I

С позолоченными, сияющими на солнце древками ярких узорчатых знамен, увенчанных орлами, с развевающимися на упрямом ветру штандартами и броско одетыми рыцарями, армия Талабекланда являла собой грандиозное зрелище. Семь тысяч людей стройными рядами маршировали по изрезанной колеями дороге к Кислеву. Сердце Каспара наполнялось восхищением при виде этой открытой демонстрации военной мощи и от гордости за свой народ, пославший таких отличных солдат на подмогу союзникам.

Он и Курт Бремен сидели на конях сбоку от главной дороги у подножия Горы Героев, закутавшись в толстые меховые плащи. Официально Каспар присутствовал здесь в роли посла Империи, чтобы поприветствовать и провести в город командующего войском, но посол знал Клеменца Спицзанера с тех пор, как сам принял генеральский жезл, и не спешил возобновить знакомство.

Нет, Каспар пришел посмотреть представление.

Плотные ряды копейщиков в длинных красно золотых плащах поверх лат шагали за алебардщиками в полосатых камзолах, гордо несущими свое высокое оружие со сверкающими, точно лес зеркал, лезвиями. Каспар наблюдал за различными подразделениями, проходящими мимо него в буйстве красок: золотых, красных, белых, синих. Бойцы на мечах в шлемах с пышными плюмажами, с окованными железом щитами за спинами; аркебузьеры в длинных туниках с серебряными патронташами; лучники в треуголках с кокардами и луками, завернутыми в промасленный холст; воины в сверкающих кольчугах и алых галифе, несущие на плечах громадные тяжелые мечи.

Полк за полком маршировала пехота Талабекланда под бой барабанов и воодушевляющий напев вторящих им рожков.

Кавалерия скакала на отличных, вскормленных отборным зерном жеребцах, пышащих силой и здоровьем. Молодые всадники были в легких гибких нагрудниках из дубленой кожи и шлемах с султанами из перьев, их длинные карабины в чехлах висели, притороченные к седлам. Стремительные, опасные и храбрые на грани безрассудства, они заставили многих врагов пожалеть о том, что те недооценивали эту легковооруженную кавалерию.

Но по-настоящему прославили армию рыцари в сияющей броне, едущие на громадных, тяжеловесных лошадях. Боевые кони более семнадцати локтей высотой, выращенные в лучших конюшнях севера, эти храпящие, бьющие копытами битюги несли на себе Рыцарей Белого Волка: внушающих страх бородатых воинов, могущих потягаться дикой внешностью со своими скакунами.

С накинутыми на плечи косматыми волчьими шкурами, отказавшиеся от щитов, они несли тяжелые кавалерийские молоты и на ходу обменивались друг с другом хриплыми шутками.

– Тамплиеры так себя не ведут, – укоризненно покачал головой Курт Бремен.

Каспар хмыкнул – он был хорошо осведомлен о соперничестве храмовников Ульрика и Сигмара. И тут же радостно улыбнулся, заметив, наконец, черно-золотое знамя артиллерии Нулна. Угрюмые волы, подгоняемые криками и кнутами погонщиков, влекли по дороге массивные пушки и бомбарды, а истекающие потом мускулистые мужчины подталкивали чудовищно тяжелые бронзовые стволы, когда колеса лафетов застревали в грязи. Артиллерийские повозки следовали одна за другой, груженные ядрами, снарядами, порохом, ганшпугами и шомполами.

– Ох, я искренне горжусь, видя здесь эти орудия, Курт. Имперская артиллерийская школа все еще производит лучшие пушки в мире, и неважно, что там твердят гномы.

– Да что пушки, Каспар,– с улыбкой сказал Бремен.– Дай мне лучше эверландского жеребца и крепкое копье.

– Война надвигается, Курт, – отозвался Каспар. – Вещи, которые производит сейчас Инженерная школа, пугают своими возможностями. Только представь пистолеты, не требующие перезарядки после каждого выстрела, с вращающимся барабаном для патронов, пороховые ракеты, летящие дальше, чем снаряд самой мощной мортиры, хотя большого вреда они причинить не могут, и бронированные машины, везущие пушку по полю боя.

– Ага, скоро сам солдат станет необязательным.

– Боюсь, ты можешь оказаться прав, Курт, – грустно признал Каспар. – Да оградит нас Сигмар от таких времен. Какие же войны начнутся тогда, когда мы не сможем больше встречаться с неприятелем лицом к лицу? Насколько легче будет убивать, когда мы сумеем делать это, находясь в лигах от противника, когда перестанем ощущать кровь врага на своих руках и не сможем заглянуть в глаза умирающего?

– Подозреваю, это будет слишком легко, – отозвался Бремен.

Грустные мысли отравили Каспару наслаждение спектаклем прибытия в Кислев его земляков, и настроение его только ухудшилось, когда он увидел знамя приближающегося генерала: стоящий на задних лапах алый грифон на золотом поле, окруженный лавровым венком. Штандарт украшали многочисленные свитки и молитвенные подвески.

– Проклятие, вот и он сам, – вздохнул Каспар.

– Ты знаешь генерала? – спросил Бремен.

Каспар кивнул.

