С 6 по 30 августа 1976 года

Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка

Первая смена Эдит должна была продолжаться неделю, но каким-то образом растянулась на шесть.

– Прости, Робин. – Ее голос пробился через треск линии после первых долгих девяти дней отсутствия. – Возникли проблемы с фюзеляжем, и обратный рейс пришлось отложить. А потом Мойра заболела, а раз уж я все равно в Нью-Йорке, меня попросили заменить ее. Я вернусь на следующей неделе, честное слово.

Это обещание – подобно большинству обещаний Эдит, как мне еще предстояло узнать, – ни о чем не говорило и оставляло Эдит множество лазеек. Если других людей клятвы связывали, то Эдит по отношению к своим была истинным Гудини, она умудрялась вывернуться из их пут, предоставив тебе соображать, как ей удалось проделать этот трюк.

Следующий телефонный звонок раздался через пятнадцать дней.

– Мне пришлось согласиться еще на один рейс. Ничего нельзя было поделать, Робс. Я не в том положении, чтобы диктовать начальству свои “хочу – не хочу”. В любом случае у Бьюти, кажется, все под контролем. Как ты там? Хорошо себя ведешь?

– Да. – Я не считала, что регулярные стычки с Бьюти – это плохое поведение.

– Как в школе?

– Отлично.

– Подружилась с кем-нибудь?

– Да.

– Помнишь, что я тебе говорила? Никому не рассказывай про Бьюти!

– Я никому и не рассказываю, – ответила я, – но люди уже что-то подозревают.

Это было правдой. Каждая неделя без Эдит оказывалась еще одной неделей, когда соседи встречали меня только с Бьюти, и это, конечно, разжигало в них любопытство. Однажды вечером, когда у нас кончились деньги, которые Эдит оставила на неделю (она ведь уезжала лишь на неделю), Бьюти после восьми вечера спустилась к Голдманам попросить хлеба, чтобы завтра сделать мне сэндвичи в школу. На обратном пути Бьюти столкнулась со старым мистером Финлеем, проживавшим тремя этажами ниже. Я прислушалась, стоя у дверей, где дожидалась возвращения Бьюти.

– Ты что здесь делаешь? – потребовал ответа мистер Финлей, последовавший за Бьюти.

– Я здесь работаю, – ответила та – любезно, но твердо.

– Ты как себя ведешь, а? Не слышу “baas”!

Я дернулась. К тому времени я уже знала Бьюти достаточно хорошо, чтобы понимать: расшаркиваться она не будет.

– Я здесь работаю, сэр, – повторила Бьюти.

– Но тебе запрещено находиться здесь так поздно. А помещений для прислуги в этом доме нет.

К счастью, в этот момент их нагнала миссис Голдман.

– Добрый вечер, Ангус.

– Добрый, Рейчел. Ты не знаешь, почему негритоска оказалась в доме вечером? И где Эдит?

– Она больна, лежит в постели.

– Чем больна?

– Это женское.

Здорово! Хитроумный ход!

– А. Но что…

– Я попросила служанку остаться на ночь, присмотреть за Эдит и девочкой.

– Разве пучеглазым можно…

– Пучеглазым?

Он засмеялся, и какой же это был мерзкий звук.

– Поэт я. Пучеглазый-черномазый.

– Какая изысканная шутка.

Он, должно быть, уловил сарказм в голосе миссис Голдман, потому что снова пошел в наступление:

– Негритосам не позволено спать в этом доме! Мы не в деревне какой живем!

– Не будь нудником, Ангус. Она не будет спать. Она будет ночь напролет сидеть у постели больной. Она что, в пижаме собирается на ночной девичник?

– Но…

– Я не могу присмотреть за Эдит, Ангус. У меня был тяжелый день, я устала. Если только ты сам не захочешь подняться к Эдит и ночь напролет хлопотать о ее яичниках…

– Нет. Ладно, проехали! – Ворчание мистера Финлея затихало по мере того, как он ретировался к себе. – Что жиды, что черномазые… все одинаковы.

Я с облегчением выдохнула, когда миссис Голдман и Бьюти вошли в квартиру.

– Миссис Голдман, – спросила я, – что такое жид?

