Утром все выглядело совершенно иначе.

Зной заливал горы, малярийную долину Тамура, поросшие зеленью склоны холмов, скрытые среди растительности деревянные строения. С голубого, без донного неба нещадно палило солнце. Царила звенящая, невыносимая тишина.

Мы наклоняли головы, защищенные козырьками рекламных фиатовских шапочек, пот заливал глаза, катился по лбу, по шее, лямки рюкзаков врезались в плечи. Наша группа растянулась на подходе. Сзади исчезли из виду Шимек и Збышек Сташишин. Вальдек и Юзек несколько поотстали — фотографировались. А гора все дыбилась перед нами. Вперед вырвались только Сонам и Джепа, я едва поспевал за ними.

Позже, когда мы добрались до первых лачуг Тапледжунга, помрачнело, налетел порывистый ветер. Я знал, что и сегодня будет дождь, как это было вчера и позавчера.

Теперь свинцовое небо извергало целые потоки воды. Холодные капли пробивали анорак — капроновую куртку с капюшоном, надеваемую через голову, — и растекались по всему телу. По склону скатывались ручейки бурой, мутной воды. Я дрожал от холода, ноги и руки покрылись гусиной кожей. Пытаясь согреться, я прибавил шагу.

«Sahb, it is will be better return to Taplejung! (Саиб, было бы лучше возвратиться в Тапледжунг!)» — долетел до меня едва различимый отрывистый голос Джепы.

— Нет, Джепа, надо добраться до аэродрома, до наших ребят!

Залитый дождем Тапледжунг остался под нами, внизу, друзей я потерял из виду уже несколько часов назад.

Но где-то там, несколькими сотнями метров выше, на вершине холма, скрытой пеленой дождя, находится желанный аэродром, а там — друзья и экспедиционный багаж.

— Серебристая птица приземлилась здесь несколько дней назад, — говорил мне позавчера непалец из Гордзы, деревни по другую сторону Тамура.

Значит, нас ждут. И наконец-то начнется караванный путь к долине Рамтанг, к подножию Кангбахена. Снова мы будем вместе.

Какое сегодня число? 4 апреля. Месяц со дня отъезда из Польши. Сейчас перед нами только море холмов, покрытых зелеными пятнами рисовых полей и кустов, а там, дальше, — заснеженные, желанные Гималаи.

Думал ли я, что мечты сбудутся так быстро? Ведь увлечение горами началось совсем недавно. Первые восхождения с Весеком, знакомство с Вальдеком, совместные планы, экспедиция на Памир с Польским Горным клубом, и вдруг это неожиданное, поразившее всех разрешение правительства Непала.

«Permission for conquering the peak Kangbachen in the before monsoon period 1974 (Разрешается взойти на вершину Кангбахена в период до начала муссонов 1974 года)», — гласила телеграмма, полученная, клубом 16 апреля 1973 года. Мы прекрасно понимали, что самое удобное время для штурма вершины в районе Канченджанги — это домуссонная пора — с марта по май. Уже в начале апреля начинались первые муссонные дожди. Если мы хотим успеть, надо действовать быстро и энергично. Такой случай едва ли повторится. Чтобы багаж экспедиции был в Непале в конце февраля, следовало отправить его пароходом из Польши не позже декабря. На подготовку оставалось около семи месяцев. А нам приходилось начинать с нуля…

Самое главное было получить необходимые фонды на покупку снаряжения и съестных припасов и на оплату дорожных расходов, а также на покрытие немалых валютных издержек — наем и страховку шерпов, оплату каравана носильщиков. Этим занялось руководство клуба и созданный им оргкомитет, который возглавил сам председатель клуба.

Руководителю экспедиции Петру Млотецкому и тем, кто были отобраны в качестве ее участников, нужно было уладить тысячу дел: получить снаряжение и продукты, подготовить транспорт, изучить топографию района, разработать тактику операции. Редкостный случай — согласие Непала на покорение одной из высочайших девственных вершин Гималаев — вдохновлял нас в ходе длительной подготовки, заставлял переламывать себя в самые критические минуты.

К декабрю мы уже порядком вымотались, зато были почти в полной готовности. 5 декабря мы провожали в Варшаве грузовик, отвозивший в Гданьский порт 257 контейнеров, а в них — несколько тонн багажа — плоды нашей интенсивной подготовительной работы.