– Он был офицером в моем штабе, и я никак не мог от него избавиться. К несчастью, у его семьи имелись денежки, и я был обязан держать его при себе. Довольно сведущий солдат, но без всякой жалости к человеку. Он не понимает, что должен беречь своих солдат и вывести из боя как можно больше живых. Покажи ему сражение, и он будет швырять в него людей, пока не победит, невзирая на потери.

– Значит, вы недолюбливаете друг дружку?

– Точно так, – хмыкнул Каспар. – Когда я ушел из армии, Спицзанер предполагал, что, как старший офицер, он примет на себя мою должность, но я не собирался ему это позволить. Вместо него я порекомендовал офицера по фамилии Хоффман, доброго и храброго человека со сверхъестественным чутьем обстановки.

– Да, не так-то легко вынести, когда вместо тебя продвигают младшего офицера.

– Нет, но будь я проклят, если бы отдал Убийце Клеменцу свой полк. Спасибо Сигмару, отец графини-выборщицы, бывший тогда графом Нулна, согласился со мной, и Спицзанер с повышением перешел в подразделение Талабекланда.

– Где он, очевидно, процветал, если теперь стал генералом,– заметил Бремен.

– О, вероятнее всего, это его деньги купили ему продвижение по служебной лестнице.

Продолжения дискуссии не последовало из-за прибытия самого Спицзанера и его ближнего круга: его офицеров, его жрецов, его счетоводов, его летописцев, его личных камердинеров, пары мужчин в длинных плащах-рясах с имперскими печатями Карла-Франца, пришпиленными к лацканам, и отряда дородных бойцов с раздвоенными бородами и длинными мечами, которыми они, похоже, умели пользоваться. А также его знаменосца, а также собственного герольда генерала Клеменца Спицзанера, без которого он не путешествовал, выдувающего из латунного горна звонкие ноты. Группа всадников приблизилась к Каспару с Бременом.

Спицзанеру было немного за сорок, но казался он гораздо моложе благодаря вольной и буйной жизни, полной пороков,– жизни, обычной для знати Империи. Худое, болезненно-землистое лицо с неправильными чертами выглядело так, словно кости черепа слишком плотно прижались к коже. Портрет дополняли мутные глаза неопределенного бледно-зеленого оттенка. Командующий носил алый сюртук с золотым галуном, перекинутым через одно плечо, и изумрудно-зеленый ментик с золотистой бахромой, наброшенный на другое. Его кремовые лосины для верховой езды были девственно чисты, а высокие черные сапоги сияли глянцем.

Спицзанер, въезжая в Кислев в пышном генеральском облачении, вероятно, знал, с кем ему предстоит встретиться. Любой другой скакал бы в практичных мехах и стеганом камзоле, но только не Спицзанер; ему было что доказывать. Каспар задумался, долго ли пришлось ждать армии вне пределов видимости Кислева, пока их командующий переодевался в этот смехотворный наряд.

Группа генерала остановилась со звоном постромок и уздечек, и Каспар натянул на лицо свою самую любезную улыбку.

– Мое восхищение, генерал Спицзанер. Как посол в Империи я приветствую вас на севере, – сказал Каспар и повернулся, показав на стоящего рядом с ним рыцаря. – Позвольте представить Курта Бремена, командира моего полка Рыцарей Пантеры.

Спицзанер поклонился Бремену, затем коротко кивнул Каспару и произнес:

– Много воды утекло, фон Велтен.

– Да, немало, – ответил Каспар. – Полагаю, в последний раз мы виделись на балу графини-выборщицы в две тысячи пятьсот двенадцатом.

Он заметил, как Спицзанер стиснул челюсти, и не смог устоять перед соблазном всадить нож чуть глубже.

– А как там маршал Хоффман? Вы поддерживаете связь? – поинтересовался он.

– Нет,– отрезал Спицзанер.– Мы с маршалом Хоффманом не общаемся.

– Ах, как часто это случается, когда одного из братьев-офицеров повышают в звании. С другой стороны, я вот до сих пор время от времени получаю от него письма. Я всегда считал его одним из моих самых одаренных протеже. Тебе, без сомнения, будет приятно узнать, что он преуспевает.

– Конечно, но не будем отвлекаться, – сказал Спицзанер чуть громче, чем требовалось. – Его тут нет, а я здесь. Я генерал, командующий этого подразделения, и было бы неплохо, если бы ты оказывал мне уважение, соответствующее моему званию.

– Конечно, генерал, я не хотел показаться непочтительным, – отозвался Каспар.

Ответ явно не убедил Спицзанера, но настаивать он не стал. Генерал окинул взглядом неряшливые лагеря солдат, разбитые под городскими стенами, и видневшиеся там и тут на скалистой земле штандарты Империи.

– Что, имперские войска уже здесь?

– Да, – ответил Каспар. – Остатки полков, рассеянных после бойни у Ждевки. Около трех тысяч человек.

– Они на что-то годятся?

Каспар проглотил яростную реплику и сказал:

– Они люди Империи, генерал.

– А кто ими командует?

– Капитан по имени Гошик, хороший человек. Он собрал солдат и держит их в готовности к военному сезону.

– Капитан командует тремя тысячами? – возмутился Спицзанер.

– Он самый старший и наиболее компетентный офицер из тех, кто выжил в сражении.

– Немыслимо! Я немедленно назначу на его место кого-нибудь из офицеров моего штаба, как только мы разместимся в этой чудовищной стране. Буду благодарен, если ты побыстрее покажешь, где нам расквартироваться. Путешествие из Империи было долгим и трудным.

