Старика который узнал Ади, звали Кольдиганом. Он был главным пайщиком театра, режиссером и драматургом. Все остальные в театре были или его родственниками или совладельцами, а чаще и тем и другим. Парень, с которым я ехал, был его сыном и откликался на имя Мориц. Кольдиган никогда не расставался с карандашом, заткнутым за ухо, и записной книжкой, которую носил в сапоге. В нее он периодически что-то черкал. На первой же ночевке он рассказал о себе такое:

– Начинал на городских подмостках. Или на лобном месте. Впрочем судите сами – по пятницам на помост закатывали плаху – рубили конечности и головы, рвали ноздри, жгли каленым железом, читали приговоры на конфискацию или изгнание. А за ночь кровь высыхала и вечерами в субботу или в воскресенье ставили декорации и играли на крови. Конечно же кровь пытались отмыть, но она быстрей въедалась в доски, они становились дублеными, бурыми. Комедии на моей памяти не ставили ни разу, но все же чувство было странным… То иногда думаешь, что спектакли идут три дня, и в пятницу тоже было представление. Казенные подымятся на бис, возьмутся за руку с палачом, кровь окажется брюквенным соком… Ну иногда и наоборот – что мы не играем, а живем, что именно на сцене – предпоследняя истина.

– Отчего предпоследняя?

– Оттого, что последняя у бога…

– Убога?… – встрял в разговор Эршаль. Я не мог понять – издевается он или действительно не понял.

– Кстати, а какой теологической доктрины придерживается… – я чуть не сказал «тролль», но вовремя спохватился, – ..придерживается господин Эршаль?… Мне подумалось, что вряд ли тролль верит во что-то. Тем сильней я удивился, когда тролль ответил:

– Верю. Отчего же не верить.

– И во что, если не секрет?

– В разум, в разумность…

– То есть, сказал Кольдиган, – вы верите в абстрактный разум, в человека?.. Кольдиган кивнул:

– Ну это гипотеза… Разумность-то… А как же быть с божественностью? С богом или богами? К слову, ваша религия монотеистическая или поли…

– Неа, я не поклоняюсь ничему. Не молюсь, не бью поклоны. Я признаю верховенство разума. Носитель его частицы – любое мыслящее существо. Все разумные вместе образуют всеобщий разум.

– Единство слагает множество, частица бога в каждом из нас. Ты есть бог,

– заметил Ади, Но здесь нет элемента сверхъестественного, нет потустороннего, нет идеи спасения. Народ за таким не пойдет… Эршаль хохотнул:

– А мне и не надо, чтоб за мной ходили… У меня на это, знаете ли аллергия. Это мое мнение, и я не намерен его никому навязывать.

– И что же ваш коллективный разум может делать?…

– Думаю, если он объединиться, перестанет воевать против себя же, то умножит свою силу. И разуму не будет пределов – взгляд проникнет к звездам, через толщу метала, на глубины морские. Машины построенные им, будут летать по воздуху как птицы, плавать в море словно рыбы… Тут Ади подавился мясом. Он закашлял, на глаза навернулись слезы. Кольдиган подал ему кружку с вином и стал хлопать его по спине:

– Да ваша вера еще безумней большинства существующих. Боги там ведут себя поскромней.

– Отчего же? – заметил я. – Ведь многие маги, как мы слышали, так или иначе умеют летать. Про плаванье я не слышал, конечно, но думаю оттого, что волшебникам лень задницу мочить…

– Так я не только про магов говорю. Я к тому, что простой человек, создаст машину, которая сможет переносить его через океаны. В ответ Кольдиган рассмеялся

– Ну а что же после смерти? Что прикажете делать с душой? Что представляет умерший с точки зрения вашей веры, господин Эршаль?

– Вы видели хоть одного разумного покойника? Пытаясь разрядить спор, я пошутил:

– Я видел неразумных живых… Но меня не слушали:

– Да что за дурацкий метод отвечать вопросом на вопрос? Говори прямо, что делать с загробным миром?

– А что с ним можно сделать если его нет? Идея спасения порождена боязнью смерти. Чтоб успокоиться, придумали, ну, положим, что души умерших обращаются в звезды и смотрят на нас с высоты… Но вот, скажем, господин Дже видел столько покойников, что обратись они все в звезды, ночь была бы светлее дня. Мне не хотелось это комментировать, но все замолчали, поэтому мне пришлось как-то ответить.

– Эршаль прав. Но, бывало, на привале, когда не мог заснуть, смотрел на звезды, вспоминал, а была ли эта звезда здесь вчера. В чистом поле, сами знаете, звезд видно предостаточно… И я постоянно находил звезды, которых не было в моей памяти. Я давал им имена, говорил с ними… Но мои воспоминания мало кого волновали на самом деле.

– И в чем же преимущество твоей веры? – не успокаивался Кольдиган.

– В том, что она непротиворечива. Все религии… или, вернее, все, что мне известны… Они называют себя единственно верными, а остальные в лучшем случае ересью, а обычно учением Зла. Для меня нет разницы, в каких богов верит существо. Главное не то, о чем оно думает, а думает ли вообще.

– Но ведь какая-то религия должна быть истинной? Отчего бы не моя? Это должно быть исключение, кое подтверждает правило. Исключение, на котором правило базируется…

– Хрена лысого! Если правило имеет исключение, значит дрянь то правило, а исключение есть частью другого, более сложного правила… Он запнулся, будто пытаясь что-то вспомнить. Я думал, что спор продолжится, но тролль поднялся и побрел к кустам.

