1 августа 1976 года

Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка

Стук повторился – костяшки ударялись о дерево все громче и агрессивнее, – и пульс у меня подскочил. Тук, тук, тук. Тук, тук, тук. Ведь только полицейские и соцработники – люди, которые хотят забрать тебя из дома, – заявляют о своем приходе таким вот образом.

Я привстала с дивана, но Эдит коснулась моего колена, показывая, чтобы я снова села.

Тук, тук, тук.

– Мисс Вон! Откройте немедленно!

Эдит улыбнулась и прижала палец к губам.

– Если понадобится, я выломаю дверь. Я имею право находиться здесь и не допущу, чтобы меня не впускали.

Тук, тук, тук.

Эдит медленно встала и продефилировала к двери, выждала еще нескольких ударов – и рывком распахнула дверь, заставив разъяренную, с пылающим лицом Вильгельмину замереть с воздетым кулаком.

– Ну и ну, кажется, кое-кому стоит не забывать о хороших манерах. Разве так гостям следует заявлять о своем прибытии? О прибытии, насчет которого не было договоренности, должна заметить. Но прошу вас, входите – иначе, кажется, вы меня убьете.

Вильгельмина опустила кулак, сердито зыркнула на Эдит и бочком протиснулась в квартиру, словно приглашение войти возбудило в ней подозрения. Не успела она переступить порог, как Элвис заметался в клетке и заверещал: “Дьявол под прикрытием! Дьявол под прикрытием!”

Вильгельмина заозиралась, чтобы определить источник оскорблений; заметив попугая, она снова повернулась к Эдит:

– My magtig! Я звонила, звонила, но линия постоянно занята. Я знаю, что вы отключили телефон, не отрицайте.

Эдит кивнула на телефон. Трубка покоилась на рычаге так безмятежно, словно понятия не имела, почему вокруг нее разгорелся весь этот сыр-бор.

– Как видите, телефон на месте. Может, вы все это время набирали не тот номер?

– Ничего подобного! И я приходила дважды, но вы не открыли дверь.

– И вас при этом не посещала мысль, что никого нет? Боже ты мой, вы, кажется, привыкли иметь дело с людьми, которые при вашем появлении разбегаются и прячутся кто куда, иначе откуда такие мысли? – Эдит повернулась ко мне: – Разве мы не открыли бы дверь, будь мы дома? Разве не так поступают хорошо воспитанные люди?

– Так, – с энтузиазмом кивнула я, стараясь не встречаться глазами с Кэт.

– Ты видела меня, когда я приходила, и убежала, – обвинила меня Вильгельмина.

Эдит вскинула брови:

– Робин, это правда?

– Нет.

– Вот видите! Должно быть, вы перепугали своим появлением еще какого-нибудь несчастного ребенка. Не хотите ли присесть? Могу я предложить вам чаю или кофе? Печенья, может быть?

Вильгельмина отмахнулась от предложения Эдит и вытянула шею, пытаясь заглянуть в спальню, глаза ее подозрительно сузились. Все сверкало – Эдит незадолго до ее прихода с остервенением отдраила квартиру. Раковина, в которой прежде громоздились заросшие плесенью тарелки, была отмыта, пол и мебель освобождены от книг, пластинок и одежды, а затхлый прокуренный воздух изгнан из комнат. Даже клетка Элвиса стараниями Эдит сияла.

– Вильгельмина, вы что-то ищете? Пентаграмму? Алтарь для человеческих жертвоприношений? Может, порнографию? Я-то всем этим не увлекаюсь, но если оно по вашей части, не смущайтесь. Я никому не скажу.

Вильгельмина залилась краской, по шее снизу вверх поползли, будто ядовитый плющ, ужасные пятна.

– Я имею право наносить визиты, чтобы убедиться, что ребенок живет в безопасных условиях. Меня здесь интересует только ребенок.

– Господи боже! – Эдит притворилась растерянной. – Вы, кажется, не поговорили со своим шефом, прежде чем ввалиться сюда?

– С шефом?

– Да, с мистером Грёневальдом. Милейший мужчина – и довольно привлекательный, добавлю от себя. Я уверена, он завидный жених, а вы женщина одинокая… говоря “одинокая”, я исхожу из… – Эдит окинула презрительным взглядом темно-синий брючный костюм Вильгельмины и ее скучные туфли без каблука. – Во всяком случае, вам вполне простительно было бы слегка втрескаться в него.

Вильгельмина покраснела еще больше, и я внезапно ощутила укол сочувствия.

