Прождал Мириам день, потом еще много дней. Казалось, я вижу, как по ту сторону витрины бежит время, да и весь город торопливо куда-то бежал — пешком и на автомобилях, хотя хозяин бензоколонки, что напротив, по-прежнему продавал бензин, газетчик торговал газетами (сколько информации, сколько сенсации!), старики приходили отдыхать к подножию памятника Каироли — тоже знаменитого героя, мальчишки из квартала Трастевере пробирались с другого берега по мосту Гарибальди в центр, где их подстерегали группы американцев, а девушки спешили в Дом мебели на пьяцца Арджентина. По ту сторону витрины мои глаза отмечали такое движение, в котором никаким редким старинным маркам не было места. Поди найди девушку, смешавшуюся с тысячами других девушек, безликих, как неизвестный солдат на пьяцца Венеция (букет цветов и зеленая гирлянда в память о моей исчезнувшей Мириам). По ту сторону витрины было видно кое-что еще: бродячие собаки, обнюхивающие на бегу асфальт; асфальт, позволяющий бродячим собакам обнюхивать себя; ромбы, кубы, человеческие силуэты, человеческие тени.
Сколько я себя помню, мне по ночам всегда снились сны. И моей матери тоже. Утром у нее болели ноги, особенно колени, оттого что она много бегала во сне. За столом мама долго рассказывала отцу привидевшиеся ей истории. В ее снах почти всегда в какой-то момент появлялся всадник. Отец ненавидел этого всадника, ибо подозревал, что между ним и моей матерью что-то было. И потому мать, рассказывая свои сны, о всаднике старалась умалчивать. Оставались только лужайки, пыльные дорожки, тропинки в лесу, широкая река с каменистым ложем, гнавшиеся за ней бандиты (пешие или конные? — спрашивал отец), в общем — сценарий, как бы подготовленный для появления всадника, который должен спасти мою мать, но сам всадник уже не появлялся. Все равно как если бы во время исполнения оперы, когда хор поет: «Si, la vita s'addoppia algioir» , то есть когда все знают, что сейчас выйдет Альфред, он почему-то не выходит. Случалось, отец — а он был человеком неглупым — швырял вилку и уходил из дома.
Иногда по ночам мне удается управлять своими снами (не так, как управляют автомобилем или велосипедом, а так, как управляют лодкой, которая все время виляет и с трудом проходит повороты). Теоретически это просто. Перед сном важно определенным образом настроить свои мысли, подготовить необходимую почву, так сказать, потому что именно от них, от мыслей, зарождается сон. Почувствовав, что сон уже на подходе, я начинаю рисовать в своем воображении и место действия, и персонажей, и все прочее. Главное действующее лицо в нем, конечно же, я. И в центре действия тоже бываю только я. Сон в третьем лице может присниться кому угодно, случается такое и со мной, но управлять им трудно, поскольку ты ведь в нем не главный. К тому же приходится считаться и с второстепенными персонажами, а нередко и с антагонистом, совсем как в театре. Начальную сцену я должен видеть собственными глазами (хотя они у меня уже закрыты), то есть представлять ее себе визуально, без этого ничего не выйдет. Я имею в виду управление сном. Но если все хорошо смонтировано, то по закону правдоподобия, как учит Аристотель, сон зарождается естественным образом, а потом уже идет по избранному сюжету. Чтобы придумывать такие сцены, надо обладать известными способностями. Каждый персонаж должен быть в этой естественной ситуации на своем месте, и отношения между действующими лицами должны определяться первыми же их репликами.
Бывает, мои сон начинается с интересующей меня сцены, но развивается она почему-то в совсем нежелательном направлении. Правда, часто у меня остается возможность проконтролировать сюжет, вмешаться в него, иногда даже вернуться назад и повторить все сначала, как в театре во время репетиций. Если же действие принимает слишком драматический оборот, оно, случается, выходит из-под контроля, и тут уж ничего не поделаешь, сон становится неуправляемым.
