8 мая 1977 года
Йовилль, Йоханнесбург, Южная Африка
Эдит внесла в комнату чемодан, и я похолодела. Я знала, что, вернувшись домой, она исполняет ритуал – прежде всего, достать свои украшения, полюбоваться на них, убрать и только потом распаковаться и наполнить ванну. Я топталась под дверью.
Пожалуйста, отвлекись на что-нибудь, не доставай шкатулку.
Я грызла ногти, пытаясь сообразить, что она сейчас делает.
Все мои надежды рассыпались в прах, когда дверь шкафа открылась и комнату наполнил знакомый перезвон “Зеленых рукавов”. Эта печальная мелодия всегда трогала меня, но сейчас она звучала зловеще, и я бросилась в спальню в отчаянной попытке отвлечь внимание Эдит.
– Как полет, Эдит? Знаменитости на этот раз были?
Эдит медленно повернулась ко мне. На ее лице застыло недоверие. У меня свело живот.
Вот, сейчас начнется! Она с меня шкуру сдерет заживо.
– Робин!
– Что?
– Ты играла с моей шкатулкой?
Настал момент истины. Я понимала, что если отвечу честно, то у меня будут большие неприятности. Украшения Эдит были табу, мне не разрешалось играть с ними, даже когда Эдит была дома. Но с технической точки зрения взяла их не я, так что мне даже не пришлось врать.
– Нет.
– Точно?
– Я не брала!
Эдит изучала мое лицо, и я приказала себе не покраснеть. Эдит подошла к кровати и села, похлопала по кровати рядом с собой:
– Иди сюда, садись.
– Зачем? Мне надо кое-что…
– Робин!
Я тяжело вздохнула.
– Хорошо. – Волоча ноги, я одолела несколько метров и плюхнулась на кровать рядом с ней. – Что?
– Робин, это очень важно. Я хочу, чтобы ты отвечала мне абсолютно честно. Сказала правду, даже если она неприятная.
Мне захотелось указать Эдит на ее лицемерие, напомнить, сколько раз она лгала мне, но я понимала, что так наверняка буду выглядеть виноватой, поэтому я просто кивнула.
– Ты взяла мои украшения?
Я знала, что мешкать с ответом нельзя. Надо смотреть ей в глаза и отвечать без запинки.
– Нет.
– Точно? Абсолютно точно?
– Да.
Эдит допрашивала не того подозреваемого и задавала не те вопросы. Детектив из нее вышел бы никудышный.
– Ну ладно. Позови, пожалуйста, Бьюти.
– Бьюти?
– Да. А потом выйди и закрой дверь.
– Но зачем…
– Пожалуйста, хотя бы раз сделай, как я прошу.
Что лучше – продолжать болтать ни о чем или сразу покаяться? Нет ничего мучительнее, чем оттягивать гарантированное наказание.
– Сейчас же!
Я коротко глянула на Эдит, сидевшую с убитым видом, и вылетела за дверь.
Господи, как же выиграть время? Морри забрал украшения два дня назад, оставив мне записку с требованием выкупа и подсказками, где он спрятал похищенное. Теперь-то я понимала, как ошиблась, показав ему шкатулку. Я бы не сделала этого, если бы он не подначивал меня, не дразнил, что он-то знает комбинацию отцовского сейфа, а вот Эдит мне явно не доверяет, иначе сказала бы, где шкатулка. И я как маленькая поддалась и привела его прямо к сокровищам Эдит.
Два дня я пыталась найти украшения, следуя подсказкам, но то ли Морри оказался бестолковым подсказчиком, то ли Секретная Семерка умела разгадывать загадки получше меня. Накануне вечером я упрашивала Морри просто отдать мне украшения, пока Эдит не вернулась, но мои мольбы были встречены словами: “Только если ты признаешь, что Энид Блайтон пишет дурацкие истории для девчонок и они никак не научат тебя расследовать преступления. И что Крутые Ребята и «Властелин колец» гораздо лучше”. Разумеется, я не могла на это пойти.
Тогда Морри хитро улыбнулся и пригладил шевелюру.
– Ладно, будем торговаться. Я верну тебе украшения, если ты вернешь мне десять поцелуев, которые ты мне должна. Прямо сейчас.
– Ну уж нет!
И украшения остались ненайденными.
Бьюти я обнаружила на кухне, она стояла у разделочного стола в окружении банок и пакетов. Покрытый сахарной глазурью шоколадный торт был сдвинут в сторону, чтобы освободить место для работы. Я взвизгнула, мигом забыв о своих трудностях, и подбежала к торту, намереваясь подцепить пальцем немного глазури.
Бьюти шлепнула меня по руке и рассмеялась.
– Не тронь. Это на потом.
Торты нечасто попадали к нам в дом из-за вечных диет Эдит – на работе ее регулярно взвешивали. Последний раз я ела торт на своем дне рождения.
– А по какому поводу у нас торт?