Она презрительно махнула рукой:

– Это плохое слово, бубела, которым дураки называют евреев. Не забивай себе голову оскорблениями. Забывай их, как только услышишь, и запоминай лучше ласковые слова. – Она повернулась к Бьюти и раскрыла кошелек: – Простите, не подумала сразу. На одном хлебе вы до возвращения Эдит не продержитесь. Вот, возьмите, и если нужно больше, дайте мне знать. – Она положила кучку смятых купюр на столик, а не в руки Бьюти, чтобы той не надо было хлопать в ладоши и приседать в реверансе, как должны делать черные, получая что-то от белых.

– Спасибо, миссис Голдман, – сказала Бьюти.

– Рейчел. Иначе я начну звать вас миссис Мбали.

Бьюти улыбнулась, и мы обе пожелали миссис Голдман спокойной ночи.

После этого случая Бьюти старалась не выходить из квартиры после пяти часов, чтобы впредь подобного не происходило. Осторожность соблюдала не только она, ко мне это тоже относилось. Я не соврала Эдит насчет того, что завела друзей, но это была очень поверхностная дружба, ведь мне следовало держать дистанцию. С меня взяли клятву хранить тайну о том, как устроено наше житье, и я никому не должна была рассказывать (даже если бы мне дали честное-пречестное слово), что Бьюти живет у нас в квартире и присматривает за мной, пока Эдит в отъезде. Эту информацию Эдит из всего дома доверила только родителям Морри, Голдманам, потому что, по ее словам, они ее друзья и не расисты, но она просто в паранойю впадала, думая, что про Бьюти дознается еще кто-нибудь. И пусть мне хотелось пригласить своих новых друзей к нам домой поиграть, но чтобы Эдит отправили в тюрьму, если полиция прознает про Бьюти, мне не хотелось совсем. Так что я держала рот на замке.

Необходимость постоянно следить за тем, что говорю, привела к тому, что я не могла быть самой собой. Приходилось продумывать каждую фразу, прежде чем произнести ее, – вдруг неосторожно скажу что-то такое, что заинтересует полицию? Моя постоянная неуверенность стала стеной между мной и моими новыми друзьями.

Но хотя бы в школе все шло легко, и когда я после часов, проведенных в прилежных ученических трудах, выходила за школьные ворота, меня ждала там Бьюти. Вот это не вызывало никаких подозрений – большинство девочек забирали из школы служанки, так что мне не надо было объяснять ее присутствие. Я бурчала в ответ на приветствие Бьюти, отдавала ей школьную сумку и шествовала впереди нее всю дорогу, притворяясь, что не имею к ней никакого отношения.

Элвис все еще нервировал Бьюти, и я, переступив порог квартиры, тут же торопилась открыть его клетку. После чего делала вид, будто не знаю, как водворить его обратно, и Элвис с шумом носился по всей комнате, заставляя Бьюти приседать и отшатываться. Элвис не только пугал ее, но и раздражал своей привычкой гадить повсюду, так что Бьюти вынуждена была не расставаться с тряпкой. Он был очень эффективным оружием в перьях.

В первые несколько дней после отъезда Эдит я демонстративно протирала сиденье унитаза и драила ванну в знак протеста против того, чтобы делить их с Бьюти, но она на мои манипуляции с желтыми резиновыми перчатками и “Хэнди Энди” никак не реагировала, и я забросила эту дополнительную работу. То же самое произошло с посудой и столовыми приборами – я лишь удостоилась похвалы Бьюти за столь тщательное соблюдение личной гигиены.

К тому же сколько бы я ни рассматривала ванну и чашки с тарелками, я не видела, чтобы они хоть как-то менялись после того, как их использовала Бьюти. Она брала посуду в руки, но она не тускнела и не покрывалась пятнами. Меня это сбивало с толку, ведь мать настолько ревностно следила, чтобы Мэйбл не пользовалась нашими вещами, что я не сомневалась – она их пачкает как-то особенно, так что потом ничем не отчистить.

Но если на посуде Бьюти не оставляла отметин, то на мои отношения с Кэт она определенно наложила отпечаток. Теперь я беседовала с Кэт, только если мы оставались одни, после того как заподозрила, что Бьюти – единственная, кто предпочитает Кэт, а не меня. Один разговор особенно отчетливо указал на это.

– Когда Эдит вернется? – спросила как-то Кэт, когда мы сидели в столовой за столом и делали мои уроки.

– Не знаю. Она говорит, через несколько дней.

