С 1 по 7 сентября 1976 года

Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка

Все такое мутное, будто смотришь через дымку в пустыне. Бьюти была со мной, расплывчатая темная фигура, а потом куда-то пропала. Я сморгнула, чтобы яснее видеть, но стало только хуже. Белый потолок, мигающий свет, трепещущий тюль на окне – вот и все, что я видела; мне удалось повернуть голову – на горизонте переливалось лицо Элвиса, но его быстро затянуло чернотой.

Когда я открыла глаза в следующий раз, рядом сидела Мэйбл, хотя ведь она бросила меня в полицейском участке после гибели моих родителей. Но сейчас она сидела рядом, негромко напевая, склонялась надо мной с чем-то мокрым и белым в руке. Облако, она прикладывала к моему лицу облако, и это было чудесно.

Только потом это оказалась совсем не Мэйбл, а кто-то другой, с такой же темной кожей. Что-то поблескивало у женщины на шее и касалось моих губ всякий раз, как она наклонялась. Вверх-вниз, вверх-вниз.

Когда зрение немного прояснилось, я увидела круг с каким-то огромным человеком, который переносил через воду ребенка. Великан шептал, что все будет хорошо. Его ледяное дыхание скользнуло по моим губам, когда он наклонился поцеловать меня, а потом ушел, и Мэйбл тоже ушла, и это было невыносимо. Мэйбл покинула меня. Мэйбл, которую я так любила, которая называла меня своей белой девочкой и которая зацеловывала меня всю – везде, кроме губ, – Мэйбл ушла и не обернулась. Каждый раз, когда я вспоминала, как она уходит, у меня начинали течь слезы и картинка размывалась, растворялась, а потом я приходила в себя и Мэйбл покидала меня снова и снова.

– Мамочка, – прошептала я.

Я хочу к тебе, мамочка. Пожалуйста, вернись. Я буду сильной, честное слово. Я не буду больше плакать, буду улыбаться, буду хорошей, и ты меня полюбишь. Ты не станешь жалеть, что я не родилась мертвой, что не я была моей настоящей сестрой – той, что так и не родилась.

В лихорадочных видениях мне снова было шесть лет, я пряталась за диваном, сидела тихо, как мышка, быстро выглядывая и подслушивая разговоры взрослых. Эдит и моя мать потягивали вино, и сигаретный дым валил у них из ноздрей и изо рта, делая их похожими на рассерженных драконов. Мать курила, только когда Эдит приходила в гости.

– Господи, как же тебе везет. Какая у тебя интересная жизнь, – сказала мать.

– Это не везение, дорогая. Это называется “контрацепция”. Я тебе говорила: бросишь учиться и выскочишь замуж за шахтера – ничего хорошего не жди. Если бы ты меня послушалась, то была бы вольной как ветер стюардессой и мы с тобой вдвоем облетели бы весь мир, как собирались.

Мать застонала.

– Знаю! Не топчись по больному. Я не собиралась беременеть.

– Были способы решить этот вопрос, но теперь-то что плакать. Робин классная, – несколько завистливо сказала Эдит.

– Знаю, но она настолько дочь своего отца… Два сапога пара, вечно объединяются против меня, заставляют меня чувствовать себя на обочине жизни. – Мать немного помолчала и добавила: – Иногда я думаю, что сестра Робин, та, которую я потеряла… она, может, была бы моей девочкой. Похожей на меня.

– Мини-Джолин? – Эдит рассмеялась. – Какой ужас! Одной тебя за глаза, вот уж спасибо!

– Я вполне ничего! И я знала бы, как обращаться с тем, кто похож на меня. Материнство – это и так тяжело, а тут еще чувство, что породила чужака. Как будто мне подсунули подменыша, неправильного, не того ребенка.

Я не неправильный ребенок, мамочка, я могу быть правильным ребенком. Я буду совсем как ты, и ты меня полюбишь.

Мэйбл. Мамочка. Великан. Они приходили и уходили, приходили и уходили, их появления и исчезновения, словно приливы, накатывались на меня волнами, но ни одна волна не несла с собой прохлады.

Со мной была Кэт; она близко наклонилась, приникла ко мне, провалилась сквозь преграду из моей кожи и наконец свернулась калачиком прямо во мне. Она была моей сестрой-близнецом, той, что умерла, той, которую хотела (по ее словам) моя мать, и я вернула ее к жизни, моими стараниями она, словно Лазарь, восстала из мертвых. Но мать все равно не слишком хотела ее.