– У меня сегодня день рождения.
Внутри у меня все упало. Я знала, каково это – когда никто не помнит про твой праздник.
– Правда? А сколько тебе лет?
– Пятьдесят.
– Ого, это же очень, очень много. С днем рождения, Бьюти! – Я скверно чувствовала себя из-за того, что у меня не было для нее подарка, особенно учитывая, какие чудесные подарки вручила мне она – и на Рождество, и на день рождения. Я решила, что преподнесу ей подарок потом.
– Uthini “с днем рождения” ngesi-Xhosa? – спросила я, желая знать, как поздравить ее на коса.
Бьюти улыбнулась.
– Ты говоришь на коса все лучше. Надо сказать: Min’emnandi yokuzalwa.
– Min’emnandi yokuzalwa! – повторила я и обняла ее.
– Спасибо, – сказала Бьюти. Вернувшись к поваренной книге, она начала медленно водить указательным пальцем по странице. Там, похоже, излагался рецепт жареной курицы с хрустящей золотистой картошкой. У меня заурчало в желудке. Ужин обещал быть великолепным.
– Робин! – позвала меня из спальни Эдит, и я вспомнила, зачем пришла на кухню.
– Бьюти, Эдит зовет тебя.
– Скажи ей, что я занята, готовлю ужин.
– Но она тебя зовет. Сейчас.
Бьюти отложила книгу и направилась в комнату Эдит. Я хотела последовать за ней, хотела сказать Эдит, что у Бьюти сегодня день рождения, но Эдит меня не впустила. Я ненавидела, когда меня оставляли за бортом, и Эдит это знала. Я мрачно глянула на нее.
– Но я хотела сказать тебе, что…
– Выйди.
Я протопала прочь, но остановилась сразу за дверью, задержав дыхание.
– Не просто за дверь, Робин! Иди к себе в комнату.
– Это не комната, сама знаешь. Если ты собираешься отправлять меня в мою комнату, мне нужны настоящие дверь и стены, а не перегородка.
– Без разговоров!
Я обиженно фыркнула и, уйдя за перегородку, повалилась на кровать. Убедившись, что дверь спальни закрылась, я на цыпочках прокралась назад и приложила ухо к замочной скважине.
– Как хорошо, что вы вернулись, Эдит. Я готовлю особенный…
– Бьюти, я собираюсь задать вам вопрос только один раз и хочу, чтобы вы были полностью честны со мной. Вы не знаете, что с моими украшениями?
– О каких украшениях вы говорите?
– Два кольца, одно с сапфиром и одно с изумрудом. Сережки с бриллиантами и нефритовое ожерелье. Где они?
– А как выглядят кольца, Эдит?
– Я же сказала – с сапфиром и с изумрудом.
– Кольцо с синим и кольцо с зеленым?
– Да.
– Я видела их, когда вы их носили, но где они сейчас, не знаю. Куда вы их положили?
– Туда же, куда кладу всегда, когда уезжаю. – Эдит повысила голос, она почти кричала. – Я положила их в свою шкатулку. Но, как видите, их здесь нет. И я хочу знать, где они.
– Я не знаю, Эдит. После вашего отъезда я их не видела. Вы не брали их с собой?
– Нет, не брала. – Эдит уже кричала: – Бьюти, куда вы дели мои украшения?
– Вы думаете, я украла ваши украшения?
– Ну, когда я уезжала, они были здесь, а теперь их нет. Сюда влез грабитель, о котором вы забыли мне рассказать?
– Нет, грабителей не было.
– Тогда я вынуждена прийти к единственному логическому заключению. Вы меня обворовали.
Настало долгое молчание, потом Бьюти ответила:
– Вы не спрашивали Робин, может быть, она видела кольца?
– Конечно, спрашивала, и она сказала, что не трогала их. Она знает, что ей нельзя их трогать. Бьюти, не могу поверить, что вы способны меня обворовать. После всего, через что мы прошли.
– Эдит, я…
– Я не разрешаю вам больше называть меня “Эдит”. Это было предложение дружбы. А друзья не крадут у друзей.
– Мадам, – сказала Бьюти, вложив в это слово максимум презрения, – я у вас ничего не украла. Я никогда в жизни ни у кого ничего не украла. Я не tsotsi.
– Я плачу вам целое состояние по сравнению с другими служанками…
– Потому что я не прислуга, мадам.
– Если вам нужны были деньги, почему вы не попросили меня, я бы…
– Мне нужны только те деньги, которые я зарабатываю. Я у вас ничего не брала. И говорю вам об этом в последний раз.
– Я вижу, наш разговор ни к чему не ведет. Если бы вы были честны со мной, я могла бы простить вас, но такой лжи я не потерплю.
– Вы собираетесь прощать меня? – Бьюти словно не верила собственным ушам.
