Ремонт вновьприобретенного дома и азартная слежка за Врагом № 1 так увлекли Катю, что звонок Андрэ застиг ее врасплох.

– У тебя ничего не изменилось? – вежливо спросил он. – Послезавтра утром я вылетаю.

Она бросилась срочно делать уборку в квартире. Совершив налет на супер-маркет, забила отборными продуктами и напитками холодильник. Затем помчалась в салон красоты наводить марафет.

«А собственно с чего это я так разбегалась? – задала себе вопрос Катя, сидя в парикмахерской под нестерпимо горячей, гудящей сушилкой. – Кто он мне? И вообще. На что он мне сдался?»

Она прекрасно понимала причину своего возбуждения. Это был первый в ее жизни мужчина, по доброй воле пожелавший ее внимания, ее общества. Первый мужчина, который переступит порог ее дома не как заклятый враг, не для того, что бы причинить ей вред или, того хуже, отнять у нее жизнь, а как друг.

«Прими его, раз он этого хочет, – наказала ей та, синеокая, что три с полови-ной десятка лет протомилась в затворницах. – Будь радушной и гостеприимной, насколько сможешь. Но не вздумай привязаться к нему. Ты знаешь, от этого потом бывает только очень больно. И вдвойне одиноко. Почаще смотри на календарь, отмечая про себя, что с каждым днем сокращается срок его пребывания. Терпеливо дождись того часа, когда надо будет свезти его в аэропорт, и весело помаши ему ручкой.» Установка была принята, и ей сразу полегчало.

В день прилета Андрэ Катя облачилась в крепдышиновое платье от Версачи.

«Ну и моды пошли, – ворчала она, придирчиво разглядывая себя в зеркало. – Бретельки шнурочком, как на комбинации, подол висит кривыми зигзагами, будто его собаки трепали. И за это уродство я выложила 450 евро.»

Катя была несправедлива к своим новым туалетам. Она выглядела в них необычайно женственно и эффектно. Крупные, размытые узоры воздушной ткани, мягко струящейся вдоль тела, подчеркивали его стройность, красиво обрисовывали соблазнительную, в меру полную грудь, выставляя на обозрение обнаженные плечи и высокую шею. Волосы она перекрасила в цвет старинной меди, что шло ей значительно больше. А синеву глаз оттенила подкрашенными ресницами. Оставшись собою довольна, Катя отправилась в аэропорт.

Она первая увидела Андрэ в зале для прибывающих. Поставив небольшой чемодан на пол, он растерянно озирался по сторонам, ища ее. При этом взгляд его несколько раз скользнул по ней – он ее не узнавал.

– Долго стоять будем? – подошла к нему Катя.

От удивления у него даже рот раскрылся.

– Кэтрин? Ты хочешь сказать, что это ты?!

– Нет. Что она это я.

– Очередной сюрприз! Я искал Гавроша в кепи и брюках, а меня встречает вся-из-себя-леди. Мне даже захотелось быть галантным. – Он оглядел Катю почти восхищенно. И, взяв ее руку, которую она вовсе не собиралась ему протягивать, церемонно приложился губами к наманикюренным пальчикам.

– Ничего. Это скоро пройдет, – заверила его Катя, отдергивая руку, будто он не поцеловал ее, а укусил.

– Не сомневаюсь. – Он с улыбкой огляделся по сторонам. – Я чертовски рад, что выбрался-таки в Москву. Командуй. Куда теперь?

– Иди за мной, не ошибешься. – И вспомнив уроки женственности, получен-ные в клинике, Катя направилась к выходу из здания аэропорта, лихо копируя походку манекенщицы.

Едва поспевая за ней, Андрэ созерцал ее раскачивающиеся узкие бедра, ее длинные, достаточно стройные ноги, которые она грациозно выбрасывала вперед сквозь танцующий хаос остроконечных пестрых лоскутков, ее блестящие медные кудри, ритмично взлетавшие при каждом ударе каблучка об пол.

«Мы встречаемся третий раз, – размышлял он, – и каждый раз мне кажется, что я вижу ее впервые. Если учесть, что мы не просто встречались, но и слишком долго находились в замкнутом помещении вдвоем, это может показаться довольно странным.»