– Вижу, – заметил Каспар, разглядывая сверкающую великолепием форму Спицзанера.

Генерал проигнорировал шпильку Каспара и, повернувшись в седле, махнул рукой, подзывая пару с печатями императора на лацканах.

– Это Йохан Мишленштадт и Клаус Ботнер, эмиссары императора, – представил подошедших Спицзанер. – Их безопасность в походе в Кислев мне доверил сам рейхсмаршал.

Каспар кивнул, приветствуя двух мужчин и размышляя, в каком же отчаянии должен был быть Курт Хелборг, чтобы доверить Спицзанеру жизни этих людей.

– Рад знакомству, джентльмены.

– Аналогично, посол фон Велтен, – ответил Мишленштадт.

– Да, генерал Спицзанер много о вас рассказывал, хотя, полагаю, он кое-что преувеличил, – сказал Ботнер.

Каспар уловил иронию в тоне эмиссара и немедленно почувствовал расположение к Ботнеру. Он вполне представлял себе, сколько яду мог вылить Спицзанер на бывшего командующего, и был рад встретить человека, способного видеть истину сквозь эту слизкую пелену злых слов.

– Я уверен, генерал польстил мне своими рассказами, – вежливо проговорил Каспар, – но я заинтригован: с какой же миссией вы прибыли, если сам рейхсмаршал проявил к ней такой интерес?

– Вопрос чрезвычайной важности, – сказал Мишленштадт. – Нам необходимо увидеться с Ледяной Королевой как можно скорее.

– Да,– подхватил Ботнер.– Мы привезли письма от самого императора и должны передать их царице в собственные руки.

– Это может оказаться не так-то просто, – заметил Каспар, слегка удивленный привычкой эмиссаров заканчивать друг за друга фразы. – Царица не та женщина, с которой легко повидаться.

– Это жизненно важно, – заявил Мишленштадт.

– Да, – кивнул Ботнер. – От этого зависит судьба всего мира.

II

Сосульки, свисающие с крыши погреба, таяли, капля за каплей роняя влагу на бронзовый гроб, и громкое эхо ледяной комнаты вторило мерному звону. Бледно-голубой лед, покрывающий стены и пол, прорезали черные и зеленые жилки отравы, быстро распространяющейся от гроба, окруженного ядовитыми миазмами, заражая все вокруг смертельной, все изменяющей хворью.

Чума, разгуливающая по улицам наверху, убивающая ежедневно десятки людей, была наглядной демонстрацией мощи, покоящейся в гробу, – ее вредоносные создатели отлично справились со своей задачей. Возможно, даже слишком, думала она, праздно шагая вокруг гроба. Выдыхаемый на морозе воздух собирался перед лицом в мутные облачка. Сила внутри гроба жила, энергия порчи возрастала с каждым минувшим днем, и требовались надежные обереги, чтобы держать эту злобу под контролем, чтобы ее стремление искажать и менять не сорвало маску с нее самой до того, как она будет готова открыть свое истинное лицо.

Крошечные замерзшие трупики, лежащие в углу погреба, служили свидетельством того, какое количество невинной крови понадобилось, чтобы подчинить злобную силу, но, к счастью, Лосев открыл в Лубянке почти неисчерпаемый источник этих безымянных, безликих жертв.

Когда придет время разбить обереги и позволить энергии зла развернуться в полную силу, пролиться необузданным дождем, она будет без устали наслаждаться зрелищем мучительных смертей и мутаций, которые последуют сразу же за отравленным шквалом. Прибытие имперских войск два дня назад наполнило ее отнюдь не разочарованием, но восторгом. Ей говорили, что армии Талабекланда и Стирланда явятся в Кислев, но сейчас, кажется, силы Стирланда свернули на запад, чтобы соединиться с войском боярина Куркоза.

Возле городских стен собралось очень много людей, и она чувствовала пульсирующее, смертельное желание порчи, запертой в гробу, освободиться, перенести свой распад на массу живых существ, превратить их в зловонные гниющие груды разлагающейся измененной плоти и костей. Она подозревала, что армия Стирланда все равно подойдет к Кислеву, и знала, что если дождется благоприятного момента, то сумеет причинить гораздо большие страдания – всем.

Изящные пальчики скользнули по ржавой крышке гроба, ощутив скрытую в нем мощь и жажду искажать, портить, разрушать. Но той, кого коснулась милость Темных Богов, зло не могло причинить вреда.

– Уже скоро,– прошептала она.– Обуздай свой гнев еще ненадолго и получишь на переделку столько жизней, сколько еще не видело.

Она повернулась и снова зашагала по кругу. Сейчас ее мысли занимало более неотложное дело.

Саша Кажетан.

Она знала, что он уже полностью погрузился в свое безумие и его одержимость послом поглотила его.

Пришло время снова послать своего прекрасного принца на охоту.

III

– Проклятие, сколько еще ждать? – фыркнул Клеменц Спицзанер, нетерпеливо слоняясь туда-сюда перед огромным портретом королевы-ханши Мишки в Галерее Героев.

Внутреннее убранство Зимнего Дворца царицы по-прежнему впечатляло, ледяные стены сверкали в свете тысяч свечей, горящих в величественных висящих канделябрах. Колонны черного льда с бегущими по ним тончайшими прожилками золотых нитей поднимались к высокому сводчатому потолку, украшенному мозаикой, изображающей коронацию Игоря Грозного.

