Вполне возможно, что привидения (если они существуют) имеют привычку поступать наперекор желаниям тех, в чьем доме они обитают: появляться тогда, когда им не рады, и исчезать, когда их ждут и хотят, чтобы они остались. Иногда, впрочем, с ними удается договориться, что подтверждают свидетельства, собранные лордом Галифаксом в Англии и доном Алехандро-де-ла-Крусом в Мексике.

Среди случаев, описанных этим последним, есть незамысловатая, но очень трогательная история одной старушки. Началась эта история году в тысяча девятьсот двадцатом, когда старушка была еще вовсе не старушкой, а совсем юной девушкой и знать ничего не знала о существовании — если это слово здесь уместно — подобных посещений или исчезновений. Она была компаньонкой немолодой и весьма богатой дамы и, помимо прочих обязанностей, должна была читать ей вслух романы, чтобы хоть как-то развеять скуку и хоть чем-то заполнить дни сеньоры Суарес Алдай, потерявшей мужа очень рано, но осужденной остаться вдовой навсегда (в городе поговаривали о некоем неудачном романе, пережитом ею вскоре после смерти супруга и гораздо сильнее, чем эта смерть — о муже ей было нечего или почти нечего вспомнить, — повлиявшем на то, что сеньора Суарес Алдай сделалась замкнутой и неприступной в том возрасте, когда такие качества женщины уже не могут способствовать усилению интереса к ней со стороны мужчин, но еще не могут превратить ее в объект насмешек).

От бездействия и скуки сеньора Суарес Алдай так обленилась, что даже читать сама не хотела, а потому требовала от своей компаньонки, чтобы та читала ей вслух о приключениях и переживаниях, которые с каждым прожитым сеньорой Суарес Алдай днем (а дни бежали монотонной чередой) случались, казалось, все дальше и дальше от ее дома.

Слушала сеньора всегда молча и внимательно и лишь изредка просила Элену Веру (так звали нашу девушку) повторить какую-нибудь сцену или диалог, словно не хотела забыть их навсегда, не сделав попытки хоть что-то удержать в памяти. Когда Элена Вера заканчивала читать, сеньора Суарес Алдай всегда говорила ей одно и то же: "У тебя чудесный голос, Элена. В тебя можно влюбиться за этот голос".

Именно в эти часы и появлялся обитавший в доме призрак. Каждый вечер Элена, поднимая глаза от страниц Сервантеса, Дюма или Конан Дойла, от стихов Дарио или Марти, могла видеть очертания фигуры еще довольно молодого, лет тридцати с небольшим, деревенского вида человека в широкополой шляпе (которую он тут же вежливо снимал) и в продырявленной во многих местах одежде (короткая куртка, белая рубашка и обтягивающие панталоны), — казалось, его изрешетили пулями. Однако на теле незнакомца никаких повреждений заметно не было, а лицо с пышными усами было загорелым и обветренным. Когда она увидела его впервые — он стоял за креслом сеньоры, облокотившись на его спинку и время от времени покачивая на ладони перевернутую тульей вниз шляпу, и казалось, очень внимательно слушал то, что Элена читала, — то чуть не закричала от страха, потому что, хотя в руках у незнакомца и не было оружия, грудь его была крест-накрест перехвачена патронташными ремнями. Но мужчина поднес к губам указательный палец и знаками попросил Элену не выдавать его и продолжать читать дальше. В выражении лица его не было ничего угрожающего. Застенчивая улыбка лишь изредка, в те минуты, когда Элена читала особенно мрачные сцены (или, возможно, когда он погружался в особенно мрачные мысли или воспоминания), сменялась выражением глубокой озабоченности, свойственным людям, не до конца сознающим разницу между реальностью и вымыслом. И девушка подчинилась, хотя в тот вечер слишком часто поднимала глаза от книги и смотрела куда-то поверх головы сеньоры Суарес Алдай, которая тоже начала поднимать глаза, словно беспокоясь, не съехала ли набок шляпка. "В чем дело, детка? — не выдержала она наконец. — На что ты там все время смотришь?" — "Все в порядке, сеньора. Просто глаза устают, и я даю им немного отдохнуть". Человек за креслом приподнял шляпу и поклонился Элене, выражая одобрение и благодарность. Объяснение удовлетворило старую сеньору, и впоследствии она ни разу не оглянулась и так никогда и не узнала о присутствии незнакомца, на которого девушка (а с того вечера она читала не только для сеньоры Суарес Алдай, но и для него) время от времени устремляла взор, чтобы получше его рассмотреть.