– Будем брать такси? – поинтересовался Андрэ, нагоняя ее в дверях.

– Зачем? – небрежно бросила Катя, нажимая кнопочку на ключе. Ее «Ауди» по-щенячьи весело взвизгнула в ответ, подмигнув фарами и предупредительно спустив стекла. – Устраивайся.

– О-ля-ля! – Гость выгнул дугой одну бровь. Закинув чемодан в багажник, он устроился рядом с Катей на переднем сидении, удовлетворенно и иронично отметив: – Приятно иметь дело с зажиточной москвичкой.

По дороге в город Андрэ жадно смотрел по сторонам, вертя головой. Его холодные серые глаза, вбирая в себя синь небес и сочную зелень раздольных полей, удивительным образом сами меняли цвет и теплели.

– Вроде бы лес как лес, поля как поля, – пробормотал он. – А у меня такое ощущение, будто какой-то потаенный кусок моей заледеневшей души положили на русскую печку, и он, оттаивая, лужицей растекается по израсцам.

Катя взглянула на него с любопытством и, отпустив на минуту руль, поапло-дировала.

– Да вы романтик, мсье. Это что-то новенькое.

– Издержки воспитания.

– Или гены голос подают?

– Я не слишком бесцеремонно вклиниваюсь в твой быт? Не хотелось бы быть тебе втягость.

– Ничего. Потерплю. Пропущу пару раз Салон Красоты, недосплю несколько лишних часов, позже дочитаю очередной детектив. Только и всего.

– Ой, темнишь, мадемуазель. – Андрэ осуждающе пощелкал языком. – Тот, кто действительно ведет такой образ жизни, не станет этим бравировать. Хочешь казаться праздной кошечкой-аристократкой? – Подумав, он внимательнее вгляделся в нее. – Погоди, погоди! Как же я сразу не сообразил! Ты на содержании у богатого любовника.

– И по-твоему, он смирился бы с тем, что ты поселишься у меня? А почему бы тебе, к примеру, не рассмотреть версию наследства? Скончался богатый и бездетный дядюшка-эмигрант в Австралии, и все его состояние досталось мне, – скучающим тоном подсказала Катя, не отрывая взгляда от дороги.

– Да-а, любопытно было бы тебя размотать. Ладно. Меня ведь это не касается, верно?… А вот и наша милая Москва! – Он снова сосредоточил все внимание на плывущих навстречу городских пейзажах. Боже, сколько машин! Я думал, хуже заторов, чем в Париже, просто не бывает. Оказывается бывает.

– Это еще что. Посмотришь, что будет в часы пик. Особенно на уикенды, когда две трети москвичей устремляются загород, на свои дачи.

Они въехали на Ленинградский проспект, широкий, многополосный, с трамвайной линией вдоль правой стороны. После тесных улиц европейских столиц, давно уже не соответствующих современным запросам, он показался Андрэ не проспектом, а фривеем. Поравнявшись с метро Аэропорт, Катя непроизвольно нажала на газ, спеша поскорее миновать эти места. И сама же себя мысленно высмеяла.

– Белорусский вокзал! Верно? – воскликнул Андрэ, разглядывая комплекс витиеватых сооружений с башенками, шпилями и арками.

Криво усмехнувшись, Катя кивнула. Его щенячья радость удивляла и озадачи-вала ее.

– Давай-ка в Москве я буду называть тебя Андреем, чтобы ты совсем почувствовал себя дома, – предложила она.

– Идет! А я тебя Катей.

Она нахмурилась. «Катя» осталась в прошлом. Катей ей теперь быть не безопасно. Это имя не должно больше произноситься вслух.

– Нет, – отрезала она, слишком резко и поспешно. – Не надо.

– Почему же? – Он удивленно воззрился на нее.

– Я живу на Смоленском бульваре. – Она решила увести его от неприятной для нее и ненужной ему темы. – Отсюда через центр намного короче, но там нас ждут одни заторы. В обход будет длиннее, зато быстрее и надежнее, – добавила она, сворачивая на Садовое Кольцо.

– Помнишь этот сталинский шедевр? – Она указала ему на высотное здание у площади Восстания.