– Вы протопчете борозду на ковре, генерал, – бросил Каспар, стоящий у стены, заложив руки за спину.

Хотя он и ненавидел показуху, на прием к царице, который она наконец-то соблаговолила им назначить, пришлось надеть официальный наряд: шляпу с кокардой и пышными голубыми перьями, длинный расшитый камзол, жилет, туго застегнутый на все серебряные пуговицы, и элегантные бриджи, заправленные в начищенные до блеска черные сапоги. Спицзанер и его офицеры облачились в свои пестрые, нелепые и ужасно непрактичные мундиры, перегруженные золотыми косами, витыми шнурками и бронзовыми эполетами.

Оба эмиссара императора были в строгих темных одеждах – единственной уступкой торжественности стали ало-золотые кушаки, которыми они перепоясали талии, и имперские печати, приколотые к лацканам. Ботнер восхищенно разглядывал помещение, а Мишленштадт выщипывал из своего сюртука крошки корпии.

– Ты же посол,– раздраженно сказал Спицзанер.– Неужели ты не мог обеспечить нам аудиенцию у царицы побыстрее? Моя армия стоит под стенами ее треклятого города уже пять дней. Она что, не хочет, чтобы мы помогли ей?

– Царица сама решает, кого и когда она желает видеть, – объяснил Каспар. – Ее советник, Петр Лосев… ну, скажем так, он не самый сговорчивый человек, когда речь идет о содействии в организации приема.

– Чтоб ее черти взяли, видит Сигмар, она испытывает мое терпение, – буркнул Спицзанер.

– Полагаю, у нас нет иного выбора, надо ждать,– дружелюбно заметил Мишленштадт.

– Да, – кивнул Ботнер. – Никто из нас не может заставить монарха маршировать под какой-либо барабан, кроме его собственного. Мы должны дожидаться ее милости, поскольку у нас есть четкие инструкции: передать ей письма лично.

Каспар заставлял себя не обращать внимания на нетерпеливые метания Спицзанера – этот самодовольный индюк последние несколько дней только и делал, что трепал ему нервы. Посол двинулся дальше по коридору, задержавшись перед портретом еще одной знаменитой ханши, Анастасии. Женщина на картине была изображена едущей на боевой колеснице – она воздела руки к бушующим над ней небесам. У этой Анастасии, высокой и прекрасной, черты лица светились жестокостью, но ей не обладала та Анастасия, которую посол знал, в ней чувствовалась свирепость – яростное эхо суровой земли, родившей ее. Она являла собой живой, дышащий образ всего того, что сделало кислевитов столь отважной и выносливой расой.

Мысль об Анастасии всколыхнула в нем ставшую привычной меланхолию – они так отдалились друг от друга. Часть его существа еще тянулась к ней, желая искупить все резкие слова, вставшие между ними, но мужчина чувствовал, что прошло уже слишком много времени и сближение практически невозможно. Грустно, конечно, но он достаточно хорошо знал себя, чтобы понимать, что ему уже поздно меняться и что самый простой способ избавиться от тоски – это запереть ее в самых дальних уголках сознания.

Бой часов над позолоченными створками дверей встряхнул Каспара, отвлекая от печальных мыслей, и он вернулся в главный зал, где Спицзанер и его броско и безвкусно одетые офицеры выстроились перед дверью в строгой иерархии, подчеркивающей их звания.

Ботнер и Мишленштадт встали слева и чуть позади от Спицзанера, который, естественно, занял центральное место в преддверии обещанной аудиенции. С девятым ударом часов двери во внутренние апартаменты распахнулись и в Зал Героев ступила царица Катерина, Ледяная Королева Кислева.

И снова Каспара поразила первобытная сила ее красоты. Черты лица Ледяной Королевы были царственны и пронзительны, их словно высекли из самого холодного и чистого глетчера высокогорья; глаза женщины сияли подобно голубым бриллиантам. Она внушала благоговение, и Каспар вспомнил страх и восторженный трепет, объявший ее подданных, когда она в прошлый раз прошла среди них. Длинное, мерцающее платье цвета слоновой кости, прослоенное гладкими как лед шелками и связками жемчужин, струилось вокруг ее тела. Волосы царицы, ослепительно белые, точно зимнее утро, колыхались неуловимо-голубоватыми прядями, переплетаясь с нитями изумрудов, сверкающих под прозрачной ледяной короной. Страх-Мороз, боевой клинок королев-ханш, вновь висел на ее поясе, и Каспар чувствовал волны холода, катящиеся от царицы.

Она появилась без обычной свиты подхалимов, прихлебателей и родичей. Вместо них Ледяную Королеву сопровождали четверо обнаженных по пояс воинов с бритыми головами, длинными чубами и усами, они несли тяжелый золотой трон. На спине каждого скрещивалась пара кривых сабель, а из складок плоти на их плоских мускулистых животах выглядывали рукояти длинных тонких ножей.

Бойцы из бывшего отряда Саши Кажетана, решил Каспар, узнав холодящую душу манеру прятать клинки в собственном теле. Бравада ли то или демонстрация храбрости, обряд или традиция? Каспар не знал и не чувствовал желания узнать это.