– Я виделась с ним в пятницу, – продолжала Эдит, – отволокла ему тонну документов, которые, по моим представлениям, ему могли понадобиться. Завещание Кита и Джолин, в котором они высказали пожелание, чтобы я была опекуншей Робин, свидетельства о смерти, характеристики от разных людей, мои финансовые документы, свидетельство о школьной регистрации Робин и так далее.

– Но у вас нет работы, – запинаясь, проговорила Вильгельмина. – Без постоянной работы вы вряд ли сможете…

– Как же, у меня очень даже есть работа, и довольно хорошо оплачиваемая. Моя новая должность – секретарь заведующего отделением в “Фолькскас-банке”. У мистера Грёневальда все мои документы уже есть, но если чего-то не хватает, пожалуйста, попросите его связаться со мной, и я все привезу на следующей неделе. Когда мы встретимся за ужином.

Казалось, злость Вильгельмины испарилась в мгновение ока. Весь ее боевой пыл увял, и она из воинственного противника превратилась в соперника, уже потерпевшего поражение. Вильгельмина безропотно пошла к двери, когда Эдит через две минуты выпроваживала ее, и не обернулась, даже когда Элвис заверещал из клетки: “Шевели жирной голландской задницей! Шевели жирной голландской задницей!”

Я сказала себе: нечего сочувствовать личности, которая хотела забрать меня от Эдит.

В тот же день, позже, Эдит выплыла из спальни и хлопнула в ладоши.

– Окей, заяц. Мне сейчас придется попросить тебя отложить все и сесть вот сюда.

Эдит похлопала по дивану рядом с собой, и я закрыла раскраску и сложила карандаши в коробку. Кэт осталась сидеть за столом, закусив нижнюю губу, – она сосредоточенно работала над изображением дракона.

Элвис устроился на плече Эдит. Красные перья его хвоста соответствовали цвету ее блузы, он теребил нефритовую сережку хозяйки и наслаждался вниманием. Попугай явно был на седьмом небе от счастья, что хозяйка снова стала прежней и ее пугающее молчание сменилось привычным – громкой руганью и хриплым ласковым шепотом. Эдит легонько коснулась губами его клюва и указательным пальцем почесала попугаю голову, после чего водворила его в клетку.

“Не будь жестока к сердцу, оно правдиво”, – огорченно попросил Элвис.

Эдит закрыла дверцу.

– Ах, милый, давай без этого. Ты же знаешь, я не выношу мужчин-нытиков. – Эдит сходила на кухню и вернулась с сырной корочкой. Просунув корочку сквозь прутья клетки, она промурлыкала: – Ну как? Теперь доволен?

“Спасибо, спасибо”. – Элвис спрыгнул с жердочки на пол и принялся пировать.

Солнце недавно зашло, и комната погрузилась в мрачную темноту. Эдит включила свет и задернула шторы, после чего вернулась на диван, сев на этот раз возле подлокотника, а не рядом со мной. Она откашлялась, посмотрела на свои руки, открыла рот, ничего не произнесла и снова закрыла.

Сказав, что хочет пить, Эдит встала и предложила принести мне что-нибудь холодное. Я согласилась, хотя на самом деле мне ничего не хотелось. Я знала: лучше дать Эдит столько времени, сколько ей нужно, чтобы сосредоточиться, собраться с мыслями.

Пока я ждала ее, изучая произведения искусства на противоположной стене, мой взгляд задержался на ярко расшитом мексиканском ковре. На нем были изображены сценки из домашней жизни: двое взрослых и ребенок стоят перед домом; мать и отец работают в саду; ребенок играет в мяч; солнце заключает в круг пару, держащуюся за руки. Коврик был моим любимым, не только из-за ярких цветов – ярко-оранжевый, красный, желтый и синий, – но и потому, что на нем была семья.

Последние несколько дней оказались перегружены чувствами. Разговор с Мэгги в библиотеке словно вскрыл гнойник; все болезнетворные эмоции – грусть и гнев, горе и чувство одиночества – наконец вышли наружу. Они излились из меня со слезами, а перестав плакать, я запрокинула голову и напихала в ноздри салфеток, чтобы следом из меня не вытекла кровь. Как будто мое тело решило, что одних слез недостаточно – оно скорбело и кровью.

Как-то я рылась в пластинках Эдит и наткнулась на альбом Долли Партон с песней о моей матери – “Джолин”. До этого я слышала ее только однажды (отец был завзятым битломаном и терпеть не мог кантри и вестерн, так что не стал бы ставить эту песню дома), и я помню, как покраснела мать, когда какой-то мужчина приветствовал ее этой пьяной серенадой на шахтерском braai, в то время как его жена взирала на это с каменным лицом.