Все сновидения обычно несут в себе элемент таинственности, в том-то вся их прелесть, правда, некоторые сны бывают настолько таинственными, что превращаются в какой-то ребус. Но если у ребуса есть разгадка, в таких снах ее нет: можешь толковать их и так и этак — все равно ничего не получится.
Сейчас я расскажу вам один загадочный сон, имеющий отношение к Мириам (которая, однако, в нем не участвует — упоминается только ее имя) и, по-моему, к Бальдассерони, который в нем не только не участвует, но даже не упоминается. Это сновидение уложилось в одну ночь, хотя действие в нем состоит из множества сцен. Во всех этих сценах я лично присутствую — двигаюсь, разговариваю, что-то делаю, но что и зачем — не знаю.
Он завивался спиралями, клубился в воздухе, закручивался винтом, образуя воронки и потоки. Он был густой и желтый. Это я о тумане. Вблизи железнодорожного вокзала я набрел на бетонную скамью, а на виа Гарибальди налетел на беременную женщину. Люди на тротуарах сталкивались друг с другом, слышались извинения. Кто-то сыпал проклятиями. Автомобили и велосипеды ездили средь бела дня с включенными фарами, по приказу муниципалитета на улицах дали ночное освещение. Было трудно идти, трудно двигаться. Свет противотуманных фар, рев обезумевших клаксонов, раздраженные голоса прохожих… Я сделал себе неглубокий порез на пальце, чтобы меня не спутали с другими.
Мне надо было добраться до отеля «Карийон», находящегося в центре, позади здания муниципалитета, за фонтаном и статуей «Du brasse», что по-итальянски можно перевести, как «обнимающаяся пара». Я шел в тумане на ощупь и находил дорогу интуитивно. Интуиция подсказывала мне: иди направо, теперь налево, так я узнавал улицы. Что-то мне эти места хорошо знакомы, говорил я себе, должно быть, я где-то их уже видел, эти места.
В холле, назовем это помещение так, находились только мужчина с газетой, которую он не читал, и старуха, стоявшая за неким подобием кафедры. Она спросила, есть ли у меня хвост.
— А что? — в свою очередь спросил я.
— Я обратила внимание, что вы не закрыли за собой дверь.
Прикрыв дверь, я опустился в кресло перед человеком, который держал в руках газету, но не читал ее. По-видимому, это он должен был сообщить мне что-то, но что именно -вспомнить никак не удавалось.
— Что помогает нам похудеть? — спросила женщина, стоявшая за кафедрой.
— Диета, — быстро отозвался мужчина.
Женщина склонилась над кроссвордом и написала: «Диета». -Вы торговец? Торгуете чем-нибудь? Или преподаватель? — заговорил мужчина, обращаясь на этот раз ко мне.
— Меня привел сюда случай, — солгал я.
— Можно сказать вам одну вещь?
— Говорите.
— Нет, пока воздержусь, — буркнул мужчина. — Видали, какой туман? Континентальный климат: слишком холодная зима, слишком жаркое лето. Летом прямо плывешь по асфальту, асфальт течет, машины взрываются, как бомбы. Это, конечно, преувеличение. — Мужчина поднял глаза и долго изучал мое лицо. — Ну так как?
Я сидел и ждал, когда он заговорит о деле, я пришел, чтобы выслушать его, пришел издалека и именно за этим.
— Синоним слова антропофаг, — сказала женщина.
— Каннибал, — ответил мужчина. Женщина написала: «Каннибал».
— Если вас интересует история машины «Фиат-600» -универсал, — сказал мужчина, — то вам не ко мне. Я имею в виду, что вам не обязательно ко мне. Об этом знают все, об этом писала даже «Гадзетта». Машина взорвалась. Как бомба. Пусть вам расскажут. Узнаете, что за история. Любой прохожий расскажет. Ко мне являться было необязательно. Так что от меня ничего не ждите. Ужасная история. Ужасная. Он очень долго простоял на солнце, этот «Фиат-600» -универсал. Что вы хотите от такой машины, она же как жестянка. Но имейте в виду, всю историю я вам не рассказываю. Да, кольцо. Пусть вам расскажут о кольце тоже — это одна из важных деталей. Не забудьте о кольце. А сейчас мне надо идти. — Мужчина надел, пальто, обмотал шею шарфом и, открыв дверь, шагнул в туман.