Ледяная Королева приближалась, температура падала, призрачный туман собирался вокруг их лодыжек. Каспар слышал тоненькое потрескивание растущей ледяной корочки и запах мороза, резкий и острый запах северных лесов, наполняющий воздух. Он слышал тяжелое глухое дыхание людей Империи, кланяющихся царице, ежась на знобящем степном ветру, принесенном ею. Каждому из них была известна репутация Ледяной Королевы, могущественной колдуньи, но никто не ожидал ощутить на себе такую силу – и так близко.

Кланяясь, Каспар украдкой улыбнулся. Ледяная Королева при всем ее уме и прозорливости не скупилась на демонстрацию своей мощи, и Каспар поразился; осознав, насколько она на самом деле нравится ему. Телохранители поставили трон на пол позади царицы, и она грациозно опустилась на него. Воины застыли по бокам, скрестив руки на груди, в весьма агрессивных позах.

– Посол фон Велтен, – произнесла Ледяная Королева неожиданно теплым голосом. – Мне приятно видеть вас снова. Нам недоставало вас в этом дворце.

Каспар опять изящно поклонился:

– Для меня честь вновь присутствовать здесь, ваше величество.

– Как обстоят дела с вашим темпераментом? – игриво спросила она.

– Как всегда, плохо, – улыбнулся Каспар.

– Отлично,– кивнула Ледяная Королева.– А кого вы привели ко мне на этот раз? Очередных вспыльчивых?

– Боюсь, что нет, – ответил Каспар и повернулся, чтобы представить своих спутников: – Это генерал Клеменц Спицзанер из Нулна, ваше величество. Он командует армией, вставшей сейчас лагерем под стенами вашего города.

– Мое почтение, ваше величество, – сказал Спицзанер, старательно и напыщенно кланяясь – так, что перья шляпы, которой он взмахнул в приветствии, подмели гладь пола.

– О да, – произнесла Ледяная Королева, и взгляд ее соскользнул с цветастого поборника строгой дисциплины дальше.

Каспар продолжил:

– А это дипломатические представители вашего царственного брата, монарха Юга, благородного императора Карла-Франца. Эмиссары Мишленштадт и Ботнер.

Каспар заметил, что лицо Спицзанера на мгновение исказила вспышка гнева – как легко выбросила его из головы Ледяная Королева! – но благоразумный генерал ничего не сказал.

Тем временем Мишленштадт подался вперед, поскольку Ледяная Королева проговорила:

– Я слышала, вы прибыли с новостями, очень важными для меня?

– Так точно, ваше величество, – ответил эмиссар, запуская руку во внутренний карман сюртука. Но не успел он сделать и двух шагов, как воины за спиной царицы выхватили оружие, и острия сабель в мгновение ока застыли у его горла.

– Что? – задохнулся Мишленштадт, посерев как пепел, и вытащил из кармана запечатанное сургучом письмо.

Ближайший боец хмыкнул и выхватил бумагу из его руки, после чего повернулся и передал ее царице.

– Да хранит нас Сигмар, – прошептал Ботнер, когда трясущийся Мишленштадт попятился от свирепых воинов.

– Простите их рвение, – улыбнулась Ледяная Королева. – Обязанность этих солдат – защита моей жизни, и они относятся к ней весьма серьезно, пессимистически взирая на приближающихся ко мне людей, которых они не знают.

– Все в порядке, – выдохнул Мишленштадт, хотя Каспар ясно видел, как имперца бьет дрожь. – Их преданность достойна уважения.

Воины убрали сабли в ножны и отступили обратно за трон, хотя Каспар и не сомневался, что Ледяная Королева вполне способна сама защитить себя, буде возникнет такая необходимость. Она сломала печать и развернула пергамент, быстро пробежав взглядом рукописные строки.

– Эмиссар Мишленштадт, – произнесла женщина, не отрываясь от письма.

– Ваше величество?

– Объясните мне это, если можете.

– Не уверен, что понял, ваше величество. – Мишленштадт и Ботнер недоуменно переглянулись.– Я сам помогал императору составлять письмо и поручусь за ясность каждого слова.

– Прошу прощения,– сказала царица, и Каспар почувствовал в ее тоне ледяное подводное течение. – Представьте себе, что я простая королевна, на которую вы желаете произвести впечатление красивыми фразами. Расскажите, чего просят от меня в этих письмах.

– Это приглашение совершить путешествие в Альтдорф и соединиться с теми, кто встанет против сил тьмы, угрожающих уничтожить нас всех, – ответил Мишленштадт. – Император решил, что день Весеннего Равноденствия должен стать днем образования великого Конклава Света, на котором соберутся те славные и могучие, от кого зависит судьба всего мира.

– Думаете, вам решать участь Света? – рассмеялась царица. – Значит, вы дураки. Как может человек верить, что спасение или уничтожение мира в его власти?

Оба эмиссара вновь обменялись сконфуженными взглядами – такой реакции они не предвидели.

– Мир вращается вне зависимости от того, что решите вы и ваш Конклав Света. Сейчас надо не говорить, а действовать. Вражеские войска грабят мои земли, убивают моих людей и опустошают мои города. Мои воины сражаются и умирают, а ваш император хочет, чтобы я покинула свою страну в час величайшей нужды?

– Он желает лишь устранить опасность, грозящую нам всем, – возразил Мишленштадт.