Вот тут-то и началась настоящая нервотрепка. Корабль, на котором наш багаж должен был следовать в Калькутту, не вышел в рейс по расписанию, более того, он вовсе выпал из графика. В волнении мы прождали весь декабрь, но рейс следующего судна все откладывался. Охваченные тревогой, мы разрабатывали аварийные варианты. Пытались взаимообразно получить большой грузовик прямо на заводе, потом нанять машину в ПКС (Государственная автотранспортная связь), выхлопотать дополнительные средства, чтобы оплатить доставку грузов самолетом. Увы, из всего этого ничего не вышло. Наконец, когда уже казалось, что экспедиция окончательно сорвется, пришла долгожданная весть: 28 января теплоход «Ленино» с нашим багажом отправляется рейсом до Калькутты. Вместе с грузом отбыли Марек Рогальский и Юзек Ольшевский.

Два месяца проволочки! Чтобы попасть в горы хотя бы в середине домуссонного периода, следовало сократить трассу морского переезда и выгрузить багаж в первом индийском порту — в Мадрасе. Ведь рейс между Мадрасом и Калькуттой длится свыше двух недель. Багаж почти до границ Непала можно было перебросить на грузовиках. Правда, расходы экспедиции при этом возрастали, но ничего не поделаешь: борьба шла за каждый день.

До Мадраса через Прагу и Тегеран полетели врач экспедиции Анджей Петрашек (Доктор) и Анджей Соболевский. Им предстояло нанять машины и уладить все таможенные формальности, с тем чтобы по прибытии судна тотчас следовать на грузовиках в Калькутту.

На следующий день на аэродроме мы провожали Петра Млотецкого, Анджея Струмилло и Войтека Бранского. Через Москву и Дели они направлялись прямо в Катманду. Им предстояло уладить остальные формальности, связанные с пребыванием в горах, нанять и застраховать шерпов.

В конце февраля поступила радиотелеграмма от Рогальского: «Ленино» приближается к мысу Доброй Надежды.

Настало время отправляться в путь и остальным членам экспедиции.

Оставшейся восьмерке предстояло ехать до Калькутты на двух польских «фиатах-125», которые нам одолжил варшавский завод легковых автомашин. Скольких нервов, скольких усилий и стараний стоило нам это «мероприятие»! Запчасти, багажники, автогоночные покрышки — все это отняло у нас уйму времени. Только на границе, в Лысой Поляне, мы облегченно вздохнули: жребий был брошен. Но это произошло 4 марта, в день, когда нам следовало уже бодро шагать с караваном носильщиков через Непал.

— Sahb? — отвлек меня от воспоминаний голос Джепы. Он остановился, с него текла вода, весь его вид демонстрировал легкую неприязнь.

— Let's go, пошли, разогреешься быстрым шагом… На аэродроме ребята, вероятно, заняты приготовлением еды. Еще полчаса, и напьемся горячего чаю, пожуем чего-нибудь. — Я даже улыбнулся при мысли о таком блаженстве.

А потом… Что же было потом?

Эта проклятая, сумасшедшая езда в автомашинах. Да, мы гнали действительно как шальные, день и ночь, чтобы поспеть к какой-то там субботе, единственному якобы дню недели, когда открыта граница между Индией и Пакистаном. Сведения эти позже не подтвердились, но сколько осложнений возникло из-за подобной спешки!

Проездные документы, замена прокладки под капотом, пробуксовка машины в мягкой почве обочины. Стрелка на спидометре редко опускалась ниже отметки «100», а наши нагруженные, как волы, «фиаты», казалось, готовы были развалиться на ухабистых, покрытых щебнем дорогах Турции. От границ Ирана — зной, сухость воздуха и невыносимая резь в глазах от недосыпания.

— Вот видишь, скаутёнок, а все из-за этой кока-колы, — посмеивался впоследствии Ароминек, называвший нас скаутятами, потому что мы любили лазать по скалам. Но он говорил это днем позже, когда уже можно было и посмеяться.