Сначала я слушала песню, просто чтобы вспомнить слова. Потом, когда слова вспомнились, я стала проигрывать пластинку еще и еще, мой голос вместе с хором поднимался до крещендо, я выпевала душу, следуя за Долли.

И неважно, что это песня о женщине, совсем непохожей на мою мать. Неважно и то, что эта песня о женщине, отнявшей мужчину у другой женщины. Я была захвачена ею, и каким облегчением стала для меня возможность провыть имя матери – под предлогом, что я пою песню.

Скорбь по отцу оставила на мне более яркую отметину. В буквальном смысле. Я нашла фиолетовый фломастер в ящике прикроватного столика Эдит и уселась за ее туалетный столик, глядя на свое отражение. Я порылась в памяти, чтобы удостовериться, что помню правильно, и воссоздала созвездия, которые отец находил в моих веснушках: Большую Медведицу (похожую на воздушного змея, за которым тянется веревка), Южный Крест (его нарисовать проще всего) и Пояс Ориона (для него требовалось больше всего веснушек). Тогда я еще не знала, что зеркало все переворачивает, и не обратила внимания, что фломастер несмываемый. Но потом-то я узнала, что устроила бог знает что, и понадобилось два дня ожесточенно оттирать лицо, чтобы убрать с него карту звездного неба.

– О господи. Ты похожа на пожирателя фиолетовых людей из той песни! – воскликнула, увидев меня, Эдит.

– Я рисовала созвездия, как папа мне показывал.

Все это время Кэт с сухими глазами или молча ошивалась где-то по углам, или сидела рядом, держа меня за руку, – в зависимости от того, хотелось мне компании или нет. Пока я плакала, Эдит заваривала чай, и с каждой пролитой мною слезой, с каждой выпитой ею чашкой она выбиралась из своей собственной пропасти. Пьянство прекратилось, Эдит снова отвечала на звонки друзей. Возобновились долгие ритуалы перед зеркалом. Потрясения от вида возродившейся прежней Эдит оказалось достаточно, чтобы высушить мои слезы. Пока я истекала скорбью, Эдит выстроила дамбу, перегородив поток жалости к себе.

Она свозила меня на могилу родителей, но только после того, как спросила, хочу ли я съездить туда, где закопаны в гробах мои родители. Ей явно хотелось избежать еще одной сцены, и она желала убедиться, выдержу ли я. Когда я сказала, что выдержу, мы забрались в ее машину и предприняли короткую поездку на кладбище Уэст-Парк, где покоились мама с папой – по настоянию Эдит, рядом с моими бабушкой и дедушкой.

На могилах лежали маленькие венки, без имен: до установки могильных плит должен был пройти год. Я думала, что там, где зарыты в землю тела мамы и папы, я почувствую себя ближе к ним, но рядом со свежими холмиками не ощутила и намека на их присутствие. Я хотела заплакать, ведь Мэгги объяснила, что слезы – это способ показать родителям свою любовь, но не смогла выжать из себя ни капли. Кэт тоже проявила удивительный стоицизм.

Эдит вернулась из кухни со стаканом кока-колы и поставила его на поднос с моей стороны стола. Потом села напротив, держа в одной руке зажженную сигарету и наполненный до середины бокал вина – в другой. Я настороженно уставилась на бокал.

– Солнце уже зашло. Я вполне имею право на бокал вина, так что нечего смотреть на меня как солдат на вошь. Даже Ной в Библии пил вино. Ты слышала, что говорил тот поп во время своей жалкой речи на отпевании?

Я не ответила. Эдит демонстративно отпила вина и продолжила:

– Нам с тобой надо поговорить, и, думаю, я должна начать с извинений.

Я ждала.

– Я немного сошла с рельсов и наверняка напугала тебя. Прости меня. Я знаю, какими трудными для тебя были последние недели. Это все из-за того, что у меня нет ответов. Я знаю, что когда ты ребенок, то тебе кажется, будто взрослые все знают, но мы не знаем все. Не совсем все. Я понимаю, умерли твои родители. Но твоя мама была моей сестрой, и хотя я не особо любила твоего отца, он был ее мужем, и я не желала ему смерти, тем более такой. – Теперь, когда слова пришли, Эдит будто не могла остановить их. – Это, конечно, плохо, но и мне пришлось отказаться от своей работы, своей свободы…

– Я тебе не нужна. – Я не собиралась произносить этого, но слова зародились в гнойной ране моей боли и вырвались сами собой. Я не могла горевать по родителям, не приняв ужасного чувства отверженности.