– Да, – согласился Ботнер. – Свободные народы, мы должны встать плечом к плечу, или наверняка погибнем поодиночке.

– Удобное отношение – сейчас, когда враг ступил на ваши земли,– заметила царица, поворачиваясь к Каспару, а он, ощутив на себе холод ее взгляда, почувствовал, как его кожа под одеждой скукоживается, покрываясь колючими мурашками.

– Посол фон Велтен, – начала ледяная Королева, – а вы ничего не хотите сказать?

Каспар знал, что должен сейчас выбирать слова с величайшей осторожностью. Взгляды эмиссаров не отрывались от него.

– Я предпочитаю оставить политические игры тем, кто в них более сведущ, ваше величество.

Царица нахмурилась:

– Вы посол императора в Кислеве или нет?

– Посол, – согласился Каспар.

– А раз вы его посол, то говорите от его имени, не так ли?

– Да, так. – Каспар понял, что попал в умело расставленную ловушку, но теперь уже не знал, как выдернуть голову из петли.

– Тогда скажите мне, что сделал бы ваш император, если бы ситуация была иной, если бы Империю раздирала война, а ему бы предложили бросить свою страну, пока враги убивают его людей и сжигают их дома?

Каспар помедлил, прежде чем заговорить, хотя твердо знал ответ на вопрос царицы.

– Он бы отказался ехать, ваше величество, – сказал Каспар под яростное пыхтение Спицзанера и тяжкий вздох эмиссаров императора. – Карл-Франц человек чести, король-воин, и пока сердце его бьется, он не покинет свой народ.

Царица кивнула и улыбнулась так, словно точно знала, какой ответ даст Каспар. Она поднялась с трона и обратилась непосредственно к представителям императора:

– Можете передать своему правителю, что я благодарю его за приглашение, но, к сожалению, должна отклонить его. Мне надо спасать свою землю, и я не могу оставить ее, когда северные племена идут на нас войной. Я пошлю с вами в Альтдорф моих самых верных слуг, и они будут говорить на предстоящем совете от моего имени.

Царица грациозно поклонилась мужчинам, повернулась и так же изящно удалилась за золоченые двери, туда, откуда пришла; ее телохранители последовали за ней. Когда тяжелые створки захлопнулись, рыцари в бронзовых доспехах открыли вход, ведущий в вестибюль Зимнего Дворца, и застыли на страже по обе стороны коридора. Отпущенные таким образом, Каспар и его соотечественники уныло покинули Зал Героев под неизменными взглядами царей и ханш Кислева.

IV

Каспар покачал головой, когда к нему бросился грум, чтобы забрать поводья Магнуса, спешился и сам повел коня к конюшне возле посольства. Заметив, что сопровождавшие его во дворец стражники застонали при мысли о том, что возвращение в тепло посольства откладывается, он бросил им:

– Идите. Я недолго.

Охранники с радостным видом удалились, предоставив Каспару самому открыть скованную морозом дверь конюшни и ввести мерина внутрь. Он замерз и устал, но нервы посла были слишком натянуты, чтобы думать сейчас о сне. Он нагнулся, поморщившись от хруста в колене, расстегнул подпругу Магнуса, снял с коня тяжелое кожаное седло и повесил его на ближайшие перила.

Посол скормил коню пару горстей зерна, затем взял жесткую щетку и принялся чистить своего скакуна, приводя в порядок его шкуру и расчесывая гриву, каждым движением снимая с себя стресс минувшего дня.

Хоть он и знал, что не мог дать царице никакого другого ответа, Каспар размышлял о том, захочет ли император посмотреть на случившееся с этой же точки зрения, когда Мишленштадт и Ботнер вернутся в столицу и доложат правителю об отказе Ледяной Королевы присоединиться к Конклаву. Спицзанер и эмиссары, покидая Зимний Дворец, были в ярости.

– Да проклянет тебя Сигмар, фон Велтен! – ругался Спицзанер, его обычно бледное лицо побагровело от гнева. – Ты хоть представляешь, что наделал?

– Я не сказал ничего, чего бы царица не знала, – заметил Каспар.

– Дело не в том, – сказал Мишленштадт, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал ровно.

– Да, не в том, – согласился Ботнер, качая головой. – Посол – это не просто глас императора при чужеземном дворе, посол диктует его волю. Вы не должны были говорить то, что сказали, это было совершенно неуместно.

– То есть я должен был солгать?

Ботнер вздохнул, словно его вынуждали объяснять нечто очевидное слабоумному дурачку:

– Мы живем в темные времена, посол, и иногда ценности, которые мы лелеем в мирное время, скажем так, видоизменяются в пору раздоров. Если мысль о том, чтобы солгать, оскорбляет вас, вы могли бы просто не говорить определенной правды, способной повлиять на решение царицы.

– Не говорить правды? С каких же пор это не является ложью? – осведомился Каспар.

– В придворной политике это отличие иногда весьма существенно, – сказал Мишленштадт.

– Она не поехала бы в Альтдорф вне зависимости от моих слов.

– Мы не знаем этого наверняка, фон Велтен! – рявкнул Спицзанер. – Не сомневайтесь, император услышит о том, что случилось сегодня.

– Не сомневаюсь.

Каспар устал уже от самого голоса Спицзанера. Генерал и эмиссары, не сказав больше ни слова, разъехались по своим городским квартирам в сопровождении солдат-алебардщиков, покинув Каспара и его охранников, направившихся через площадь Героев к посольству.