– Но прошло уже на полторы недели больше, чем она обещала.

– Знаю. Она говорит, что не может ничего поделать и что вернется, как только сможет.

– А вдруг она не вернется?

– Да что ты как маленькая! Эдит обязательно вернется! Почему не вернется, если обещала?

– Мама обещала…

– Я знаю, что мама обещала вернуться в тот вечер и что они не вернулись. Знаю! Но это не значит, что с Эдит случится то же самое.

Бьюти строчила что-то в своей тетради, пока мы с Кэт говорили, и мне в голову не приходило, что она что-то слышит. Но она вдруг кашлянула и сказала:

– Понимаешь, страх – это не слабость.

– Что?

– Не нужно кричать на сестру из-за того, что она боится. Страх делает нас людьми, а преодоление страха показывает нашу силу.

– Храбрые люди не боятся.

– Я с тобой не согласна. Я думаю, что храбрецы очень даже боятся, а сильными их делает то, что они признают свою слабость, учатся принимать ее и действуют ей вопреки.

– Но Кэт вечно чего-нибудь боится.

– Как и я. – Бьюти улыбнулась. – Как большинство из нас.

Меня выбило из колеи, что она не насмехалась над Кэт, как все остальные взрослые в моей жизни. Я не хотела слишком привязываться к Бьюти, но и не желала, чтобы она любила Кэт больше, чем меня. Поэтому я закусила губу и ни словом не откомментировала, как часто она говорит по телефону, хотя моя мать разрешала Мэйбл пользоваться нашим телефоном раз в сто лет, и то не больше одной-двух минут.

Если Бьюти не готовила мне еду, не помогала с уроками или не заботилась обо мне как-то еще, то она либо разговаривала по телефону, либо что-то писала в своем дневнике. Большинство разговоров она вела на коса, и я не понимала ни слова, но из тех разговоров, что велись на английском, было ясно, что все звонки связаны с поисками ее дочери. Я не жаловалась, даже если звонок будил меня посреди ночи.

Несколько раз я пыталась прочитать, что пишет Бьюти в своем дневнике, но она, заметив мой интерес, перестала оставлять тетрадь на виду. Я тайком порылась в шкафчике Бьюти, в ее чемодане, но дневника не нашла и поняла, что Бьюти прячет его намеренно.

Ее поиски Номсы меня никак не трогали, но однажды Бьюти не пришла к школьным воротам, и меня завертело в водовороте паники. Когда Бьюти так и не появилась, я поспешила домой одна. Ключ у меня имелся, я ворвалась в квартиру – только чтобы увидеть, что и дома ее нет. Слезы уже закипали на глазах, когда, задыхаясь, вошла Бьюти.

– Вот ты где.

– Ага. – Я отвернулась, чтобы она не увидела мои красные глаза.

– Прости, что не встретила тебя после занятий.

– Да ладно.

Ей что-то сообщили о дочери, когда она, отведя меня в школу, вернулась домой. Позвонили, и она тут же ушла на встречу.

– Все затянулось дольше, чем я рассчитывала.

Я смахнула слезы, не желая, чтобы Бьюти увидела, как она меня напугала.

– Все нормально. Я даже не заметила, что тебя там не было.

И я отправилась на поиски Кинг Джорджа – не потому что мне особенно нравилось его общество, а потому что он не нравился Бьюти. Та твердила, что он пьяница и наркоман и мне надо держаться от него подальше. Если я отправлюсь к нему, то она наверняка разозлится – по запаху его сладких папиросок, исходящему от моей одежды, она сразу поймет, где я была. Навестив Кинг Джорджа и вернувшись домой, я остаток вечера игнорировала Бьюти.

На следующее утро я проснулась с больным горлом, но на уроке рисования мы должны были делать марионеток, так что я отправилась в школу, не обращая внимания на боль. После обеда вялость взяла меня в оборот уже всерьез. Поднялась температура, я с трудом глотала.

Едва только я вышла за школьные ворота, Бьюти бросилась ко мне:

– Что с тобой?

– Горло болит.

Божественно прохладная рука легла на мой лоб.

– Какой горячий!

Мне хотелось заплакать. Бьюти забрала у меня сумку, забросила себе за плечо и взяла меня за руку.

– Давай пойдем домой очень медленно, а там ты приляжешь.

– Я не хочу ложиться в постель!

И все же лечь мне пришлось.