Он никогда не появлялся ни в какое другое время и ни в каком другом месте, а потому у Элены Веры за многие годы ни разу не выдалось возможности поговорить с ним, расспросить его, кто он или кем был когда-то, узнать, почему он приходит слушать ее. Она предположила, что он мог быть героем того самого давнего и печально закончившегося романа сеньоры Суарес Алдай, но с уст сеньоры никогда не сорвалось ни единого признания — а ведь к ним так располагали все те сентиментальные и трагические страницы, которые читала ей Элена Вера, да и сама Элена Вера столько раз за долгие годы пыталась подобраться к этой теме во время бесконечных вечерних разговоров. Возможно, все это были лишь сплетни, и в жизни сеньоры не было ничего, о чем стоило бы рассказывать. Не потому ли она хотела слушать чужие истории, далекие от ее жизни, невероятные? Не раз испытывала Элена искушение сжалиться над старушкой и рассказать ей о том, что происходило каждый вечер за ее спиной, поделиться своей маленькой тайной, сообщить о присутствии мужчины в этом с каждым днем все более печальном и пустынном доме, где иногда по нескольку дней и ночей подряд звучали только два их женских голоса — с каждым днем все более глухой и старческий голос сеньоры и с каждым днем чуть менее красивый, звучный и живой голос Элены Веры, который, вопреки предсказаниям, так и не завоевал ничьей любви, по крайней мере любви кого-то, кто оставался бы с нею и к кому можно было бы прикоснуться. Но всякий раз, когда Элена готова была поддаться искушению, она вспоминала, как мужчина поднес палец к губам, приказывая ей молчать, и как потом не раз повторяли этот приказ его насмешливые глаза. И она молчала. Меньше всего на свете ей хотелось бы рассердить его.

Однажды Элена заметила, что выражение лица незнакомца — полукрестьянина, полусолдата в продырявленной одежде (каждый раз, когда Элена видела эти дыры, у нее возникало желание заштопать их, чтобы сквозь них не проникал холодный морской воздух) — вдруг изменилось. Здоровье сеньоры Суарес Алдай день ото дня становилось все хуже, и незадолго до смерти (правда, никто не знал, что она вскоре умрет) она попросила Элену вместо романов и стихов почитать ей Евангелие. Элена начала читать. И вот тут-то она и заметила, что каждый раз, когда она произносила слово "Хесус" (а произносила она его часто), лицо мужчины искажалось болью и страданием, как если бы это слово ранило его. На десятый или одиннадцатый раз он, наверное, уже не выдержал, потому что фигура его, и без того нечетко очерченная, хотя вполне различимая, стала таять, растворяться в воздухе и наконец совсем исчезла — намного раньше, чем Элена закончила читать.

Элена подумала, что он, возможно, атеист, оголтелый безбожник. И чтобы проверить, так ли это, через несколько дней убедила сеньору послушать нашумевший роман «Энрикильо» доминиканского писателя, имя которого было Мануэль де Хесус Гальван. А перед тем как начать читать роман, рассказала об авторе, стараясь как можно чаще упоминать его полное имя. И опять всякий раз при упоминании имени «Хесус» глаза незнакомца выражали смятение и ужас. Тогда-то Элена и заподозрила то, чего раньше и представить себе не могла. Читая книгу, она вставила туда придуманный ею коротенький диалог, в котором Энрикильо якобы обращался к своему подчиненному с такими словами: "Ты, Хесус, гуахиро" Призрак в ужасе зажал уши ладонями. Элена прекратила игру, и мужчина пришел в себя.

Прошло три дня, прежде чем Элена устроила решающее испытание. Сеньора слабела, но отказывалась лежать в постели, предпочитая оставаться в своем кресле, словно оно было символом ее здоровья, охраняло ее от смерти. И Элена Вера решила почитать ей «Книгу» Марко Поло. То есть сказала, что хочет почитать эту книгу, а на самом деле она собиралась прочитать лишь пролог и биографию знаменитого путешественника. Читая жизнеописание Марко Поло, она добавила к нему такую фразу: "Этот великий искатель приключений побывал, в числе прочих мест, в Китае и Мекке". Загорелое, обветренное лицо мужчины внезапно побледнело, и в мгновение ока, без постепенного перехода, его фигура исчезла, словно бледность стерла ее, сделала прозрачной, невидимой даже для Элены. И тогда она окончательно уверилась, что ее слушателем был не кто иной, как Эмилиано Сапата, убитый в возрасте тридцати с небольшим лет человеком, выдававшим себя за его сподвижника. Имя его было Хесус Гуахардо, а прозвище — Чинамека. Элена испытала гордость оттого, что ей оказывал честь своими посещениями изрешеченный предательскими пулями призрак такого человека, как Сапата.

А на следующее утро сеньора Суарес Алдай умерла. Элена осталась в доме, но первое время была настолько подавлена и растеряна, что ей было не до чтения. Да и предлога для этого у нее больше не было. Призрак не возвращался. С одной стороны, Элена объясняла посещения Салаты желанием получить образование, чего при жизни ему наверняка сделать не удалось, и тем, что на его долю выпало так много суровой правды, что после смерти он захотел отдохнуть, слушая красивые вымыслы. С другой стороны, она опасалась, что его появления были все же связаны только с сеньорой — любовь к такому человеку, как Салата, требовала соблюдения особых мер предосторожности, и тайну ее нужно было хранить до самой смерти.