Ночь была холодной, но без того пронизывающего мороза, властвовавшего всю зиму, и хотя зима еще не разжала ледяной хватки, стиснувшей Кислев, ясно было, что она определенно отступает.

Каспар работал в поте лица, поэтому, закончив чистить Магнуса, ощутил на своей коже покалывание морозца. Он набросил на спину коня толстое цветастое одеяло, чтобы оно согревало животное всю ночь, и вышел из конюшни, тщательно задвинув за собой щеколду.

По слякоти двора посол побрел к черному ходу здания, которым пользовались слуги, решив перекусить и хлебнуть немного квасу. Каспар толкнул дверь, удивив своим появлением собравшихся в задней комнатушке играющих в карты слуг. Они засуетились, делая вид, что очень заняты, но Каспар велел им вернуться к игре и, сам стащил сапоги и сбросил плащ.

Задумав отнести в свою комнату легкий ужин, он тихо выругался, вспомнив, что в посольстве нет кваса; Софья позаботилась о том, чтобы спиртное, все до капли, вылили в сточную канаву, дабы не искушать Павла.

Каспар пожал плечами. Что ж, наверное, это к лучшему; в данный момент алкоголь – последнее, что ему нужно. Возможно, сегодня вечером он вбил завершающий гвоздь в крышку гроба своей карьеры посла, но будь он проклят, если собирается встретиться с последствиями случившегося с похмелья. Он отрезал несколько ломтей хлеба, сыра и ветчины, приготовил сладкий травяной отвар, взял свечу и, прихватив все это, зашагал вверх по лестнице в свою спальню.

Коридоры тускло освещали сальные огарки, мигающие на дующем снизу сквозняке, здесь было тихо, и Каспар этому радовался. Он не желал сегодня ни с кем разговаривать – хорошо бы просто урвать пару часов сна до того, как забрезжит рассвет.

Он открыл заднюю дверь своих покоев и поставил ужин на столик возле кровати. Посреди постели виднелся округлый выступ – бронзовая грелка, наполненная горячими углями, согревала простыни. Посол наклонил свечу, взятую из кухни, чтобы зажечь лампы по бокам от кровати.

Уловив уголком глаза что-то странное, он остановился и прислушался: из-за соседней двери, ведущей в кабинет, до него донеслись шелест бумаги и мягкие глухие шлепки. Подняв свечу и оставив лампу незажженной, он стиснул свободной рукой пистолет. В это время ночи в его кабинете никого не должно быть, и разум посла наполнился темными подозрениями по поводу того, кто именно там может находиться.

Двигаясь осторожно, чтобы не спугнуть вторгшегося в чужие покои, Каспар приблизился к дверям кабинета. Злость нарастала в нем с каждым шагом. Он знал, что следовало бы спуститься и предупредить стражу о нарушителе, но и без того скверное настроение наполняло его жаждой самому расправиться с ублюдком. Он взвел курок и увидел в щели под дверью промельк света и быструю тень.

Подняв оружие, он сделал глубокий вдох и распахнул дверь.

– Не двигаться! – рявкнул Каспар, врываясь в комнату. – Я вооружен.

Он увидел грузную фигуру, склонившуюся над его конторкой, и готов уже был повторить предупреждение, когда узнал человека, роющегося в ящиках его письменного стола.

Павел. Это был чертов Павел.

V

Саша Кажетан застонал – он неловко пошевелился, и цепи, охватывающие запястья, впились в ободранную едва ли не до костей плоть. Его мир неимоверно сузился – он знал теперь только боль и голод и приветствовал их. Его истинное «я» разъедало последние остатки здравого разума человека, и в мозгу его вертелись лишь смутные мысли о насилии и смерти.

Он знал, что его жажде искупить грехи уже никогда не утолиться, и безмолвно молил о смерти любое божество, которое, быть может, еще не покинуло его. Но смерть не забирала его. Кажется, даже царство Морра отвергло его. Он не мог винить стражей мира мертвых: в конце концов, кому нужна такая порочная душа, как его?

Он смирился со своим жребием – с вечностью страданий и голода в этой темнице, где нет ничего, кроме мерной капели воды и паршивых крыс.

Одна из этих особей сидела сейчас возле дверей – она протиснулась в камеру сквозь зазор между ржавой железной створкой и рассыпающейся кладкой. Сейчас она скреблась в дыре, выгребая из нее сырые обломки кирпичей, преследуя какую-то свою непостижимую цель.

Кажетан наблюдал за крысой, потеряв счет времени, зачарованный ее прилежным трудом. Наконец она закончила работу и повернула к нему мордочку, пискнув что-то, словно пытаясь передать некое сообщение. Он сделал вид, что ничего не заметил, и грызун шмыгнул ближе, заверещав еще настойчивее.

Он резко выбросил вперед ногу. Крыса метнулась в сторону, но недостаточно проворно – пятка бойца угодила ей по спине и сломала хребет. Человек криво усмехнулся, глядя, как задергался и умер грызун. Пусть он и раздавлен, пусть от него осталась лишь оболочка, но он все еще быстр. Он ногой подтащил к себе зверька, нагнулся и впился зубами в мохнатое брюшко.