Где же облако? Куда оно ушло?

Я хотела поискать облако, но мир снова заволокло пеленой.

Позже – не знаю точно когда – они снова пришли, великан и малыш, они подходили все ближе, пока не коснулись моих губ: благословение. Прижавшиеся к моей коже, они дарили прохладу, но одеты в этот раз они были в золото, а не серебро. Подняв глаза, я узнала белое лицо, маячившее надо мной, и кровь у меня в жилах заледенела.

Это она – женщина, которая хочет забрать меня! Нет!

Я постаралась не разжимать зубов, чтобы она не могла навредить мне, но я была слишком слаба. Я звала Мэйбл-Бьюти на помощь, но она приняла сторону плохой женщины и держала меня за руки. Женщина впихнула мне в рот кинжал, и я приготовилась умереть.

Кэт проснулась и скорчилась у меня в животе, а потом пролезла в сердце, чтобы спрятаться. Она мне не помогла бы, а я была слишком больна, чтобы помочь себе.

Папа, где ты? Спаси меня. Спаси.

Когда соцработница, сделав мне инъекцию яда, ушла, золотого великана и младенца она забрала с собой. Снова вернулась Мэйбл-Бьюти с прохладным облаком.

– Скоро приедет Эдит, – прошептала она. – Скоро.

Ложь. Я не хочу, чтобы меня и дальше кормили ложью.

Великая ложь серебряными змейками струилась во мне, раскаленными добела чешуйками они терлись о кожу изнутри, вызывая жар и зуд. Мэйбл-Бьюти ложками вливала в меня ложь и пыталась заставить проглотить ее.

– Хватит вранья! Не хочу больше. Хватит змей!

Но они снова и снова шептали мне что-то своими раздвоенными языками.

– Робин, – сказала Бьюти, когда я выбила ложку с ложью у нее из рук. – Девочка моя, я скажу тебе правду.

– Скажешь?

– Да, я честно отвечу на твои вопросы. Обещаю. Но взамен дай мне напоить тебя этим лекарством, правдой. Оно прогонит змей и ложь. Проглоти лекарство – и я скажу тебе правду.

– Хорошо, – прошептала я. – Хорошо. – И открыла рот.

Мои родители правда на небе?

Я не знаю этого наверняка.

Они правда все время смотрят на меня?

Не знаю, но думаю, что это не так.

Моих родителей закопали в землю живыми?

Нет.

Черные люди убивают белых людей?

Да.

Белые люди убивают черных людей?

Да.

Я поеду домой забрать свой велосипед?

Нет.

Эдит отдаст меня куда-нибудь?

Нет.

Кто-нибудь заберет меня?

Не знаю.

Моя мама любила меня?

Да, хотя и не так, как тебе хотелось бы.

Это правда, что я убила свою сестру до ее рождения?

Нет. Твоей сестре не суждено было прийти в этот мир.

Правда, что все черные люди плохие?

Нет.

Правда, что все черные люди хорошие?

Нет.

Мэйбл вернется?

Нет.

Эдит любит меня?

Да.

Ты любишь меня?

Да.

Ты любишь Кэт больше, чем меня?

Нет. Я люблю вас одинаково, потому что вы две половинки, которые составляют целое.

Настанет день, когда ты покинешь меня?

Да.

Кэт вылезла из моего нутра и улеглась рядом со мной. Мы лежали на боку, глядя друг на друга.

– Змейки уползают, – прошептала она. – Тебе станет лучше.

– Знаю.

Я и сама это чувствовала. Змеи не могли жить в сердце правды, потому что правда – неудобное место для жизни. Змейки, извиваясь, поползли прочь, унося с собой жар. Мне вспомнились слова Бьюти.

Я люблю вас одинаково, потому что вы две половинки, которые составляют целое.

И тогда я поняла, что´ должна сделать, чтобы исцелиться и начать жить по правде.

– Кэт?

– Тебе необязательно говорить это вслух. Я знаю.

Я посмотрела на нее, мою сестру. Она была лучшей частью меня и худшей частью меня. Я потянулась к ней, она ко мне, мы переплели пальцы.

– Я буду очень-очень скучать по тебе.

После этого говорить было уже нечего. Кэт стерла слезы с моих щек, потому что она и была моими слезами, моими щеками, а потом ушла. Она оставила после себя не пустоту, не отсутствие – она оставила по себе полноту, которой я до сего момента не знала. Я ощущала себя цельной и завершенной, словно меня наконец – наконец – стало столько, сколько должно быть.