22 июня 1976 года

Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка

Эдит вручила мне свежевыстиранные футболку и кофту:

– Отнеси это Голдманам из триста второй квартиры, скажи Моррису и его маме спасибо – это они их тебе одолжили.

– А ты не можешь сходить со мной?

– Не-ет, я собираюсь помокнуть в ванне часок, почитать последнюю Джеки Коллинз.

– Как называется?

– “Мир полон разведенных женщин”.

– Можно я потом почитаю?

– Тебе еще рановато.

– А когда будет не рановато?

– Мы вернемся к этому разговору, когда тебе исполнится тринадцать и я буду учить тебя женским хитростям, например, как набивать лифчик.

Я сморщила нос. Лифчик? Ни за что!

– Ну пошли, Кэт, – позвала я, направляясь к двери.

– Нет, Кэт оставь здесь.

– Почему?

Эдит вздохнула:

– Робс, я пыталась тебя понять, честно пыталась, но не выросла ли ты уже из воображаемых подружек?

– Она не подружка, она моя сестра.

– Верное замечание, но ты еще не выросла из воображаемых сестер?

Я приняла возражение, а потом, вспомнив нелестное замечание, которое отец однажды отпустил по поводу одержимости Эдит легендой рок-н-ролла, спросила:

– А ты не выросла из воображаемых ухажеров?

– Да, тут ты меня поймала. Туше! – Эдит рассмеялась, но тут же снова посерьезнела. – Я просто все думаю, почему… В смысле, откуда она появилась. Насколько я помню, однажды на уик-энд я приехала к вам и никакой Кэт не было, а потом, когда я в следующий раз увидела тебя, она раз – и появилась. Было… было ли что-то, что заставило ее появиться?

Я вспомнила разговор Эдит и матери, который однажды подслушала, – тот, что радикально изменил мой собственный взгляд на себя, вспомнила удивление на лице матери, когда через неделю Кэт родилась – уже выросшей. Мать сначала испугалась, потом ее это слегка веселило, раздражение пришло позже, когда проявилась истинная природа Кэт.

– Нет, – соврала я. – Она просто решила прийти. Почему ей сейчас со мной нельзя?

– Потому что надо ограничить объем безумия, которое демонстрируешь людям при первой встрече. Первое впечатление – самое важное. Напустишь на них свою сестру потом, когда они узнают тебя получше.

Я вздохнула и повернулась к Кэт:

– Я ненадолго, ладно?

– Понимаю. – Кэт улыбнулась и кивнула. Это было так обычно для нее.

– Пока.

Тщетно прождав лифт, я решила спускаться пешком. На площадке третьего этажа сидел какой-то мальчик и удрученно разглядывал содержимое пластмассового судка, стоящего у него на коленях. Заглянув мальчику через плечо, я увидела нечто поблескивающее, коричневые кубики, – выглядело не слишком аппетитно. Да и пахло так себе. Крекеры и столовый нож лежали на салфетке справа от мальчика, слева громоздился большой бугристый рюкзак.

– Что это?

Мальчик дернулся, и я обогнула его, стараясь не наступить на его имущество. Подняв на меня взгляд, слишком усталый для столь юной души, он сказал:

– Мой ланч.

– А почему ты ешь здесь?

В ответ мальчик пожал плечами.

– Что это?

– Печенка с луком.

– Выглядит ужасно.

– Маринованная селедка еще хуже.

Я понятия не имела, что такое маринованная селедка, но звучало просто омерзительно.

– И ты собираешься это есть?

– Не знаю. Можно бы выбросить, но есть хочется. – Он помешал содержимое судка, словно ожидал, что оно волшебным образом обратится в мороженое.

– Если хочешь, я могу добыть тебе арахисовое масло и сэндвич с вареньем.

– Правда? – Мальчик просиял.

Я вздохнула:

– Не могу же я бросить тебя умирать от голода.

Из слов Эдит я знала, что Моррису Голдману одиннадцать лет. Значит, он был двумя годами старше меня, хотя выглядел двумя годами младше. С оливковой кожей, неловкий, буйная копна волос черной меренгой завершала его и так какой-то всклокоченный вид. На Моррисе были длинные коричневые брюки, словно он собрался в церковь, белоснежная футболка (такая же, как та, что я принесла вернуть) и кожаные сандалии.

Моррис не только странно выглядел – он еще и говорил странным гулким голосом. При взгляде на Морриса казалось, что он сейчас застрекочет, как сверчок, но его тощая грудь порождала такой низкий гул, что разговаривать шепотом с ним было попросту невозможно. А умение нашептывать секреты значилось первым пунктом в списке требований, которые я предъявляла друзьям, – наряду с их принадлежностью к девочкам. Моррис с треском проваливался по обоим пунктам, но я решила, что не мне быть слишком разборчивой.

– Хочешь дружить со мной?

Он улыбнулся и кивнул:

– У меня нет друзей, так что ты будешь моим единственным другом.

– У тебя нет друзей?

– Ну, мама – мой друг, так что, наверное, один есть. Папа говорит, что не может быть моим другом, потому что он мой папа и командир в семье, и я должен уважать его.

– А в школе? Там у тебя нет друзей?

– Я не хожу в школу. Учусь дома.

– Почему?

– Один мальчик в классе как-то обозвал меня жиденышем и христоубийцей, и родители забрали меня из школы. Папа говорит, что школы в этой стране – рассадники фашистов.

Слова, слетавшие с губ Морриса, были мне неведомы.

– Кто такие фашисты?

– Не знаю точно. Наверное, что-то навроде крыс. Папа терпеть не может крыс.

Я крыс в школе не видела, но не собиралась спорить с отцом Морриса.

– А родственники? У тебя нет двоюродных братьев или сестер, с которыми можно дружить?