– Откуда у тебя такие мысли? – Эдит покраснела.

– Ты взяла меня к себе только потому, что у меня нет других родственников. Если бы меня можно было кому-нибудь отдать, ты бы отдала.

– Неправда.

– Правда. Я слышала, как ты говорила Виктору.

Эдит затянулась, пальцы дрожали, и выражение ее лица изменилось, затвердело, стало как будто решительным. Буркнув “Черт!”, Эдит взяла бокал и вышла на кухню, где наполнила его доверху.

– Хочешь еще колы? – крикнула она.

– Нет, спасибо.

Эдит вернулась и сделала основательный глоток из бокала.

– Ладно. Раз уж мы говорим по-честному, я на самом деле не хотела тебя брать к себе.

Вот. Она призналась. Я думала, мне станет легче от правды и от сознания собственной правоты, но я ошибалась. Эдит увидела, как у меня задрожала нижняя губа, и придвинулась ко мне. Обхватив мои руки, она подождала, пока я не подниму на нее глаза, и только потом продолжила:

– Но все не совсем так. Не тебя я не хотела брать. Я не хотела брать на себя ответственность за ребенка, ответственность стать родителем. Я вообще никогда не хотела детей, даже своих собственных, и вдруг я обнаружила, что должна вести себя как мать, заботиться о ребенке… Мой самый страшный кошмар стал явью. Да, мне этого совсем не хотелось. Но тебя… тебя мне хотелось взять к себе. Понимаешь разницу?

Я обдумала услышанное. Разницу я вроде как понимала.

– Это как на ярмарке с каруселями. Хочешь съесть гору сахарной ваты, но не хочешь, чтобы тебя потом вырвало?

Эдит рассмеялась.

– Немножко да. Если совсем честно, я до смерти боюсь навредить тебе. Как будто мне дали чудесное дитя – умное, смешное, чудесное дитя, – а я понятия не имею, как тебя растить, не поломав, понимаешь? К тебе не прилагалась инструкция.

Я улыбнулась.

– Папа никогда не читал инструкций. Он говорил, что гораздо интереснее самому додуматься, что и как.

– Да уж, в этом весь твой отец. Ему понадобилось умереть, чтобы дать мне понять, что у нас с ним есть что-то общее.

– У вас общее – я.

– Это правда. Святая правда.

Мы с ней посидели в тишине, лишь Элвис шуршал перьями, прихорашиваясь.

Эдит снова заговорила:

– Дело обстоит так. Мне, чтобы растить тебя должным образом и свести к минимуму вред, который я тебе, сама того не сознавая, причиню, нужны две вещи. Во-первых, доход. Во-вторых, душевное равновесие. Добыть первое вроде не так уж трудно, но у меня, кажется, нет опыта и знаний, чтобы служить в какой-нибудь конторе. И если честно, слава богу, потому что я не смогла бы выполнять всю эту работу, не умирая понемножку каждый день. Ты можешь меня понять?

– Но ты говорила, что нашла место секретарши!

– Ах, это! – фыркнула Эдит. – Вранье для Вильгельмины.

– Ты же сказала, что отвезла документы ее шефу.

– Отвезла. Весьма официального вида документы, спасибо одному моему другу, он сделал мне большое одолжение. Но для душевного равновесия мне нужно снова стать стюардессой. Я люблю путешествовать, люблю свободу. Это моя жизнь, это я сама, и если отнять эту работу у меня, я превращусь в нечто бесполезное.

Эдит закурила еще одну сигарету и тут же положила ее в пепельницу. Кажется, мы приблизились к главной теме разговора.

– Мне, наверное, осталось всего пять лет, потом я стану слишком старой для полетов, так что я должна использовать оставшееся время по полной. – Эдит взглянула на меня, и я кивнула. – Но проблема в том, что я не смогу летать, если мне надо приглядывать за тобой.

– Я могу летать с тобой.

– Эх, заяц, мне бы этого хотелось, но… Ты со следующей недели пойдешь в школу, и мне нельзя брать тебя с собой, да если бы и можно было, ребенку нужна стабильность. Это даже я понимаю.

– Так что ты собираешься сделать? Отдать меня куда-нибудь? – Мой голос дрогнул. Мы читали про приюты, и я знала: мы с Кэт лучше сбежим, чем согласимся там жить.

