был словно напоен тревогой, заставлявшей мысли возвращаться к былым ошибкам и выгнавшей его из теплой казармы на крепостные стены.

Быть может, его просто нервировало присутствие космических десантников, ведь не было ни тени сомнения в том, что информаторы Сынов Салинаса уже доставили весть о прибытии этих двоих всем вражеским боевикам. И все же что-то подсказывало ему, что дурные предчувствия куда сильнее связаны с прошлым, нежели могло показаться на первый взгляд.

Тремейн остановился и посмотрел на знамя, развевавшееся и хлопавшее на ветру, поднимаясь высоко над стеной: золотой клекочущий орел, сияющий на багровом полотнище. Прежде изображение яростной птицы наполняло душу Тремейна гордостью, но сегодня, бросая на него взгляд, он испытывал только странную смесь грусти и сожаления.

Орудие, установленное на северном углу крепости, зашипев гидравликой, развернулось на лафете, и Тремейн тут же скинул лазган с плеча и проверил заряд. Затем он направился туда привычным непринужденным шагом, стараясь не выдавать своего беспокойства, но все-таки заинтересованный тем, что же могло насторожить стрелков.

Задняя часть орудийной турели, по идее, должна была закрываться, но некоторые детали срочно понадобились, чтобы отремонтировать поврежденный «Леман Русс», и Тремейн смог протиснуться внутрь. Два стрелка замерли в неудобных металлических креслах перед консолью управления огнем и мерцающим пикт-экраном. По последнему катились волны белого шума, сквозь который с трудом пробивалось подергивающееся изображение зоны обстрела.

— Что у вас тут? — спросил сержант. — Заметили движение?

Один солдат остался сидеть, как сидел, склонившись над экраном, в то время как второй с явным смущением на лице повернулся к Тремейну.

— Мы не уверены, сержант, — сказал он. — Вначале нам показалось, что какой-то сброд начинает собираться на самом краю нашей дальности, но потом…

Поскольку стрелок замолк на полуслове и не было похоже, чтобы он собирался продолжать, Тремейну пришлось надавить:

— Что «потом»?

— Они исчезли, — беспомощно разведя руками, пробормотал солдат. — Вот только что были, а в следующую секунду их не стало. И целеуказатели словно с ума посходили.

Он не врал. Картинка на пикт-экране и в самом деле являла собой сплошные помехи, а в колонках раненым зверем завывала статика.

— Должно быть, камеры наблюдения из строя вышли, — вмешался второй стрелок. — Ветшают день ото дня.

Однако чутье на опасность, позволявшее Тремейну выживать все эти годы, просто кричало сейчас, что дело вовсе не в поломке оборудования, но чем-то куда более худшем.

— Продолжайте слежение, — приказал сержант, — и кричите, как только получите четкую картинку.

Стрелок кивнул. Тремейн вылез из турели и подозвал к себе нескольких бойцов. Вполне возможно, ему стоило бы объявить общую тревогу, но полковник Каин зажала бы ему яйца в тиски, узнай, что он предпринял столь радикальные меры, не имея веских доказательств.

Полдюжины бойцов подбежали к нем