– У меня двое двоюродных, одному двенадцать, другому шестнадцать. Они живут в Кейптауне, я вижу их только на каникулах, но они не хотят со мной дружить. Говорят, что я чокнутый.

– Ну и ну. А я думала, это у меня дела плохи.

– Потому что у тебя родители умерли?

– Кто тебе сказал?

Моррис пожал плечами:

– Слышал, как родители говорили. – Он протянул мне руку для церемонного пожатия. – Меня зовут Моррис.

– Я знаю.

– Если хочешь, зови меня Морри.

– А я Робин.

– Да, я слышал, но решил, что ослышался.

– Почему?

– Потому что Робинами зовут мальчиков.

– Вот уж нет!

– Вот уж да. Робин Гуд – парень.

– Кто этот Робин Гуд?

– Один малый, который грабил богатых и раздавал добычу бедным.

– Зачем?

Моррис поскреб в голове.

– Не знаю.

– Он, наверное, дурак. Воровать плохо, это каждый знает. Вы что, дружите?

– Нет, конечно. Я же сказал, у меня нет друзей.

– А, да. Извини.

– Короче, у него было твое дурацкое имя.

– Это девочковое имя!

– Гои такие странные.

Чтобы не доставлять ему удовольствие еще одним вопросом, я сделала вид, что согласна.

– Дураки эти гои. Пошли.

Морри закрыл судок крышкой и забросил рюкзак на плечи. Что бы там ни было в этом рюкзаке, оно наверняка весило тонну, потому что Морри слегка пошатнулся, восстановил равновесие и последовал за мной. Войдя в квартиру, мы прокричали Эдит, которая уже лежала в ванне, что пришли. Кэт была в гостиной; она улыбнулась мне, а я подмигнула ей в ответ. Поняв, что сейчас она не нужна мне, Кэт помахала рукой и скрылась в спальне.

Морри перевернул контейнер над мусорным ведром и вытряхнул печенку. Какое-то время он смотрел на коричневую массу, покрывшую месиво белой овсянки, которую Эдит спалила сегодня утром, затем сбросил с плеч рюкзак. Вытащил из него какой-то громоздкий предмет и принялся вертеть, разглядывая со всех сторон.

– Что это?

– Кодак ЕК6.

– Чего?

– Моментальный фотоаппарат.

Я впечатлилась, хотя решила этого не показывать.

– Откуда он у тебя?

– Дедушка подарил, в конце декабря. Дал его Эдит, и она его привезла из Америки.

– На Рождество?

– Нет, точно не на Рождество! Просто на окончание декабря. – Морри прекратил вертеть аппарат и сердито уставился на меня, чтобы убедиться, что я ухватила суть.

– Ну ладно.

– Дедушка фотограф, он учит меня фотографирать, говорит, что гения надо взращивать с младых ногтей. – Морри прицепил что-то на фотоаппарат, снова повернулся к мусорному ведру и открыл крышку. Потом поднес квадратный серебристый аппарат к лицу и посмотрел в видоискатель, явно разглядывая мусор.

– Что ты делаешь?

– Хочу сфотографировать.

– Вот эту мерзкую гадость?

– Да.

– Но зачем? Почему бы не сфотографировать что-нибудь красивое?

У отца был фотоаппарат, папа снимал с большим разбором: закаты, ряды туманных гор и принаряженную маму. И часто повторял, что пленка – удовольствие дорогое и надо быть на сто процентов уверенным, что снимаешь что-то красивое, прежде чем нажать кнопку; иногда он заставлял нас с мамой позировать по полчаса, пока у нас челюсти не заболят от улыбок. Только когда картинка удовлетворяла его, он щелкал кнопкой.

– Мой зайде говорит…

– Твой кто?

– Дедушка. Он говорит, что этот мир – гнусное место, и наша задача – фиксировать его уродство.

Я подумала, что его дедушка точно чокнутый, но Морри так увлекся фотографированием отвратительного содержимого ведра, что я решила воздержаться от комментария в адрес его родственника. Яркая вспышка озарила кухню, а потом из нижней части фотоаппарата вылез какой-то квадратик. Морри выдернул его и помахал картонкой в воздухе, после чего аккуратно положил на свободный участок стола. К этому времени я уже разложила веером несколько кусков хлеба, и Морри поглядывал на них так, словно умер и попал на небеса.

– Ты готовишь кошерное? – спросил он.

– Конечно! Как все.

Морри, видимо, удовлетворился этим ответом и сел, глядя на меня и ожидая, что я буду его обслуживать. Но я как-никак была племянницей Эдит, она меня кое-чему уже научила.

– Делай себе сэндвич сам! Я тебе не конкубина.

– Кто это – конкубина?

Это слово я слышала от Эдит, она часто говорила его моему отцу, но что оно означает, я понятия не имела, но не признаваться же в этом. Поэтому я закатила глаза, испустила вздох и ответила:.

– Такой маленький зверек, который стреляется в людей иголками. Все же это знают.

– А… – Если Морри и не вполне понял, какое отношение стреляющий иглами зверь имеет к бутербродам, то никак этого не показал. Он занялся изготовлением сэндвича, залезая одним ножом то в арахисовое масло, то в банку с джемом, перемешивая одно с другим.

Покончив с едой, Морри взял картонку, вылезшую из фотоаппарата, и подставил под свет, разглядывая. Он обращался с этой штукой как со священной реликвией, на лице было написано благоговение.

– Смотри. – Он протянул фотографию мне.

– Уже проявилась? У моего папы это обычно занимало две недели.

– Я же сказал – это моментальный фотоаппарат.

– Мусор, – констатировала я, поглядев на снимок.

Моррис вздохнул:

– Кругом одни критики.