Я почти засыпал за баранкой, глаза слипались от усталости. Ночная езда по дорогам Ирана требовала обостренного внимания, хладнокровия, стоила большого напряжения — ведь иранцы ездят как сумасшедшие. Наконец поздно ночью шоссе опустело. Я остановил машину в местечке Горган. Несколько глотков кока-колы, два-три приседания и глоток свежего воздуха поставили меня на ноги. Старт. Выжимаю газ почти до упора, мы вырываемся из погрузившихся в сон предместий, пустое шоссе, уходящее прямехонько вперед, и вдруг — стремительное торможение, световой сигнал, резкий звук клаксона, мгновенный разворот руля, но… все напрасно. Удар! Весек головой врезается в стекло, треск, звон осколков — и полная тишина…

Чужак налетел на нас неожиданно, с обочины дороги, вдобавок с погашенными фарами. Отброшенный нашей машиной, он обратился в бегство, но после неотступной погони второго «фиата», который вел Ароминек, был прижат к кювету и вынужден остановиться.

Два потерянных дня. Я прекрасно помню полные укора взгляды коллег. Словно бы и не моя вина. Словно бы даже Ароминек похвалил меня за то, что я молодцом вышел из аварии — ведь могло быть и хуже, а тут никого даже не поцарапало.

Но именно я сидел тогда за баранкой…

Это были дни полные нервотрепки. Толпа шумных иранцев, встречи с полицией, водителем машины, агентом по страхованию, потом суд, снова полиция. После бурных объяснений нам присудили компенсацию, которую обязан был выплатить иранский водитель, и можно было следовать дальше.

Машина без крыла, с помятым капотом и буфером, со сдвинутым набок радиатором смогла продолжать путь благодаря золотым рукам Анджея. Только тогда с моей души спала тяжесть.

Ирак, Афганистан и Пакистан (опять замена прокладки под капотом) пронеслись стремительно. Но сразу же после пересечения индийской границы — новое осложнение.

Наши «фиаты» из-за отсутствия carnet de passage (про пуск на проезд по чужой территории) были задержаны таможней штата Пенджаб. Телефонные звонки в Дели и поездка Мацека туда, чтобы ускорить дело, наконец, письменная гарантия нашего посольства обеспечили дальнейшую поездку. Но еще два потерянных дня!

Путешествие по Индии запечатлелось в памяти как наиболее трудный отрезок пути. Плохие дороги, сотни городов, сел и деревушек, толпы индийцев, рикши, «святые», велосипедисты, дети, в довершение к этому зной и неизменные тучи назойливой мошкары.

Наконец желанная Калькутта. В гостеприимном доме вице-консула пана Суликовского и его жены — первый нормальный обед, холодная кока-кола, а кроме того, радостная весть.

— Ваши друзья вчера прибыли на двух грузовиках из Мадраса.

Час спустя мы встречаемся. Сегодня вечером они едут до границы Непала, грузовики больше не могут ждать. Мы должны следовать вместе с ними, но куда девать «фиаты»? К счастью, любезный пан Суликовский разрешает поставить машины на территории консульства. Снова переупаковка, кавардак, спешка, вдобавок к этому тропический ливень. В суматохе мы забываем в «фиате» все захваченные из Польши батарейки для радиотелефонов и фонарей. Спасает нес позже еще раз консул — что бы мы делали без него!

После ночной езды в грузовиках мы во второй половине дня добираемся до Джогбани, населенного пункта на границе с Непалом. Снова хлопоты с таможенниками, очередные два дня простоя, но второго апреля мы в гималайском королевстве Непал. В Биратнагаре нас с нетерпением ждут Петр и Анджей Струмилло. Здесь же наши шерпы. Только Войтек Бранский остался в Катманду, где пытается нанять самолёт на котором можно отправиться в глубь Непала. Мы страшно запоздали, японские экспедиции месяцем раньше уже пересекли границу у Биратнагара. Маленький вездесущий самолётик «Пилатус Портер», который перебросит багаж в Тапледжунг, позволит наполовину уменьшить караван.

Первая ночь под москитными покрывалами. Все меняется, как в калейдоскопе. Восемь человек из нашей группы под руководством Вальдека должны утром, не дожидаясь самолёта, следовать пешком. Остальные остаются в Биратнагаре до появления «Пилатуса». Через неделю мы встретимся в Тапледжунге и двинемся караваном. Через неделю…

Ливень не ослабевал. Было темно, когда мы с Джепой, промокнув до нитки и трясясь от холода, добрались до деревянного строения. За забором высилась мачта с цветным рукавом, указывающим направление ветра. Рукав был абсолютно мокрый и поникший.

— А-а-а, Japanese, — зачмокали сидящие в избушке непальцы.

Нас всюду принимали за японцев.

— Они говорят, что на аэродроме находятся палатки и багаж, — перевел мне Джепа.