— Мы теперь знаменитости, — сказала женщина за кафедрой. — И все из-за этого «Фиата-600». Столько народу приходит. Я имею в виду туристов. У нас тут есть собор, баптистерии, пинакотека, но на них никто и внимания не обращает. Интересуются только «Фиатом» -универсалом. И издалека, знаете ли, приезжают. Даже из-за границы. Особенно из Франции, поскольку жена инженера-нефтяника была француженкой. Вам известно, что неподалеку отсюда, в двадцати километрах, есть нефть? Правда, запасы ее уже истощаются. Жена уехала во Францию, а он не позаботился о том, чтобы поставить ее в гараж, — я о машине, разумеется. Есть основания полагать, что в машине в это время кто-то спал, понимаете?
— Ну а причем здесь взрыв? — спросил я.
— Как причем? Вы что, не догадываетесь? А жара? Это вам ни о чем не говорит?
Мне это ни о чем не говорило.
— Тогда попытайтесь себе представить, — продолжала женщина, — что будет с трупом в летнюю жару, в запертой машине. Ну что, по-вашему?
Я растерянно смотрел на женщину.
— Он разложится! — воскликнула она. — Правильно? А остальное вы и сами можете вообразить, зачем мне рассказывать. Тут есть еще один непроясненный, скажем так, момент. Когда вы рассказываете какую-нибудь историю, первым делом надо знать, кто в ней главное действующее лицо. Вот, например, я иду в оперу, и, представьте, мне там показывают все, кроме протагониста. Сюжет же совершенно меняется. Уж кто-кто, а я умею приводить наглядные примеры, но нередко тоже ошибаюсь. Пример с оперой не очень удачный получился, вы уж извините.
— Нет-нет, пожалуйста, продолжайте, — сказал я.
— Я и так вам рассказала слишком много. Об остальном можете догадаться сами. Какую шумиху подняли газеты! Почти как из-за истории с мылом. Может, кто-нибудь и расскажет вам все с самого начала. Есть, например, продавец газет с Баррьера Сольферино, вы бы сходили к нему. У него то преимущество, что он все газеты читал, когда это случилось. Я читаю только «Гадзетту», а он читает и миланские издания — «Джорно», «Коррьере». Но некоторые подробности неизвестны, вероятно, и ему. О них вообще никто не знает.
Я подошел к двери и через стекла посмотрел на улицу. Туман клубился все такой же густой, но уже не желтоватый, а почти черный. Воздух был холодный и тяжелый. Выходить из помещения не хотелось. А о том, чтобы полететь, и речи быть не могло, но я почему-то все время думал о полете. Не было видно больше огней, не было слышно голосов, но в темноте все еще извивался и корчился туман, похожий на взбесившуюся змею.
Мне надо было торопиться. Следующая сцена происходила на Баррьера Сольферино, у продавца газет. Он ждал меня. Я окунулся в туман и побежал, как человек, который не хочет отстать от сюжета какого-нибудь фильма и должен перепрыгнуть из одной сцены в другую, а сцены разворачиваются в разных местах, и если он прибудет к месту с опозданием, то начала уже не узнает. Я вскочил в медленно движущийся и беспрестанно звенящий трамвай.
Скорее, да поскорее же, торопил я вагоновожатого, но тот ничего не отвечал, так как разговаривать с пассажирами запрещено. Скорее, говорил я, ведь сцена уже начинается.