– Все, что находится в пределах Садового кольца, помню довольно сносно. И еще ВДНХ. Мы ведь бывали в Москве с родителями наездами. Ленинград я, естественно, знаю значительно лучше. Потом иммигрировали. Это было так давно. А после того как убрали «железный занавес», я наведывался сюда всего один раз. Понимаешь, когда нет близких людей, которые тебя знают и помнят, которые тебя ждут, это не слишком интересно.

«Уж куда как понимаю», – подумала Катя. А вслух сказала:

– За последние годы здесь многое изменилось – от вида улиц и их названий до психологии людей.

Она свернула в подземный паркинг своего дома. – Прибыли. Вылезай.

– Блеск! – восхитился Андрэ. – Совсем как в Америке. Теперь я вижу. И впрямь изменилось.

Оставив чемодан в передней и ступив в гостиную, он с любопытством огляделся по сторонам. Его внимание привлекли стены. Они были двухцветные – светло-фиолетовые в верхней части и темно-фиолетовые внизу. Граница между цветами была выделена узким белым багетом. На этом необычном фоне очень нарядно смотрелись гравюрфы в белых рамках, которые Катя недавно купила в художественном салоне. Андрэ надолго остановился перед портретом, висевшим над диваном.

– Это тот самый, с Монмартра?

Она кивнула.

– Работа профессионала, сразу видно. Я в этом кое-что смыслю. Удивительно, случайный художник, а ухватил не только внешнее сходство, но и твой характер.

– Ты понятия не имеешь о моем характере, Андрюша. Так что не тебе судить, – отрезала Катя. – Если хочешь умыться с дороги, ванная в конце коридора. Твои полотенца справа. – Она вышла с ним в небольшой коридор, выкрашенный в пастельно-бордовый цвет, открыла стенной шкаф: – Вот эту часть я освободила для твоих вещей, если желаешь. Располагайся. А я пошла на кухню.

Поглощенная приготовлением лэнча, Катя не услышала, как на цыпочках прокрался на кухню Андрэ, и вздрогнула, когда у самого ее уха раздалось зловещее:

– Ну так кого резать будем?

Вздрогнув от неожиданности, она резко обернулась. Андрэ стоял за ее спиной со зверским выражением лица. В его руке был зажат ее самый большой кухонный нож.

– Т…ты чего, спятил?

– Да вроде нет. Командуй. Куда его всадить? – Он ловко играл ножом, как жонглер пропуская его между пальцами. – К длинной шее и птичьей голове добавилось полотенце, которое он, умывшись, оставил на плечах.

– С этой белой оторочкой вокруг шеи ты окончательно стал похож на стервятника.

– Должно быть оттого, что учуял стерву, – парировал он.

– Положи-ка нож на место, мон шер ами.

– Что, страшно? – рассмеялся Андрэ, бросая холодное оружие на стол.

– Идиот, – пробормотала Катя, переводя дух и возвращаясь к прерванному занятию. – Вот и впускай после этого кого попало в дом.

– Примерно то же самое подумал и я, когда ты вздумала дразнить меня в моей квартире. Долг платежом красен.

– Выгоню на улицу, будешь знать.

– Ну-у, я же тебя тогда не выгнал.

– Ладно. Квиты. Садись за стол. Вон там, в стеклянном шкафчике можешь выбрать спиртное. Только не вздумай напиваться, как однажды, в вагоне-ресторане.

– Не волнуйся. Я ж практически не пью. А в тот день уж очень муторно на душе было.

После трапезы они катались по Москве. Прошлись по Красной площади, побродили по Донскому монастырю, обследовали снаружи и изнутри Храм Христа Спасителя.

– Поскольку я твоя должница по части представлений, – сказала Катя, – я взяла билеты сразу в несколько театров, если захочешь.

– Это ж великолепно. Какая ты молодец!

– Ну-у, я подумала, надо же чем-то забить вечера. А то, если будем сидеть и смотреть друг на друга, умрем со скуки. – И, не давая ему времени ответить гадостью на гадость, докончила: – Сегодня, например, мы идем в Большой театр, на Жизель.

– Кэтрин… Кажется, ты слишком серьезно восприняла свои обязанности гида и гостеприимной хозяйки. У меня нет слов.