Я снова нырнул в темную хлябь. В нескольких сотнях метров, в небольшом закутке около бетонных плит аэродрома, можно было различить одну «турню» и неясные очертания примерно полутора десятков контейнеров. Я остановился как вкопанный.

— Один, два… всего двадцать штук. Где же, чёрт по дери, остальной багаж? — Я не верил собственным глазам.

В палатке оказался только Соболь. Я просунул голову в рукав палатки, а он высвободился из-под вороха пуховых вещей и тихо, бесстрастно принялся рассказывать:

— Я прибыл первым рейсом. За мной намеревался лететь сардар. Самолёт пытался приземлиться еще раз, но над аэродромом висел туман, и он повернул обратно. Я околачиваюсь здесь третий день и все впустую. Видно, они уже не прилетят…

Через несколько дней мы снова в пути. По тропинкам, протоптанным за сотни лет тысячью босых ног, мы пересекаем зеленые предгорья Гималаев, направляясь на север, туда, где в сотне километров от нас высится Кангбахен.

Погода отменная: голубое небо, только кое-где покрытое кучевыми облаками, тишина и спокойствие, но мы идем молча, полные неуверенности и тревоги. Да, судьба порадовала нас и погодой, и возможностью впервые увидеть далекую, подернутую утренней дымкой стрельчатую корону Больших Гималаев, но нас все это не радует. Ведь нас всего шестеро, к тому же мы без необходимого снаряжения и провианта.

Назавтра после встречи с Соболем мы получили телеграмму от Петра Млотецкого. Он сообщил, что новых рейсов не будет, и советовал продолжать марш на ледник Рамтанг. Попросил также Доктора и еще двоих из наших людей вместе с поваром выйти навстречу каравану, выступавшему из Дхаранбазара. Добровольно вызвались отправиться Шимек и Збышек Сташишин. Участие в большом караване — истинный рай для фотографа, редкий случай запечатлеть на кинопленке этот красочный и полный экзотики эпизод экспедиции.

Остальным же, то есть Вальдеку, Юзеку, Рогалю, Анджею Гардасу, Анджею Соболевскому, мне и Джепе с Сонамом, предстояло с группой носильщиков следовать на ледник Рамтанг для закладки базового лагеря экспедиции.

По правде сказать, нам не с чем было трогаться в путь…

В контейнерах, прибывших с Соболем, оказалось много палаток, запас верёвок и несколько пар подбитых пухом брюк. Отсутствовали, однако, самые необходимые для гор ной экспедиции вещи: спальные мешки, куртки-пуховки, ледорубы и кошки. Еще хуже обстояло дело с продуктами. Кроме нескольких банок консервов и суповых концентратов мы могли рассчитывать лишь на картофельное пюре и джемы. Можно было бы докупить некоторые продукты в Тапледжунге, если бы не то обстоятельство, что наши деньги остались в Дхаранбазаре…

В конце концов выход был найден.

Два контейнера оказались доверху набитыми парусиновой обувью, предназначенной для носильщиков. Нам не оставалось ничего другого, как попытаться реализовать её, обменяв на недостающие продукты. Этими хлопотами занялись шерпы, и мы утешились, когда наш скромный фонд пополнился несколькими сотнями рупий. На них удалось купить немного риса, яиц и картофеля, которые сделались в дальнейшем основой нашего рациона.

Через два дня, утром, сердечно простившись с остающимися коллегами, мы начали наш переход к «Большому дому» — так переводится с тибетского слово «Кангбахен».

Мы миновали зеленые склоны, исхоженные тысячами ног, площадки и террасы рисовых полей. Склоны уходили вниз, к самому дну долины, где Тамур стремил свои серебристые воды. Весна, время полевых работ, кончилась. Сев еще продолжался: можно было заметить пахаря, который на узкой террасе погонял пару костлявых буйволов, тянущих деревянную соху. Еще улыбались нам смуглые непалки, бросая в борозду кукурузные зерна.

Но вскоре долина сузилась, рисовые поля потянулись где-то выше, а возможно, их и вовсе не стало. Мы видели только размеренно покачивающихся в походном ритме носильщиков, их смуглые руки, крепко сжимавшие деревянный посох, и высившуюся над каждым из них затейливо сплетённую из прутьев массивную корзину. Мы снова были в дороге, которая вела нас к Гхунзе. Все ближе к Гималаям. В неведомое.