– Эй, подожди! – попытался остановить его Кольдиган, А может есть все же есть душа? Может это и есть твой разум? Тролль на мгновение остановился и бросил через плечо:

– Знаете, многие спорят, где же она, душа расположена. Я так думаю, что где-то возле мочевого пузыря. Скорей всего или в нем, или под ним. Потому что как отольешь – так сразу на душе легче становится…

Затем была дорога. До Найвена и Лота было еще далече, нам попадались деревеньки. Кольдиган не брезговал и ими – с телеги давались коротенькие спектакли, верней, не сильно слаженно и не совсем в тему декламировали какие-то куски, пели куплеты. Затем племянник Кольдигана, парнишка лет десяти обходил зрителей с сумой. Туда сыпалась медная мелочь, именуемая в народе «блошками», пуговицы, если давали куриное яйцо брали и его. Если не давали вовсе ничего, просили хотя бы поаплодировать. Было видно, что Ади спешит, но спешит ненавязчиво, стараясь не нервировать и не привлекать наше внимание. В каждой деревне он норовил купить лошадь, но ему либо не предлагали ничего, либо по диким ценам кляч, более подходящих для ножа мясника. Вообще же в театре нам было уютно. Здесь так часто примеряли чужие маски, что, вероятно, забыли о своих настоящих. Вероятно, шутка про воздушный цирк была воспринята всерьез и разнеслась по лагерю, потому что нас воспринимали как своих: не прекращали разговор, когда мы подходили, делились нехитрой едой. Наше оружие их вовсе не смущало – вероятно, они его считали реквизитом, необходимым для выступления. Как-то симпатичная артисточка попросила Эршаля затянуть ей корсет. Конечно же, тролль не рассчитал силу и оборвал завязки. Вместо того, чтоб разозлиться, девушка захихикала и скрылась в фургоне. Тролль вернулся к нам покрасневший, будто нашкодивший школяр. Затем Ади долго втолковывал тому, отчего ему доверили столь интимную часть туалета.

– Не хочу расстраивать тебя, старина, но она не видела в тебе существо противоположного пола… Она думала, что ты артист, а настоящий артист нейтрален, он не имеет пола… Ну или имеет оба, поскольку случается играть и мужчин и женщин.

– Да ну? – не мог поверить Тролль.

– Ну да! Точно тебе говорю! На привалах репетировали, разучивали монологи. Как-то случилось, что Морицу понадобились люди, чтоб бросать ему реплики, пока он будет читать свои слова. Этот кусок пьесы исполнялся тремя актерами: протагонистом, антагонистом и барышней первого. Главная роль, конечно же, лежала на Морице, я взял слова оппонента, а то что осталось, отдали Ади.

– Мерзавцы, – ответствовал он, – подсунули мне женскую роль… Начинал Мориц:

– Вода в песок дробит гранит Ветра деревья вырывают Но сердце верность сохранит… Моя реплика состояла из одной строки:

– Ну все… банальностей хватает!!! Теперь читал Ади:

– Связь меж влюбленными незрима Их боль приятна и легка Их миссия незаменима

– Я знаю – только сталь крепка, – отвечал я. Ади присел на землю – его реплики закончились. Он зевнул, не слишком аккуратно прикрывая рот ладонью. Стихотворный спор, вероятно задуманный как активное действо, был написан в ритме почти строгом. Ритмичность убаюкивала: три строчки главного героя, затем одна строка антагониста. Она должна была нивелировать речь протагониста. Когда Мориц говорил:

– Но сталь не греет в холода Ей не понять любви азарта И сердце не подвластно рже… Я отвечал:

– Для сердца хватит и инфаркта! Даже для финала не было придумано ничего интересного:

– Вопрос поставлю остро я Ваш взгляд несовместим с любовью Ты потерпи любовь моя…

– Сейчас останешься вдовою… – отвечал я в сторону Ади. На этом слова закончились. Я шутливо откланялся Ади, как единственному зрителю. Он сделал вид, что хлопает. Но Мориц решил доиграть до конца.он вытащил из-за пояса рапиру и бросил мне:

– Защищайтесь! Из третий позиции он сделал выпад. Я едва успел отскочить, затем выхватил саблю, отбил острие рапиры в сторону, сделал финт правой. Тут же перехватил саблю в левую и ударил сам. Лезвие остановилось возле его шеи.

– Бой, я так разумею, окончен?… Юноша судорожно сглотнул и кивнул. Я заправил саблю в ножны.

– Вы неправильно дрались…

– Да ну! Это вы в театре деретесь как ни попадя! Где это видно, чтоб дрались на вторых третях лезвия? Кто же так близко врага подпускает? У вас даже оружие… Я вынул из его рук рапиру. На острие был надет набалдашник, чтоб не пораниться. Я оттянул острие на себя и резко отпустил:

– Вот на что оно годиться… Щелбаны отпускать…

– Искусство не должно убивать. Оно должно врачевать души…

– Повтори это, когда тебя припрут к стенке. Мориц молча собрал бумаги со словами и ушел за фургоны.

– Зря ты с ним так…. – бросил Ади, кусая травинку. Я кивнул:

– Зря… Не сдержался. Думаешь, стоит извиниться? Ади отрицательно покачал головой. Я считал так же.

– Сколько раз я видел, когда замахиваются, а на кого не знают. Пусть и шутя, так многие таких шуток не понимают…

– Вот и ты не понял…

– Да какая разница! Ну не знаю я театрального фехтования! Меня не учили драться напоказ, меня учили убивать! Я ругался, но ругал не Морица, я пытался оправдать себ я в своих глазах.. Тяжелая, я вам скажу, задача…