Этой ночью мне не пришлось заставлять себя заснуть. Старушка чайка с девяти часов вечера уселась на борту и всю ночь напролет просидела со мной. Я улегся на единственное уцелевшее весло — изуродованную акулой палку. Ночь выдалась тихая, и плот все время плыл в одном и том же направлении.

«Интересно, куда я причалю?» — думал я, не сомневаясь, что завтра буду уже на суше, ведь изменение окраски воды и появление старой чайки указывали на близость земли. Я не имел ни малейшего представления, куда ветер гонит мой плот.

Я не был уверен, что за эти дни плот не изменил направления. Если он плывет в ту сторону, откуда появлялись самолеты, то, вероятно, причалит в Колумбии. Но без компаса я не мог разобраться, что к чему. Если бы я неуклонно плыл на юг, то наверняка причалил бы к карибскому побережью Колумбии. Но не исключено, что я плыл на север. А в таком случае совершенно непонятно, где я сейчас нахожусь.

Незадолго до полуночи, когда меня начало неудержимо клонить ко сну, старая чайка подскочила ко мне и стала постукивать клювом по моей голове. Она стучала небольно, не прокалывая кожу под волосами. Как будто ей хотелось меня приласкать. Я вспомнил офицера, сказавшего, что убивать чайку подло, и устыдился. Зачем я убил ту малютку?!

До самого рассвета я неотрывно глядел вдаль. Ночью было не холодно. Но никаких огней я не видел. Землей, что называется, и не пахло. Плот несся по чистому прозрачному морю, никаких других огней, кроме мерцавших в небе звезд, не было. Когда я переставал двигаться, чайка, похоже, засыпала и опускала голову на грудь. Птица тоже подолгу сидела не шелохнувшись. Но стоило мне пошевелиться, как она подпрыгивала и начинала поклевывать мою голову.

На рассвете я переменил положение. Чайка оказалась у меня в ногах. Немного поклевав мои ботинки, она подскакала к моей голове по борту плота. Я не двигался. Она тоже застыла как вкопанная. Потом подобралась к моей макушке и опять замерла. Но едва я повернул голову, как она вновь принялась поклевывать мои волосы, словно лаская меня. Это превращалось в игру. Я несколько раз пересаживался, и чайка неизменно подскакивала к моей голове. А на рассвете, уже совсем не таясь, я протянул руку и схватил ее за шею.

У меня и в мыслях не было ее убивать. История с первой чайкой научила меня, что это бессмысленная жестокость. Я хотел есть, но не собирался утолять голод за счет милой птахи, которая всю ночь путешествовала со мной, не причиняя мне вреда. Когда я схватил ее, она затрепыхалась, пытаясь вырваться. Я быстро сложил ей крылья над головой, чтобы сковать ее движения. Тогда она подняла голову, и в первых лучах восходящего солнца я увидел ее ясные испуганные глаза. Даже если бы, не дай Бог, у меня и возникло желание полакомиться этой чайкой, то при виде ее огромных печальных глаз я бы отказался от своего намерения.

Солнце взошло рано и так припекало, что воздух накалился уже с семи часов утра. Я лежал на плоту, стискивая в руках чайку. Море было по-прежнему густо-зеленым, но никаких признаков земли не наблюдалось. Стояла духота. Я отпустил пленницу, она тряхнула головкой и стрелой помчалась вверх. Через мгновение она уже присоединилась к стае.

В то утро — мое девятое утро в море — солнце палило, как никогда. Хотя я постоянно оберегал от него спину, она все равно была в волдырях. Пришлось убрать весло, к которому я прислонялся, и залезть в воду, поскольку спина терлась о деревяшку и страшно болела. Плечи и руки тоже обгорели. Я не мог дотронуться до кожи даже пальцем: он казался раскаленным докрасна углем. Глаза воспалились. Я был не в состоянии смотреть в одну точку: перед глазами тут же шли ослепительно яркие круги. До сего дня мне было невдомек, в каком я, оказывается, плачевном состоянии. Я буквально разваливался на части, из-за морской соли и солнечных ожогов покрылся язвами. Стоило чуть-чуть потянуть за кожу, как она слезала длинными хлопьями, под которыми оставались красные проплешины. А в следующее мгновение ободранные места начинало ссаднить, и сквозь поры проступала кровь.

Я и не заметил, как у меня выросла борода. Ну конечно, я же одиннадцать дней не брился! Борода была густой и окладистой, но потрогать я ее не мог, потому что воспаленная кожа сильно болела. Представив себе свое изможденное лицо и покрытое волдырями тело, я вспомнил, сколько мне пришлось выстрадать в эти дни одиночества и отчаяния. И вновь пал духом. Никаких признаков земли не было. Перевалило за полдень. Я вновь потерял надежду выбраться на сушу. Раз земли до сих пор не видать, значит, плыви плот не плыви, а засветло до берега все равно не добраться.