Саша чувствовал, как хрустят под его гнилыми зубами тонкие косточки, и смаковал теплую кровь грызуна, хлынувшую ему в рот живительным нектаром. Он проглотил хрящеватый кусок мяса, жадно оторвал еще один и вдруг осознал, что за ним наблюдают. Повернув голову, он увидел большую белую крысу, протиснувшуюся в расширенную дыру в стене. У нее были длинные кривые резцы, вроде кинжалов степных кочевников, и маленькие, горящие злобой глазки-щелки.

Он несколько секунд смотрел на крысу, не замечая капающей с подбородка крови, а та разглядывала его с головы до пят, словно оценивая человека. Вдруг верхняя губа крысы дернулась, полностью обнажив зубы, и она издала долгий пронзительный звук, не похожий ни на что, чего можно было бы ожидать от крысы.

Что, если это знак? Он и раньше чувствовал где-то рядом присутствие крыс, планирующих и замышляющих что-то, но до сих пор они ограничивались простым наблюдением. А вдруг у них возникли некие иные, великие намерения относительно него?

За дверью послышался какой-то звук, а секунду спустя Саша увидел под дверью своей темницы мягкий свет. Страх заворочался в его груди, когда задребезжали ключи и дверь камеры распахнулась. Белая крыса стремглав выскочила из помещения и в то же мгновение была забыта – стоило только Саше увидеть мерцающую фигуру в дверном проеме.

Она стояла перед ним во всем своем незабываемом великолепии, с прекрасными золотисто-каштановыми локонами, преисполненная любви к нему. От мерцания ткани длинного зеленого платья женщины и бледного ореола, окружающего ее голову, у него заболели глаза.

– Матушка… – прошептал он, глотая слезы стыда, любви и счастья, когда матушка открыла для него объятия.

Саша плакал как дитя, его истинное «я» при виде ее вырвалось на передний край его сознания. Он потянулся к ней, но цепи, приковывающие узника к стене, не дали прикоснуться к милому образу.

Словно в ответ на эти мысли в камеру ввалился тюремщик, лепеча что-то бессмысленное: сутулая фигура в черном балахоне с коротким кривым мечом швырнула его на пол.

– Освободи его, – велела матушка.

Надзиратель поспешно кивнул, в ужасе нащупывая ключ. Найдя, наконец, нужный, он разомкнул Сашины кандалы. Боец рухнул на землю; ободранные запястья кровоточили, кожа за дни заключения покрылась гноящимися язвами.

Матушка опустилась возле него на колени и сжала его руки своими дивными мягкими ладонями. Он не видел лица женщины: свет, колышущийся вокруг ее головы, размыл любимые черты.

– Это я, мой прекрасный принц, – сказала она.

– Матушка…– просипел он иссушенным и сжавшимся горлом.

– Да. Я пришла за тобой.

– Прости, – выдавил он, силясь подняться.

Матушка провела пальцем по его подбородку, стряхнув капли крысиной крови на кирпичную стену темницы, и покачала головой:

– Разве ты не хочешь чего-нибудь другого? Чего-то получше крови мелкого паразита?

Фигура в балахоне метнулась вперед, схватила тюремщика за шею, сорвала с него капюшон со стеклянными линзами для глаз и полоснула мечом по горлу человека. Кровь хлынула из раны фонтаном, обдав лицо Саши густой и липкой жидкостью, словно из пожарного шланга.

Горячая кровь, кровь еще бьющегося сердца, наполнила рот бойца, и он принялся жадно пить, чувствуя на себе руки матушки, глотая и глотая. Ее руки согревали его, приятный жар растекался по всему телу от того места, где она прикасалась к нему.

Свежая энергия пропитывала его тело, он чувствовал, как забытая сила вливается в его исхудавшие, дряблые мускулы, и продолжал пить, зная, что матушка вернула его к жизни. Он зарычал – истинное «я» страстно вожделело чужой смерти. Кажетан вцепился в подергивающегося тюремщика и стал кусать его, бешено раздирая мясо на шее надсмотрщика.

– Да,– прошептала матушка.– Ешь, набирайся сил. Ты нужен Чару.

Саша отшвырнул изувеченный труп и вскочил на ноги. Горячая, злая энергия пульсировала в нем.

– Не так быстро, любовь моя, – предупредила матушка, и он прислонился к стене камеры. – Потребуется время, чтобы настоящая сила вернулась к тебе.

Он кивнул, наблюдая, как убийца тюремщика вытирает меч о нижнюю рубаху своей жертвы. Руки, сжимающие оружие, были покрыты шерстью, на пальцах кривились острые когти. Словно почувствовав на себе внимательный взгляд, существо повернулось к Саше и вызывающе зашипело.

Кажетан вгляделся в глубоко посаженные черные глаза под капюшоном и подумал, не является ли это… эта тварь подданным толстобрюхой крысы-альбиноса.

Отвернувшись от омерзительного убийцы, Саша следом за своей матушкой вышел из камеры и зашагал по коридору к открытой железной двери, за которой виднелась какая-то лестница. У ее подножия лежало тело с торчащим из шеи металлическим диском.

– Идем, Саша, – позвала матушка. – Тебе еще нужно кое-что сделать для меня…

Истинное «я» кивнуло, уже не слушая, как маленький мальчик, бывший когда-то Сашей Кажетаном, надрывается криком где-то в глубине измученной души.