— Не думайте больше об этой истории, — сказал мне продавец газет с Баррьера Сольферино. — Вам о ней лучше забыть. Такие уж мы, местные, нам лишь бы над чем-нибудь позубоскалить. Д вы нездешний, сразу видать, и не следует вам все эти слухи принимать всерьез. Мы, здешние, все болтуны, вы уж поверьте. Вас интересует история с машиной на набережной Пармы? О ней писали не только местные газеты, но это еще ни о чем не говорит. Неужели вы верите газетам? Я лично — нет. Это говорит вам человек, уже пятнадцать лет торгующий ими. «Фиат-600» действительно взорвался, что правда, то правда. Но машина может и не взорваться. Есть сто тысяч способов сказать об этом правду и неправду. Вам известно, что там было внутри? Тыквы. Под воздействием жары они сгнили и забродили. Вот так все и вышло. Тыквы, да будет вам известно, — чистый динамит. Это я вам говорю. В три часа пополудни раздался взрыв. Дело было прошлым летом. В такое время люди спят после обеда или отдыхают, спрятавшись от солнца в доме, так что свидетелей нет. Кто-то распустил слух, будто в машине была бомба, вылетели стекла и так далее. Стекла вышибить не так-то просто. Потом уже пришел я и рассказал про девушку. Вы, наверно, слышали эту историю. Бездомная девушка каждую ночь спала в машине на набережной Пармы. Как вам это понравится? История с девушкой заинтересовала всех, о ней написали в газетах. Нас, местных, хлебом не корми, дай только поболтать, вы это уже поняли, да? Я говорю одно, он говорит другое, и в результате получается целый роман, а о нем пишут в газетах. Кольцо? Тоже чепуха. Кто его видел, это кольцо? Кто-нибудь может сказать, что он его видел?! Если говорит, значит, ошибается. Имя, якобы выгравированное внутри кольца, я же сам и придумал. Обыкновенное имя. Первое, пришедшее мне в голову. Мириам.
На набережной Пармы, напротив Дома Просвещения, за мостом Капрадзукка, еще стоял остов «Фиата-600». Брошенный каркас проржавел, ни резины, ни сидений не было, вместо фар зияли дыры. В общем, не машина, а реликт какой-то. Корпус был помят так, словно его раздуло изнутри. Одна дверца отсутствовала, что служило подкреплением версии о взрыве, но оставляло нерешенной проблему о его причине.
Факт таков, что продавец газет солгал, то есть сказал правду, стараясь убедить меня, будто все — сплошной обман. Только с какой целью? Чтобы что-то скрыть? Но что именно? Я поднялся по небольшой лесенке, ведущей к Дому Просвещения. Стекла во многих окнах там были заменены совсем недавно, это я понял по еще свежему алебастру. Итак, машина взорвалась, стекла вылетели. Посмотрим, говорил я себе. Но что я рассчитывал увидеть? И все же что-то должно было случиться, не могло все это кончиться так просто, такой финал не годился даже для сна.
Что за сумбурный сон ты смотришь, говорил я себе, противный сон, ничего не означающий. Он вселяет в душу какой-то безотчетный страх, и только. Я перескакивал из одной сцены в другую, прыгал в движущиеся трамваи, бежал и шел пешком и уже устал носиться взад-вперед по городу, название которого я вам не скажу. Зачем ты так бегаешь, говорил я себе и продолжал бежать. Какой смысл имеет вся эта беготня, вся эта спешка? Ты хоть знаешь, зачем бежишь? Ты за кем-то гонишься или кто-то гонится за тобой? Что это — преследование или бегство? Туман на улицах, женщина, разгадывающая кроссворды, продавец газет с Баррьера Сольферино, какой смысл имеет вся эта подлинная или вымышленная история с «Фиатом»-универсалом? Если верить соннику, туман — это дурное предзнаменование, но он ведь уже начал рассеиваться.
Я сел на ступеньки у Дома Просвещения. Было три часа пополудни, приближалось время стереофонии, как это именуется в «Радиокурьере», то есть время шумов и голосов, переходящих от человека к человеку и резонирующих в эфире на волнах Маркони. Если сны действительно отражают тайные желания, то я, очевидно, хотел вернуться назад. Это же бессмысленно, говорил я себе, человек возвращается назад ради собственного спокойствия, чтобы не слышать всех этих шумов, этих голосов. Тебе нужно подыскать другое место для своих снов, говорил я себе. Какой дурной, сумбурный сон ты сейчас смотришь. Но мне уже снова надо было бежать, потому что начиналась другая сцена.