С наступлением вечера они удобно устроились в партере, очутившись в объятиях пурпурного бархата, золота и света. Вертя во все стороны головой, Андрэ разглядывал золотые кольца ярусов, опоясывающие партер, помпезную царскую ложу, задрапированную красным бархатом с золотой бахромой и тяжелыми кистями, изящных муз в медальонах на круглом плафоне, с которого восьмилепестковым сверкающим цветком свешивалась огромная хрустальная люстра.

– Я чувствую себя здесь чем-то вроде маленькой жемчужинки от ожерелья, закатившейся в уголок роскошной шкатулки, – заметила Катя.

– Ну а я тогда буду той случайной песчинкой, вокруг которой дозревает Кэтрин-жемчужина, – лукаво улыбнулся Андрэ.

С торжественно-медлительным угасанием света все его внимание сосредоточилось на сцене, отгороженной от него и от всего зала тоже красным и тоже бархатным занавесом с советской символикой – звезда, серп и молот, «СССР».

Магия музыки и танца, сообща творящих чудо всей гаммы человеческих эмоций, целиком завладела Катей. Непревзойденные русские балерины облекали в движение и формы прекрасную французскую музыку Адана. Она настолько была зачарована ею, что все остальное для нее перестало существовать. Увы, ненадолго.

В антракте в театральном буфете они лакомились едногубками с красной и черной икрой, чинно прогуливались в колоннаде просторного фойе под пристально-улыбчиво-задумчивыми взглядами корифеев русской оперы и балета, наблюдавших за ними со стен. Андрэ был облачен в кремовый костюм и шоколадного цвета трикотажный пуловер, без галстука. Катя – в белое атласное платье, с глубоким мягким вырезом на спине, украшенное длинной ниткой натурального жемчуга, небрежно завязанной узлом. Туалет завершали сумочка и туфли из золотисто-перламутровой кожи.

С каждым шагом, который она делала по фойе в сопровождении мужчины, синеокая затворница, так долго томившаяся за уродливой личиной, все свободнее расправляла плечи, все независимее откидывала назад голову. Должно быть именно так ведет себя незаслуженно осужденный человек, проведший долгие годы в темнице. Оказавшись наконец на воле, он сначала делает первые робкие и неуверенные шажки, потом, вспоминая об изначальной своей независимости, снова желает заявить миру о том, что он есть, что ему причитается определенное пространство в этом сколь прекрасном, столь и жестоком мире людей и вещей.

«А ведь на меня обращают внимание! – отметила Катя, опираясь на руку, предложенную Андрэ. – Я больше для них не пустое место. Женщины разглядывают мой туалет и прическу, мужчины – фигуру. Они наконец-то заметили, что я существую. Сегодня я – нормальный человек. Я не лопаюсь от злости, от неутолимой жажды мести, я не прячусь сама и никого не выслеживаю. Интересно, надолго ли меня хватит.»

К концу балета Андрэ выглядел утомленным, хоть и старался держаться. Видно сказывался перелет и сопряженные с ним волнения. Заметив это, Катя не докучала ему разговорами и, как только они оказались дома, предложила сразу лечь. Он благодарно кивнул.

Вытащив из шкафа одеяло и заранее приготовленный комплект постельного белья, она небрежно швырнула все это на диван.

– На. Стели себе сам. Спать будешь здесь. – И, словно разом забыв о нем, направилась в спальню. Но в дверях задержалась: – Проголодаешься – где кухня и холодильник знаешь. И вообще. Раз уж ты здесь… и пока ты здесь, чувствуй себя как дома. – Она повернулась к нему спиной чтобы уйти.

– Кэтрин! – окликнул он.

– Да?

– Спасибо тебе. Спокойной ночи.

– И тебе того же, Андрей. – Она захлопнула за собой дверь.

«Нужны мне были эти неудобства, – раздражалась Катя, стягивая с себя вечерний туалет. – Даже переодеваться как-то некомфортно, когда знаешь, что рядом, за дверью дрыхнет посторонний мужик. А как прикажете пройти в ванную или на кухню? Может еще на цыпочки встать? Черт знает что.» Это была снова «Катька-Швабра», озлобленная на весь мир.