И все же она решила снова читать вслух, чтобы привлечь, вернуть его. И читать не только романы и стихи, но также исторические и естественнонаучные трактаты. Несколько дней он не показывался — как знать, возможно, призраки тоже переживают траур: у них для этого гораздо больше оснований. Или, если слова могут причинять боль и призракам, он просто больше не доверял Элене. И все же через некоторое время он появился вновь — может быть, его заинтересовали новые темы. Слушал он все с тем же сосредоточенным вниманием, хотя теперь уже не стоял, облокотясь на спинку кресла, а удобно устраивался в этом самом кресле, вешая на его спинку свою шляпу и иногда даже закидывая ногу на ногу и откинув руку с дымящейся сигарой — словно патриарх, каким он никогда не был при жизни.

Девушка (которая становилась все старше и старше) оберегала свою тайну. С каждым днем она проникалась все большим доверием к своему слушателю и говорила с ним все более откровенно. Правда, ответа она никогда не слышала — призраки не всегда могут и не всегда хотят говорить. Доверие ее все росло и росло, а годы все шли и шли. Она тщательно избегала упоминания имени Хесус в каком бы то ни было контексте, следила за тем, чтобы ни одно слово не вызвало ассоциаций с именем Гуахардо, исключила из своего лексикона названия Китай и Мекка. Но вот наступил день, когда ее слушатель не появился. Не появился он и на следующий день, и через неделю, и через несколько недель.

Девушка, которая была уже почти старушкой, сначала по-матерински забеспокоилась, не стряслось ли с ним чего, словно позабыв, что беды случаются лишь у смертных, а с иными ничего стрястись не может. Но потом опомнилась — и пришла в отчаяние.

Она просиживала целые вечера, глядя на пустое кресло и с болью в голосе вопрошала пустоту, бросала в нее упреки и проклинала прошедшее, в которое, как она полагала, вернулся ее слушатель. "За что? — спрашивала она. — Что я такого сделала? Какую ошибку совершила?" А потом лихорадочно искала новые книги, способные вызвать у герильеро интерес, заставить его вернуться. Она пробовала читать новые трактаты и новые романы, доставала последние рассказы о приключениях Шерлока Холмса — на лиризм и мастерство их автора она возлагала особые надежды. Каждый вечер она читала вслух и с замиранием сердца ждала, что ее слушатель вот-вот появится.

Прошло несколько месяцев, и однажды она обнаружила, что закладка в романе Диккенса, который она тогда читала, лежит не там, где была ею оставлена, а совершенно на другой странице. Она внимательно прочла отмеченную страницу, и сердце ее пронзила боль, которой не избежать никому, даже тому, чья жизнь однообразна и не отмечена никакими событиями. Там была фраза: "И она постарела, и лицо ее покрылось морщинами, а голос стал глухим и утратил былую прелесть". Дон Алехандро-де-ла-Крус пишет, что старушка возмутилась, словно отвергнутая жена, но не сдалась, не отступилась, а с глубоким упреком сказала в пустоту: "Ты несправедлив. А когда-то ты боролся за справедливость. По крайней мере так говорят о тебе теперь. Ты не стареешь и хочешь слушать прелестные юные голоса, смотреть на свежие нежные лица. Ты не думай, я тебя понимаю — ты молод и уже останешься таким навсегда. И, наверное, тебе на многое не хватило времени, ты был многого лишен. Но я столько лет учила и развлекала тебя! Я многому тебя научила. Возможно, научила даже читать. Как же ты можешь оставлять мне такие оскорбительные послания в книгах, которыми я всегда делилась с тобой? Подумай о том, что, когда умерла сеньора, я могла бы продолжать читать про себя, но я этого не сделала. Я могла бы покинуть Веракрус, но я его не покинула. Я понимаю, что ты можешь отправиться на поиски новых голосов. Ты никогда ничего у меня не просил и ничем мне не обязан, как и я ничем не обязана тебе. Но ты знаешь, что такое благодарность, Эмилиано, — она впервые назвала его по имени, даже не зная, слышит ли он ее. — Я прошу тебя приходить хотя бы раз в неделю послушать меня. Пожалуйста, наберись терпения. Я знаю, что голос мой уже не так прекрасен и не доставляет тебе удовольствия. Но ведь он уже не принесет мне новой любви. Я буду очень стараться, буду читать как можно лучше. Приходи, потому что теперь я стара и теперь я нуждаюсь в твоем присутствии. Мне будет трудно не видеть больше твоей продырявленной одежды. Бедный Эмилиано! Как в тебя стреляли!"

Дон Алехандро-де-ла-Крус сообщает далее, что призрак бывшего крестьянина и вечного солдата (возможно, действительно самого Сапаты) не был таким уж черствым и внял ее доводам (или просто знал, что такое благодарность), потому что с того дня и до самой смерти Элена Вера с трепетом ждала того часа, когда ее призрачный возлюбленный возвратится к ней из своего прошлого, хотя на самом деле для него уже не было ни прошлого, ни вообще времени. Она ждала, что вот опять наступит среда, и он опять вернется — изнуренный, печальный, предательски убитый Чинамекой. И, наверное, именно благодаря тем встречам, тому слушателю и тому договору, она так долго еще оставалась в том доме у моря и так долго жила. И были у нее и настоящее, и прошлое. И даже будущее.