Маленький аэропорт аэроклуба с его взлетно-посадочной полосой из стальных плит, положенных прямо на щебенку, с низкими ангарами, зеленым полем и опоясывающей все это живой изгородью находится на северной окраине города. Я на несколько минут опоздал: городские власти и главный редактор «Гадзетты» — высокий худощавый мужчина, глядевший на меня сквозь очки, — были уже там. Командир махнул флажком, мол, путь открыт. Я помчался по стыкам и, ловко сбалансировав, взмыл с середины полосы.
Воздух был теплым и приятным, я летел над городом, подхваченный потоками теплого воздуха, закладывал виражи, едва не касаясь верхушек колоколен, печных труб на крышах, фонарных столбов. Оказывается, во сне можно быть счастливым. Я лично был. Во всяком случае, я думаю, что счастье — именно такое. Воздух наполнял мою одежду, раздувал брюки, пиджак, рубашку. Галстук весело бился на ветру. Я летал туда-сюда, давал даже «задний ход», выделывал всякие трюки, например, бросался в пике, а потом, как «штукасы» во время войны, свечой взмывал в небо или, поднявшись высоко-высоко, камнем падал вниз, раскинув руки и ноги, и только в ста или пятидесяти метрах от земли выравнивал полет и начинал грациозно планировать, словно под звуки какой-то симфонии. Я пролетал под арками мостов, повергая в изумление горожан, сбежавшихся полюбоваться таким зрелищем. Кто-то махал мне платком. Осторожнее с проводами высокого напряжения, говорил я себе: только задень провод— погибнешь. А почему же не погибают ласточки? Может, и я могу присесть на провод, как ласточка? Но я же не ласточка, я скорее самолет. Планируя над старым городом, я приветствовал людей, сидевших перед остерией, подо мной тянулась прямая ниточка виа Эмилия с катящими по ней машинами, велосипедами, а поднявшись повыше, я мог охватить взглядом весь город от Баррьера Витторио до Баррьера Массимо Д'Адзелио, от Баррьера Сольферино до Кавалькавиа и дальше — до дорог, лучами разбегающихся к равнине на севере, к холмам на юге.
На руке у меня был компас. Может, и во мне самом были какие-то навигационные приборы, этого я не скажу. Во всяком случае, полет мой отвечал всем требованиям высшего пилотажа. Таяли последние остатки тумана, разорванного порывами ветра и стекавшего в город вдоль русла реки; наверху был теплый и мягкий воздух, внизу блестели на солнце крыши, сверкали провода трамвайных линий и оконные стекла. Много народу собралось на балконах и даже на крышах, чтобы посмотреть на меня, на дорогах образовались настоящие пробки. Завтра весь город будет говорить об этом событии, то есть о том, как я летал, «Гадзетта» напечатает обо мне статью, и я дам ее прочитать Мириам. Я кружил вокруг соборной колокольни, над трубами макаронной фабрики «Барилла», все стояли, задрав голову, и смотрели на меня. В соннике полет истолковывается так: к удаче, почестям и богатству.
Если ты видел грузовик с тюками соломы, быстро мчащийся по дороге на юг, а вскоре после этого — другой грузовик с такими же тюками соломы, мчащийся по той оке дороге, но только па север, ничего не говори, не говори, что молено было оставить тюки соломы там, где они лежали прежде, не обращай на это внимания и иди, куда шел. Ты спешишь на север, но всегда найдется человек, спешащий на юг. Сто человек бегут на север, а другие сто — на юг. Не задумывайся над этим, спокойно продолжай свой путь и знай: обо всем заботится Создатель. Когда ты видишь машины с углем, кирпичом, железом или железнодорожные составы с автомобилями или пушками, мчащиеся в противоположных направлениях, не обращай внимания, пусть себе следуют своей дорогой, ибо потом, после этой гонки, все снова станет на свое место. Как и ты, как и все другие люди, которых ты видишь бегущими в противоположных направлениях. Включайся тоже в эту игру, если не хочешь, чтобы о тебе подумали плохо, двигайся вместе со всеми и знай: Создатель сам позаботится о том, чтобы поставить все снова на место.