– Конечно, нет! Выкинь это из головы немедленно. Слушай меня, Робс: ты моя, а я твоя. Что бы ни случилось с этой минуты, как бы мы ни доводили друг дружку, мы приклеены друг к другу, окей? Ты не сможешь от меня избавиться.

Я вытерла выкатившиеся из глаз слезы и кивнула.

– Но чтобы присматривать за тобой, мне нужна помощь. Я ограничу свои рейсы как смогу, но меня все равно подолгу не будет дома. Значит, мне надо найти кого-то, кто будет присматривать за тобой, пока меня нет.

– Виктор может присмотреть за мной. Мне нравится Виктор.

– Да, Виктор – это прелесть что такое, – улыбнулась Эдит, – но, боюсь, не выйдет. Виктор работает, у него свой дом, и он не сможет сидеть с тобой здесь, а то, что ты увидела бы у него в доме, поверь мне, навредило бы тебе больше, чем сумела бы я.

– А что я там увидела бы?

– Не бери в голову. Мы уходим от темы. Я уже нашла человека, который сможет присмотреть за тобой. Точнее, Мэгги из библиотеки нашла человека, который может присмотреть за тобой.

– Кто это? – При упоминании Мэгги я воодушевилась.

– Одна черная дама. – Эдит нервно улыбнулась.

– Мэйбл?

– Нет, не Мэйбл, заяц, Мэйбл вернулась к себе на родину, и вряд ли мы ее увидим.

– Ты нашла другую служанку?

– Я понимаю, что это звучит именно так, но на самом деле она вовсе не служанка. Она не как другие черные женщины, которых ты видела, и очень важно, чтобы мы не обращались с ней как с прислугой. Она закончила университет еще до того, как черным разрешили учиться только в школе, она невероятно умна. По правде сказать, она слишком хороша для этой работы, но это неважно. Думай о ней как о дуэнье.

– Это кто?

– Ну, это значит, что она будет жить здесь, пока меня нет, и заботиться о тебе.

– Но я не хочу, чтобы кто-то еще обо мне заботился.

– Это временное решение, пока я не придумаю что-нибудь получше. Давай просто попробуем.

– Но у нас нет комнаты для прислуги. Где она будет спать?

– У меня в комнате. На моей кровати.

– Но там же сплю я.

– Да, я знаю. Мне бы хотелось, чтобы у нас было побольше места, но сейчас – его нет. Мы сделаем перестановку и выгородим тебе отдельную комнату. Ну как?

– Почему нельзя, чтобы я спала у тебя, а она здесь, в большой комнате?

– Потому что она взрослый человек и делает нам большое одолжение.

– Но она черная. Черным нельзя спать в одном доме с нами. Они спят в другом месте, у себя.

– Обычно – да, но это не обычная ситуация. Придется пойти на некоторые уступки, но я правда думаю, что у нас получится. Когда я в рейсе, эта женщина будет жить здесь и присматривать за тобой, а когда я вернусь, то присматривать за тобой буду сама. У меня появится возможность зарабатывать и делать то, что я люблю, а о тебе будут заботиться как следует.

– Я не хочу черную маму. Я хочу тебя.

Эдит нахмурилась.

– Я уже сказала – это не насовсем, только на время, потом посмотрим…

Она не успела договорить, зазвонил телефон. Я сняла трубку.

– Алло?

Низкий голос попросил к телефону Эдит. Я повернулась к ней, прикрыла трубку рукой и прошептала:

– Какой-то мужчина.

Эдит взяла трубку, я вернулась за стол к Кэт и навострила уши.

– Вы их нашли? – Безупречно выщипанные брови Эдит удивленно подскочили. – Обоих?

Мужской голос в трубке бубнил что-то неразборчивое, поэтому пришлось ориентироваться на реплики Эдит, чтобы получить больше информации.

– А как же третий? Мне сказали, что, по словам свидетелей, с места преступления убегали трое.

После ответа мужчины на лице Эдит появилось скептическое выражение.

– Когда, по-вашему, начнется суд?

Я увидела, что Эдит нахмурилась. Мужчина все еще говорил, но она прервала его:

– Погодите, погодите секунду. Что значит “суда не будет”? Мы хотим, чтобы правосудие свершилось, это важно…

Голос продолжил гудеть, и Эдит быстро взглянула на меня. Я в ответ выжидательно уставилась на нее.

– Умерли в следственном изоляторе в Брикстоне? Как? – Эдит начала постукивать ногтями по столу, потом удивленно воскликнула: – Оба? С обоими произошел насчастный случай в полицейской камере? Как, скажите на милость, такое могло случиться?

Больше мне ничего и не надо было слышать.