– Я знаю, вы считаете меня заложницей, ведь я так в вас нуждаюсь, но я не дам приюта предателю и вору. Вы не оставляете мне выбора, мне придется вас уволить. Думаю, вам лучше всего уйти немедленно. Единственное, что удерживает меня от заявления в полицию, – это ваши отношения с Мэгги, то, насколько высоко она вас ценит, и то, что вы небезразличны Робин.
Дверь распахнулась, я отскочила в сторону, Бьюти пронеслась мимо меня. Сделав несколько широких шагов, она остановилась. Она не обернулась, просто стояла спиной ко мне и ждала. Мне хотелось просить у нее прощения, рассказать ей правду, которую она наверняка и так уже подозревала, но слова упрямо отказывались выходить.
Бьюти подождала еще немного. Я так и не заговорила, и ее гордо расправленные плечи слегка поникли. Теперь ее силуэт выражал не праведный гнев, а глубокую обиду. И причиной того, что стоявшая передо мной гордая женщина выглядела сломленной, была я.
– Бьюти, – позвала я, и она в ответ качнулась ко мне. Но я ничего больше не сказала, слова рассыпались в прах у меня во рту, и Бьюти ушла на кухню. Сумку она собрала еще раньше, ожидая прибытия Эдит.
Я услышала, как Бьюти закрыла поваренную книгу и стала убирать продукты с разделочного стола. Когда стук открываемых и закрываемых шкафчиков наконец смолк, я вышла из своего укрытия под дверью Эдит и увидела, как Бьюти, подхватив сумку, направляется к двери. Простое движение – она поднесла руку к лицу – сломало мое молчание.
Я знала язык печали, мое тело говорило на нем много раз, и я знала, как Бьюти стыдится слез, как не хочет плакать. Неважно, что разный цвет кожи разделял нас больше, чем протянувшийся между нами промежуток в сорок лет, – в Бьюти я узнавала себя, она была как я. Мы были такими разными – и такими похожими, именно в ее слезах я узнала общую для нас обеих принадлежность к роду человеческому.
У меня тогда не было слов, чтобы выразить свои чувства, но какая-то часть меня понимала, что слезы не белые и не черные; они – ртуть горя, и их соль одинаково приправляет боль всех людей. Именно это чувство родства наконец вывело меня из бездействия.
– Эдит! – закричала я, и слова рванулись из груди. – Бьюти не брала твои украшения! Это я! И у нее сегодня день рождения. Ей пятьдесят лет!
Потом я бросилась к Бьюти и обхватила ее за пояс.
– Ndicela uxolo. Ndiyakuthanda. Ungandishiyi. Прости меня. Я люблю тебя. Не покидай меня.
Некоторые прощания мягки и неизбежны, как закат, иные врезаются в тебя сбоку, словно столкновение, которого ты не увидел. Некоторые прощания – это школьные громилы, против которых ты бессилен, а другие отмечают конец отношений, потому что ты решил: с меня хватит. Некоторые разрывают тебе сердце, нанося тебе еще одну, очередную рану, а другие отпускают тебя на свободу.
В течение своей жизни я прошла через все эти прощания, но в тот майский день 1977 года мне было всего десять, а я уже перенесла их немало. Так что я призналась во всем и сдалась на милость победителя.
Бьюти простила меня быстрее, чем я того заслуживала, – может быть, потому, что чувствовала, насколько я травмирована и насколько нуждаюсь в ее прощении. Морри, осознав, какие последствия имели его действия, немедленно попросил прощения у нее и у Эдит и отдал все, что припрятал, после чего поплелся к рассерженным родителям. Бьюти и его простила не задумываясь.
Однако прошла не одна неделя, прежде чем она простила Эдит или хотя бы прекратила обращаться к ней с подчеркнутым “мадам”. Эдит стойко сносила наказание. Месяц спустя она хоть с опозданием, но учинила именинную вечеринку для Бьюти и пригласила на празднество Морри, его родителей, Мэгги и Виктора. Она так стремилась заслужить прощение Бьюти, что позвала даже Вильгельмину. Эдит была неважной кухаркой и угощение изготовила кошмарное, а из пирога вышел пшик, но никто ничего не сказал. Эдит тоже оставила комментарии при себе, когда Вильгельмина сходила к своему пикапу и принесла запасной пирог, который испекла просто на всякий случай.
Бьюти со сдержанной улыбкой открывала скромные подарки, но улыбка растворилась в слезах, когда она развернула мой подарок. Это был рисунок – я нарисовала Бьюти и Номсу, держащихся за руки, а Эдит вставила рисунок в рамку. Я изобразила Номсу принцессой-воительницей, потому что Бьюти говорила, что никого отважнее она не знает. А я знала – хоть никогда и не говорила об этом, – откуда у Номсы ее отвага.
Несмотря на все напасти, мы, трое, стали семьей, и хотя это была, наверное, самая необычная семья за всю историю страны, она стала для меня всем, и я готова была сражаться за нее.